Роберт Гэлбрейт


Читатели, не успевшие познакомиться с предыдущими двумя частями серии, вероятно, ещё не знают, что за псевдонимом «Роберт Гэлбрейт» скрывается известная английская писательница Джоан Роулинг. В 2013 году на прилавках книжных магазинов Великобритании появилась книга «Зов кукушки». Непримечательный детектив никому не известного писателя не смог произвести впечатления на читающую публику. Издатели также невысоко оценили произведение мистера Гэлбрейта. Книгу находили слишком скучной и ничем не выделяющейся из себе подобных. Автор получил множество отказов прежде, чем нашлось издательство, согласившееся опубликовать его роман.Через 3 месяца после начала продаж авторство произведения было раскрыто. «Мама» Гарри Поттера отказалась подписываться своим именем, ожидая объективной оценки своей работы. Следующим романом о Страйке стал «Шелкопряд». А последней на данный момент книгой серии является «На службе зла». Одним из самых любимых писателей детективного жанра современности уже успел стать Роберт Гэлбрейт. «Карьера зла» – третья часть из серии романов о сыщике Корморане Страйке..


Роберт Гэлбрейт « На службе зла »





  • 30
  • 31
  • 32
  • 33
  • 34
  • 35
  • 36
  • 37
  • 38
  • 39
  • 40
  • 41
  • 42
  • 43
  • 44
  • 45
  • 46
  • 47
  • 48
  • 49
  • 50
  • 51
  • 52
  • 53
  • 54
  • 55
  • 56
  • 57
  • 58
  • 59
  • 60
  • 61
  • 62
  • Благодарности
  • notes
  • 31
  • 32
  • 33
  • 34
  • 35
  • 36
  • 37
  • 38
  • 39
  • 40
  • 41
  • 42
  • 43
  • 44
  • 45
  • 46
  • 47
  • 48
  • 49
  • 50
  • 51
  • 52
  • 53
  • 54
  • 55
  • 56
  • 57
  • 58
  • 59
  • 60
  • 61
  • 62
  • 63
  • 64
  • 65
  • 66
  • 67
  • 68
  • 69
  • 70
  • 71
  • 72
  • 73
  • 74
  • 75
  • 76
  • 77
  • 78
  • 79
  • 80
  • 81
  • 82
  • 83
  • 84
  • 85
  • 86
  • 87
  • 88
  • 89
  • 90
  • 91
  • 92
  • 93
  • 94
  • 95
  • 96
  • 97
  • 98
  • 99
  • 100
  • 101
  • 102
  • 103
  • 104
  • 105
  • 106

  • Роберт Гэлбрейт
    На службе зла

    First published in Great Britain in 2015 by Sphere
    CAREER OF EVIL
    Copyright © 2015 J. K. Rowling

    © Е. Петрова, перевод, 2016
    © Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2016
    Издательство ИНОСТРАНКА®
    * * *
    Гэлбрейт пишет с необычными для детективного жанра юмором и теплотой; он столь умело проводит нас через все хитросплетения сюжета, что мы теряем счет времени.
    The Seattle Times
    Корморан Страйк одним своим появлением полностью захватывает воображение читателей… Талант Гэлбрейта проявляется в том, как он описывает жизнь Лондона и как создает нового героя.
    Daily Mail
    За спиной у Страйка – героическое прошлое. Он и сейчас то и дело проявляет героизм, хотя совершенно к этому не стремится. Внебрачный сын стареющего рок-идола, он никогда не пользовался теми благами, какие достаются его сводным братьям и сестрам… Он много размышляет, но это получается у него совершенно органично. У Страйка огромный потенциал. Было бы преступлением не обратить на него внимания.
    Daily News
    Страйк и его ассистентка Робин (играющая ту же роль, которую Саландер играла для Блумквиста в книгах Стига Ларссона) становятся настоящей командой, чьих дальнейших приключений читатель будет каждый раз ждать с нетерпением.
    New York Times
    Невероятно увлекательный сюжет, основанный на трогательных взаимоотношениях. Книга проглатывается залпом.
    The Telegraph
    Чрезвычайно сильная история… «Зов Кукушки» оказался визитной карточкой для целой серии романов и напомнил мне, почему я в свое время без памяти влюбилась в детективный жанр.
    Вэл Макдермид
    (Guardian)
    Откладывать эту книгу было сущей мукой – так мне хотелось знать, что будет дальше. Гэлбрейт – мастер психологического портрета, герои романа вставали передо мной как живые. «Зов Кукушки» – моя новая любовь, а Гэлбрейт – выдающийся новый талант.
    Питер Джеймс
    (Sunday Express)
    Детектив, от которого невозможно оторваться.
    Financial Times
    А вот и лучший переводной детектив сезона, и не только из-за сногсшибательной интриги – уровень рассказчицкой культуры очень высок: трехмерные, врезающиеся в память персонажи, отличные диалоги, остроумные авторские комментарии.
    Афиша Daily
    Посвящается Шону и Мэтью Харрисам: это посвящение можете использовать по своему усмотрению, но только – только – не для окраски бровей
    I choose to steal what you choose to show
    And you know I will not apologize –
    You’re mine for the taking.

    I’m making a career of evil…

    Blue Öyster Cult. «Career of Evil»
    Lyrics by Patti Smith[1]

    1

    2011
    This Ain’t the Summer of Love[2]
    Полностью отмыться от крови так и не удалось. Под ногтем среднего пальца левой руки круглой скобкой темнела тонкая линия. Он принялся ее вычищать, хотя одним своим видом она напоминала про вчерашний кайф. С минуту он безуспешно пытался ее отскрести, а потом, сунув палец в рот, попробовал высосать. Твердый как железо коготь еще отдавал запахом струи, которая неудержимо хлынула на кафельный пол, обрызгала стены, пропитала его джинсы и превратила персикового цвета махровые полотенца – пушистые, сухие, аккуратно сложенные – в кипу окровавленной ветоши.
    Сегодня утром все цвета сделались как-то ярче, мир стал прекраснее. Пришло спокойствие, настроение поднялось, как будто он вобрал ее в себя целиком, как будто перелил в себя ее жизнь. Когда убиваешь, все они переходят в твою собственность: даже секс не приносит такой полноты обладания. Чего стоит один их вид в момент смерти – получаешь такие ощущения, каких не способна дать близость двух живых тел.
    С приятным волнением он размышлял, что ни единой душе не известно о его делах и планах. В покое и довольстве, посасывая средний палец, он прислонился спиной к стене, нагретой неярким апрельским солнцем, и не сводил глаз с дома напротив.
    Дом отнюдь не шикарный. Обыкновенный. Спору нет, он комфортней, чем та конура, где засыхало в черных мешках для мусора вчерашнее окровавленное тряпье, ожидавшее сожжения, а за трубой под кухонной раковиной поблескивали принесенные им ножи, отдраенные с отбеливателем.
    У дома напротив был обнесенный черной оградой садик с довольно запущенной лужайкой. Две белые входные двери, едва ли не вплотную одна к другой, указывали на то, что в этой трехэтажной постройке после ремонта разместились нижняя и верхняя квартиры. На первом этаже обитала некая Робин Эллакотт. Приложив определенные усилия к тому, чтобы разузнать имя этой девушки, про себя он звал ее не иначе как Секретутка. А вот и она: мелькнула в окне эркера, легко узнаваемая благодаря необычному цвету волос.
    Слежка за Секретуткой была приятным бонусом, этаким бесплатным приложением. У него образовалась пара часов свободного времени, и он приехал на нее поглазеть. Сегодня – день отдыха между вчерашними победами и завтрашним днем, между удовлетворением от содеянного и предвкушением дальнейшего.
    Дверь справа неожиданно распахнулась; из дома вышла Секретутка, да не одна.
    Не отрываясь от теплой стены, он повернулся в профиль к этой парочке и стал смотреть в дальний конец улицы, словно кого-то ждал. На него не обратили ни малейшего внимания. Эти двое бок о бок шли своей дорогой. Дав им фору, через минуту он решил двинуться следом.
    Она была в джинсах, светлой куртке и сапожках на низком каблуке. Под лучами солнца ее длинные вьющиеся волосы приобрели слегка имбирный оттенок. В отношениях этой молча шагавшей пары ему виделась некоторая натянутость.
    Людей он читал как открытую книгу. Вот и вчерашнюю девицу, которая испустила дух среди кипы окровавленных полотенец, он сперва прочел и очаровал.
    Засунув руки в карманы, он лениво брел по следу этих двоих – будто бы в направлении магазинов; прекрасным солнечным утром его темные очки смотрелись совершенно естественно. Легкий апрельский ветерок перебирал ветви деревьев. В конце улицы парочка свернула влево, на широкий, оживленный проспект, застроенный офисными комплексами. В солнечном свете здание районной администрации Илинга сверкало листовым стеклом.
    Теперь Секретуткин сосед, а может, сожитель или кто еще, чисто выбритый, с квадратным подбородком, обратился к ней с разговором. Отвечала она коротко, без улыбки.
    До чего же мелочные, низкие, грязные твари – женщины. С жиру бесятся – хотят, чтобы их ублажали. Такая очистится лишь тогда, когда раскинется перед тобой, мертвая и пустая; лишь тогда она станет таинственной, незапятнанной, даже прекрасной. Будет принадлежать одному тебе, не сможет ни заспорить, ни вырваться, ни убежать – делай с ней что хочешь. Вчерашний обескровленный труп оказался тяжелым и податливым: его игрушка, его кукла в человеческий рост.
    Теперь он двигался за Секретуткой и ее дружком через торговый центр «Аркадия», маяча сзади, как привидение или божество. Могла ли видеть его субботняя толпа, или же он чудом преобразился, обрел двойную жизнь, получил дар скрываться от посторонних глаз?
    У автобусной остановки они встали в очередь, а он топтался поблизости, будто разглядывая индийский ресторан, горку фруктов в продуктовом магазине, картонные маски принца Уильяма и Кейт Миддлтон в витрине газетного киоска, а сам следил за отражением в стекле.
    Они приготовились уехать на восемьдесят третьем. Денег у него на кармане было в обрез, но хотелось еще за ней понаблюдать – не лишать же себя удовольствия. Поднимаясь по ступенькам, он услышал, как ее дружок назвал водителю «Уэмбли-Сентрал». Теперь оставалось только купить билет и последовать за ними наверх.
    В передней части салона парочка нашла два места рядом. Он устроился поблизости, возле угрюмой тетки, которой пришлось убрать с сиденья магазинные пакеты. Сквозь гул пассажирских голосов до него изредка долетали обрывки разговора. Если Секретутка молчала, то безрадостно смотрела в окно. Когда она поправляла волосы, он заметил у нее на пальце колечко невесты. Стало быть, замуж собралась… ну-ну. Он спрятал в поднятом воротнике подобие улыбки.
    Сквозь штрихи оконной грязи в автобус приникало теплое послеполуденное солнце. Все свободные места заняли ввалившиеся гурьбой парни, некоторые – в красно-черной форме регбистов.
    Ему вдруг показалось, будто сияние дня померкло. Эти куртки с изображением полумесяца и звезды наводили на неприятные мысли. Возвращали его к тем временам, когда он отнюдь не ощущал себя богом. У него не было ни малейшего намерения пятнать и марать этот счастливый день воспоминаниями, причем гнусными, но приподнятость вмиг начала улетучиваться. Он разозлился (тем более что его вниманием завладел мальчишка-подросток из той же компании), но успел отвести взгляд, поднялся с места и в тревоге стал продвигаться назад, к лестнице. У дверей автобуса крепко держались за стойку отец с маленьким сынишкой. В груди взрывом полыхнул гнев: почему же у него самого нет сына? Точнее, почему теперь у него нет сына? Он представил себе, как мальчонка стоит рядом и, запрокинув голову, с обожанием смотрит на него; но сына у него давно не было, и все из-за негодяя по имени Корморан Страйк.
    Корморана Страйка требовалось наказать. Ударить в самое больное место.
    На тротуаре он поднял взгляд и напоследок успел заметить в переднем окне автобуса золотистую голову. Не пройдет и суток, как он увидит ее снова. Эта картинка помогла усмирить внезапное бешенство, вызванное зрелищем тех «сарацинских» курток. Автобус покатил дальше, а он побрел в обратном направлении, успокаиваясь с каждым шагом.
    План у него созрел – что надо. Все шито-крыто. Комар носу не подточит. А дома, в холодильнике, ждал своего часа заветный сверток.

    2

    A rock through a window never comes with a kiss.
    Blue Öyster Cult. «Madness to the Method»[3]
    Робин Эллакотт, двадцати шести лет, ходила в невестах уже более года. Свадьба должна была состояться три месяца назад, но сорвалась из-за внезапной кончины будущей свекрови. С тех пор много чего произошло. Не факт, что они с Мэтью стали бы ближе друг другу, будь у них свидетельство о браке. Неужели они бы меньше ссорились, если бы под сапфировым перстеньком, который стал ей чуть свободен, заблестело обручальное кольцо?
    В понедельник утром, лавируя между кучами строительного мусора на углу Тотнэм-Корт-роуд, она прокручивала в голове вчерашний конфликт. Первые его ростки пробились еще до похода на матч по регби. Конфликты возникали у них, считай, после каждой встречи с Сарой Шедлок и ее дружком Томом: на это и указала Робин после матча; склока не утихала за полночь. «Сара просто гов… говорила гадости… неужели до тебя не доходит? Она постоянно наводила разговор на него, не умолкала ни на минуту, но я-то тут при чем?..»
    С того самого дня, когда Робин устроилась на работу в частное детективное агентство на Денмарк-стрит, путь ей преграждали эти завалы. Настроение вконец испортилось, когда она споткнулась о какой-то обломок и едва удержалась на ногах. Из глубокой канавы раздался свист и похотливый гогот работяг в касках и неоновых жилетах. Покраснев, Робин отвернулась и убрала назад облепившие лицо длинные золотисто-земляничные пряди, а потом невольно возвратилась мыслями к Саре Шедлок и ее коварным, назойливым расспросам про владельца агентства.
    – Есть в нем какая-то необъяснимая притягательность, правильно я понимаю? Битый жизнью, но меня лично это никогда не останавливало. А какой он из себя, эротичный? И такой большой, да?
    Робин видела, как Мэтью стиснул зубы, выслушивая ее холодные, равнодушные ответы.
    – И, кроме вас двоих, в конторе никого нет? Неужели? Совсем никого?
    Вот стерва, думала Робин, чья неизменная доброжелательность никогда не распространялась на Сару Шедлок. И ведь прекрасно знает, что делает.
    – А правда, что он награжден медалью за Афганистан? В самом деле? Надо же, значит, он ко всему еще и герой войны?
    Робин изо всех сил старалась заткнуть этот фонтан восхвалений, но все напрасно: Мэтью оставался холоден со своей невестой до конца матча. Однако на обратном пути с Викаридж-роуд его раздражение ничуть не мешало ему болтать и смеяться с Сарой, а Том, которого Робин считала тупым занудой, только подхихикивал, не видя ничего дальше своего носа.
    Ее толкали прохожие, точно так же огибавшие дорожные раскопы, но потом ей все-таки удалось перейти на другую сторону, в тень громады бетонного, будто решетчатого, Сентр-Пойнта. Здесь на Робин опять нахлынула злость: ей вспомнилось, что сказал в полночь Мэтью, когда скандал разгорелся с новой силой.
    – Черт побери, да он у тебя с языка не сходит! Я же слышал, как ты говорила Саре…
    – Не я раз за разом поднимала эту тему, а она, ты просто не слушал…
    Но Мэтью уже стал ерничать, заговорив писклявым, дурашливым голосом, каким передразнивал всех представительниц другого пола:
    – «Ах, какая у него шевелюра, прелесть…»
    – Уймись, это уже паранойя! – вскричала Робин. – Сара нахваливала шевелюру Жака Бургера[4], а не Корморана. Я только сказала…
    – «А не Корморана», – как дебил, пропищал Мэтью.
    При повороте на Денмарк-стрит Робин кипела той же злостью, что и восемь часов назад, когда пулей вылетела из спальни, чтобы улечься спать на софе.
    Сара Шедлок, эта гадина Сара Шедлок, знавшая Мэтью с университетской скамьи, из кожи вон лезла, чтобы отбить его у Робин, оставшейся тогда в Йоркшире… Ладно бы Робин не ждала новых встреч с Сарой, так ведь нет: Сара получила приглашение к ним на свадьбу, перенесенную на июль, и, судя по всему, будет вечно соваться в их жизнь, а в один прекрасный день – с нее станется – проникнет и в агентство, чтобы познакомиться со Страйком, если, конечно, любопытствовала она искренне, а не из желания вбить клин между Робин и Мэтью.
    Ни за что не буду знакомить ее с Кормораном, мстительно думала Робин, подходя к почтовому курьеру, топтавшемуся у входной двери. Одной рукой в перчатке он сжимал канцелярскую доску, а в другой держал прямоугольный пакет.
    – На имя Эллакотт? – уточнила Робин.
    У нее были заказаны одноразовые фотоаппараты в картонном корпусе под слоновую кость – сувениры для приглашенных на свадьбу. В последнее время ей все чаще приходилось задерживаться на работе, а потому оформлять заказы проще было на адрес агентства.
    Курьер кивнул и, не снимая мотоциклетного шлема, протянул ей доску. Робин поставила свою подпись и взяла продолговатый пакет; он оказался тяжелее, чем она предполагала, а внутри вроде как перекатывался один объемный предмет.
    – Спасибо, – сказала она, сжимая пакет под мышкой, но курьер уже заносил ногу над мотоциклом.
    Под рев двигателя Робин отперла подъезд.
    Стуча каблуками, она поднялась по гулкой железной лестнице, обвивавшей клеть неисправного лифта. По стеклянной двери с гравировкой «К. Б. Страйк, частный детектив» пробежал блик света, отчего надпись сделалась еще темнее.
    Робин специально пришла в контору пораньше. У них сейчас была прорва заказов, и прежде чем отправляться на слежку за молоденькой русской стриптизершей, требовалось завершить необходимые отчеты.
    По звуку тяжелых шагов над головой она поняла, что Страйк все еще находится у себя в квартире.
    Опустив удлиненный сверток на стол, Робин сняла пальто и повесила его вместе с сумкой на крючок за дверью, зажгла свет, наполнила и включила чайник и только после этого взялась за острый нож для бумаг. Вспоминая, как Мэтью отказывался верить, что она хвалила шевелюру фланкера Жака Бургера, а не курчавые и короткие, совсем как на лобке, волосы Страйка, Робин одним движением вспорола пакет.
    В коробку была втиснута отсеченная женская нога с загнутыми кверху – для компактности – пальцами.

    3

    Half-a-hero in a hard-hearted game.
    Blue Öyster Cult. «The Marshall Plan»[5]
    Оконные стекла задрожали от крика Робин. Она шарахнулась, не отрывая взгляда от этого чудовищного зрелища. Нога была стройная, бледная, гладкая. Взрезая картон, Робин скользнула по ней пальцем и теперь не могла избавиться от ощущения холодной, будто резиновой, кожи. Чтобы заглушить собственный крик, девушка зажала рот ладонями; сбоку тотчас же распахнулась стеклянная дверь. Ростом под два метра, Страйк ворвался в приемную с перекошенным лицом, даже не успев застегнуть рубашку, под которой виднелась по-обезьяньи волосатая грудь.
    – Какого хе…
    Он проследил за полным ужаса взглядом своей помощницы – и увидел ногу. Робин почувствовала на локте его железную хватку и без сопротивления позволила вывести себя на лестницу.
    – Как это сюда попало?
    – С курьером, – выдавила она, пока Страйк подталкивал ее вверх по ступеням. – На мотоцикле.
    – Жди здесь. Я вызову полицию.
    Он захлопнул дверь своей мансарды; Робин, с бешено колотящимся сердцем, приросла к полу и слушала, как Страйк спускается обратно в офис. К горлу подступила кислятина. Нога. Только что она, Робин Эллакотт, получила по почте ногу. И преспокойно занесла коробку с женской ногой в приемную агентства. Чья это нога? Где остальные части тела?
    Робин отошла от двери, доплелась до ближайшего стула, дешевого, пластмассового, на металлических ножках, и опустилась на его мягкое сиденье, по-прежнему зажимая ладонями онемевшие губы. Посылка, припомнила она, была адресована ей лично.
    В это время Страйк стоял у окна своего кабинета, выходящего на Денмарк-стрит, и, прижимая к уху мобильник, высматривал на улице хоть какие-нибудь следы курьера. В ожидании ответа блюстителей закона он перешел в приемную, чтобы изучить раскрытую коробку.
    – Нога? – переспросил инспектор уголовной полиции Эрик Уордл. – Какая, к черту, нога?
    – Даже не моего размера, – сострил частный сыщик, чего не решился бы сделать в присутствии Робин.
    Из-под заколотой штанины его брюк виднелся металлический стержень, заменявший ему лодыжку. Из-за воплей своей помощницы Страйк не успел полностью одеться.
    Только во время разговора с Уордлом он определил, что в коробке лежит именно правая нога, причем отрезанная, как его собственная, ниже колена. Не выпуская из руки телефона, Страйк склонился над столом, чтобы повнимательнее изучить эту конечность, и ему в нос ударил тошнотворный запах, как от размороженной курятины. Жертва принадлежала к белой расе; на гладкой, бледной коже не обнаружилось никаких изъянов, если не считать застарелой, зеленоватой гематомы на небрежно выбритой голени. Светлые волоски, чуть неопрятные ногти без лака. Из плоти белой ледышкой торчит кость. Отрублена чисто, заметил Страйк: вероятно, топором или мясницким секачом.
    – Женская, говоришь?
    – Похоже на то…
    Заметил Страйк и кое-что другое: на задней части голени, возле места ампутации, виднелся старый шрам, никак не связанный с отсечением ноги от тела.
    Сколько раз в детстве, на корнуэльском берегу, он останавливался спиной к предательской воде, которая застигала его врасплох? Кто не знаком с повадками моря, тот забывает о его тяжести и беспощадности. Когда оно холодным металлом обрушивалось на ребятишек, они цепенели. В силу своей профессии Страйк постоянно сталкивался, работал и боролся со страхом, но при виде этого застарелого шрама его на мгновение обожгла настоящая жуть, усиленная неожиданностью.
    – Ты там не заснул? – спросил Уордл на другом конце.
    – В смысле?
    Дважды переломанный нос Страйка находился в каком-то дюйме от места отсечения женской ноги. В памяти всплыла детская ножка со шрамом – забыть это зрелище так и не получилось… Сколько же лет назад он видел ту девочку? Сколько было бы ей сейчас?
    – Ты позвонил мне первому, потому что?.. – подсказал Уордл.
    – Да-да, – спохватился Страйк, пытаясь собраться с мыслями. – Я хотел, чтобы этим делом занялся именно ты, но если тебе влом…
    – Выезжаю, – сказал Уордл. – Скоро буду. Не суетись.
    Страйк дал отбой и опустил мобильник на стол, не сводя глаз с ноги. Только теперь он заметил, что под ней лежит какая-то бумажка – отпечатанная записка. Прошедший хорошую армейскую школу, Страйк поборол в себе желание тут же вытащить ее и прочесть: к вещдокам прикасаться без нужды не положено. Вместо этого он неловко присел, чтобы разобрать перевернутый адрес на откинутой крышке.
    Посылку отправили не кому-нибудь, а Робин; это плохо. Ее фамилия, напечатанная без ошибок на белом листке с клейким слоем, соседствовала с адресом агентства. Под этим стикером виднелся другой. Твердо решив не трогать коробку, даже чтобы прочитать надписи, Страйк прищурился и понял, что вначале имя адресата было указано как «Камерон Страйк» и лишь потом отправитель налепил сверху новую распечатку с именем Робин Эллакотт. С какой целью?
    – Бляха-муха! – выругался Страйк себе под нос.
    Не без труда распрямившись, он снял с крючка у входа сумку Робин, запер стеклянную дверь и пошел наверх.
    – Полиция уже едет, – сообщил он, ставя перед ней сумку. – Чаю выпьешь?
    Она кивнула.
    – Бренди плеснуть?
    – Бренди у тебя нет, – хрипловато заметила Робин.
    – Уже пошарила?
    – Еще не хватало! – возмутилась она, и Страйк даже улыбнулся: как можно было подумать, что Робин у него в квартире пойдет шарить по полкам? – Не такой ты человек… не такой ты человек, чтобы держать дома бренди для лечебных целей.
    – Может, пивка?
    Робин помотала головой, не в силах улыбнуться. Когда заварился чай, Страйк устроился напротив со своей кружкой. По его внешности было отчетливо видно, что это бывший боксер-тяжеловес, давно подсевший на табак и фастфуд. Грозные брови, нос расплющенный, асимметричный, в отсутствие улыбки – вечная мина сумрачного недовольства. Его плотные, черные, вьющиеся мелким бесом волосы напомнили Робин про Жака Бургера и Сару Шедлок. Тот скандал остался где-то в прошлом. О Мэтью она вспомнила сегодня разве что походя. Робин не представляла, как расскажет ему об этом происшествии. Он разозлится. Его и раньше бесило, что Робин работает у Страйка.
    – Ты… рассмотрел? – прошептала она, взяла свою кружку, но тут же опустила – чай не пошел.
    – Угу, – ответил Страйк.
    Что бы еще такое спросить, она не знала. В посылке была отсеченная нога. Такая жуть, такой бред… любой вопрос прозвучал бы пошло, издевательски. Это, случаем, не от твоей знакомой? Как по-твоему, кто мог это прислать? И самое главное: а я-то при чем?
    – Полицейские будут спрашивать про курьера, – сказал Страйк.
    – Естественно. Постараюсь припомнить все до мелочей.
    Снизу позвонили.
    – Это, наверно, Уордл.
    – Уордл? – Робин даже вздрогнула.
    – Самый доброжелательный коп из всех, кого мы знаем, – напомнил ей Страйк. – Жди, я приведу его сюда.
    В прошлом году Страйк умудрился восстановить против себя всю полицию Большого Лондона, причем даже не по своей вине. Раздутые прессой, два самых громких его расследования уязвили офицеров, которых он обошел. При этом Уордл, помогавший распутать первое из тех двух дел, слегка погрелся в лучах его славы, и за счет этого у них сохранились более или менее сносные отношения. Робин знала Уордла только по газетным фотографиям. В зале суда она его не видела.
    Внешне он оказался довольно привлекательным: густая каштановая шевелюра, шоколадно-карие глаза, одет в кожаную куртку и джинсы. Перехватив его быстрый, испытующий взгляд, обшаривший Робин – ее волосы, фигуру и особенно левую руку, на которой блестело наглядное свидетельство помолвки, колечко с бриллиантом и сапфиром, – Страйк не знал, смеяться или досадовать.
    – Эрик Уордл, – представился инспектор вкрадчиво и, как подумал Страйк, с совершенно лишней обольстительной улыбочкой. – А это сержант уголовной полиции Эквензи.
    С ним прибыла чернокожая коллега: тощая, с кичкой выпрямленных африканских волос на затылке. Она приветствовала Робин краткой улыбкой, и Робин почему-то успокоилась от присутствия другой женщины. Сержант уголовной полиции Эквензи окинула взглядом тесное жилище Страйка, на все лады расписанное газетчиками.
    – А где же посылка? – спросила она.
    – Внизу. – Страйк вытащил из кармана ключи от офиса. – Я вас провожу. Как поживает твоя жена, Уордл? – не удержался он, выходя из квартиры с сержантом Эквензи.
    – А тебе-то что? – огрызнулся офицер, но, к немалому облегчению Робин, перестал изображать из себя психотерапевта, сел напротив и открыл блокнот.
    – Он дожидался у подъезда, – начала Робин, когда Уордл спросил, как у нее оказалась коробка с отрезанной ногой. – Я подумала, это курьер. Затянут в черную кожу, весь в черном, и только на плечах куртки – синие полосы. Гладкий черный шлем, зеркальный щиток опущен. Рост – где-то под два метра. Если не учитывать шлем – сантиметров на тридцать выше меня.
    – Телосложение? – спросил Уордл, строча в блокноте.
    – Я бы сказала, довольно плотное, но у него, вероятно, куртка была на теплой подкладке. – Робин невольно покосилась на Страйка – тот как раз входил в дверь. – Ну то есть, конечно, не…
    – Конечно, не такой жирный кабан, как босс? – подсказал Страйк, и Уордл, никогда не упускавший случая пнуть частного сыщика или поржать над чужой подколкой, негромко хохотнул.
    – Он был в перчатках, – без улыбки добавила Робин. – В черных кожаных байкерских перчатках.
    – Куда же без перчаток, – отозвался Уордл, делая очередную пометку. – Мотоцикл, вероятно, вы не разглядели?
    – «Хонда», красная с черным, – сказала Робин. – Я логотип запомнила – изображение крыла. По моим прикидкам, рабочий объем семьсот пятьдесят кубиков. Здоровенный.
    Уордл не поверил своим ушам.
    – Робин у нас – гонщица. Рассекает, как Фернандо Алонсо, – вставил Страйк.
    Робин стало раздражать его панибратство и ерничество. У них в конторе, этажом ниже, лежала отсеченная женская нога. А где искать саму жертву? Сдержать слезы было нелегко, особенно после бессонной ночи. Проклятущий диван… В последнее время она нередко стелила себе в гостиной…
    – И он заставил вас расписаться в получении? – спросил Уордл.
    – Не то чтобы заставил, – уточнила Робин. – Он протянул мне папку-планшет с зажимом, и я машинально черкнула свою подпись.
    – А что было под зажимом?
    – То ли накладная, то ли…
    Пытаясь восстановить это в памяти, Робин закрыла глаза. Теперь ей вспомнилось: бланк действительно выглядел каким-то кустарным, будто сляпанным на компьютере. Так она и сказала.
    – А вы, вообще-то, ожидали какую-нибудь посылку? – спросил Уордл.
    Робин объяснила, что к собственной свадьбе заказала для гостей одноразовые фотоаппараты.
    – И что он сделал, когда коробка оказалась у вас в руках?
    – Сел на мотоцикл и умчался. В направлении Черинг-Кросс-роуд.
    В дверь мансарды постучали; сержант Эквензи принесла в пакетике для вещдоков отпечатанную на принтере записку, которую Страйк в самом начале заметил под ногой.
    – Прибыли судмедэксперты, – доложила она Уордлу. – Вот это лежало в посылке. Хотелось бы услышать мнение мисс Эллакотт.
    Сквозь прозрачный полиэтилен Уордл пробежал глазами записку и нахмурился.
    – Белиберда какая-то, – сказал он и начал читать вслух: – «A harvest of limbs, of arms and of legs…»
    – «…of necks that turn like swans…» – подхватил Страйк, который стоял прислонившись к плите, откуда уж никак не мог разобрать написанное, – «…as if inclined to gasp or pray»[6].
    Трое слушателей вытаращили глаза.
    – Это текст песни, – сказал Страйк.
    От Робин не укрылось выражение его лица. Она поняла, что эти слова наполнены для него особым, гнетущим смыслом. Страйк с видимым усилием объяснил:
    – Из последнего куплета «Mistress of the Salmon Salt»[7]. Группы Blue Öyster Cult[8].
    Сержант уголовной полиции Эквензи вздернула тонко подведенные бровки:
    – Это кто такие?
    – Культовые рокеры семидесятых.
    – Ты, надо думать, хорошо знаешь их музыку? – предположил Уордл.
    – Я хорошо знаю эту песню, – ответил Страйк.
    – А отправителя ты, случайно, не знаешь?
    Страйк медлил. Троица слушателей выжидала, а в голове у сыщика мелькали образы и воспоминания. Чей-то приглушенный голос: «Она звала смерть… Quicklime Girl»[9]. Тонкая ножка двенадцатилетней девочки, исполосованная серебристыми шрамами от порезов. Темные, как у хорька, мужские глаза, сузившиеся от ненависти. Наколка – желтая роза.
    А потом, в конце прочих воспоминаний (у кого-нибудь другого эта мысль возникла бы в начале), ему в голову пришел протокол допроса, в котором упоминался отрезанный от трупа пенис, отправленный по почте полицейскому осведомителю.
    – Ты знаешь отправителя? – повторил Уордл.
    – Возможно. – Страйк покосился на Робин и сержанта Эквензи. – Нам с тобой лучше потолковать с глазу на глаз. Ты узнал у Робин все, что хотел?
    – Нам понадобится ваше полное имя, домашний адрес и прочее, – сказал Уордл. – Запиши, Ванесса.
    Сержант Эквензи вышла вперед с блокнотом. Железные ступеньки лязгом отозвались под шагами мужчин и затихли. Робин отнюдь не горела желанием еще раз увидеть содержимое посылки, но расстроилась, что ее не позвали в офис. Как-никак на коробке была наклейка с ее именем.
    Зловещее почтовое отправление все еще лежало этажом ниже, на конторском столе. Сержант Эквензи впустила еще двоих подчиненных Уордла: один фотографировал, второй вел переговоры по мобильному, когда мимо прошел их начальник с частным детективом. Полицейские проводили Страйка любопытными взглядами: он добился относительной известности, но вместе с тем успел насолить многим коллегам Уордла.
    Закрыв за собой дверь кабинета, Страйк с Уордлом сели за стол друг против друга. Уордл открыл чистую страницу блокнота:
    – Итак, известен ли тебе любитель расчленять трупы и по кускам рассылать частным лицам?
    – Теренс Мэлли, – после небольшой заминки ответил Страйк. – Для начала.
    Уордл не стал ничего записывать и только воззрился на Страйка, занеся ручку:
    – Теренс Мэлли по кличке Диггер?
    Страйк кивнул.
    – Из харрингейской банды?
    – А ты знаешь других Теренсов Мэлли? – Страйк начал раздражаться. – И сколько среди них любителей отправлять по почте расчлененку?
    – Черт возьми, неужели ты пересекался с Диггером? Какими судьбами?
    – Во время совместных рейдов с полицией нравов, в две тысячи восьмом. Он наркоту толкал.
    – После той облавы его и закрыли?
    – Точно.
    – Ё-моё! – вырвалось у Уордла. – Вот же и ответ, да? Этот перец – больной на всю голову, только что освободился и пасет половину лондонских проституток. Впору пройтись землечерпалкой по Темзе – поискать остальные части тела.
    – Загвоздка в том, что я давал показания анонимно. Он не мог знать, что закрыл его именно я.
    – У них повсюду глаза и уши, – возразил Уордл. – Харрингейская группировка – это же чистой воды мафия. Ты слышал, как он послал Иэну Бевину отрезанный член Хэтфорда Али?
    – Да, я в курсе, – ответил Страйк.
    – Так про что там в песне поется? Про урожай какой-то долбаный…
    – Вот это меня и настораживает, – с расстановкой произнес Страйк. – Для такого баклана, как Диггер, слишком тонко… наводит на мысль, что это мог быть один из троих других.

    4

    Four winds at the Four Winds Bar,
    Two doors locked and windows barred,
    One door left to take you in,
    The other one just mirrors it…

    Blue Öyster Cult. «Astronomy»[10]
    – То есть ты знаешь четверых, которые могли прислать тебе отрезанную ногу? Четверых?
    В круглом зеркальце у раковины, над которой сейчас брился Страйк, отражалось перекошенное от ужаса лицо Робин. Полицейские наконец-то увезли ногу, Страйк объявил, что на сегодня дела окончены, и Робин сидела со второй кружкой чая за кухонным столом у него в мансарде.
    – Если совсем честно, – сказал он, соскребая щетину с подбородка, – то всего лишь троих. Думаю, напрасно я приплел сюда Мэлли.
    – Почему же напрасно?
    Робин услышала историю его краткого знакомства с этим рецидивистом, которого в последний раз упекли за решетку не без участия Страйка.
    – …поэтому Уордл теперь считает, что меня вычислила харрингейская группировка. Но я вскоре после дачи показаний отбыл в Ирак, и мне неизвестны случаи, чтобы офицер специальной разведки засветился из-за участия в судебном процессе. А кроме того, текст песни – это Диггеру не по уму. Такие изыски – не его уровень.
    – Но на его счету есть расчлененные трупы? – спросила Робин.
    – Насколько мне известно, один… но имей в виду: тот, кто расчленил труп, – не обязательно убийца, – рассуждал Страйк. – Нога могла быть отсечена от уже имевшегося трупа. Могла быть ампутирована в больнице. Уордл прояснит эти вопросы. Пока нет результатов экспертизы, нам остается только гадать.
    О леденящей кровь возможности отсечения ноги от живого человека он умолчал.
    Во время паузы Страйк ополаскивал под краном бритвенный станок, а Робин, погруженная в свои мысли, смотрела в окно.
    – Пожалуй, ты был просто обязан упомянуть Мэлли, – заключила она, поворачиваясь к Страйку, который встретил ее взгляд в зеркале, – коль скоро тот один раз уже отправил по почте… что там он отправил? – нервно поинтересовалась Робин.
    – Да пенис, – ответил Страйк, дочиста вымыл лицо и вытерся полотенцем. – Ага, возможно, ты права. Хотя по зрелом размышлении я все больше убеждаюсь, что Мэлли тут ни при чем. Я сейчас… хочу рубашку сменить, а то две пуговицы оторвал из-за твоих воплей.
    – Это плохо, – туманно сказала Робин, когда Страйк исчез в спальне.
    Попивая чай, она огляделась. Прежде ей не доводилось бывать у Страйка в квартире. Самое большее, что она себе позволяла, – это постучаться к нему в дверь, чтобы сообщить нечто безотлагательное, а в периоды его напряженной работы и постоянного недосыпа – разбудить.
    В тесной кухоньке-гостиной царили чистота и порядок. Там не наблюдалось почти никаких примет личности: разрозненные кружки, стопка дешевых посудных полотенец возле газовой плиты, никаких изображений и безделушек, разве что прикрепленный к дверце посудного шкафа детский рисунок солдата.
    – Кто это нарисовал? – полюбопытствовала она, когда Страйк вернулся в свежей рубашке.
    – Мой племянник Джек. Он ко мне хорошо относится, по непонятной причине.
    – Не набивайся на комплименты.
    – Даже и не думаю. Просто я никогда не знаю, о чем говорить с детьми.
    – Значит, тебе известны трое, которые могли… – снова начала Робин.
    – Выпить охота, – признался Страйк. – Давай-ка заглянем в «Тотнэм».

    Из-за грохота отбойных молотков разговаривать на улице не было никакой возможности, но, по крайней мере, дорожные рабочие во флуоресцирующих жилетах не свистели и не улюлюкали ей вслед, когда рядом шагал Страйк. В конце концов детектив со своей помощницей вошли в излюбленный бар Страйка, где сверкали зеркала в золоченых рамах, темнели деревянные панели, поблескивали надраенные пивные краны, пестрели стеклянные мозаики купола и картины Феликса де Йонга с изображениями озорных красоток.
    Страйк взял себе пинту «Дум-бара»; Робин, которую мутило при мысли об алкоголе, попросила кофе.
    – Итак? – начала Робин, как только ее босс вернулся к высокому столику прямо под куполом. – Кто эти трое?
    – Не забывай: это всего лишь мои домыслы, – предупредил Страйк, снимая пробу.
    – Я понимаю, – сказала Робин. – Кто они такие?
    – Извращенцы, у которых есть причины ненавидеть меня лютой ненавистью. – В голове у Страйка возникло видение перепуганной худенькой двенадцатилетней девочки в съехавших набок очочках – и со шрамом вокруг голени. Неужели на правой ноге? Он уже не помнил. Господи, только бы не она…
    – Так кто же? – Робин начала терять терпение.
    – Двое служили со мной в армии. – Страйк поскреб недобритый подбородок. – Оба – с придурью и с достаточно садистскими наклонностями, чтобы… чтобы…
    Его объяснения прервал непроизвольный широкий зевок. В ожидании связных ответов Робин заподозрила, что накануне он переутомился со своей новой подругой. Элин, в прошлом концертирующая скрипачка, работала ведущей на «Радио-3». Скандинавского типа блондинка, она напоминала Робин все ту же Сару Шедлок, только изящнее. Видимо, по этой причине Робин с самого начала ее невзлюбила. Была и другая причина: в присутствии Робин эта дама как-то назвала ее секретаршей Страйка.
    – Извиняюсь, – сказал Страйк. – Вчера допоздна готовил материалы по Хану. Не выспался. – Он взглянул на часы. – Может, спустимся в нижний зал, перекусим? У меня в животе урчит.
    – Подожди минуту. Еще двенадцати нет. Я хочу услышать про тех троих.
    – Ладно, – сказал Страйк и тут же понизил голос, потому что мимо их столика проходил какой-то мужчина. – Дональд Лэйнг, Королевский собственный пограничный полк. – Ему снова вспомнились глазки как у хорька, сам – сгусток ненависти, татуировка-роза. – Этого я отправил на пожизненное.
    – Но как тогда…
    – Отмотал десятку и вышел в две тысячи седьмом. С той поры разгуливает на свободе. Лэйнг – это тебе не просто псих, это зверь, умный и хитрый зверь. Социопат, я так считаю, самый настоящий. Я его отправил на пожизненное за одно дело, к которому вообще не должен был иметь никакого касательства. Еще немного – и его бы оправдали по первоначальному обвинению. У Лэйнга чертовски веские причины меня ненавидеть.
    Но он не стал уточнять, какое преступление совершил Лэйнг и почему его дело вел не кто-нибудь, а сам Страйк. Иногда, обычно в рассказах о службе в Отделе специальных расследований, Страйк своим тоном давал понять, что дошел до определенной черты, переступать которую не намерен. И Робин не допытывалась. Вот и сейчас она нехотя оставила тему Дональда Лэйнга.
    – А другой твой сослуживец?
    – Ноэл Брокбэнк. «Пустынные Крысы».
    – Пустынные… кто?
    – Седьмая бронетанковая.
    Погружаясь в свои мысли, Страйк все более замыкался. Робин не знала, почему это происходит: то ли оттого, что он голоден (ее босс был из тех, кому для поддержания душевного равновесия требуется регулярное питание), то ли по какой-то другой, мутной причине.
    – Действительно, давай перекусим, – поддержала его Робин.
    – Давай. – Страйк прикончил свою пинту и встал из-за стола.
    Уютный подвальный ресторанчик с красным ковром, деревянными стульями и второй барной стойкой украшали гравюры в рамках. В это время дня там было безлюдно. Страйк и Робин сделали заказ первыми.
    – Ты начал что-то говорить про Ноэла Брокбэнка, – напомнила Робин после того, как заказала салат, а Страйк – жареную рыбу с картошкой.
    – Ага, у этого тоже есть причина вынашивать злобу, – скупо ответил Страйк.
    Если он не хотел обсуждать Дональда Лэйнга, то о Брокбэнке заговорил с еще большей неохотой. После затяжной паузы, во время которой Страйк гневно смотрел в никуда через плечо Робин, он выговорил:
    – У Брокбэнка не все дома. Во всяком случае, он сам так говорит.
    – Ты его тоже упек в тюрьму?
    – Нет, – отрезал Страйк.
    Его лицо приняло неприступное выражение. Робин решила подождать, хотя уже знала, что ей не светит услышать рассказ о Брокбэнке. Поэтому она только спросила:
    – А третий кто?
    На этот раз ответа вообще не последовало. Ей даже показалось, что Страйк не расслышал.
    – А третий?..
    – Проехали, – буркнул он и хмуро уставился на свежую пинту, но Робин не отступилась.
    – Тот, кто прислал эту посылку, – подчеркнула она, – адресовал ее мне лично.
    – Ладно, – после некоторого раздумья сдался Страйк. – Его зовут Джефф Уиттекер.
    Робин словно ударило током. Ей не было нужды спрашивать, откуда босс знает Джеффа Уиттекера. Она и так была в курсе, хотя они никогда не касались этой темы.
    О юности Корморана Страйка имелось множество сообщений в интернете, да и газеты нередко ворошили прошлое, расписывая его успехи на детективном поприще. Он был нечаянным внебрачным отпрыском одного рок-идола и женщины (которую описывали не иначе как «супергрупи»), впоследствии умершей от передоза – Страйку тогда исполнилось двадцать лет. Джефф Уиттекер, намного моложе матери Страйка, был ее вторым мужем: его обвиняли в убийстве жены, но в конечном счете оправдали.
    Пока не принесли заказ, Робин и Страйк сидели в молчании.
    – Почему ты ограничилась салатом? – поинтересовался Страйк, уминая жареную картошку.
    Как и рассчитывала Робин, поглощение углеводов благотворно подействовало на босса.
    – Из-за свадьбы, – коротко ответила Робин.
    Страйк ничего не сказал. Комментарии в адрес ее фигуры были для него под негласным, им же установленным запретом: его отношения с помощницей всегда очерчивались жесткими рамками.
    Тем не менее про себя он отметил, что она исхудала. На его вкус, с более пышными формами (притом что даже мысли на эту тему были под запретом) она выглядела куда привлекательней.
    – Ты можешь хотя бы ответить, – начала Робин после очередной паузы, – какие у тебя ассоциации с той песней?
    Он пожевал, отхлебнул еще пива, заказал следующую порцию «Дум-бара» и только после этого сказал:
    – У моей матери была татуировка с этим названием.
    Он счел за лучшее не уточнять и даже не вспоминать, на каком именно месте была татуировка. Впрочем, от еды и пива он смягчился: Робин никогда не совала нос в его прошлое, и сейчас он решил сделать для нее послабление.
    – Это была ее любимая песня. А Blue Öyster Cult – любимая группа. Нет, «любимая» – это мягко сказано. Обожаемая.
    – А разве не Deadbeats? – само собой слетело с языка у Робин.
    Отец Страйка был солистом группы Deadbeats. О нем тоже никогда не говорилось вслух.
    – Нет. – Страйк скривился в полуулыбке. – Старина Джонни был у Леды на скромном втором месте. А на первом – Эрик Блум, солист Blue Öyster Cult, но там ей ничего не обломилось. Редчайший случай.
    Робин не знала, что и думать. Прежде она могла только гадать, каково это – видеть, как вся история любовных похождений твоей матери выкладывается в Сеть на всеобщее обозрение.
    Страйку принесли очередную пинту; он сделал большой глоток, а потом продолжил:
    – Меня чуть было не окрестили «Эрик Блум Страйк».
    Робин поперхнулась водой и закашлялась в салфетку, а босс только посмеялся.
    – Надо признать, Корморан не намного лучше – один черт. Корморан Блю…
    Блю?
    Blue Öyster Cult… ты меня слушаешь?
    – Ничего себе! – поразилась Робин. – Ты не рассказывал.
    – А ты бы рассказала?
    – И что это значит: «Mistress of the Salmon Salt»?
    – Хоть убей, не знаю. Тексты у них просто безумные. Фантастика, фэнтези. Бред какой-то.
    А в голове звучало: «Она звала смерть… Quicklime Girl». Страйк отпил еще пива.
    – По-моему, я не слышала ни одной песни Blue Öyster Cult, – призналась Робин.
    – Ну как же, слышала, – возразил Страйк. – «Don’t Fear the Reaper». Не бойся, стало быть, темного жнеца.
    – Кого-кого я не должна бояться?
    – Это был их мегахит: «Don’t Fear the Reaper».
    – А… понятно.
    От неожиданности Робин на миг почудилось, будто Страйк дает ей совет.
    В молчании они вернулись к еде, но Робин не смогла долго изображать безразличие и, собравшись с духом, спросила:
    – Как ты считаешь, почему посылку отправили на мое имя?
    Страйк успел подготовиться к этому вопросу.
    – Понятия не имею, – ответил он, – но думаю, нельзя исключать тайную угрозу, а потому до выяснения…
    – Я не намерена прекращать работу, – с жаром заявила Робин. – И дома сидеть не собираюсь. Хотя Мэтью только этого и ждет.
    – Ты поставила его в известность?
    Пока Страйк у себя в кабинете беседовал с Уордлом, Робин успела сделать телефонный звонок.
    – Да. Он злится, что я расписалась в получении.
    – Думаю, он за тебя боится, – покривил душой Страйк.
    Несколько раз они с Мэтью виделись, и с каждой встречей неприязнь Страйка только крепла.
    – Нисколько он не боится! – вспылила Робин. – Просто он считает, что момент настал: что я запугана и теперь-то уж точно уволюсь. Не дождется.
    Последние события повергли Мэтью в шок, и тем не менее она расслышала в его тоне нотки самодовольства, невысказанную уверенность в том, что после всего случившегося она сама поймет дикость своего выбора: связаться с беспутным частным сыщиком, который даже не в состоянии платить ей достойные деньги. Кроме того, Страйк заставлял ее работать сверхурочно, и по этой причине она получала почтовые отправления не на домашний, а на служебный адрес. («Можно подумать, если бы я сидела дома, „Амазон“ не смог бы доставить мне ногу!» – в запальчивости воскликнула Робин.) Ко всему прочему Страйк теперь набирал известность, и все знакомые проявляли к нему интерес. А Мэтью со своей бухгалтерией довольно бледно выглядел на этом фоне. Его загнанная вглубь досада, смешанная с ревностью, все чаще вырывалась наружу. Страйку хватало мозгов не подталкивать Робин к таким поступкам, о которых она могла бы пожалеть, когда успокоится.
    – Отправитель адресовал посылку тебе, потому что передумал, – сказал Страйк. – Вначале на ней стояло мое имя. Могу предположить, что кто-то хочет выбить меня из колеи, показав, что знает твое имя, или же пытается запугать тебя, чтобы положить конец нашей совместной работе.
    – Ну, знаешь, я не из пугливых! – возмутилась она.
    – Робин, сейчас не время геройствовать. Мы еще не знаем, кто он такой, но этот хрен решил показать, что осведомлен о моих делах, знает твое имя и по состоянию на сегодняшний день четко представляет, как ты выглядишь. Он приблизился к тебе вплотную. И мне это не нравится.
    – Как видно, ты не слишком высокого мнения о моих способностях в деле контрнаблюдения.
    – Перед тобой, между прочим, тот, кто запихнул тебя на самые престижные курсы следственных работников, – начал Страйк, – и досконально изучил выданную тебе характеристику, которую ты сунула мне под нос…
    – Значит, ты считаешь, что я не владею приемами самообороны.
    – Не имел счастья видеть тебя в деле – могу только верить на слово.
    – Я хоть раз тебя обманула, когда описывала свои сильные и слабые стороны? – продолжала наступать оскорбленная Робин, и Страйку ничего не оставалось, как отрицательно помотать головой.
    – Ну так вот! Я не собираюсь попусту рисковать. Ты меня приучил замечать любую подозрительную личность. Да и вообще тебе не с руки отсылать меня домой. Мы и так еле справляемся с наплывом заказов.
    Страйк со вздохом потер лицо могучими, волосатыми с тыльной стороны ладонями.
    – После наступления темноты на улицу ни шагу, – распорядился он. – И всегда держи при себе брелок с тревожной кнопкой, самый надежный.
    – Хорошо. – Робин не стала спорить.
    – А с понедельника будешь пахать на Рэдфорда, – приказал Страйк, успокаиваясь от этой мысли.
    Рэдфорд, состоятельный предприниматель, хотел вывести на чистую воду одного из старших менеджеров, подозреваемого в преступных махинациях, и с этой целью собирался внедрить к себе в офис следователя под видом нового сотрудника, взятого на полставки. Направить туда Робин было вполне естественно, так как Страйк после раскрытия второго нашумевшего убийства сделался слишком заметной фигурой. Осушая третью пинту, он размышлял, как бы уболтать Рэдфорда загрузить Робин на полный рабочий день. Пусть бы спокойно сидела с девяти до пяти в шикарном бизнес-центре вплоть до поимки маньяка, приславшего ей ногу.
    Тем временем Робин боролась с изнеможением и легкой тошнотой. Вчерашний скандал, бессонная ночь, жуткое потрясение от вида отсеченной ноги – и после этого нужно тащиться домой, чтобы в который раз оправдываться и объяснять, почему она соглашается выполнять опасную работу за сущие гроши. Мэтью, у которого она раньше находила утешение и поддержку, сделался дополнительным камнем преткновения.
    К ней вернулось невыносимое, непрошеное видение холодной отрезанной ноги в картонной коробке. Скорей бы это забылось. Кончики пальцев, которые невольно коснулись восковой кожи, противно саднило. Рука, лежавшая на колене, сама собой сжалась в кулак.

    5

    Hell’s built on regret.
    Blue Öyster Cult. «The Revenge of Vera Gemini»
    Lyrics by Patti Smith[11]
    Позже, благополучно проводив Робин до метро, Страйк вернулся в контору и сел за стол в приемной, чтобы в тишине, без помех обмозговать происходящее.
    На своем веку он повидал немало расчлененных трупов, которые гнили в общих могилах или валялись вдоль дорог после взрыва. Оторванные руки и ноги, кровавая плоть, раздробленные кости. Отдел специальных расследований – подразделение Королевской военной полиции, действующее под прикрытием, – занимался случаями насильственной смерти; у Страйка и его сослуживцев иногда проявлялась защитная реакция: юмор. Иначе никто бы не выдержал постоянного зрелища растерзанных, изувеченных мертвецов. Сотрудникам ОСР была неведома роскошь видеть чистых, подгримированных покойников в гробах-коробках с атласным покрывалом.
    Коробка. Снаружи совершенно заурядная. Картонная коробка с лежащей внутри ногой. Никаких следов происхождения, ни намека на вторичное использование – ничего. Все тщательно продумано, безукоризненно исполнено, и это тревожило Страйка не меньше, чем зловещее содержимое посылки. Ему не давал покоя этот аккуратный, педантичный, почти клинический modus operandi[12].
    Он проверил время. На этот вечер у него было назначено свидание с Элин. Встречались они уже два месяца; его подруга находилась в затяжном состоянии развода, который протекал сухо и с переменным успехом, как гроссмейстерский шахматный турнир. Ее отлученный муж был необыкновенно богат, о чем Страйк узнал только тогда, когда впервые увидел семейное жилище – необъятные апартаменты с паркетными полами, выходящие окнами на Риджентс-парк. Из-за решения органов опеки выходило так, что Элин могла приглашать к себе Страйка лишь в отсутствие своей пятилетней дочери, а планируя куда-нибудь сходить, они выбирали тихие и неприметные лондонские рестораны, дабы отлученный муж не прознал, что у Элин кто-то есть. Страйка вполне устраивало такое положение дел. С прежними подругами вечно возникала одна и та же проблема: именно те вечера, которые принято посвящать отдыху, были у него заняты слежкой за чужими неверными супругами. Да и привязываться к дочке Элин он совершенно не собирался. Страйк не покривил душой, говоря Робин, что не знает, как разговаривать с детьми.
    Он потянулся за мобильником. До ужина можно было еще кое-что успеть.
    Первый звонок был перенаправлен в голосовую почту. Страйк наговорил сообщение для Грэма Хардэйкра, бывшего сослуживца из Отдела специальных расследований, с просьбой перезвонить. Где сейчас базируется Хардэйкр, он точно не знал. Во время их последнего разговора Хардэйкр служил в Германии, но ожидал перевода. К огорчению Страйка, второй звонок – старинному приятелю, чья дорожка вела, так сказать, в противоположную сторону от жизненного пути Страйка, – тоже остался без ответа. Оставив примерно то же самое голосовое сообщение, Страйк дал отбой.
    Подвинувшись на стуле Робин ближе к столу, он включил компьютер и невидящими глазами стал смотреть на экран. Ум заполонила совершенно непрошеная картинка – образ матери без одежды. Кто мог знать, на каком месте у нее татуировка? Естественно, муж и многочисленные дружки, которые появлялись и исчезали; видеть ее раздетой могли также соседи по сквотам и грязным коммунам, где их семья никогда не задерживалась надолго. В баре «Тотнэм» мелькнула у него еще одна мысль, которой он не готов был делиться с Робин: возможно, Леда в какой-то период своей жизни фотографировалась обнаженной. Это было бы вполне в ее характере.
    Его пальцы забегали по клавиатуре. Он набрал «Леда Страйк», но тут же стер букву за буквой, злобно стуча указательным пальцем. Есть пределы, за которые нормальный человек по собственной воле не выходит, есть сочетания слов, которые не хочется оставлять в своей истории интернет-поисков, но, к сожалению, есть и дела, которые нельзя перепоручить другому.
    Он уставился на пустую поисковую строку, откуда ему равнодушно подмигивал курсор, и быстро набрал – как всегда, двумя пальцами: «Дональд Лэйнг».
    Людей с таким именем оказалось полно, особенно в Шотландии, но можно было смело исключить тех, кто вносил квартплату или участвовал в выборах, пока Лэйнг отбывал срок. В результате тщательного отбора, ориентируясь на приблизительный возраст Лэйнга, Страйк вычислил человека, который в две тысячи восьмом году вроде бы жил в городке Корби с некой Лоррейн Макнотон. По нынешним сведениям, Лоррейн Макнотон числилась одинокой.
    Он стер имя Лэйнга и набрал «Ноэл Брокбэнк». Таких в Соединенном Королевстве оказалось на порядок меньше, чем тезок Лэйнга, но поиски опять же зашли в тупик. Какой-то Н. К. Брокбэнк в две тысячи шестом проживал один в Манчестере; если это тот, кого искал Страйк, значит он разошелся с женой. А плюс это или минус, Страйк пока не решил…
    Откинувшись на спинку офисного стула Робин, Страйк принялся анализировать возможные последствия получения неизвестно чьей отсеченной ноги. Очень скоро полиция обратится за помощью к населению, но Уордл пообещал известить Страйка, когда станет известна дата пресс-конференции.
    Такая из ряда вон выходящая, уродливая история в любом случае стала бы сенсацией, но здесь шумиха грозила перейти все мыслимые пределы (даже думать об этом не хотелось) из-за того, что ногу прислали не куда-нибудь, а к нему в агентство. В последнее время Корморан Страйк и без того находился в поле зрения прессы. Под носом у полиции Большого Лондона он раскрыл два громких убийства, и эти расследования неизбежно вызвали бы общественный резонанс, вне зависимости от заслуг частного детектива: в первом случае жертвой стала юная красавица, а во втором было совершено бессмысленное ритуальное убийство.
    Как скажется доставка этой посылки, спрашивал себя Страйк, на его бизнесе, выстроить который стоило ему неимоверных трудов? Последствия грозили быть серьезными. Непреклонным барометром деловой репутации служил интернет. В скором времени пользователь, решивший погуглить «Корморан Страйк», уже не увидит в верхней части страницы восторженных похвал в адрес двух его самых успешных, знаменитых расследований: их сменят беспощадные ссылки на то, что этому сыщику прислали отрезанную конечность, а значит, у него есть по крайней мере один заклятый враг. Страйк не сомневался, что хорошо знает нравы общественности, особенно того сегмента, который составляют неуверенные, запуганные и озлобленные – хлеб любого частного детектива. Такие на пушечный выстрел не подойдут к агентству, которое получает посылки с отрезанными ногами. В лучшем случае новые клиенты решат, что у Страйка и Робин хватает собственных проблем, а в худшем – что эта парочка, неумелая и недалекая, вляпалась по самое некуда.
    Он собрался выключить компьютер, но передумал и, сделав над собой еще большее усилие, чем потребовалось бы для поиска фотографий обнаженной матери, набрал «Бриттани Брокбэнк». В «Фейсбуке», в «Инстаграме» таких нашлось немало. На селфи сверкали улыбками сотрудницы каких-то неизвестных ему компаний. Он внимательно изучил изображения. Все девушки выглядели на двадцать с небольшим – как раз ее возраст. Темнокожих он отмел сразу, а какая именно была объектом его поиска, не знал: брюнетка, блондинка или рыжая, симпатичная или простушка, улыбчивая, или грустная, или пугливая. В очках не сфотографировалась ни одна. Это что, тщеславие? Или она сделала лазерную коррекцию зрения? Или просто не любила мелькать в социальных сетях? Страйк помнил: она собиралась сменить имя. А помимо всего прочего, допускал и кардинальную причину ее отсутствия: смерть.
    Он вновь посмотрел на часы. Пора собираться.
    «Нет, это не она», – подумал Страйк.
    А потом: «Хоть бы не она». Ведь если она – это целиком на его совести.

    6

    Is it any wonder that my mind’s on fire?
    Blue Öyster Cult. «Flaming Telepaths»[13]
    В тот вечер по дороге домой Робин проявляла необычную бдительность: тайком сравнивала каждого пассажира в вагоне с запомнившейся высокой фигурой, затянутой в черную кожу. Одетый в дешевый костюм худощавый парень азиатской наружности с надеждой улыбнулся, в третий раз поймав на себе взгляд Робин; после этого она сделала вид, что поглощена своим телефоном, и, когда позволяли условия приема, просматривала сайт Би-би-си, поскольку, как и Страйк, ожидала, что посылка вскоре произведет эффект разорвавшейся бомбы. Через сорок минут после ухода с работы она уже входила в супермаркет «Вейтроуз», в двух шагах от своей станции метро. В холодильнике у нее было хоть шаром покати. Мэтью отказывался покупать продукты (хотя в позапрошлый раз, когда у них вышла ссора, всячески отпирался) – видимо, считал, что ненавистные для него обязанности должен выполнять тот, кто вносит в хозяйство меньше трети семейного бюджета.
    Одинокие мужчины в костюмах наполняли корзины и тележки готовыми к употреблению продуктами. Деловые женщины на бегу хватали со стеллажей спасительные полуфабрикаты. Изнуренная молодая мать с горластым младенцем в коляске вилась по проходам, как обезумевшая моль, и не могла сосредоточиться: у нее в корзине лежал только пакетик моркови.
    В состоянии безотчетной нервозности Робин медленно прохаживалась туда-сюда. Никто из покупателей не напоминал ей байкера в черном, никто не разглядывал ее исподтишка, примериваясь, как бы отрезать ей ноги. («…отрезать мне ноги…»)
    – Позвольте! – Сердитая пожилая дама пыталась дотянуться до сосисок.
    Робин с извинениями отошла в сторону, не понимая, откуда у нее в руке взялась упаковка куриных бедрышек. Бросив ее в тележку, она заторопилась в другой конец торгового зала, нашла относительный покой в винном отделе и позвонила Страйку. Он ответил после второго сигнала:
    – Все в порядке?
    – Да, конечно…
    – Ты где?
    – В «Вейтроузе».
    Какой-то лысоватый коротышка изучал полки с хересом за спиной у Робин. Его глаза оказались на уровне ее груди. Робин сделала шаг в сторону; он двинулся вместе с ней. Под ее гневным взглядом этот наглец ретировался.
    – Вот и хорошо, там ты в безопасности.
    – Мм… – протянула Робин, провожая взглядом удаляющуюся спину коротышки. – Слушай, может, конечно, это пустое, но я вспомнила, что за последние месяцы мы получили пару непонятных писем.
    – От шизиков?
    – Не начинай.
    Робин терпеть не могла эти пренебрежительные слова. После того как Страйк раскрыл второе громкое убийство, к ним в агентство лавиной хлынули письма. В одном, самом осмысленном, содержалась просьба дать денег – как видно, Страйка теперь считали богачом. В других высказывались невнятные жалобы и требования наказать обидчиков. Некоторые авторы излагали выстраданные, самые невероятные теории. Поступали и бессвязные, сбивчивые записки с такими вымогательствами и желаниями, которые указывали только на безумие авторов. Наконец, малая часть корреспонденции приходила в контору от лиц обоего пола («Вот где настоящие шизики», – отметила Робин) с объяснениями в любви.
    – К тебе? – Страйк вдруг посерьезнел.
    – Боже упаси – к тебе.
    Робин слышала, как во время телефонного разговора Страйк мерил шагами мансарду. Наверное, готовился к свиданию с Элин. Он никогда не рассказывал об их романе. Если бы Элин как-то днем не забежала в агентство, Робин, вероятно, даже не узнала бы о ее существовании, по крайней мере до той поры, когда Страйк явился бы в контору с обручальным кольцом на пальце.
    – И что в них говорилось? – спросил Страйк.
    – Да как тебе сказать… одно было от девушки, которая просила совета, как ей отрезать собственную ногу.
    – Я не ослышался?
    – Она хотела отрезать себе ногу, – четко выговорила Робин, и покупательница, выбиравшая розовое вино, бросила на нее испуганный взгляд.
    – Матерь божья, – пробормотал Страйк, – и мне еще запрещают называть их шизиками. Как думаешь, она провернула это дельце и решила меня обрадовать?
    – Я думаю, – Робин своим тоном пресекла всякое ерничество, – что такого рода письмо заслуживает внимания. У некоторых людей действительно есть потребность отрезать кусочки своей плоти, это известное науке явление, называется… нет, не «шиза», – добавила она, точно предугадав реакцию босса, и он рассмеялся. – А другое письмо, очень длинное, было подписано инициалами. Там бесконечно смаковалась тема твоей ноги и желание загладить вину.
    – Кто хотел загладить вину, тот прислал бы мужскую ногу, а не женскую. Могу себе представить, какой идиотский видок был бы у меня на…
    – Прекрати! – сказала Робин. – Это не тема для шуток. Не верю, что у тебя язык повернулся.
    – А я не верю, что у тебя не повернулся, – беззлобно парировал Страйк.
    Из трубки до слуха Робин донесся знакомый скрежет, а потом звучный лязг.
    – Ты полез в коробку для шизы!
    – Я считаю некорректным говорить «коробка для шизы», Робин. Это неуважительно по отношению к нашим согражданам с психическими расстройствами…
    – До завтра, – невольно улыбнулась Робин и отсоединилась, не дослушав хохота босса.
    Когда она побрела дальше по проходу, на нее с новой силой нахлынула усталость, не отступавшая весь день. Принять решение о покупке съестного оказалось непосильной задачей. Насколько легче было бы закупаться по списку, составленному кем-то другим! Как работающая мать семейства, которая высматривает, что можно приготовить на скорую руку, она сдалась и купила побольше пасты. В очереди к кассе перед ней оказалась молодая мать с горластым младенцем, который исчерпал свои возможности и уснул мертвецким сном, выставив вперед кулачки и крепко зажмурившись.
    – Какой зайчик, – сказала Робин: ей показалось, что молодая мать ждет похвалы.
    – Когда спит, – ответила та с вялой улыбкой.
    Отперев дверь в квартиру, Робин лишилась последних сил. Как ни удивительно, Мэтью встречал ее в тесной прихожей.
    – Продуктов накупил! – похвалился он, но, заметив у нее в руках четыре набитых пакета, не смог сдержать разочарования: его широкий жест подпортили ложкой дегтя. – Я же послал тебе эсэмэску, что иду в «Вейтроуз»!
    – Наверно, я пропустила, – сказала Робин. – Извини.
    Не иначе как она тогда говорила по телефону со Страйком. Вполне возможно, что Мэтью оказался в супермаркете одновременно с ней, но она половину времени провела в винном отделе.
    Мэтью шагнул вперед, вытянул руки и заключил свою невесту в объятия, показавшиеся ей нарочито великодушными. И все же Робин, как всегда, не могла не отметить, что выглядит он потрясающе: темный костюм, зачесанные назад густые каштановые волосы.
    – Натерпелась ты, – прошептал он, обдавая теплом своего дыхания ее волосы.
    – Да уж, – сказала она, обнимая его за талию.
    Они мирно поужинали пастой и ни разу не упомянули Сару Шедлок, Страйка и Жака Бургера. Если утром Робин захлестывали амбиции – она хотела во что бы то ни стало заставить Мэтью признать, что курчавой шевелюрой восхищалась не она, а Сара Шедлок, – то теперь ее вознаграждали за зрелость и стойкость, но тут Мэтью виновато объявил:
    – После ужина мне придется немного поработать.
    – Без проблем, – ответила Робин. – Я все равно хотела лечь пораньше.
    Она выпила чашку диетического горячего шоколада и взяла с собой в постель журнал «Грация», но так и не смогла сосредоточиться. Минут через десять она встала, сходила за ноутбуком, вернулась с ним в постель и погуглила «Джефф Уиттекер».
    Статью из Википедии она пролистала давно, когда украдкой копалась в прошлом Страйка, но теперь стала читать внимательно. Материал начинался со стандартных отказов от ответственности.

    В Википедии есть статьи о других людях с фамилией Уиттекер.
    Эта статья нуждается в дополнительных источниках для улучшения проверяемости.
    Возможно, этот раздел содержит оригинальное исследование.

    Джефф Уиттекер (р. 1969) – музыкант, известный главным образом женитьбой на «супергрупи» 1970-х гг. Леде Страйк. Обвинялся в ее убийстве в 1994.[1]
    Внук дипломата сэра Рэндолфа Уиттекера, кавалера ордена Подвязки и ордена «За безупречную службу».
    Детство и юность
    Уиттекер воспитывался дедом и бабкой. Его несовершеннолетняя мать Патриция Уиттекер страдала шизофренией. [добавить цитату] Отца Уиттекер не знал [добавить цитату]. Был исключен из школы «Гордонстаун» за то, что угрожал ножом учителю. [добавить цитату] Утверждает, что после этого дед на трое суток запер его в сарае; дед отрицает этот факт. [2] В подростковом возрасте сбежал из дома, бродяжничал.
    По собственному признанию, работал могильщиком [добавить цитату].
    Музыкальная карьера
    В конце 1980-х – начале 1990-х Уиттекер был гитаристом и автором текстов ряда трэш-метал-групп, в т. ч. Restorative Art, Devilheart и Necromantic. [3][4]
    Личная жизнь
    В 1991, пытаясь подписать контракт от имени группы Necromantic, [добавить цитату] Уиттекер познакомился с сотрудницей студии звукозаписи Ледой Страйк, бывшей возлюбленной Джонни Рокби и Рика Фантони. Уиттекер и Страйк поженились в 1992. В декабре того же года у них родился сын, Свитч Ла-Вей Блум Уиттекер. [5]
    В 1993 Уиттекера выгнали из группы Necromantic за злоупотребление наркотиками. [добавить цитату] В 1994, когда Леда Уиттекер умерла от передозировки героина, Уиттекеру предъявили обвинение в убийстве. Суд его оправдал. [6][7][8][9]
    В 1995 подвергся повторному аресту за умышленное нанесение телесных повреждений и попытку похищения сына, находившегося под опекой деда и бабки Уиттекера. Был осужден условно за причинение вреда здоровью деда. [добавить цитату]
    В 1998 Уиттекер угрожал ножом коллеге и был приговорен к трем месяцам тюремного заключения. [10][11]
    В 2002 был осужден за препятствие законной процедуре похорон. Его сожительница Карен Эйбрахам умерла, как было установлено, от сердечной недостаточности; Уиттекер в течение месяца хранил ее тело в их общей квартире. [12][13][14]
    В 2005 Уиттекер был осужден за распространение крэка.

    Робин перечитала эту страницу дважды. Определенно, сегодня ей было трудно сосредоточиться. Информация будто бы скользила по поверхности сознания и не усваивалась. Запомнились лишь отдельные фрагменты биографии Уиттекера, поразившие Робин своей странностью. Зачем целый месяц прятать в квартире труп? Быть может, Уиттекер опасался нового обвинения в убийстве? Или у него была другая причина? Тела, конечности, куски мертвой плоти… Отпив горячего шоколада, Робин поморщилась от вкуса ароматизированной пыли. Вознамерившись похудеть, чтобы хорошо смотреться в подвенечном платье, она уже месяц не прикасалась к настоящему шоколаду.
    Поставив кружку на ночной столик, она забегала пальцами по клавиатуре и поискала изображения на тему «Джефф Уиттекер суд».
    Экран заполнили разделенные восемью годами картинки с изображениями двух разных Уиттекеров у двух разных залов суда.
    Молодой Уиттекер, обвиняемый в убийстве жены, носил стянутые в конский хвост косички-дреды. Черный костюм и галстук придавали ему кобелиный шик, а высокий рост позволял смотреть поверх голов фоторепортеров. Скулы четко очерченные, кожа с желтизной, необычные, широко посаженные глаза, как у поэта – курильщика опиума или у еретика-священника.
    Уиттекер, обвиняемый в препятствии похоронам другой женщины, утратил свою порочную привлекательность. Он слегка обрюзг, отпустил бороду и сделал брутальную армейскую стрижку. Не изменились только широко посаженные глаза и беспардонное высокомерие.
    Робин медленно проскролила изображения вниз. Вскоре снимки «Страйкова Уиттекера», как она говорила про себя, сменились фотографиями его тезок, когда-либо имевших дело с правосудием. Так, чернокожий херувимчик по имени Джефф Уиттекер засудил своих соседей, чья собака регулярно гадила у него на лужайке.
    Почему Страйк решил, что ногу мог прислать бывший отчим (всего на пять лет старше пасынка, с изумлением отметила Робин)? Когда он в последний раз виделся с человеком, которого подозревал в убийстве Леды? Робин поймала себя на том, что еще многого не знает о своем боссе. Теперь она набрала «Эрик Блум».
    Первое, что пришло ей на ум при виде рокера семидесятых, одетого в кожу: волосы у него точь-в-точь как у Страйка – темные, густые, курчавые. Невольно вспомнились Жак Бургер и Сара Шедлок, отчего настроение совсем упало. Она решила пробить двух других подозреваемых, но забыла, как их зовут. Дональд… а дальше? И какая-то нелепая фамилия на букву «Б»… В принципе, память никогда ее не подводила. Даже Страйк хвалил. Почему же сейчас не удавалось вспомнить?
    Но с другой-то стороны, что изменится, если она вспомнит? Ноутбука явно недостаточно, чтобы разыскать двух человек неизвестно где. Опыт, накопленный Робин за время работы в сыскном агентстве, подсказывал, что люди, которые живут под чужим именем, бродяжничают, селятся в сквотах или съемных квартирах и не регистрируются на избирательных участках, с легкостью могут проскользнуть сквозь ячейки любой базы данных. После нескольких минут раздумий, ругая себя за едва ли не предательство по отношению к боссу, Робин вбила в поисковую строку «Леда Страйк», а потом, сгорая со стыда, приписала «голая».
    Снимок оказался черно-белым. Юная Леда позировала, заложив руки за голову, в темном облаке волос, ниспадающих на грудь. По дуге величиной с ноготь большого пальца над клинышком лобковых волос тянулась выколотая витиеватым шрифтом надпись. Слегка прищурившись, как будто для того, чтобы сделать очертания чуть размытыми и тем самым хоть немного сгладить свою наглость, Робин развернула фотографию во весь экран. Сильнее увеличивать не хотелось, да в этом и не было необходимости. Слова «Mistress of» читались безошибочно.
    За стенкой спальни в ванной заработала вентиляция. Виновато вздрогнув, Робин закрыла страницу, которую просматривала. В последнее время Мэтью взял привычку совать нос в ее ноутбук, и с месяц назад Робин застукала его за чтением ее переписки со Страйком. Памятуя об этом, она открыла ту же страницу, очистила всю историю посещения сайтов, вернулась к своим настройкам и после секундного колебания сменила пароль на Don’tFearTheReaper. Вот так ему.
    Она выскользнула из кровати, чтобы отнести кружку на кухню и выплеснуть горячий шоколад в раковину, но тут же сообразила, что совершенно упустила из виду Теренса Мэлли по кличке Диггер. Ну да ладно: у полицейских куда больше возможностей для поиска лондонского гангстера, чем у них со Страйком.
    Да и не важно, сонливо подумала она, возвращаясь в спальню. Мэлли тут ни при чем.

    7

    Good To Feel Hungry[14]
    Кабы не вытекли у него последние мозги – любимая присказка его мамаши, злобной стервы («Последние мозги вытекли, что ли, паскудник мелкий?»), кабы не вытекли у него мозги, нипочем не увязался бы за Секретуткой сразу, как ногу ей всучил, прямо наутро. Да только трудно бороться с соблазном, если не знаешь, когда еще такая возможность подвернется.
    Зуд снова пойти за ней следом подступил в ночи: так и тянуло поглядеть, какая у нее физиономия стала от такого подарочка. С завтрашнего дня такой вольницы уже не будет, поскольку Чудо вернется домой и потребует к себе безраздельного внимания. Чуду надо угождать, оно как-никак деньгу зашибает. Мудилище тупое, но ласку любит и даже не замечает, что взяло его на содержание.
    Отправил он это Чудо с утреца на заработки – и бегом Секретутку высматривать у станции метро. Решение-то было правильное: она теперь в контору не ходила. Он так и задумал – сломать ее распорядок доставкой ноги, и все получилось. У него, считай, задумки всегда срабатывали. В слежке он поднаторел. Сегодня то шапку вязаную натягивал, то с непокрытой головой ходил. Разделся до футболки – затем куртку накинул, а дальше куртку наизнанку вывернул, очки темные надел – снял.
    Для него Секретутка почему так важна, важней любой другой бабенки: через нее можно Страйка наказать, только надо подкараулить в тихом месте. Задумка отомстить Страйку – да так, чтоб жестко, раз и навсегда, – созрела у него давно и мало-помалу стала целью всей жизни. Он всегда таким был. Кто его разозлил, тот, считай, уже меченый, нужно только дождаться удобного случая, а терпения у него предостаточно. Корморан Страйк причинил ему больше зла, чем кто бы то ни было, и должен заплатить по всей строгости. На несколько лет он упустил Страйка из виду, а потом на этого ублюдка слава обрушилась: герой, знаменитость. На самом-то деле такая слава не Страйку, а ему причиталась. Читал он льстивые статейки про эту его хлызду – и будто уксус глотал, но ни одной строчки не пропустил: свою мишень нужно изучить от и до, чтобы отомстить по полной программе.
    Он намеревался причинить Страйку нечеловеческую боль, и это правильно, ведь сам-то он повыше человека будет, на сверхчеловека потянет. Поставить Страйка на перо в темном переулке – это было бы тому как счастье. Нет, наказание будет медленным и неизведанным, чтобы напугать до полусмерти, истерзать и под конец сгноить. И ведь никто не заподозрит – с чего бы? Три раза он выходил сухим из воды: трех девок порешил, и ни одна собака не пронюхала, кто это сделал. Такая удача вселяла в него уверенность: свежий номер «Метро» он прочел без тени паники, переполняясь только гордостью и удовлетворением от истерических воплей об отрезанной ноге, смакуя запахи страха и смятения, исходящие от каждого репортажа, и жалкое блеянье широкой публики – овец, почуявших волка.
    Сейчас ему требовалось только одно: чтобы Секретутка срезала путь и прошлась по безлюдной улочке… но Лондон круглые сутки пульсировал и кишел народом, вот и приходилось в расстройстве и досаде опасливо топтаться неподалеку, когда она зависала у Лондонской школы экономики.
    А ведь Секретутка сама кого-то выслеживала, и нетрудно было вычислить, кого именно. Ее мишень, выделявшаяся в любой толпе платиновыми волосами, к концу дня приводила Секретутку обратно на Тотнэм-Корт-роуд.
    Теперь мишень исчезла в стрип-клубе, а Секретутка зашла в паб напротив. Он прикинул, стоит ли ему соваться внутрь, но сегодня она была как-то по-особому бдительна, поэтому он направился в японский ресторанчик с большими окнами, занял место у окна и приготовился ждать.
    Осечки не будет, сказал он себе, глядя сквозь темные очки на многолюдный тротуар. Он до нее доберется. И за эту мысль нужно держаться, потому что сегодня вечером его ожидало возвращение к Чуду и к полужизни – к лживой жизни, которая позволяла Ему настоящему ходить и дышать тайно.
    В заляпанном, пыльном окне отражалась его неприкрытая мина без той светской глазури, что помогала ему втираться в доверие к женщинам – будущим жертвам его чар и ножей. На поверхность выбиралось существо, жившее у него внутри и не искавшее ничего, кроме утверждения своей власти.

    8

    I seem to see a rose,
    I reach out, then it goes.

    Blue Öyster Cult. «Lonely Teardrops»[15]
    Как и ожидал Страйк с того самого момента, когда весть об отрезанной ноге разорвалась бомбой, ему тут же позвонил старый знакомый из «Ньюс оф зе уорлд». Доминик Калпеппер вышел на связь во вторник, с самого утра; он рвал и метал. Репортер даже слушать не хотел, что у Страйка были особые причины не звонить ему при виде отсеченной конечности; вдобавок Страйк еще больше усугубил положение тем, что отказался информировать Калпеппера (и, естественно, отверг приличный задаток) обо всех подробностях дела по мере их поступления.
    Калпеппер не раз давал Страйку подзаработать, но с окончанием телефонного разговора детектив понял, что этот источник дохода отныне будет перекрыт. Калпеппер был вне себя.
    Страйк и Робин смогли переговорить только во второй половине дня. С рюкзаком за спиной, Страйк позвонил ей из переполненного «Хитроу-экспресса».
    – Ты где? – спросил он.
    – В пабе напротив «Мятного носорога»[16], называется «Корт», – ответила она. – А ты где?
    – Еду из аэропорта. К счастью, Папа-Злодей сел на самолет.
    Страйк следил на Папой-Злодеем, крупным банкиром, по поручению его жены. Эта пара вела ожесточенную борьбу за опеку над детьми. Отъезд мужа в Чикаго означал, что у Страйка выдастся несколько ночей отдыха: ему временно не придется наблюдать за банкиром, который в четыре часа утра парковался перед домом жены, надевал очки ночного видения и устремлял свой взор на окна спальни двоих несовершеннолетних сыновей.
    – Я подъеду, – сказал Страйк. – Никуда не срывайся… если, конечно, Платина с кем-нибудь не умотает.
    Платиной они прозвали русскую студентку Лондонской школы экономики, а по совместительству – стриптизершу. Их нанял для слежки ее бойфренд, которого Страйк и Робин нарекли «мистер Повторный»: во-первых, он обратился к ним повторно с аналогичным поручением: следить за его подругой-блондинкой, а во-вторых, он, судя по всему, раз за разом ловил кайф, когда узнавал об изменах любовниц.
    Робин считала мистера Повторного зловещей и вместе с тем жалкой личностью. Платину он подцепил в том самом клубе, за которым сейчас наблюдала Робин. Им со Страйком предстояло выяснить, не пользуются ли другие мужчины теми же привилегиями, какие в последнее время предоставлялись Повторному. Как ни странно (сам Повторный этому бы не поверил и не обрадовался), его нынешняя пассия оказалась нехарактерно моногамной особой. С месяц понаблюдав за ее передвижениями, Робин убедилась, что девушка ведет замкнутый образ жизни, обедает в одиночку, обложившись учебниками, и почти не общается с подругами.
    – Мне кажется, она подрабатывает в клубе, чтобы оплачивать свое образование, – поделилась Робин со Страйком по истечении первой недели. – Если мистер Повторный не хочет, чтобы на нее глазели другие, почему он ее не спонсирует?
    – Главная прелесть этой девушки в том, что она елозит на коленях у чужих мужиков, – терпеливо объяснил Страйк. – Удивительно, что он только сейчас нашел себе такое сокровище. Подходит ему по всем статьям.
    Страйк заходил в клуб вскоре после получения этого заказа и заручился поддержкой волоокой брюнетки с неожиданным прозвищем Вороненок, – та обещала последить за подругой его клиента. Вороненок должна была выходить на связь раз в день, сообщать, чем занята Платина, и немедленно ставить их в известность, если русская девушка вздумает записать кому-нибудь телефончик или пофлиртовать.
    Правила клуба запрещали девушкам обниматься и заигрывать с посетителями, но мистер Повторный был убежден («Страдалец хренов», – говорил Страйк), что он – лишь один из многих, кто водит его подругу в рестораны и ложится с ней в постель.
    – Все-таки я не понимаю, – со вздохом и уже не в первый раз говорила по телефону Робин, – зачем так уж необходимо здесь околачиваться, если звонок от Вороненка можно принять где угодно.
    – Все ты понимаешь, – отрезал Страйк, готовясь к выходу. – Ему нравится, чтобы были фотографии.
    – Но на этих фотографиях она просто идет на работу и с работы.
    – Ну и что? Его это заводит. А кроме того, он убежден, что она вот-вот выйдет из клуба с каким-нибудь русским олигархом.
    – Тебе не кажется, что после такой работы не отмоешься?
    – Профессиональный риск, – как ни в чем не бывало ответил Страйк. – До скорого.
    Робин томилась в окружении обоев с цветочками и позолотой. Обитые парчой кресла и разрозненные абажуры составляли разительный контраст с огромным плазменным экраном, который показывал футбол и рекламу кока-колы. Деревянные детали были выкрашены в модный нынче цвет небеленого полотна – сестра Мэтью выбрала такой для гостиной. На Робин он нагонял тоску. Вход в клуб слегка загораживали деревянные балясины лестницы, ведущей наверх. На улице в обе стороны несся сплошной поток транспорта; время от времени обзор закрывали двухэтажные автобусы.
    Страйк явился в раздражении.
    – Рэдфорд отвалился, – сообщил он, бросая рюкзак на пол у стола. – Только что звонил.
    – Не может быть!
    – И тем не менее. Он считает, что ты теперь стала слишком узнаваемой персоной и не сможешь внедриться к нему в офис.
    В сводках новостей посылка с отсеченной конечностью фигурировала с шести утра. Уордл сдержал слово и заблаговременно предупредил Страйка. Детектив успел покинуть свою мансарду на рассвете, прихватив с собой смену одежды на несколько дней. По опыту он знал, что к входу вот-вот слетятся репортеры.
    – И еще… – продолжил Страйк, возвращаясь к Робин с пинтой пива и присаживаясь на барный стул. – Хан тоже сдрейфил. Собирается обратиться в такое агентство, куда не стекаются части тел.
    – Холера ему в бок! – выпалила Робин и тут же осеклась. – Что ты ухмыляешься?
    – Да просто так. – Страйк не хотел признаваться, что ему нравится, как она произносит «холера ему в бок». На этих словах у нее всегда прорезался йоркширский акцент.
    – Такие были классные заказы, – огорчилась Робин.
    Страйк выразил согласие, не сводя глаз со входа в «Мятный носорог».
    – Как там Платина? Вороненок выходила на связь?
    Поскольку Вороненок только что звонила, Робин смогла доложить Страйку, что новостей, как всегда, нет. Платина пользовалась большим успехом у посетителей и в тот день исполнила три танца на коленях у желающих, причем, согласно правилам заведения, вполне пристойно.
    – Читала? – Он ткнул пальцем в оставленный кем-то на соседнем столе номер «Миррор».
    – Только интернет-версию, – ответила Робин.
    – Надеюсь, какая-никакая информация теперь поступит, – сказал Страйк. – Кто-нибудь наконец заметит, что потерял ногу.
    – Ха-ха, – сказала Робин.
    – По-твоему, еще рано?
    – Да, – холодно ответила она.
    – Я вчера вечером в Сети покопался, – сообщил Страйк. – Не исключено, что Брокбэнк в две тысячи шестом проживал в Манчестере.
    – А ты уверен, что это тот самый?
    – Не-а, но возраст подходящий, средний инициал совпадает…
    – Неужели ты помнишь его инициалы?
    – Угу. Но похоже, из Манчестера он сдернул. Та же история, что с Лэйнгом. Я почти уверен, что в две тысячи восьмом этот кантовался в Корби, но потом переехал. Скажи-ка, – добавил Страйк, вглядываясь в окно, – вон тот мужик в камуфляжной куртке и темных очках давно сидит в японской кафешке?
    – С полчаса.
    Страйк мог поручиться, что человек в темных очках наблюдает за ним через улицу сквозь двойное оконное стекло. Плечистый, долговязый, он выглядел слишком крупным на серебристом стульчике. Страйку мешали отражения машин и прохожих. Уверенности не было, но ему померещилась густая щетина.
    – А что там происходит? – полюбопытствовала Робин, указывая в направлении входных дверей «Мятного носорога» под тяжелым металлическим козырьком.
    – В стрип-клубе? – Страйк даже растерялся.
    – Нет, в японской кафешке, – саркастически бросила Робин. – Естественно, в стрип-клубе!
    – Ничего особенного. – Страйк не вполне понимал, о чем она спрашивает.
    – Как он выглядит?
    – Весь в позолоте, в зеркалах. Приглушенный свет. – Поймав выжидательный взгляд Робин, он продолжил: – В центре – шест, возле него танцуют.
    – Разве не на коленях у клиентов?
    – Для этого есть отдельные кабинеты.
    – А что на девушках надето?
    – Затрудняюсь сказать. По минимуму.
    У него зазвонил мобильный: Элин.
    Робин отвернулась и стала вертеть лежащие перед ней очки для чтения, в которые была вмонтирована камера для съемки перемещений Платины. Впервые увидев этот гаджет, она пришла в восторг, но с тех пор он ей изрядно надоел. Попивая томатный сок, она смотрела в окно и старалась не прислушиваться к беседе Страйка и Элин. По телефону он всегда говорил со своей подругой обыденным тоном, но, вообще-то, Робин не могла даже вообразить, чтобы ее босс нашептывал кому-нибудь нежности. Мэтью, к примеру, когда бывал в настроении, называл ее Робси или Рози-Пози, но в последнее время такое случалось все реже.
    – …у Ника с Илсой, – говорил Страйк. – Ага. Нет. Согласен… ага… ладно… и тебе…
    Разговор закончился.
    – Ты к ним собираешься перебраться? – спросила Робин. – К Нику с Илсой?
    Это были его самые надежные друзья юности. Пару раз Робин видела их в агентстве и прониклась теплым чувством к обоим.
    – Да, они говорят, что я могу оставаться у них сколько угодно.
    – А почему не у Элин? – спросила Робин, рискуя получить отпор: она знала, что Страйк никогда не смешивает профессиональные дела с личными.
    – Не получится, – ответил он без малейшего раздражения, но уточнять не стал. – Совсем забыл, – продолжал он, вглядываясь в японское кафе; столик, за которым сидел человек в камуфляже, пустовал. – Смотри, что я тебе принес.
    Это был брелок с тревожной кнопкой.
    – У меня уже есть. – Робин вытащила из кармана пальто похожий.
    – Нет, этот лучше. – Страйк продемонстрировал ей принцип действия. – Нужно, чтобы была сирена по меньшей мере на сто двадцать децибел и разбрызгиватель несмываемой краски.
    – Мой выдает сто сорок децибел, – не сдавалась Робин.
    – И все равно этот лучше.
    – Мужчина всегда считает, что его гаджет – самый лучший, – сказала Робин.
    Страйк посмеялся и допил пиво.
    – До встречи.
    – Ты сейчас куда?
    – Со Штырем хочу потолковать.
    Этого имени Робин еще не слышала.
    – Он мне дает кое-какие наводки, за которые можно поторговаться с полицией, – объяснил Страйк. – Осведомитель, помнишь? Рекомендовал меня одному гангстеру как своего.
    – Ах, этот, – вспомнила Робин. – Ты не говорил, как его зовут.
    – Штырь – мой козырь в поисках Уиттекера, – добавил Страйк. – Вполне может быть, что он к тому же располагает информацией о Диггере Мэлли. Это одна компашка. – Страйк прищурился. – Поосторожней там с этим типом в камуфляже.
    – Ты нервничаешь.
    – Да, черт возьми, Робин, я нервничаю. – Он достал из кармана пачку сигарет, хотя до метро было два шага. – Нам, видишь ли, прислали отрезанную ногу.

    9

    One Step Ahead of the Devil[17]
    Какая приятная неожиданность: увидеть на другой стороне улицы калеку Страйка – вон еле-еле ковыляет по тротуару к пабу «Корт». Ну и разнесло же этого болвана с момента их последней встречи, тащится со своим рюкзаком, один в один – тупой солдафон, каким и запомнился, и ведь понятия не имеет, что отправитель отрезанной ноги находится в каких-то пятидесяти метрах от него. Великий сыщик, мать его! В паб прется на встречу со своей Секретуткой. Как пить дать, трахает ее. По крайней мере, на это можно надеяться. Если так, осуществить задуманное будет еще приятнее. Сквозь солнцезащитные очки он наблюдал за Страйком, который сел прямо у окна и, как ему показалось, вдруг оглянулся. Конечно, разглядеть черты лица через дорогу, двойное оконное стекло и темные очки невозможно, но было что-то особенное в далекой фигуре сыщика, в его физиономии, обращенной прямо к наблюдателю, отчего тот сильно напрягся. Они смотрели друг на друга через улицу, по которой грохотал транспорт, время от времени загораживая им вид.
    Дождавшись, чтобы обзор перекрыли три идущих вплотную, один за другим, двухэтажных автобуса, он резко вскочил со своего места, выскользнул из стеклянных дверей кафешки и шмыгнул в переулок.
    Его трясло; он сорвал с себя камуфляжную куртку и вывернул наизнанку. Выбрасывать ее в мусорный бак никак нельзя: за подкладкой спрятаны ножи. В очередной раз юркнув за угол, он бросился бежать.

    10

    With no love, from the past.

    Blue Öyster Cult. «Shadow of California»[18]
    Из-за непрерывного потока транспорта Страйк не смог сразу перейти Тотнэм-Корт-роуд; оставалось только ждать, всматриваясь в толпу прохожих на противоположном тротуаре. Наконец он пересек проезжую часть и заглянул в окно японского кафе, но не увидел камуфляжной куртки. Ни один из посетителей, одетых в рубашки и футболки, ни ростом, ни телосложением не напоминал того типа в солнцезащитных очках. У Страйка в кармане куртки дрогнул мобильник. Пришло сообщение от Робин:
    Спокойно.
    Ухмыльнувшись, Страйк помахал на прощание окнам «Корта» и направился в сторону метро.
    Возможно, Робин права: зря он так дергается. Какова вероятность того, что псих, приславший эту ногу, будет в открытую следить за Робин? И все же пристальный взгляд того громилы в камуфляжной куртке вызывал определенные подозрения, как и его темные очки: на улице не так уж и солнечно. Случайно ли он исчез как раз в тот миг, когда оказался вне поля зрения Страйка? Беда в том, что воспоминания сыщика о внешности троих интересовавших его сейчас людей были, по сути, бесполезны: ведь он не видел Брокбэнка уже восемь лет, Лэйнга – девять, а Уиттекера – целых шестнадцать. Любой из них мог за это время набрать или сбросить вес, полысеть, отрастить бороду или усы, стать инвалидом или накачать мышцы. Сам Страйк со времени знакомства с ними успел лишиться ноги. Единственное, чего не замаскируешь, – это рост. Все трое субъектов, не дававших покоя Страйку, были ростом как минимум выше среднего, и Камуфляж вполне отвечал такому описанию.
    Вблизи станции метро «Тотнэм-Корт-роуд» у Страйка в кармане завибрировал телефон; звонил, к счастью, Грэм Хардэйкр. Отойдя в сторону, чтобы не мешать прохожим, Страйк ответил на звонок.
    – Здорóво, – послышался голос его бывшего сослуживца, – как дела, старина? Слышал, тебе присылают отрезанные конечности?
    – Я так понимаю, ты сейчас не в Германии? – отозвался Страйк.
    – В Эдинбурге, уж полтора месяца. Недавно вот прочитал о тебе в «Скотсмене».
    У Отдела специальных расследований Королевской военной полиции был филиал в Эдинбургском замке: тридцать пятый отдел. Назначение туда считалось престижным.
    – Харди, дело есть, – сказал Страйк. – Требуется кое-какая инфа. Ноэла Брокбэнка помнишь?
    – Забудешь такого, как же. Седьмая бронетанковая, если память мне не изменяет?
    – Ага, он самый. Второй – Дональд Лэйнг. Я его знал еще до знакомства с тобой. Он из Королевского собственного пограничного полка. Мы с ним на Кипре служили.
    – Вернусь в контору – сделаю все, что смогу, дружище. Я сейчас в чистом поле стою.
    Беседу об общих знакомых прервал усилившийся в час пик шум транспорта. Хардэйкр пообещал перезвонить, когда наведет справки в военном архиве, и Страйк спустился в метро. Через полчаса он вышел на станции «Уайтчепел» и обнаружил эсэмэску от человека, с которым у него была назначена встреча:

    Приболел отбой перезвоню.

    Очень досадно и не вовремя, но совершенно не удивительно.
    Учитывая, что у Страйка не было ни партии наркотиков, ни толстой пачки немеченых банкнот, ни намерения кого-то припугнуть или избить, Штырь и так оказал ему большое уважение, когда соизволил назначить дату и место встречи.
    Страйк провел целый день на ногах, культя нещадно ныла, но у метро присесть было негде. Он прислонился к желтой кирпичной стене у входа и набрал номер Штыря.
    – Ну чё тебе, Бунзен?
    Как возникло прозвище Штырь, Страйк уже забыл и понятия не имел, почему Штырь называет его самого Бунзеном. Они познакомились, когда им было по семнадцать, но их отношения, хотя и довольно тесные, мало походили на обычную подростковую дружбу. По сути, это была не дружба в привычном понимании, а скорее вынужденное братство. Страйк был уверен, что Штырь в случае чего станет оплакивать его смерть, но не сомневался также, что, останься Штырь один на один с его трупом, он приберет к рукам все, что найдет ценного. И при этом будет считать, что где-то на небесах Страйк только радуется, видя, как его бумажник перекочевывает к нему, Штырю, а не к какому-нибудь проходимцу.
    – Занят, Штырь? – Страйк закурил.
    – Да, Бунзен. Сегодня никак. А чё те приспичило?
    – Я Уиттекера ищу.
    – Разобраться с ним хочешь?
    Перемена в голосе Штыря встревожила бы любого, забудь он, кто такой Штырь и чем занимается. Для него и его братвы единственным верным способом прекратить вражду было убийство, и, как следствие, половину сознательной жизни он провел за решеткой. Штырю было за тридцать, и Страйка удивляло, что тот вообще дожил до такого возраста.
    – Просто хочу знать, где он кантуется, – с нажимом ответил Страйк.
    Вряд ли Штырь слышал об отрезанной ноге, ведь в его мире новости ограничивались сугубо личными интересами и передавались через знакомых.
    – Могу поспрошать.
    – Бабло – по таксе, – сказал Страйк, у которого со Штырем была постоянная договоренность о вознаграждении за полезную информацию. – И еще… Штырь? – Этот перец имел обыкновение вешать трубку, когда его что-то отвлекало.
    – Еще чего-то? – переспросил Штырь.
    Голос его будто удалился, а затем приблизился. Насколько понял Страйк, тот убрал телефон от уха, считая, что разговор окончен.
    – Да, – сказал Страйк. – Диггер Мэлли.
    Молчание в трубке красноречиво свидетельствовало, что не только Страйк помнит, кто такой Штырь, но и Штырь не забывает, кто есть Страйк.
    – Строго между нами, Штырь. Ты ведь не трепался обо мне с Мэлли?
    Помолчав еще немного, Штырь мрачно ответил:
    – На кой хрен мне с ним трепаться?
    – Должен был спросить. При встрече объясню.
    Опять тревожная тишина.
    – Штырь, я тебя когда-нибудь сдавал? – спросил Страйк.
    После непродолжительной паузы Штырь заговорил, как показалось Страйку, своим обычным тоном:
    – Короче. Уиттекер, ага? Попробуем, Бунзен.
    Раздались отрывистые гудки. Штырь не имел привычки прощаться.
    Страйк со вздохом закурил новую сигарету. Поездка оказалась напрасной. Только докурить пачку «Бенсон энд Хеджес» – и можно садиться в обратный поезд.
    Вестибюль станции метро, стоявший посреди забетонированного двора, обступали задние фасады жилых домов. Вдали, на фоне горизонта, поблескивал «Корнишон»[19], огромный черный небоскреб в форме пули. Лет двадцать назад, когда семья Страйка какое-то время жила в Уайтчепеле, этого здания еще не было.
    Оглядываясь по сторонам, Страйк не испытывал ни ностальгии, ни радости возвращения. Ему были внове и эта забетонированная площадка, и серые спины домов. Даже станция метро казалась лишь смутно знакомой. Сплошная череда переездов и передряг, без которых не обходилась его жизнь с матерью, затуманила воспоминания о конкретных местах; он успел забыть, чья обветшалая квартирка располагалась над угловым магазином и что за паб примыкал к их сквоту.
    Вместо того чтобы вернуться в метро, он машинально приближался к той точке, которую обходил стороной вот уже семнадцать лет, – к дому, где умерла его мать. Это был последний сквот, в котором она ютилась, – ветхое двухэтажное строение в минуте ходьбы от метро. По пути он начал мало-помалу вспоминать. Еще бы: по этому металлическому мосту над рельсами Страйк ходил учеником выпускного класса. Всплыло в памяти и название улицы: Каслмэйн-стрит. Определенно, здесь жила одна шепелявая девчонка, его одноклассница…
    Дойдя до конца Фулборн-стрит, Страйк замедлил шаг, поймав себя на какой-то двойственности восприятия. Смутные воспоминания об этом месте, полустертые сознательными попытками забыть, вставали у него на пути, как выцветшие слайды. Здания с облупленной штукатуркой остались такими же ветхими, какими запомнились, а вот офисы и магазины были совершенно незнакомы. Страйк будто вернулся в какую-то местность, виденную во сне, но потом сдвинутую и покалеченную. Естественно, ничто не вечно в этих бедных кварталах Лондона, где сменяют друг друга хлипкие предприятия-однодневки; убогие вывески крепятся кнопками, чтобы сподручнее было вешать новые; владельцы уходят: кто в другие пределы, кто в мир иной.
    Страйк не помнил номера дома и решил отыскать знакомую дверь, которая вела в бывший сквот; через пару минут она обнаружилась рядом с магазинчиком азиатской и европейской одежды, в котором, по расчетам Страйка, прежде находилась ямайская продуктовая лавка. Указателем послужил латунный почтовый ящик. Каждый приход и уход он отмечал пронзительным лязгом.
    Черт, черт, черт…
    Прикурив вторую сигарету от первой, Страйк быстро вышел на заставленную рыночными палатками Уайтчепел-роуд. Все те же дешевые шмотки и яркая пластмассовая утварь. Страйк прибавил шагу. Он сам точно не знал, куда идет, но узнавал некоторые приметы: эта бильярдная находилась здесь и семнадцать лет назад… эта старинная литейня[20] тоже… воспоминания, пробуждаясь, жалили так, будто он разворошил гнездо спящих змей…
    На пороге своего сорокалетия мать стала заглядываться на мужчин помоложе, и Уиттекер был из них самый молодой: ему исполнился всего двадцать один год. Страйку было шестнадцать, когда Уиттекер появился у них в доме. Музыкант со впалыми, болезненно яркими, золотисто-карими глазами, он уже тогда выглядел разбитым и опустошенным. На плечи спадали темные косички-дреды; ходил он в одних и тех же джинсах и футболке; от него всегда воняло. В голове Страйка, устало бредущего по Уайтчепел-роуд, в такт шагам звучала расхожая истина.
    Что на виду, того не видать. Что на виду, того не видать.
    Многие, вероятно, решили бы, что Страйк одержим, несправедлив, не способен отпустить то, что бередит душу. Они сказали бы, что при виде посылки с ногой Страйк тут же заподозрил Уиттекера, поскольку до сих пор не мог смириться, что тот разгуливает на свободе, избежав наказания за убийство Леды. И даже разъясни Страйк причины, по которым подозревал Уиттекера, люди, скорее всего, только высмеяли бы предположение о том, что записной любитель извращений и садизма мог отрезать женщине ногу. Страйк знал, как сильно укоренилось в людских головах убеждение, что злодей всегда скрывает свою опасную склонность к насилию и подавлению. Если же склонность эта выставляется напоказ, доверчивый люд только хохочет, объявляет ее позерством и находит в ней определенную изюминку.
    С Уиттекером Леда познакомилась в студии звукозаписи, где была секретаршей, мелкой сошкой, причастной к истории рока и сидевшей идолом в приемной. В свою очередь, Уиттекер, который бренчал на гитаре и писал тексты для нескольких трэш-металлических команд, поочередно выгонявших его за неадекватное поведение, пристрастие к наркотикам и агрессивность, утверждал, что познакомился с Ледой, когда пришел заключать договор о записи альбома. Впрочем, Леда потом призналась сыну, что в момент их первой встречи охранники выталкивали Уиттекера за порог, а она убеждала их быть помягче с этим мальчиком. Леда привела музыканта к себе домой, где он и обосновался всерьез и надолго.
    Шестнадцатилетний Страйк не мог знать наверняка, действительно ли Уиттекер наслаждается садистскими и демоническими ритуалами, или все это сплошное фиглярство. Не сомневался он только в одном: что ненавидит Уиттекера всеми фибрами души и ненависть эта гораздо сильнее тех чувств, которые он испытывал к другим временным сожителям Леды. За уроками ему приходилось вдыхать вонь этого подонка, едва ли не пробовать ее на язык. Уиттекер относился к подростку-пасынку свысока: внезапный град язвительных оскорблений демонстрировал его красноречие, которое он предусмотрительно скрывал, когда подлаживался к публике попроще из окружения Леды. Но Страйк тоже не лез за словом в карман. Кроме того, мозг его был не так сильно отравлен марихуаной, а лишь слегка подернут вечным облаком дурмана, висевшим в сквоте. Пока Леда не слышала, Уиттекер издевался над Страйком за решение возобновить прерванную учебу. Высокий и жилистый, Уиттекер сохранял на удивление хорошую форму для человека, ведущего малоподвижный образ жизни; но и Страйк уже перерос за метр восемьдесят и занимался боксом в местном клубе. Напряжение между этими двумя сгущало прокуренный воздух и грозило вылиться в бойню.
    Постоянными издевками, домогательствами и насмешками Уиттекер заставил сводную сестру Страйка навсегда уйти из дома. Отчим с самодовольным видом разгуливал по комнате нагишом, почесывая татуированную грудь и глумясь над униженной четырнадцатилетней девочкой. Однажды вечером она добежала до телефонной будки на углу, позвонила дяде с тетей и упросила забрать ее к себе. С рассветом их машина остановилась у сквота: они всю ночь добирались до Лондона из Сент-Моза. Люси поджидала их с маленьким чемоданчиком, куда уместились ее скудные пожитки. Больше она никогда не возвращалась к матери.
    Стоя на пороге, Тед и Джоан уговаривали Страйка тоже уехать с ними. А он все еще надеялся выжить Уиттекера из дома, чтобы не оставлять маму с ним наедине, и потому отказывался. С каждым теткиным увещеванием его решимость только крепла. Ведь он слышал, как Уиттекер говорил о своем желании отнять у кого-нибудь жизнь, будто о какой-то приятной эпикурейцу мелочи.
    Тогда Страйк не верил в серьезность его намерений, но знал, что Уиттекер угрожает расправой соседям, а стало быть, по-прежнему пышет злобой. Леда не поверила рассказам Страйка о том, как у него на глазах отчим пытался прибить разбудившую его кошку. В тот раз Страйк вырвал тяжелый ботинок из рук Уиттекера, который с матюгами, размахивая своим говнодавом, бегал по комнате, чтобы покарать обидчицу.
    По мере того как Страйк ускорял шаг, в культе, опиравшейся на протез, нарастала боль. Справа, словно по заказу, перед глазами возникло приземисто-квадратное кирпичное здание бара «Конская голова». При входе он заметил вышибалу в темной униформе и вспомнил, что бар переоборудован под стриптиз-клуб.
    – Оборзели, – буркнул Страйк.
    Его совершенно не трогало, что рядом будут егозить полуголые девицы, лишь бы пиво подавали приличное, но такой заоблачный ценник был ничем не оправдан, тем более что Страйк за один день потерял сразу двух клиентов.
    Поэтому он перешел в соседний «Старбакс», нашел свободное место и, положив ноющую от боли ногу на свободный стул, принялся задумчиво помешивать двойной эспрессо. Мягкие серо-коричневые диваны, кофе с пенкой в высоких чашках, сноровистые ребята-бармены за надраенным до блеска стеклянным прилавком – все это, конечно, могло стать идеальным противоядием от гнусного, неотвязного призрака Уиттекера. Но Страйк поймал себя на том, что бессилен против этих воспоминаний…
    Пока Уиттекер жил с Ледой, о его былых неладах с законом знали только социальные службы на севере Англии. Он без конца сыпал байками о своей криминальной юности, явно приукрашенными и зачастую противоречивыми. Буквально сразу после его ареста по обвинению в убийстве кое-какая информация все же просочилась – не иначе как от людей, всплывших из его прошлого: одни рассчитывали на мзду от газетчиков, другие рвались отомстить за себя, а третьи как могли пытались его выгораживать.
    Родился Уиттекер в обеспеченной семье, принадлежавшей к верхушке среднего класса. Главой семейства был возведенный в дворянское достоинство дипломат, которого Уиттекер вплоть до двенадцати лет считал своим отцом. Именно в этом возрасте ему стало известно, что его старшая сестра, которая, как ему внушали, жила в Лондоне и работала учительницей по системе Монтессори, в действительности – его мать, опустившаяся алкоголичка и наркоманка, отвергнутая родными и прозябающая в нищете. С той поры Уиттекер, и без того трудный подросток, склонный к беспричинным вспышкам злобы и агрессии, сделался решительно неуправляемым. Исключенный из частной школы-интерната, он примкнул к местной банде и вскоре стал в ней главарем. Этот жизненный этап завершился отбыванием срока в исправительной колонии: Уиттекер, державший нож у горла девушки, проходил вместе со своими дружками по делу о групповом изнасиловании. В пятнадцать лет он сбежал в Лондон, оставив за собой след мелких правонарушений, и в конце концов отыскал родную мать. Недолгая радость встречи сменилась взаимными оскорблениями и неприязнью.
    – Тут не занято?
    За спинку стула, на который Страйк положил протезированную ногу, взялся рослый парень. Смазливый кудрявый шатен, он смахивал на Мэтью, жениха Робин. Буркнув что-то невнятное, Страйк убрал ногу, отрицательно помотал головой и посмотрел вслед парню, который забрал стул, чтобы подсесть к ожидавшей его компании человек из шести. Страйк заметил, что девушки очень обрадовались возвращению красавчика; видя, как разрешилась ситуация, они приосанились и просияли. То ли из-за сходства с Мэтью, то ли из-за отнятого стула, то ли в силу интуитивной неприязни Страйк счел поведение парня нестерпимым. Разозлившись, что его потревожили, он даже не притронулся к своему кофе, встал и ушел. На Уайтчепел-роуд его застиг дождь. Больше не противясь взрывной волне воспоминаний, он двинулся по улице, прикуривая одну сигарету от другой.
    Уиттекер испытывал почти патологическую потребность быть в центре внимания. Если Леда работала, занималась детьми или общалась с подругами, он приходил в бешенство и переключался на соседок по сквоту, пуская в ход весь арсенал своих гипнотических способностей. Даже Страйк, смотревший на него со стойким отвращением, как на глиста, нехотя признавал, что редкая женщина могла устоять перед чарами Уиттекера. Выдворенный взашей из своей последней музыкальной группы, Уиттекер продолжал грезить о славе. Гитарных аккордов он мог взять не более трех, но любой попадавшийся ему под руку клочок бумаги тут же покрывался сочиненными им текстами, в значительной степени навеянными «Сатанинской библией», которая вечно валялась на тюфяке, где спали Уиттекер с Ледой; Страйку запомнился черный переплет с эмблемой из пентаграммы и козлиной головы. Уиттекер досконально изучил жизнь и творчество Чарльза Мэнсона, главы американской секты. К школьным выпускным экзаменам Страйк готовился под скрежет виниловой пластинки «Manson’s LIE: The Love and Terror Cult»[21].
    Уиттекер еще до знакомства с Ледой был о ней наслышан; теперь его увлекали ее рассказы о тусовках, где она бывала, о мужчинах, с которыми переспала. Через нее он как бы сошелся со знаменитостями, и Страйк, узнав его поближе, заключил, что Уиттекер жаждет славы – пожалуй, больше всего на свете. Отчим не видел нравственных различий между своим кумиром Мэнсоном и такими, как рок-звезда Джонни Рокби. И тот и другой заняли прочное место в общественном сознании. Пожалуй, Мэнсон преуспел в этом даже больше, поскольку миф о его личности не зависел от колебаний моды: зло всегда притягательно.
    Впрочем, Уиттекера влекла к Леде не только ее известность в определенных кругах. Его возлюбленная успела родить детей от двух состоятельных рок-музыкантов, которые платили ей алименты. Уиттекер стал обитателем сквота в твердом убеждении, что Леда намеренно ведет такой богемно-нищенский образ жизни, а сама держит где-то рядом кубышку, в которую рекой текут денежки Джонни Рокби и Рика Фантони – отцов Страйка и Люси соответственно. Похоже, он не вдавался, да и не верил в истинное положение дел: за годы, прожитые с неуемной транжирой Ледой, оба ее прежних сожителя научились оберегать свои средства, чтобы не пойти по миру. Месяц за месяцем Уиттекер исходил злостью и все чаще зубоскалил над Ледой, не желавшей на него тратиться. Он закатывал нелепые сцены, когда Леда отказывалась раскошелиться на приглянувшийся ему «Фендер Стратокастер» или на фирменный бархатный пиджак, который ему, вонючему голодранцу, вдруг приспичило на себя нацепить. Давление усиливалось; Уиттекер сочинял наглые и легко опровергаемые байки: дескать, его пошатнувшееся здоровье требует дорогостоящего лечения; дескать, за просроченный долг кредитор грозится переломать ему ноги. Леда то смеялась, то отчаивалась.
    – Милый, ну нет у меня денег, – повторяла она. – Честное слово, дорогой, я сама без гроша, неужели я бы для тебя пожалела?
    Леда забеременела, когда Страйку исполнилось восемнадцать: он только-только подал документы в университет. Его охватил ужас, но даже тогда он не верил, что мать выйдет за Уиттекера. Она не переставала твердить сыну, как ненавистно ей замужество. Ее первый, ранний брак продлился всего две недели, после чего она сбежала. Да и Уиттекер, казалось, не имел намерения жениться.
    Но все же свадьба состоялась, потому что Уиттекер, несомненно, увидел в ней единственный надежный способ добраться до мифических припрятанных миллионов. Церемонию, по стопам двух участников группы «Битлз», назначили в отделе регистрации Марлибона. Не иначе как Уиттекер воображал, что его начнут фотографировать в дверях, словно Пола Маккартни, но никому не было до него дела. Только смерть ослепительной невесты могла бы собрать на ступенях толпу папарацци.
    Неожиданно Страйк обнаружил, что оказался у станции метро «Олдгейт-Ист». Он корил себя за бессмысленный крюк. Сел бы на поезд в Уайтчепеле – уже преспокойно ехал бы к Нику с Илсой. Но его за каким-то дьяволом понесло не в ту сторону, и в метро он оказался в самый час пик.
    Его крупная фигура, да еще с рюкзаком за спиной, вызывала скрытое недовольство и раздражение стоящих рядом пассажиров, но Страйк даже не обращал на них внимания. На голову выше остальных, он держался за поручень и, глядя, как его отражение покачивается в темных оконных стеклах, вспоминал последнюю и самую отвратную сцену: Уиттекер в зале суда требует освобождения из-под стражи, потому как следствие нашло нестыковки в его показаниях о собственном местонахождении в тот день, когда его жена ввела себе под кожу иглу; противоречивыми оказались также сведения о происхождении героина и об истории наркозависимости Леды.
    Цепочка разношерстных соседей-сквоттеров дала показания о том, что Уиттекер проявлял буйство и жестокость по отношению к жене, что Леда отвергала героин в любой форме, что Уиттекер терзал ее своими угрозами и изменами, твердил об убийстве и деньгах, а когда нашли тело, не очень-то горевал. Свидетели в наивном исступлении, которое шло только во вред делу, твердили, что Леду, вне сомнения, убил Уиттекер. Сторона защиты разбила в пух и прах этот жалкий лепет. Когда же на свидетельское место вызвали студента Оксфорда, чаша весов качнулась в другую сторону.
    Поначалу судья не скрывал одобрения, глядя на Страйка: подтянут, умен, излагает четко, хотя и выглядит как грозный великан, даром что в костюме и при галстуке. Сторона обвинения задала вопрос насчет корыстных побуждений Уиттекера. В тишине зала суда Страйк поведал о неоднократных попытках отчима прибрать к рукам денежные средства, которые по большому счету были только плодом его воображения, а также о том упорстве, с каким Уиттекер принуждал Леду вписать его в завещание и тем самым доказать свою любовь.
    Золотистые глаза Уиттекера смотрели на него с почти полным безразличием. В последнюю минуту допроса взгляды Страйка и Уиттекера, находившихся в разных концах зала, встретились. Уиттекер издевательски дернул уголками губ. Он приподнял от стола указательный палец и незаметно дернул им в сторону.
    Страйк все понял. Незаметный жест предназначался только ему: уменьшенная копия отработанного удара, который Уиттекер наносил ребром ладони в шею обидчику.
    «Ты дождешься, – любил приговаривать Уиттекер, сверкая безумными золотистыми глазами. – Ты дождешься!»
    Он хорошо подготовился. Кто-то из его толстосумов-родственников выложил кругленькую сумму, чтобы нанять прожженного адвоката. Ухоженный, прилично одетый, Уиттекер все отрицал спокойным, мягким, почтительным тоном. К заседанию суда он как раз обзавелся продуманной легендой. Все доводы обвинения, изобличавшие его истинную сущность (Чарльз Мэнсон на древнем проигрывателе, «Сатанинская библия» на кровати, укуренные разговоры про наслаждение от убийства), разбивались о легкое недоумение Уиттекера.
    – Даже не знаю, что сказать… Я ведь музыкант, Ваша честь, – в какой-то момент проговорил он. – Искусство рождается из мрака. Она понимала это, как никто другой.
    Его голос театрально дрогнул, и Уиттекер зашелся в бесслезных рыданиях. Адвокат участливо спросил, не нужен ли ему перерыв.
    И тогда Уиттекер, мужественно помотав головой, изрек афористичное заявление о смерти Леды:
    – Она звала смерть – Девчонка-Негашенка.
    Аллюзию понял, видимо, один Страйк, постоянно слышавший эту песню в детстве и юности. Уиттекер процитировал «Mistress of the Salmon Salt».
    Отчим вышел сухим из воды. Хотя судебно-медицинская экспертиза подтвердила, что Леда не страдала героиновой зависимостью, репутация сыграла с ней злую шутку. Она употребляла многие другие наркотики. И вдобавок слыла заядлой тусовщицей. Люди в завитых париках, чья работа заключалась в квалификации тяжких преступлений, сочли вполне закономерным, что Леда умерла на грязном тюфяке, стремясь к наслаждению, которого земная жизнь дать не могла.
    На ступенях здания суда Уиттекер заявил, что собирается написать биографию покойной жены, и тут же исчез. Обещанная книга так и не вышла в свет. Ребенка Леды и Уиттекера усыновили многострадальные прабабка и прадед с отцовской стороны, и Страйк больше не видел своего единоутробного брата. Без лишнего шума отчислившись из Оксфорда, он завербовался в армию; Люси поступила учиться; жизнь продолжалась.
    Время от времени имя Уиттекера мелькало в прессе – каждый раз в связи с очередной криминальной историей, и дети Леды не могли читать об этом без содрогания. Разумеется, на первые полосы газет он не попадал: его уделом стало жениться на отставных любовницах знаменитостей разного калибра. Добытая таким путем слава была лишь тусклым отражением чужого отражения.
    – Этот навозный жук так и будет ползать в дерьме, – сказал Страйк Люси, но она не засмеялась. Грубый юмор как способ описания мерзостей жизни она понимала еще хуже, чем Робин.
    Страйк устал и проголодался, у него ныла культя, и, покачиваясь вместе с вагоном, он ощущал усталость и подавленность, в основном из-за собственной участи. В течение многих лет он уверенно смотрел в будущее. Прошлое не изменить: он не отрицал случившегося, но зачем понадобилось снова это ворошить, отправляться на поиски сквота, где он не был уже двадцать лет, вспоминать лязг почтового ящика и вопли обезумевшей кошки, в который раз переживать зрелище лежащей в гробу бледно-восковой матери, одетой в платье с рукавами-колокольчиками.
    «Ты долбаный идиот, – в ярости твердил себе Страйк, изучая схему метро, чтобы понять, сколько придется сделать пересадок, чтобы добраться до Ника и Илсы. – Уиттекер не имеет отношения к той посылке. Ты просто ищешь повод ему отомстить».
    Роковую посылку отправил кто-то методичный, расчетливый и упертый; Уиттекер, по воспоминаниям двадцатилетней давности, был взбалмошным, сумасбродным и переменчивым.
    И все же…
    Ты дождешься…
    Quicklime Girl…
    – Черт! – громко выругался Страйк, напугав окружающих.
    В этот миг он понял, что проехал пересадку.

    11

    Feeling easy on the outside,
    But not so funny on the inside.

    Blue Öyster Cult. «This Ain’t the Summer of Love»[22]
    Следующие двое суток Страйк и Робин поочередно следили за Платиной. Страйк под разными предлогами связывался с Робин в середине рабочего дня и отправлял ее домой до наступления темноты, пока в метро было много народу. В четверг вечером он вел слежку до тех пор, пока эта русская не оказалась в безопасности, под неусыпным надзором мистера Повторного, после чего вернулся в Уондсворт, на Октавиа-стрит, куда временно переселился, чтобы укрыться от репортеров.
    Второй раз за время сыскной работы обстоятельства вынуждали Страйка искать приюта у друзей, Ника и Илсы. Их дом, вероятно, был единственным местом, где его привечали когда угодно, но он тем не менее испытывал неловкость, пока делил кров с работающими супругами. Несмотря на все недостатки тесной мансарды над офисом, туда он приходил и уходил когда вздумается, без риска разбудить соседей лязгом металлических ступеней, и при желании мог перекусить в два часа ночи. А теперь он ощущал себя не в своей тарелке, ежедневно садясь за общий стол, и долго терзался от собственной бесцеремонности, если за полночь лез в холодильник, притом что его друзья ничуть не возражали и даже наоборот.
    Зато Страйка не нужно было учить соблюдать аккуратность и тишину. Юные годы, проведенные в самых невообразимых условиях, не прошли бесследно. Илса даже отметила, что присутствия Страйка в доме вообще не заметно: в отличие от ее мужа-гастроэнтеролога, он никогда не разбрасывал вещи и не оставлял нараспашку дверцы посудных шкафов.
    Из сообщений знакомых Страйк знал, что у входа в агентство все еще ошиваются репортеры и папарацци, а потому смирился с перспективой провести неделю у Ника и Илсы, в комнате для гостей, голые стены которой тоскливо напоминали о ее первоначальном предназначении. Его друзья много лет безрезультатно пытались завести ребенка. Страйк тактично ни о чем не спрашивал и чувствовал, что они – а в особенности Ник – за это благодарны.
    Он знал их обоих очень давно, а Илсу, можно сказать, всю сознательную жизнь. Светловолосая, близорукая, она родилась в корнуэльском городке Сент-Моз, который Страйк считал родным. Они вместе бегали в начальную школу и учились в одном классе. Всякий раз, когда Страйк в отрочестве приезжал в гости к Теду и Джоан, дружба с Илсой возобновлялась как ни в чем не бывало, тем более что их матери тоже дружили со школьной скамьи.
    С Ником он свел знакомство в лондонском Хэкни, где оканчивал среднюю школу. Ник и Илса познакомились у Страйка на дне рождения, после чего встречались в течение года, но потом расстались, продолжив учебу в разных университетах. Только в возрасте двадцати пяти лет (русые волосы Ника начали редеть, когда ему стукнуло двадцать) они встретились снова: на тот момент Илса была помолвлена с неким адвокатом, а Ник встречался с коллегой по врачебной практике. В считаные недели оба порвали со своими партнерами, а еще через год сыграли свадьбу, на которую Страйка пригласили свидетелем.
    В половине одиннадцатого вечера Страйк вернулся в их дом. Не успел он затворить входную дверь, как Ник с Илсой поприветствовали его из гостиной и пригласили разделить с ними огромную порцию заказанного на дом карри.
    – А это что? – спросил он, в замешательстве разглядывая гирлянды с британским флагом, ворох бумажек, какие-то записки и большой пластиковый пакет, наполненный красно-бело-синими одноразовыми стаканчиками.
    – На нашей улице организуется праздник в честь королевской свадьбы, – объяснила Илса.
    – Боже милостивый…
    Страйк помрачнел, наполняя свою тарелку тепловатым мадрасским карри.
    – Будет весело! Обязательно приходи.
    От взгляда Страйка она сдавленно хихикнула.
    – День удачно прошел? – поинтересовался Ник, протягивая ему банку пива «Теннентс».
    – Куда там. – Страйк с благодарностью принял пиво. – Облом полный. Минус два клиента.
    Ник и Илса сочувственно повздыхали и понимающе умолкли, пока он за обе щеки уплетал карри. Усталый и подавленный, Страйк размышлял о том, что посылка с отрезанной ногой подорвала его бизнес, на который было угроблено столько сил. В связи с этой историей, не имеющей, впрочем, никакого отношения к расследованиям, его фотография теперь не сходила со страниц газет и интернет-сайтов. Пресса не упускала случая напомнить миру, что у Страйка только одна нога; он не стыдился своего увечья, но ни за что не стал бы им спекулировать. В воздухе пахло какой-то гнильцой. У Страйка было такое чувство, будто и сам он гниет заживо.
    – Что там с этой ногой? – спросила Илса, когда Страйк прикончил щедрую порцию карри и почти осушил банку пива. – Полицейские хоть что-нибудь делают?
    – Завтра вечером обговорю это с Уордлом, но сомневаюсь, что они раскопали нечто стоящее. Сам-то он специализируется на организованной преступности.
    Подробности о той троице Страйк держал при себе, считая, что эти подонки – если допустить, что именно они прислали отрезанную ногу, – могут быть опасны и мстительны, хотя как-то раз сказал Нику с Илсой, что в прошлом уже сталкивался с преступником, который отсекал и посылал по почте части тел. Понятное дело, супруги сразу же приняли сторону Уордла, не сомневаясь в вине подозреваемого.
    Сидя на мягком зеленом диване, сыщик впервые за долгие годы вспомнил, что Ник и Илса некогда были знакомы с Джеффом Уиттекером. Совершеннолетие Страйка праздновали в Уайтчепеле, в пабе «Белл»; в то время его мать была на шестом месяце беременности. Застывшее маской лицо его тетушки Джоан выражало смесь осуждения и наигранной радости; дядя Тед, который обычно выступал этаким буфером между всеми, не сумел скрыть злость и отвращение, когда каланча Уиттекер прервал танцы, чтобы исполнить одну из песенок собственного сочинения. Страйк вспомнил, как разозлился сам: он готов был перенестись куда угодно, хоть в Оксфорд, лишь бы подальше от этого позора. Впрочем, Ник с Илсой, скорее всего, мало что запомнили из событий того вечера: они были слишком заняты друг другом, ошеломленные и пораженные внезапно вспыхнувшим глубоким взаимным интересом.
    – Беспокоишься о Робин, – произнесла Илса, больше утверждая, чем спрашивая.
    Страйк что-то согласно промычал, пережевывая индийскую лепешку паан. За истекшие четыре дня он много думал о своей помощнице. В этой опасной ситуации она не по своей вине оказалась уязвимым и слабым звеном; несомненно, тот, кто решил адресовать посылку именно ей, на это рассчитывал. Будь у Страйка в подчинении мужчина, поводов для беспокойства было бы куда меньше.
    Не забывал Страйк и о том, что Робин, по сути, не имела никакого профессионального опыта. Зато она могла вызвать на откровенность самого упрямого свидетеля, с которым Страйк, огромный, грозного вида, далеко бы не продвинулся. Ее обаяние и деликатность сотни раз отводили подозрение и открывали не одну дверь, значительно облегчая работу Страйка. Он понимал, сколь многим ей обязан, но сейчас лучше было бы вывести ее из игры, пока отправитель той посылки разгуливает на свободе.
    – Мне нравится Робин, – сказала Илса.
    – Всем нравится Робин, – почти сразу же хрипло ответил Страйк, вгрызаясь в паан.
    Это была чистая правда: его сестра Люси, заходившие в офис приятели, клиенты – все считали нужным сказать Страйку, как нравится им его помощница. Но в голосе Илсы ему послышались нотки любопытства, отчего он взял крайне отчужденный тон в разговоре о Робин и ненадолго успокоился, только услышав следующий вопрос Илсы.
    – Как у тебя с Элин?
    – Все в норме, – сказал Страйк.
    – Она по-прежнему скрывает ваши отношения от своего бывшего? – полюбопытствовала Илса.
    – Не жалуешь ты ее, да?
    Сам себе удивляясь, Страйк перешел в наступление. За тридцать лет он досконально изучил характер Илсы и сейчас ожидал услышать взволнованное отрицание.
    – Что ты, что ты, я к ней очень хорошо отношусь. Правда, я ее совсем мало знаю, но мне кажется, вы вполне счастливы, а это самое главное.
    Своим выпадом Страйк рассчитывал прекратить всякие расспросы о Робин; Илса не первой из его друзей подъезжала: если он так замечательно сработался с Робин, не значит ли это?.. Не задумывался ли он когда-нибудь?.. Но Илса была адвокатом, и никто не мог сбить ее с толку при ведении допроса.
    – Робин ведь отложила свадьбу? А новую дату назначили?
    – Ага, – подтвердил Страйк, – второе июля. Сейчас берет отгул и едет в Йоркшир, чтобы заняться… ну чем там занимаются при подготовке к свадьбе. До вторника.
    Когда Страйк настаивал, чтобы Робин пробыла в Мэссеме с пятницы до понедельника, он отнюдь не собирался играть на руку Мэтью, но вздохнул с облегчением, зная, что она будет в двухстах пятидесяти милях, если не дальше, от этой свистопляски, в безопасности родительского дома. Робин сильно расстроилась, узнав, что не сможет пойти в паб «Старая синяя колодка» в Шордиче на встречу с Уордлом, но Страйку показалось, что она будет рада немного передохнуть.
    Илсу слегка разочаровало, что Робин все же выходит замуж не за Страйка, а за кого-то другого, но тут в кармане у Страйка завибрировал телефон. Звонил Грэм Хардэйкр, давний коллега из Отдела специальных расследований.
    – Извините, – сказал Страйк Нику и Илсе, отодвигая тарелку с карри и вставая из-за стола, – нужно ответить, это очень важно… Харди!
    – Можешь говорить, Огги? – спросил Хардэйкр, когда Страйк направлялся к выходу.
    – Теперь могу, – ответил Страйк, в три шага преодолев садовую дорожку и выходя на темную улицу, чтобы размяться и покурить. – Что-нибудь раскопал для меня?
    – Откровенно говоря, – как-то нервно начал Хардэйкр, – было бы чертовски здорово, если бы ты оказался здесь, старина, и посмотрел сам. Моя напарница, уоррент-офицер, – та еще заноза. Никак не можем с ней сработаться. Если она пронюхает, что я сливаю материалы…
    – Так мне подъехать?
    – Подгребай с утра пораньше, а я оставлю на компе открытые документы. Как бы случайно, понимаешь?
    Хардэйкр и раньше делился информацией со Страйком, на что не имел права. В тридцать пятый отдел он перешел недавно и, понятное дело, опасался себя скомпрометировать.
    Перейдя через дорогу, Страйк присел на низкий парапет перед домом напротив, достал сигарету и задал свой вопрос:
    – Но за этим точно стоит ехать в Шотландию?
    – Смотря что тебе нужно.
    – Прежние адреса, сведения о родственниках, выписки из медицинских карт, психиатрические диагнозы – ничего такого, что могло бы кому-то навредить. Когда Брокбэнка комиссовали, в две тысячи третьем?
    – Именно, – подтвердил Хардэйкр.
    У Страйка за спиной что-то загрохотало; он встал и обернулся: хозяин участка за парапетом, на который присел сыщик, выбрасывал мусор в бак. Этому щуплому человечку было лет шестьдесят. В свете фонаря Страйк заметил, как его раздражение сменилось примирительной улыбкой при виде роста и массы непрошеного гостя. Страйк побрел прочь, мимо живых изгородей и деревьев, дрожащих на весеннем ветру. Очень скоро их украсят флажками по случаю свадьбы принца. А там и до свадьбы Робин недалеко.
    – Думаю, на Лэйнга у вас там негусто собрано. – В тоне Страйка слышался вопрос.
    Воинская карьера шотландца продлилась еще меньше, чем у Брокбэнка.
    – Негусто, да, но и так понятно: тип еще тот, – отозвался Хардэйкр.
    – Куда его отправили после «Стекляшки»?
    «Стекляшкой» у них называлась военная тюрьма в Колчестере, куда попадали все осужденные военнослужащие в ожидании перевода в гражданскую тюрьму.
    – В «Элмли». С тех пор у нас на него ничего не было. Придется запросить службу надзора за УДО.
    – Угу. – Страйк выдохнул дым в звездное небо.
    Они с Хардэйкром оба понимали: коль скоро Страйк теперь не служит в полиции, у него не больше прав на доступ к архиву службы надзора за УДО, чем у простого обывателя.
    – Где именно в Шотландии он родился, Харди?
    – В Мелроузе. При поступлении на службу указал в качестве ближайшей родственницы свою мать – я проверил его анкету.
    – Мелроуз, – в задумчивости повторил Страйк.
    Он поразмыслил о двух оставшихся клиентах: первый – богатый идиот, который ловит кайф, пытаясь доказать, что ему наставляют рога; вторая – обеспеченная жена и мать, подрядившая Страйка выяснить, каким способом ее проживающий отдельно муж подбирается к их общим сыновьям. Но этот муж сейчас отбыл в Чикаго, а передвижения Платины вполне могли на сутки остаться без внимания.
    Конечно, сохранялась вероятность, что никто из подозреваемых не имеет отношения к посылке с ногой, что он все это придумал.
    A harvest of limbs… Урожай всех тела частей…
    – Мелроуз далеко от Эдинбурга?
    – Час-полтора езды.
    Страйк потушил сигарету в водостоке.
    – Харди, я могу приехать ночным поездом в воскресенье, рано утром пробраться в офис, потом рвануть в Мелроуз и проверить, не вернулся ли Лэйнг к родным или, по меньшей мере, не давал ли о себе знать.
    – Договорились, Огги. Встречу тебя на вокзале, только сообщи время. Хотя… – Хардэйкр приготовился к поступку невиданной щедрости, – если поездка займет не более суток, возьмешь мою машину.
    Страйк не сразу вернулся к своим любознательным друзьям и остывшему карри. Закуривая очередную сигарету, детектив прогуливался по тихой улице и размышлял о делах. Тут он вспомнил, что в воскресенье вечером собирался пойти с Элин в концертный зал «Саутбэнк». Она стремилась привить ему интерес к серьезной музыке, хотя классика всегда оставляла его равнодушным, чего он и не скрывал. Страйк посмотрел на часы: звонить уже слишком поздно; не забыть бы завтра отменить встречу.
    Войдя в дом, он вновь обратился мыслями к Робин. Она почти никогда не упоминала о предстоящей свадьбе, до которой теперь оставалось всего два с половиной месяца. Когда Робин рассказывала Уордлу об одноразовых фотоаппаратах, заказанных для гостей, Страйк осознал, как скоро она станет миссис Мэтью Канлифф.
    «Время еще есть», – подумал он. Но даже сам не понял: время для чего?

    12

    …the writings done in blood.

    Blue Öyster Cult. «OD’d on Life Itself»[23]
    Многие мужчины подумали бы, что бродить по Лондону следом за сексапильной блондинкой, да еще и получать за это деньги, – одно удовольствие, но Страйку до смерти надоело следить за Платиной. Прошатавшись несколько часов по Хотон-стрит, вблизи Лондонской школы экономики, где в верхних коридорах из бетона и стекла время от времени мелькала на пути в библиотеку подрабатывающая на полставки исполнительница эротических танцев, Страйк последовал за ней к «Мятному носорогу», где у нее в шестнадцать часов начиналась смена.
    Там он закруглился: на восемнадцать была назначена встреча с Уордлом, а если Платина выкинет какой-нибудь фортель, Вороненок тут же позвонит. В забегаловке рядом с пабом, выбранным для встречи, Страйк взял себе сэндвич. В кармане задребезжал мобильный, но, убедившись, что звонит сестра, он перенаправил вызов в голосовую почту. Ему смутно помнилось, что скоро день рождения его племянника Джека, однако идти к родственникам он не собирался, особенно после прошлогоднего торжества: ему хватило подружек сестры, любопытствующих мамаш и оглушительного визга перевозбужденных, надоедливых детей.
    «Старая синяя колодка», внушительная трехэтажная постройка из кирпича, формой напоминающая нос корабля, находилась в конце Грейт-Истерн-стрит в районе Шордича. На памяти Страйка это был стриптиз-клуб и бордель: их с Ником школьный друг якобы потерял там невинность с женщиной, годившейся ему в матери.
    Афиша на входе подтверждала перерождение борделя в концертный зал. Сегодня в восемь, прочитал Страйк, играют Islington Boys’ Club, Red Drapes, In Golden Tears и Neon Index. Губы его скривились в ухмылке, когда он протискивался в темный бар с деревянным полом, где золотыми буквами на огромном старинном зеркале за барной стойкой рекламировались светлые сорта эля минувшей эпохи. Свисавшие с потолка шарообразные лампы освещали толпу молодежи студенческого вида, в которой большинство было одето по непостижимой для Страйка моде.
    При всей своей слабости к группам, собиравшим стадионы, мать, как ему помнилось с детских лет, часто водила его и на выступления своих приятелей; после парочки концертов музыканты умудрялись расплеваться, разойтись, а месяца через три собраться в новом составе в другом пабе. «Старая синяя колодка» показалась Страйку неподходящим местом для встречи с Уордлом; раньше они выпивали только в «Фезерс», неподалеку от Скотленд-Ярда. Сейчас полицейский в одиночестве пил у барной стойки; при появлении Страйка он сам и прояснил вопрос:
    – Жена балдеет от Islington Boys’ Club. Она сюда заглянет после работы.
    Страйку не доводилось встречать жену Уордла, и хотя раньше он об этом не задумывался, она представлялась ему кем-то средним между заядлой тусовщицей (не зря же Уордл все время задерживал взгляд на вызывающе одетых девицах с искусственным загаром) и единственной знакомой ему женой столичного копа, а именно Хелли, для которой смысл жизни составляли дети, домашнее хозяйство и мещанские сплетни. А поскольку жена Уордла «балдела» от неизвестной Страйку инди-группы, он решил, что эта женщина, вопреки ожиданиям, может оказаться интересной личностью, пусть даже он заранее презирал эту инди-группу.
    – Ну что там у тебя? – спросил Страйк, успев взять пинту пива, пока не набежал народ.
    С обоюдного молчаливого согласия они с Уордлом переместились от барной стойки к последнему свободному столику для двоих.
    – Криминалисты работают, – сказал Уордл, когда они сели. – По их мнению, нога принадлежала девушке от шестнадцати до двадцати пяти лет и была ампутирована после смерти, причем, судя по характеру свернувшейся крови, почти сразу после наступления смерти, а потом хранилась в холодильнике, пока ее не отправили твоей подруге Робин.
    От шестнадцати до двадцати пяти: сейчас Бриттани Брокбэнк, по прикидкам Страйка, был бы двадцать один год.
    – Нельзя ли определить возраст поточнее?
    Уордл покачал головой:
    – Нет, точный возраст не установлен. А что?
    – Я же говорил: у Брокбэнка была приемная дочь.
    – Брокбэнк, – задумчиво повторил Уордл, явно не припоминая имени.
    – Один из тех, кто с самого начала был у меня под подозрением, – напомнил Страйк, безуспешно пытаясь скрыть досаду. – Служил когда-то в «Пустынных Крысах». Здоровенный, черноволосый, с деформированным ухом…
    – Успокойся, я понял, – сказал Уордл, тоже приходя в раздражение. – У меня никудышная память на имена, дружище. Брокбэнк… татуировка на предплечье…
    – Это Лэйнг, – поправил Страйк. – Шотландец, которого я упек на десять лет. А Брокбэнк – тот, кто твердил, что я проломил ему башку.
    – А, ну да.
    – У его приемной дочери, Бриттани, на ноге был застарелый шрам. Я же тебе рассказывал.
    – Ну-ну, помню.
    Отхлебнув пива, Страйк воздержался от саркастических комментариев. Вот если бы с ним за столом сидел не Уордл, а Грэм Хардэйкр, старый приятель из Отдела специальных расследований, уж тот бы воспринял его подозрения всерьез. Сначала Уордл и Страйк относились друг к другу с определенным недоверием, затем как будто соперничали. Страйк считал, что Уордл своими разыскными способностями даст фору многим столичным полицейским, но при этом отеческая теплота, с которой Уордл пестовал собственные версии, никогда не распространялась на предположения Страйка.
    – А что сказали насчет шрама на икре?
    – Шрам застарелый. Появился задолго до смерти.
    – Етит твою! – вырвалось у Страйка.
    Что могло быть важнее того застарелого шрама? Но криминалисты, как ни досадно, не придали ему особого значения.
    Даже Уордл, который не упускал ни единого шанса подколоть Страйка, проникся, судя по всему, его тревогой.
    – Дружище, – сказал он (и это тоже было внове), – Брокбэнк не при делах. Это Мэлли.
    Именно этого Страйк и опасался: что при одном имени Мэлли в Уордле проснется карьерист и полицейский забудет о других подозреваемых, нацелившись на поимку матерого рецидивиста.
    – Доказательства есть? – напрямик спросил Страйк.
    – Харрингейская преступная группировка контролировала шлюх из Восточной Европы в Лондоне и Манчестере. Я потолковал с ребятами из отряда по борьбе с проституцией. На прошлой неделе они устроили облаву в борделе неподалеку отсюда и задержали двух молодых украинок. – Уордл понизил голос почти до шепота. – Сейчас их раскручивают наши сотрудницы. У этих украинок была подруга, которая рассчитывала сделать тут карьеру в модельном бизнесе и отказывалась обслуживать клиентов, невзирая на жестокие побои. Две недели назад Диггер за волосы выволок ее из дома, и с тех пор она как в воду канула. А вместе с ней и Диггер.
    – Узнаю Диггера, – сказал Страйк. – Хотя совсем не факт, что это ее нога. Кто-нибудь слышал, чтобы он упоминал меня?
    – Да, – победно заявил Уордл.
    Позабыв о пиве, Страйк опустил кружку. Он не ожидал положительного ответа.
    – Серьезно?
    – Одна из девиц показала, что точно слышала о тебе от Диггера, причем совсем недавно.
    – В связи с чем?
    Уордл произнес длинную фамилию богатого русского, владельца казино, который обращался к Страйку не далее как в прошлом году. Страйк нахмурился. Пусть даже Диггер пронюхал о его работе на владельца игорного дома, но он никак не мог знать, что именно Страйку обязан своей последней ходкой. От Уордла Страйк услышал лишь то, что его русский клиент отирается в весьма сомнительных кругах, но это и раньше не было большим секретом.
    – И почему Диггера волнует, что я работал на Арзамасцева?
    – Да как тебе сказать… – начал Уордл тоном знатока, желающего скрыть недостаток информированности. – Их группировка много в чем замешана. По сути, мы имеем дело с человеком, который встал у тебя на дороге, который не раз отправлял людям части тел и который исчез вместе с юной девушкой прямо перед тем, как тебе прислали ногу юной девушки.
    – Что ж, в твоем изложении звучит убедительно, – сказал совершенно ни в чем не убежденный Страйк. – А ты не упускаешь из виду Лэйнга, Брокбэнка и Уиттекера?
    – Естественно, не упускаю, – ответил Уордл. – Мои ребята их разыскивают.
    Страйк слабо в это верил, но, чтобы не портить дружеских отношений с Уордлом, оставил свои сомнения при себе.
    – Еще у нас есть запись с курьером, – добавил Уордл.
    – И что же?
    – Твоя коллега – неплохая свидетельница, – продолжил Уордл. – Там действительно фигурирует мотоцикл «хонда». Номера фальшивые. Курьер выглядел именно так, как она описала. Короче, он поехал на юго-запад, в сторону реального курьерского центра. В последний раз этот парень засветился на камере в Уимблдоне. С тех пор и курьер, и мотоцикл как сквозь землю провалились, но, повторяю, у этого кренделя фальшивые номера. Он мог умотать куда угодно.
    – Фальшивые номера, – повторил Страйк. – Все продумано.
    В пабе становилось людно. Видимо, группа должна была играть на втором этаже: у двери, ведущей наверх, толпились посетители; до Страйка доносился знакомый скрежет настраиваемого микрофона.
    – У меня для тебя кое-что есть, – сказал Страйк без особого энтузиазма. – Я обещал Робин передать тебе копии писем.
    В тот день он вернулся в контору около полудня. Журналисты больше не караулили его у входа, притом что фотографы, по словам знакомой продавщицы из гитарного магазина напротив, топтались там вплоть до вчерашнего вечера.
    Несколько заинтригованный, Уордл взял копии двух писем.
    – Оба письма пришли в течение последних двух месяцев, – сказал Страйк. – По мнению Робин, тебе стоит на них взглянуть. Еще по одной? – спросил он, кивнув на остатки пива в кружке Уордла.
    Страйк отошел за следующей парой пива; Уордл подвинул к себе письма. Когда Страйк вернулся, Уордл все еще изучал письмо с инициалами «Р. Л.». Страйк взял второе письмо, написанное аккуратным, как у прилежной школьницы, почерком, и начал читать:
    …что я стану по-настоящему собой и буду по-настоящему полноценной без ноги, которая никогда не была и не будет частью меня, но никто этого не понимает. До моей родни не доходит, что мне необходимо лишиться ноги; все думают, что у меня проблемы с головой, но вам-то не нужно объяснять…
    «Вот тут ты ошибаешься», – подумал Страйк. Вернув письмо на стол, он обратил внимание, что отправительница очень четко вывела обратный адрес в Шепердс-Буше. Письмо было подписано «Келси»; фамилия отсутствовала. Уордл, погруженный в чтение первого письма, издал нечленораздельный звук, в котором профессиональный интерес смешался с отвращением.
    – Читал эту хрень?
    – Нет, – ответил Страйк.
    В людный и без того бар набивалось все больше молодежи. Страйк и Уордл оказались не единственными людьми за тридцать, но явно были старше большинства посетителей. Страйк наблюдал, как симпатичная бледноватая девушка, похожая на старлетку в стиле сороковых, с тонкими черными бровями, алыми губами и лихо закрученными прядями голубых волос, пытается отыскать взглядом своего парня.
    – Робин просматривает эти записки сумасшедших и, если нужно, составляет краткие сводки.
    – «Я хочу массировать твою культю, – прочел Уордл вслух. – Я хочу стать твоим живым костылем. Я хочу…» Фу, мать твою. Это же просто физически…
    Он перевернул письмо.
    – «Р. Л.». Можешь прочесть адрес?
    – Нет, – ответил Страйк, прищурившись.
    Мелкий почерк был чертовски неразборчивым. На первый взгляд в обратном адресе читалось лишь название «Уолтэмстоу».
    – Кто там обещал: «Я буду возле барной стойки»?
    Девушка с голубыми волосами и алыми губами пробилась к их столику, держа в руке бокал. На ней была кожаная куртка, накинутая на какое-то подобие летнего платья в стиле сороковых.
    – Извини, детка, заболтались о работе, – невозмутимо сказал Уордл. – Корморан Страйк – Эйприл. Моя жена, – добавил он.
    – Приветствую, – сказал Страйк, протягивая широкую ладонь.
    Он бы в жизни не подумал, что жена Уордла выглядит именно так. Слишком усталый, чтобы анализировать увиденное, он еще больше потеплел к Уордлу.
    – Ой, так это вы! – просияла Эйприл; ее муж тем временем сгреб со стола ксерокопии писем, сложил пополам и сунул в карман. – Тот самый Корморан Страйк! Я столько о вас слышала. Вы останетесь на концерт, правда?
    – Вряд ли, – ответил Страйк, явно польщенный. Уж очень она была хороша собой.
    Да и Эйприл, пожалуй, не хотела, чтобы он уходил. По ее словам, к ним должны были присоединиться друзья, еще человек шесть. Среди них – две незанятые девушки. Страйк позволил себя уговорить и поднялся на второй этаж, где располагалась небольшая сцена; танцпол был уже переполнен. Между делом Эйприл сообщила, что она – стилист и как раз сейчас готовит фотосессию для одного журнала, а помимо этого – обронила она мимоходом – для подработки танцует бурлеск.
    – Бурлеск? – переспросил Страйк, переходя почти на крик, поскольку микрофон снова заскрежетал, вызвав бурю недовольства и шквал протестов со стороны посетителей за барной стойкой.
    «Разве бурлеск – не тот же стриптиз, только классом повыше?» – задумался он после слов Эйприл о том, что ее подруга Коко (та девушка с огненно-красными волосами, что улыбнулась и кокетливо ему помахала) тоже танцует бурлеск.
    Ребята оказались приятными и, в отличие от Мэтью, не вызывали ни малейшего раздражения. Уже давно Страйк не слышал живой музыки. Миниатюрная Коко выразила желание подняться еще выше, чтобы посмотреть…
    Но когда на сцену вышли Islington Boys’ Club, Страйку показалось, что он против воли переносится в прошлое, к людям, о которых старался не думать. Спертый запах пота в воздухе, знакомый стон настраиваемой гитары, помехи микрофона – все это можно было бы вытерпеть, если бы вокалист своей позой и андрогинной грацией не смахивал на Уиттекера.
    Четыре такта – и Страйк понял: пора уходить. Дело было не в группе с их гитарным инди-роком: играли парни вполне прилично и вокалист не раздражал, но настроение уже было отравлено его сходством с Уиттекером. Впрочем, Страйк за свою жизнь достаточно побывал в таких местах, не имея возможности уйти, и сегодня хотел спокойно подышать свежим воздухом. Крикнув слова прощания Уордлу, помахав рукой и улыбнувшись Эйприл, которая подмигнула и помахала ему в ответ, он ушел, достаточно массивный, чтобы с легкостью протиснуться сквозь потную, запыхавшуюся толпу. Когда он пробился к выходу, группа доиграла первую песню. Аплодисменты этажом выше стучали будто капель по жестяной крыше. Минуту спустя он уже с облегчением шагал прочь, к автомагистрали, где, со свистом рассекая воздух, неслись машины.

    13

    In the presence of another world.

    Blue Öyster Cult. «In the Presence of Another World»[24]
    Субботним утром Робин с матерью на дряхлом семейном «лендровере» покатили из своего Мэссема в Харрогейт к портнихе, перешивавшей свадебное платье.
    Фасон пришлось изменить, так как изначально платье предназначалось для январской церемонии; теперь же его предстояло надеть в июле.
    – Совсем отощала, – заметила пожилая швея, втыкая иголки в заднюю часть лифа. – Не вздумай дальше худеть. Платье должно облегать.
    Ткань и фасон платья Робин выбрала больше года назад. В общих чертах оно напоминало модель из коллекции Эли Сааба, которую родители никогда не смогли бы себе позволить, поскольку через каких-то полгода им предстояло покрыть добрую половину расходов на свадьбу Стивена, старшего брата Робин. Но даже эта уцененная версия казалась немыслимой роскошью при той зарплате, что Робин получала от Страйка. Освещение примерочной подчеркивало все достоинства фигуры, но из зеркала в позолоченной раме на Робин смотрело бледное лицо с воспаленными, впалыми глазами. Она уже сомневалась, что платье должно быть открытым. Длинные рукава – вот это как раз уместно. Возможно, думала она, ее просто утомили постоянные мысли о подвенечном наряде. В примерочной пахло лаком и новым ковролином. Пока Линда, мать Робин, наблюдала, как иголка сантиметр за сантиметром стягивает оборки платья, Робин, угнетенная своим собственным отражением, сосредоточенно смотрела на угловой столик, где покоились искусственные цветы и хрустальная диадема.
    – Мы уже решили, чем украсим фату? – спросила портниха, усвоившая типичную докторскую манеру задавать вопросы в первом лице множественного числа. – Для зимней церемонии мы выбрали диадему, так ведь? Я думаю, к открытому платью подойдут цветы.
    – Цветы – это чудесно, – донесся голос Линды из угла примерочной.
    Мать и дочь были удивительно похожи. Хотя некогда узкая талия матери стала шире, а выцветшие томатно-красные с золотинкой волосы, в беспорядке собранные на темени, кое-где тронула седина, серо-голубые глаза Линды были в точности такими, как у дочери, и сейчас их взгляд устремился на Робин с тревогой и проницательностью, до смешного знакомыми Страйку.
    Робин перемерила множество ободков с искусственными цветами, но ни один не пришелся ей по душе.
    – Наверное, я все-таки остановлюсь на диадеме, – сказала она.
    – Может, рассмотреть вариант с живыми цветами? – подсказала Линда.
    – Да, – выдавила Робин, которой вдруг нестерпимо захотелось уйти от этого запаха ковролина и от своего бледного, загнанного в угол отражения.
    – Давай сходим к флористу и посмотрим, что нам смогут предложить.
    И все же неплохо было оказаться наедине с собой – хотя бы на несколько минут, хотя бы в примерочной. Выбираясь из платья и снова влезая в свитер и джинсы, Робин попыталась отыскать причины своей хандры. Она жалела, что пришлось пропустить встречу Страйка с Уордлом; ей не терпелось преодолеть пару сотен миль, что отделяли ее от незнакомца в черном, отправившего ей отрезанную ногу.
    Но спешить не было никакого смысла. В поезде они с Мэтью снова поссорились. Даже здесь, в ателье на Джеймс-стрит, ее преследовала нарастающая тревога: объем заказов в агентстве Страйка сокращался, и она в любую минуту могла остаться без работы. Одевшись, Робин проверила мобильник. Сообщений от Страйка не было.
    Через час Робин, стоя среди мимоз и лилий, односложно отвечала на вопросы суетливой флористки: та прикладывала к ее волосам розы и время от времени роняла холодные зеленоватые капли с длинных стеблей на кремовый свитер Робин.
    – Зайдем-ка в «Беттис», – предложила Линда, когда цветы в конце концов были заказаны.
    В городе-курорте Харрогейт кондитерская «Беттис» давно сделалась местной достопримечательностью. Снаружи кафе украшали цветочные корзины, вдоль которых посетители выстраивались в очередь под черными с золотом прозрачными маркизами, а внутри, среди мягких кресел, светильников и узорчатых чайников, сновали официантки в одинаковых платьях с кружевной отделкой. В детстве Робин нравилось глазеть сквозь стеклянный прилавок на ряды толстых марципановых поросят, наблюдать, как мама покупает самый восхитительный фруктовый торт с ликерной пропиткой, упакованный в нарядную коробку. Сегодня, сидя за столиком у окна и уставившись на пестрые цветочные клумбы, разбитые в виде геометрических фигурок, вылепленных из пластилина детскими руками, Робин отказалась от еды, ограничившись маленьким чайником чая и украдкой поглядывая на мобильник. Ничего.
    – Что-то случилось? – спросила Линда.
    – Нет, все замечательно, – ответила Робин. – Просто смотрю, нет ли каких новостей.
    – Новостей о чем?
    – Об отрезанной ноге, – сказала Робин. – Вчера вечером Страйк встречался с этим полицейским, Уордлом.
    – Ну-ну, – произнесла Линда, и больше они не проронили ни слова, пока им не подали чай.
    Линда заказала фруктовое печенье. Намазав его маслом, она поинтересовалась:
    – Вы с Кормораном хотите своими силами выяснить, кто прислал эту ногу, я права?
    Что-то в голосе матери насторожило Робин.
    – Мы просто отслеживаем действия полиции, вот и все.
    – А-а, – протянула Линда, жуя печенье и не сводя глаз с дочери.
    Робин стало стыдно за свою раздражительность. Свадебное платье обходилось недешево, а где же благодарность?
    – Извини за резкость.
    – Ничего страшного.
    – Это из-за Мэтью – он против моей работы у Корморана.
    – Да, прошлой ночью мы кое-что об этом слышали.
    – О боже, мама, прости!
    Робин считала, что во время ссоры они говорили достаточно тихо, чтобы не разбудить родных. Всю дорогу до Мэссема они ругались, потом сделали перерыв на ужин с ее родителями, а затем продолжили в гостиной, когда Линда и Майкл ушли спать.
    – Имя Корморана звучит слишком часто, тебе не кажется? Думаю, что Мэтью…
    – Это его не колышет, – бросила Робин.
    Мэтью определенно считал работу Робин некой блажью, но, когда требовалось отнестись к ней всерьез (например, как в случае с этой зловещей посылкой), он злился, вместо того чтобы тревожиться.
    – Не колышет – и совершенно напрасно, – продолжила Линда. – Кто-то прислал тебе часть мертвого тела, Робин. А в прошлый раз Мэтт позвонил нам сообщить, что ты угодила в больницу с сотрясением мозга. Я уж не говорю о твоем возможном увольнении! – решительно добавила она под укоризненным взглядом Робин. – Знаю, ты прикипела к этой работе! Как бы то ни было, – она отломила щедрый кусок своего лакомства и сунула в безвольную руку Робин, – я не собиралась вызнавать, что колышет Мэтта, а что нет. Я только собиралась узнать, не ревнует ли он.
    Робин отпила крепкого купажированного чая и рассеянно подумала, не прикупить ли этих фирменных пакетиков для офиса. В Илинге таких днем с огнем не сыщешь. А Страйк любит крепкую заварку.
    – Да, Мэтт ревнует, – в конце концов ответила она.
    – Надеюсь, безосновательно?
    – Конечно! – с жаром воскликнула Робин.
    Ее как будто предали: мама всегда принимала ее сторону, всегда…
    – Зачем так горячиться? – невозмутимо сказала Линда. – Я же не намекаю, что ты делаешь нечто предосудительное.
    – Хорошо, если так, – промолвила Робин, пережевывая печенье и не ощущая вкуса. – Я ничего и не делаю. Он – мой начальник, вот и все.
    – И твой друг, – предположила Линда, – судя по тому, как ты о нем отзываешься.
    – Да, – ответила Робин, но честность вынудила ее добавить: – Впрочем, это не похоже на обычную дружбу.
    – Чем же?
    – Он не любит говорить о личном. Клещами не вытянуть.
    За исключением одного печально запомнившегося вечера (который они между собой никогда впоследствии не упоминали), когда Страйк так напился, что с трудом держался на ногах и понятие о личном фактически перестало существовать.
    – Тем не менее вы находите общий язык?
    – Вполне.
    – Мужей зачастую коробит, когда их половинки находят общий язык с другими мужчинами.
    – Что же мне теперь делать: работать исключительно под началом женщин?
    – Нет, – сказала Линда, – Я просто имею в виду, что Мэтью, очевидно, чувствует угрозу.
    Порой Робин казалось, будто мама жалеет, что дочь ни с кем не встречалась, прежде чем полностью посвятить себя Мэтью. Линда была близка со своей единственной дочерью. Сейчас, в этом кафетерии, среди гомона и звона, Робин осознала, что боится, как бы Линда не заикнулась о возможности отменить свадьбу. Невзирая на усталость и измотанность, на тяжелые переживания последних месяцев, Робин не усомнилась в своей любви к Мэтью. Платье готово, церковь выбрана, свадьба практически оплачена. Нужно бороться и прийти к финишу.
    – Я не влюблена в Страйка. Так или иначе, у него есть девушка: он встречается с Элин Тофт. Это радиоведущая на Би-би-си.
    Она надеялась, такие сведения отвлекут мать, любительницу послушать радио за стряпней или садовыми работами.
    – Элин Тофт? Та самая красотка-блондинка, которую вчера вечером показывали по телевизору в передаче про композиторов-романтиков? – уточнила Линда.
    – Вероятно, – ответила Робин с подчеркнутым безразличием и, несмотря на успех своего отвлекающего маневра, сменила тему. – Так, значит, ты собираешься избавиться от «лендровера»?
    – Совершенно верно. Вряд ли за него что-нибудь дадут. Может, сдать на утилизацию… а между прочим, – спохватилась Линда, озаренная внезапной мыслью, – не хотите ли вы с Мэтью забрать его себе? Налог уплачен за год вперед, техосмотр с грехом пополам обычно проходится…
    Робин задумчиво жевала печенье. Мэтью вечно сетовал, что у них нет машины, отсутствие которой он приписывал ее низкой зарплате. Он буквально с ума сходил от зависти, глядя на кабриолет А3 зятя. Робин знала, что отношение Мэтью к старому, видавшему виды «лендроверу» с его неистребимым запахом мокрой псины и резиновых сапог будет совершенно иным, но, в час ночи сидя в семейной гостиной, ее жених перечислил зарплаты всех своих ровесников и смело заключил, что доходы Робин помещаются в самой нижней строке турнирной таблицы. Внезапно разозлившись, она представила, как говорит своему жениху: «У нас уже есть „ровер“, Мэтт, зачем копить на „ауди“?», но вслух только сказала:
    – Он очень пригодится в работе, если потребуется выезжать за пределы Лондона. Страйку не нужно будет брать машину напрокат.
    – Мм, – как будто в рассеянности ответила Линда, но при этом внимательно посмотрела на дочь.
    Они поехали домой и обнаружили, что Мэтью накрывает на стол вместе с будущим тестем. Как правило, он больше помогал по хозяйству в родительском доме Робин, чем в их с ней съемной квартире.
    – Что там с платьем? – спросил он таким тоном, что Робин расценила это как попытку примирения.
    – Все в порядке, – сказала она в ответ.
    – Или задавать такой вопрос – плохая примета? – уточнил он, а потом, заметив, что она не улыбнулась, добавил: – Уверен, ты все равно будешь выглядеть прекрасно.
    Смягчившись, Робин протянула ему руку, а он подмигнул, сжимая ее пальцы. Тем временем Линда вклинилась между ними, со стуком опустила на стол блюдо с картофельным пюре и объявила, что дарит им свой старенький «лендровер».
    – Что? – в смятении переспросил Мэтью.
    – Ты же сам постоянно говоришь, что хочешь машину, – сказала Робин, вставая на защиту матери.
    – Да, но «лендровер» в Лондоне?..
    – А почему бы и нет?
    – Это подпортит его имидж, – сказал ее младший брат Мартин, только что вошедший в комнату с газетой в руке: он изучал участников сегодняшних скачек «Гранд-Нэшнл»[25]. – Идеальный же вариант, Роб. Явственно вижу, как вы с Хопалонгом[26] мчитесь по бездорожью к месту преступления.
    Квадратная челюсть Мэтью застыла.
    – Заткнись, Мартин! – отрезала Робин, садясь за стол и испепеляя взглядом брата. – Хотела бы я посмотреть, как ты прямо в глаза назовешь Страйка Хопалонгом, – добавила она.
    – Наверное, он посмеется, – беззаботно ответил Мартин.
    – Наверное, потому, что вы отличились в одной и той же области? – спросила Робин, повысив голос. – Наверное, потому, что у вас обоих на счету воинские подвиги, что вы оба рисковали жизнью и здоровьем?
    У них в семье Мартин был единственным из четверых детей, кто не стал поступать в университет и до сих пор жил с родителями. Малейший намек на отсутствие у него каких-либо достижений приводил Мартина в ярость.
    – Ты к чему, мать твою, клонишь? Что ж мне, по-твоему, в армию идти? – вскипел он.
    – Мартин! – резко одернула его Линда. – Придержи язык!
    – Вы еще не поцапались из-за того, что у тебя до сих пор две ноги, Мэтт? – спросил Мартин.
    Швырнув на стол нож и вилку, Робин вылетела из кухни. В памяти снова возник образ отрубленной ноги, с ярко-белой костью, торчащей из мертвой плоти, с этими грязными ногтями… возможно, жертва собиралась их почистить, а то и сделать педикюр, прежде чем предстать перед кем-нибудь из посторонних. У Робин хлынули слезы – впервые с того момента, когда пришла посылка. Узор ковра на старой лестнице расплывался; дверную ручку спальни пришлось искать на ощупь. Подойдя к кровати, Робин содрогнулась всем телом, рухнула ничком на чистое одеяло и закрыла мокрое лицо ладонями в попытке заглушить рыдания. Она не хотела, чтобы кто-то из близких пришел за ней следом, не хотела ни разговаривать, ни объяснять; ей просто требовалось побыть одной, чтобы выплеснуть чувства, которые она сдерживала всю неделю.
    Шутка ее брата эхом вторила остротам Страйка о расчленениях. Жертва рассталась с жизнью при кошмарных, жестоких обстоятельствах, но, похоже, никого это не волновало так, как Робин. Смерть и топор превратили безвестную девушку в кусок мяса, сделали из нее задачу, требующую решения, и Робин ощущала себя единственной, кто понимал, что не далее как неделю назад эта нога принадлежала некоему живому, дышащему человеческому существу.
    Минут через десять Робин перевернулась на спину, открыла заплаканные глаза и оглядела свою старую спальню, словно ища поддержки. Когда-то ее комната казалась единственным безопасным местом на земле. Отчислившись из университета, Робин три месяца почти не выходила из этих стен, даже чтобы поесть. Тогда стены были ярко-розовыми – ошибочное интерьерное решение, принятое ею в шестнадцать лет. Робин и сама это понимала, однако не хотела просить отца сделать тут ремонт, а потому скрыла чересчур броский цвет невероятным количеством постеров. Раньше напротив кровати висел огромный плакат Destiny’s Child[27]. Теперь обои в комнате сменились нежно-голубыми: об этом позаботилась Линда, когда дочь переехала к Мэтью в Лондон, но Робин до сих пор представляла Бейонсе, Келли Роуленд и Мишель Уильямс, глядящих на нее с обложки альбома «Survivor»[28]. Видение было связано с худшим временем в ее жизни. Теперь же на стене висело лишь две фотографии: на одной Робин в выпускном классе (Мэтью стоял на заднем плане – самый красивый парень, отказавшийся улыбаться и надевать дурацкую шапочку), а на другой двенадцатилетняя Робин катается на своем стареньком пони Ангусе, лохматом, сильном и упрямом животном с дядиной фермы; Робин души в нем не чаяла, несмотря на его строптивость. Истощенная и измученная, она поморгала, чтобы избавиться от слез, и вытерла мокрое лицо ладонями. Из кухни, находящейся прямо под ее комнатой, доносились приглушенные голоса. Робин была уверена, что мать требует от Мэтью на некоторое время оставить ее дочь в покое, и надеялась, что он ее послушает. Она готова была провалиться в сон вплоть до конца выходных. Через час, когда Робин все так же лежала на двуспальной кровати, сонно глядя на верхушку торчавшей за окном липы, Мэтью постучался в дверь и вошел с кружкой чая в руках:
    – Твоя мама говорит, это тебе не помешает.
    – Спасибо, – сказала Робин.
    – Мы все вместе собираемся смотреть «Гранд-Нэшнл». Мартин поставил кучу денег на Баллабригса.
    Ни слова о ее страданиях, о толстокожести Мартина. Мэтью всем видом показывал, что она некоторым образом опозорилась, а он предлагает ей выход. Робин сразу поняла, что он даже не подозревает, какие чувства всколыхнулись в ней при мысли о той несчастной девушке. Нет, он всего лишь досадовал, что в разговоре снова промелькнуло имя Страйка, которого никто из Эллакоттов даже в глаза не видел. Прямо как с Сарой Шедлок на регби, один в один.
    – Я не люблю смотреть, как лошади ломают себе шею, – сказала Робин, – и вообще мне нужно немного поработать.
    Он взирал на нее сверху вниз, а затем вышел, хлопнув дверью, отчего створка дернулась и снова отворилась.
    Робин села, пригладила волосы, сделала глубокий вдох и пошла к туалетному столику за ноутбуком. Поначалу она чувствовала себя виноватой, что взяла компьютер с собой: надеялась выкроить время для своих, так сказать, линий следствия. Но Мэтью с его всепрощением поставил крест на этих надеждах. Пусть себе смотрит скачки. А ее ждут дела поважнее. Вернувшись к кровати, она подложила под спину горку подушек, открыла ноутбук и перешла к закладкам браузера, о которых не знал никто, даже Страйк, который, несомненно, подумал бы, что она попусту тратит время. Робин уже посвятила не один час разработке двух отдельных, но пересекающихся линий следствия, бравших начало от писем, которые она настоятельно рекомендовала Страйку показать Уордлу: сообщение девушки, желавшей отрезать собственную ногу (как видно, несчастная страдала синдромом нарушения целостности восприятия тела, который характеризуется иррациональным желанием удалять здоровые конечности), а также тошнотворное послание от мужчины, которому для чего-то понадобилась культя Страйка.
    Работа человеческого мозга всегда увлекала Робин; в университете она выбрала для себя психологию, хотя и не доучилась. Начитавшись научных статей, Робин теперь знала, что синдром невосприятия целостности собственного тела, или СНЦСТ, – весьма редкое заболевание, причины которого до сих пор неизвестны. Пролистав сайты поддержки, она убедилась, с какой неприязнью люди относятся к СНЦСТ-пациентам. Форумы пестрели злобными обвинениями: мол, другие не просили делать их инвалидами, а эти сами напрашиваются, просто внимание к себе привлекают таким нелепым и отвратительным способом. В ответ на подобные нападки следовали не менее жесткие комментарии: неужто вы всерьез считаете, что больные хотели родиться с СНЦСТ? Неужели до вас не доходит, сколько страданий этот недуг приносит человеку – когда тебе не просто хочется, а жизненно необходимо избавиться от конечности, и уже не важно, ампутация это будет или паралич? Робин задумалась, что сказал бы Страйк, ознакомившись с историями СНЦСТ-пациентов. Вряд ли он выразил бы им сочувствие.
    Внизу скрипнула дверь в гостиную, и до слуха Робин на миг донесся стрекот комментатора, смех Мартина и голос ее отца, выгонявшего из комнаты старого коричневого лабрадора, который испортил воздух.
    За день Робин так вымоталась, что, к своей досаде, не смогла вспомнить имя той девушки, которая обращалась к Страйку за советом по поводу ампутации ноги, – вроде бы Кайли. Медленно листая самый посещаемый сайт поддержки, Робин высматривала ники пользователей, которые могли бы иметь хоть какое-то отношение к той девушке, – ведь куда еще, если не в виртуальный мир, подросток со странной навязчивой идеей пойдет делиться своими фантазиями?
    Дверь в спальню, неплотно прикрытая после ухода Мэтью, широко распахнулась – это изгнанник Раунтри вразвалочку явился к ней в комнату. Робин рассеянно потрепала его за ухом, и пес, получив свою порцию ласки, шлепнулся на прикроватный коврик. Сначала он барабанил хвостом по полу, но вскоре уснул и засопел. Под аккомпанемент собачьего храпа Робин вернулась к прочесыванию форумов.
    Внезапно ее захлестнуло радостное волнение, знакомое с первых дней работы в агентстве Страйка: это чувство служило наградой за поиск информации, малейшие крупицы которой могли что-то означать, а могли и нет, но иногда, в особых случаях, давали ключ к разгадке.

    Nowheretoturn: Кто-нить че-нить знает про Корморона Страйка?

    Затаив дыхание, Робин развернула ветку.

    W@nBee: Это детектив одноногий? Ветеран типо.
    Nowheretoturn: Говорят, он сам себя и покалечил.
    W@nBee: Не, я тебе отвечаю, он Афган прошел.

    И на этом все. Робин прошерстила остальные ветки, но безвестный Nowheretoturn[29] расспросы прекратил и на форуме больше не мелькал. Само по себе это ничего не значило: сменить ник проще простого. Робин продолжала поиски, пока не убедилась, что исследовала каждый уголок этого сайта, но в других местах имя Страйка не упоминалось.
    Радость открытия угасла. Даже если предположить, что автор письма и неведомый Nowheretoturn – это одно и то же лицо, та девушка писала в полной уверенности, что ногу Страйк отрезал себе сам. Не так-то много найдется известных ампутантов, про которых можно с легкостью подумать, будто конечностей они лишились добровольно.
    Из гостиной теперь неслись подбадривающие вопли. Робин решила на время оставить СНЦСТ-форумы и размотать вторую нить своего расследования.
    Ей приятно было считать, что сыскная работа ее закалила. Однако, едва взглянув на первые попавшиеся сайты, посвященные фантазиям акротомофилов – людей с сексуальным влечением к калекам, – Робин почувствовала противный спазм в желудке; это ощущение не покидало ее и после того, как она выключила компьютер. Ей попались на глаза излияния мужчины (Робин могла только предполагать, что это мужчина), чьи самые волнующие сексуальные фантазии были о женщине с ампутированными – выше локтей и коленей – конечностями. Его, похоже, особенно заботила длина оставшихся культей. Второй мужчина (уж эта личность никак не могла быть женщиной) с юности во время мастурбации представлял, как ампутируют ноги ему и его лучшему другу. Автор рассуждал о красоте культей, об ограниченной подвижности ампутантов, об инвалидности как высшей степени зависимости от воли других.
    Внизу невнятно гнусавил комментатор Больших национальных скачек, фанатичные вопли ее брата становились все громче, а Робин по-прежнему изучала форумы, пытаясь найти хоть одно упоминание Страйка и обнаружить связь между этой сексуальной девиацией и насилием. Она отметила, что никого из тех людей, что делились своими фантазиями о калеках и ампутациях, насилие и боль, судя по всему, не возбуждали. Даже мужчина, фантазировавший об ампутации ног себе и своему другу, четко и ясно давал понять: отрезание конечностей привлекает его исключительно как средство получить культи.
    Мог ли субъект, которого возбуждает инвалидность Страйка, отрезать женщине ногу и прислать по почте? Мэтью бы сказал – безусловно, презрительно подумала Робин, ведь он как рассуждает: если человек настолько не дружит с головой, что балдеет от обрубков, то с него станется отпилить кому-нибудь ногу. Ей почти явственно слышалось, каким тоном Мэтью изрекает свой вердикт. Однако подробности, запомнившиеся ей из письма Р. Л. и вынесенные из откровений его собратьев по акротомофилии, наводили на мысль, что настойчивое желание Р. Л. «все исправить» означало скорее практики, которые Страйк нашел бы, пожалуй, еще менее привлекательными, чем сама ампутация. Конечно, Р. Л. может оказаться акротомофилом и психопатом одновременно…
    – ЙЕС! МАТЬ ТВОЮ, ЙЕС! ПЯТЬСОТ ФУНТОВ! – завопил Мартин.
    Судя по ритмичному топоту, доносившемуся из коридора, Мартин решил, что гостиная тесновата для полноценного исполнения победного танца. Раунтри проснулся, вскочил и лениво гавкнул. Грохот стоял такой, что Робин не услышала, как Мэтью поднимается к ней по лестнице. При его появлении она инстинктивно нажала на стрелку «Назад», перелистав в обратном порядке сайты, посвященные сексуальной фетишизации калек.
    – Привет, – сказала она. – Похоже, Баллабриггс выиграл.
    – Ага, – ответил Мэтью.
    Второй раз за день он протянул ей руку. Робин отодвинула ноутбук, Мэтью помог ей встать и обнял. Тепло его тела успокаивало, обволакивало, утешало. Она бы не вынесла еще одной ночной перебранки. Но вдруг он отстранился, уставившись ей через плечо.
    – Что такое?
    Она покосилась на ноутбук. Посреди мерцающей страницы текста выделялось крупное, в рамочке определение:

    Акротомофилия (сущ.) – сексуальная девиация, характеризующаяся повышенным сексуальным влечением к парализованным, а также к лицам с ампутированными конечностями.

    Повисла неловкая пауза.
    – Сколько лошадей погибло? – спросила Робин надтреснутым голосом.
    – Две, – бросил Мэтью и вышел из комнаты.

    14

    …you ain’t seen the last of me yet,
    I’ll find you, baby, on that you can bet.

    Blue Öyster Cult. «Showtime»[30]
    В воскресенье в полдевятого вечера Страйк стоял у вокзала Юстон и курил последнюю сигарету: до Эдинбурга предстояло пилить девять часов. Элин огорчилась, что он не попадает на вечерний концерт; в качестве компенсации они провели всю вторую половину дня в постели – Страйк был только счастлив. Красотка, обычно собранная и довольно холодная, Элин отбрасывала всякое смущение, оказываясь в спальне. Желанные затяжки сигаретой сливались с воспоминаниями о некоторых интимных зрелищах и звуках: чуть влажная алебастровая кожа у него под губами, стоны, вырывающиеся из ее широко раскрытого бледного рта. У Элин в шикарных апартаментах на Кларенс-Террас курить не разрешалось, потому что ее дочка страдала астмой. После любовных ласк Страйк боролся со сном за просмотром телепередачи Элин о композиторах-романтиках.
    – Знаешь, ты похож на Бетховена, – задумчиво сказала она, когда камера наехала на мраморный бюст композитора.
    – С расплющенным шнобелем.
    Такое он о себе уже слышал.
    – И зачем тебе сейчас в такую даль? – спросила Элин, когда он, сидя на ее кровати, надевал протез; спальня, отделанная в бело-кремовых тонах, не производила такого депрессивного впечатления, как комната для гостей в доме Ника и Илсы.
    – Версию одну прорабатываю, – ответил Страйк, прекрасно понимая, что это большое преувеличение.
    А Дональда Лэйнга и Ноэла Брокбэнка не связывало с той посылкой ничего, кроме его собственных смутных подозрений. Как ни жалко было Страйку выкладывать почти три сотни фунтов за билеты, он ничуть не раскаивался в своем решении.
    Затоптав окурок протезированной ногой, он вошел в здание, купил себе в вокзальном супермаркете кое-что пожевать и влез в ночной поезд. В одноместном купе он увидел узкую койку и складную раковину. Впрочем, за годы армейской службы ему доводилось ночевать и в менее комфортных условиях. Плюсом оказалось то, что длины койки как раз хватило на его почти двухметровый рост, а перемещаться с отстегнутым протезом в тесном пространстве всегда было легче. Угнетала только жарища: у Страйка в мансарде поддерживалась такая бодрящая температура, какой не вынесла бы ни одна женщина. Правда, ни одна женщина и не ночевала у него в мансарде. Элин не изъявляла ни малейшего желания туда заглянуть, а своей сестре Люси он не давал возможности увидеть его истинное финансовое положение. Если вдуматься, к нему заходила одна только Робин.
    Поезд с рывком двинулся вдоль перрона. За окном потянулись столбы и скамьи. Опустившись на койку, Страйк развернул первый багет с беконом, впился в него зубами и вспомнил, как Робин, бледная и дрожащая, сидела у него за кухонным столом. Можно было только порадоваться, что сейчас она в безопасности родительского дома, в Мэссеме; по крайней мере, одной зудящей тревогой меньше.
    Нынешнее положение было ему не внове. Он будто бы вернулся на армейскую службу и ехал на другой конец Соединенного Королевства в самом дешевом купе, чтобы явиться в местное подразделение ОСР в Эдинбурге. Туда его раньше не заносило. Как он слышал, подразделение размещалось в замке, стоящем на краю скалистого утеса в центре Эдинбурга.
    Позже, сходив отлить в грохочущий общий сортир, он вернулся в купе, разобрал койку и лег в семейных трусах поверх тонкого одеяла в надежде если не уснуть, то хотя бы подремать. Из-за духоты, переменчивой качки и тряски спать было невозможно. После того как в Афгане взорвался «викинг», в котором он оставил полноги и двоих однополчан, Страйк с трудом выносил, чтобы его возили другие люди. Теперь выяснилось, что это подобие фобии распространяется и на поезда. Три раза его будили, как сигналы тревоги, свистки встречных локомотивов; на поворотах казалось, что этот железный монстр вот-вот завалится, сойдет с рельсов и разлетится на части…
    На эдинбургский вокзал Уэйверли поезд прибыл в четверть шестого, но завтрак подавали только в шесть. Страйка разбудили шаги проводника, разносившего подносы. Когда Страйк открыл ему дверь, парнишка в форме громко ойкнул, но, переводя взгляд с пассажира на лежавший у того за спиной протез, убедился, что нога не отрезана, и заговорил:
    – Прустите, увужаемый! – В его речи звучал сильный акцент уроженца Глазго. – Не гутов был!
    Страйка это рассмешило. Взяв поднос, он задвинул дверь. После практически бессонной ночи ему куда больше хотелось курить, чем жевать разогретый резиновый круассан. Пристегивая протез и одеваясь, он выпил черный кофе и одним из первых вышел на холодный шотландский рассвет.
    На вокзале у него возникло странное чувство, будто он оказался на дне пропасти. Сквозь гармошку потолка виднелись очертания уходящих куда-то ввысь готических зданий. Разыскав около стоянки такси назначенное Хардэйкром место встречи, он присел на холодную железную скамью, поставил в ногах рюкзак и закурил.
    Хардэйкра пришлось ждать двадцать минут; когда же он появился, Страйку сделалось сильно не по себе. Он изначально был так благодарен за предложенный автомобиль, что даже не подумал спросить, на чем ездит его друг.
    На «мини». Вот зараза… на «мини».
    – Огги!
    Они обменялись полуобъятием-полурукопожатием, на американский манер, проникший даже в вооруженные силы. В Хардэйкре роста было едва-едва метр семьдесят. Волосы редеющие, мышасто-серые, вид беззлобный. Но Страйк знал, что за этой непримечательной внешностью скрывается острейший следственный ум. Они вместе работали по Брокбэнку, и одного этого было достаточно, чтобы прочно их связать, хотя впоследствии у обоих начались неприятности.
    Только когда Хардэйкр увидел, как его старый товарищ сложился, чтобы втиснуться в «мини», до него дошло, что нужно было упомянуть марку машины.
    – Я уж и забыл, что ты такой громила, – прокомментировал он. – Сможешь сесть за руль?
    – Отчего же нет? – Страйк до упора отодвинул назад пассажирское сиденье. – Спасибо, что тачку подогнал, Харди.
    Хорошо еще, что машина оказалась на «автомате», а не на «ручке».
    Дорога шла в гору, мимо закопченных строений, взиравших на Страйка сквозь люк в крыше автомобиля. Раннее утро выдалось промозглым и неприветливым.
    – Позже распогодится, – пробормотал Хардэйкр, когда они тряслись по крутой булыжной мостовой Королевской Мили, мимо магазинов, торгующих килтами и флагами с изображением геральдического льва, мимо ресторанов и кафе, мимо щитов с рекламой экскурсий в замки с привидениями, мимо боковых улочек, открывавших внизу, по правую руку, мимолетные виды города.
    На вершине холма появился замок, темный и неприступный на фоне неба, обнесенный извилистыми стенами. Хардэйкр свернул направо, в сторону от ворот с гербом, к которым уже подтягивались туристы, желая избежать очереди.
    У деревянной будки он назвал свою фамилию, помахал пропуском и проехал на территорию, направляясь к арке из вулканического камня, ведущей в ярко освещенный тоннель с сетью толстых силовых кабелей по стенам. Миновав тоннель, они оказались высоко над городом, рядом с пушками, выстроившимися вдоль парапетов, далеко от туманных шпилей и крыш черного с золотом города, тянувшегося до залива Ферт-оф-Форт.
    – Ничего так. – Страйк, заинтересовавшись, подошел ближе к пушкам.
    – Да, вполне себе, – согласился Хардэйкр, окидывая прозаичным взглядом столицу Шотландии. – Нам сюда, Огги.
    В замок они вошли через боковую деревянную дверь. Страйк шагал за Хардэйкром по холодным каменным плитам узкого коридора; два лестничных пролета вверх – и правая нога запротестовала. На стенах через произвольные промежутки висели гравюры с изображениями одетых в парадную форму военных Викторианской эпохи.
    Одна из дверей на первой площадке вела в коридор с видавшей виды темно-красной дорожкой и зелеными больничными стенами. В него выходили многочисленные кабинеты. Хотя Страйк никогда здесь не бывал, он сразу почувствовал нечто родное – не то что возле знакомого сквота на Фулборн-стрит. Тут он мог бы сесть за свободный письменный стол и уже через десять минут заниматься привычным делом.
    По стенам висели плакаты, один из которых напоминал следователям, насколько важен и как должен использоваться «золотой час» – тот краткий промежуток времени после совершенного преступления, когда улик еще много и собрать их легко; на другом были фотографии, помогающие распознать те или иные наркотики. К белым доскам крепились магнитами сведения о состоянии текущих дел и сроках их завершения: «ожидается анализ голосового (телефонного) сообщения и ДНК-анализ», «запросить форму 3», тут же лежали металлические футляры с портативными наборами для снятия отпечатков пальцев.
    Дверь, ведущая в лабораторию, оказалась открыта. На высоком металлическом столе виднелся полиэтиленовый пакет для вещдоков, а в нем подушка с бурыми пятнами крови. Рядом – картонная коробка с бутылками спиртного. Где кровь – там всегда алкоголь. В углу стояла пустая бутылка из-под виски «Беллз», накрытая красной армейской фуражкой – «красная шапка», по которой, собственно, и называлось между своими это подразделение.
    С ними поравнялась идущая навстречу коротко стриженная блондинка в деловом костюме:
    – Страйк!
    Он узнал ее не сразу.
    – Эмма Дэниелз. Каттерик, две тысячи второй, – напомнила она с усмешкой. – Ты еще обозвал нашего старшего сержанта «беспрокий мудень».
    – Да, точно, – согласился Страйк; Хардэйкр только хмыкнул. – Он таким и был. Ты, я смотрю, подстриглась.
    – А ты, я смотрю, прославился.
    – Не стоит преувеличивать, – сказал Страйк.
    Какой-то бледный парень в сорочке без пиджака высунул голову из кабинета дальше по коридору, явно заинтересовавшись этим обменом репликами.
    – Нам пора, Эмма, – сухо сказал Хардэйкр и обратился к Страйку: – Так я и знал, что тут найдется полно желающих на тебя поглазеть.
    С этими словами он провел Страйка к себе в кабинет и плотно прикрыл дверь.
    В помещении царил полумрак – главным образом из-за того, что окно выходило прямо на зубчатый скалистый утес. Интерьер оживляли фотографии детишек Хардэйкра и внушительная коллекция пивных кружек, а в остальном отделка повторяла все то, что Страйк увидел в коридоре: потертую ковровую дорожку и бледно-зеленые стены.
    – Ну, так, Огги. – Хардэйкр посторонился, пропуская Страйка за свой рабочий стол. – Вот он, тут.
    ОСР смог получить доступ к материалам трех других подразделений.
    На монитор было выведено фото Ноэла Кемпбелла Брокбэнка, сделанное до знакомства с ним Страйка, до того как Брокбэнку раскроили узкую, вытянутую физиономию с синевой на подбородке, отчего у него на всю жизнь провалилась глазница и одно ухо сделалось больше другого. Страйк узнал его именно таким, с перекошенными чертами, как будто голову Брокбэнка зажимали в тиски.
    – Распечатки делать нельзя, Огги, – сказал Хардэйкр, когда Страйк уселся в офисное кресло на колесиках, – но можешь щелкнуть экран на мобильный. Кофе?
    – Давай чай, если есть. Вот спасибо.
    Выйдя из кабинета, Хардэйкр так же тщательно прикрыл за собой дверь, и Страйк достал мобильник, чтобы сделать фотографии с монитора. Добившись приличного изображения, он проскролил материалы вниз и пробежал глазами полное досье Брокбэнка, обращая особое внимание на дату рождения и другие сведения личного характера.
    Брокбэнк оказался одногодком Страйка, но появился на свет в день Рождества. Завербовавшись на военную службу, указал в качестве места проживания Бэрроу-ин-Фернесс. Незадолго до своего участия в операции «Грэнби» – больше известной широкой общественности как первая война в Персидском заливе – женился на вдове военнослужащего с двумя дочерьми, одну из которых звали Бриттани. Когда он служил в Боснии, у него родился сын.
    Делая себе пометки, Страйк листал досье, пока не дошел до увечья, которое изменило жизнь Брокбэнка и положило конец его службе. Вернулся Хардэйкр, принес две кружки, и Страйк, не отрываясь от файла, пробормотал благодарность. В личном деле не упоминалось преступление, в котором обвинялся Брокбэнк; Страйк и Хардэйкр вели следствие на пару, и оба остались при своем убеждении: Брокбэнк виновен. Тот факт, что он сумел уйти от правосудия, не давал покоя Страйку на протяжении всей его армейской карьеры. В память ему врезалось выражение лица Брокбэнка, с которым тот бросился на него с «розочкой» из пивной бутылки: какое-то дикое, кошачье. Роста он был примерно такого, как Страйк, а то и выше. Когда Страйк точным ударом отбросил его на стену, грохот раздался, по словам Хардэйкра, такой, будто в казарму врезался автомобиль.
    – Как я посмотрю, нехилую военную пенсию получает, – пробормотал Страйк, выписывая названия тех населенных пунктов, куда переводили пенсию после увольнения Брокбэнка из армии.
    Сначала Брокбэнк отправился домой, в Бэрроу-ин-Фернесс. Затем в Манчестер, но менее чем на год.
    – Ха! – вполголоса выговорил Страйк. – Значит, это все же был ты, ублюдок.
    Из Манчестера Брокбэнк перебрался в Маркет-Харборо и, наконец, вернулся в Бэрроу-ин-Фернесс.
    – Харди, а здесь что?
    – Заключение психиатра, – ответил Хардэйкр, который, сидя на низком табурете у стены, занимался своими файлами. – Это не для твоих глаз. Ума не приложу, как я мог там его оставить. Вопиющая халатность.
    – Вопиющая, – согласился Страйк, открывая файл.
    Впрочем, в психиатрическом заключении он не нашел для себя почти ничего нового. При госпитализации выяснилось, что Брокбэнк подвержен алкоголизму. Среди психиатров не наблюдалось единодушия в вопросе о том, какие симптомы его заболевания вызваны алкоголем, какие – посттравматическим стрессом, а какие – черепно-мозговой травмой. Страйку пришлось погуглить ряд терминов: афазия – полная или частичная утрата речи, трудность в подборе слов; дизартрия – расстройство произносительной организации речи; алекситимия – неспособность пациента называть эмоции, переживаемые им самим. Как нельзя кстати была для Брокбэнка забывчивость. Насколько сложно было бы ему симулировать некоторые из этих классических симптомов?
    – Они одного не учитывают, – сказал Страйк, который сохранял приятельские отношения с несколькими людьми, получившими черепно-мозговые травмы, – что это прежде всего редкостный говнюк.
    – Точно, – подтвердил из-за своего монитора Хардэйкр, потягивая кофе.
    Страйк закрыл файлы Брокбэнка и принялся за Лэйнга. С фотографий смотрел именно тот «погранец», который запомнился Страйку: двадцатилетний, широкий в плечах, бледный, с низко заросшим лбом и темными хорьковыми глазками. Страйк хорошо помнил подробности армейской службы Лэйнга, которую сам же прервал. Записав себе адрес Лэйнговой матери в Мелроузе, он пробежал глазами остальные материалы, а потом открыл прикрепленное психиатрическое заключение.
    …выраженные признаки социопатии и пограничной психопатии… может представлять опасность для окружающих…
    От громкого стука в дверь Страйк вскочил, поспешно закрыв файлы с личными делами. Хардэйкр даже не успел встать, как в кабинет ворвалась свирепого вида женщина в юбке и жакете.
    – По Тимпсону что-нибудь для меня готово? – рявкнула она Хардэйкру и бросила подозрительный взгляд на Страйка: тот заключил, что она проинформирована о его приходе.
    – Ну, я пошел, Харди, – сразу сказал он. – Рад был повидаться.
    Хардэйкр скупо представил его уоррент-офицеру, без лишних слов очертил историю их знакомства и вышел проводить Страйка.
    – Сегодня я тут допоздна, – сказал он, когда они за дверью пожали друг другу руки. – Звони, когда станет ясно, в котором часу вернешь тачку. Счастливо тебе.
    Осторожно спускаясь по каменной лестнице, Страйк невольно думал, что мог бы и сам служить здесь, рядом с Хардэйкром, подчиняясь привычному распорядку и требованиям Отдела специальных расследований. Командование было согласно оставить его на службе, даже после ампутации. Он никогда не жалел о своем решении комиссоваться, но от этого краткого, нежданного погружения в прежнюю жизнь на него накатила тоска.
    Он вышел на слабый солнечный свет, пробивавшийся сквозь разрыв в облаках, и, как никогда остро, ощутил перемену своего статуса. Да, он теперь волен не подчиняться дурацким приказам, не обязан протирать штаны в этом офисе на скалистом утесе, но из-за этого лишен тех возможностей и перспектив, которые дает британская армия. Сейчас он остался один на один с делом, которое грозило зайти в тупик. Его оружием в борьбе с тем, кто прислал Робин отсеченную женскую ногу, была лишь пара-тройка адресов.

    15

    Where’s the man with the golden tattoo?
    Blue Öyster Cult. «Power Underneath Despair»[31]
    Как и предвидел Страйк, поездка на «мини», как ни регулируй сиденье, обернулась сущим мучением. На педаль газа приходилось давить левой ногой, а это требовало неловких акробатических телодвижений в весьма ограниченном пространстве. Только вырвавшись за пределы шотландской столицы и встав на трассу А7 до Мелроуза, он почувствовал, что может наконец-то отвлечься от водительских ухищрений, чтобы обратиться мыслями к рядовому Дональду Лэйнгу из Королевских собственных пограничных войск, с которым впервые встретился одиннадцать лет назад на боксерском ринге.
    Встреча состоялась вечером, в холодном, неприветливом, плохо освещенном спортзале, под рев пятисот солдатских глоток. Тогдашний представитель Королевской военной полиции капрал Корморан Страйк, в отличной форме, настроенный, накачанный, на двух сильных ногах, был готов проявить себя на турнире родов войск по боксу. У Лэйнга в зале оказалось примерно втрое больше болельщиков, чем у Страйка. Ничего личного: военная полиция была в принципе непопулярна. Под конец удачного турнирного дня все жаждали увидеть, как Красную Шапку отправят в нокаут. В программе этот матч тяжеловесов стоял последним. Зрительский рев отдавался в венах обоих бойцов вторым пульсом. Противник запомнился Страйку маленькими черными глазками и коротким ежиком волос цвета темно-рыжей лисицы. А еще – татуировкой желтой розы во все левое предплечье. Шея у Лэйнга была намного шире узкой челюсти, бледная, безволосая грудь смотрелась как мраморный бюст Атласа, а на незагорелых бицепсах и плечах комариными укусами выделялись веснушки. Четыре раунда не выявили победителя: более молодой соперник, возможно, двигался быстрее, Страйк был техничнее. В пятом Страйк после отбива удара сделал ложный выпад в лицо сопернику, а затем нанес ему удар по почкам и отправил его в нокдаун. Настроенная антистрайковски часть публики притихла, когда Лэйнг растянулся на ринге, но потом затрубила, как стадо слонов. Лэйнг поднялся на ноги при счете «шесть», но, как видно, забыл на холщовом полу некоторые правила самодисциплины. Бил открытой перчаткой, не спешил прекращать атакующие действия по команде «брейк», за что получил строгое замечание от рефери; нанес удар после гонга; схлопотал второе предупреждение.
    Через минуту после начала шестого раунда Страйк сумел найти брешь в рассыпающейся технике Лэйнга, у которого уже кровил нос, и бросил его на канаты. Когда рефери развел их в стороны и дал команду продолжать, Лэйнг забыл последние приличия и попытался нанести удар головой. Рефери попытался вмешаться, но Лэйнг как с цепи сорвался: Страйк чудом избежал удара ногой в пах, а во время клинча почувствовал, как ему в щеку вгрызаются зубы. Крики судьи, старавшегося унять хулигана, доносились до Страйка неразборчиво, зал неловко затих от зрелища такого звериного бешенства Лэйнга, а тот как ни в чем не бывало собрался с силами и замахнулся, но Страйк успел увернуться и жестко ударил Лэйнга под дых. Лэйнг сложился пополам, задохнулся и упал на колени. Страйк, с окровавленной щекой, ушел с ринга под редкие аплодисменты.
    В турнире родов войск он занял второе место, уступив какому-то сержанту-десантнику, а через две недели его перевели из Олдершота, но перед тем до него дошли слухи, что Лэйнг сидит в казарме под домашним арестом за нарушение спортивной этики и хулиганское поведение на ринге. Наказание вполне могло быть и строже, но, по слухам, командование учло смягчающие обстоятельства: он наплел, что вышел на ринг в глубоком смятении чувств, так как у его невесты случился выкидыш.
    Даже тогда, за много лет до того, как новые факты о Лэйнге привели Страйка в позаимствованной малолитражке на эту пригородную дорогу, он не поверил, что у такого животного, как Лэйнг, хоть что-то шевельнется под бледной, безволосой кожей из-за мертвого эмбриона. Когда Страйк уезжал за рубеж, у него на щеке еще оставались следы Лэйнговых резцов. Через три года Страйка вызвали на Кипр для расследования дела о предполагаемом изнасиловании. Войдя в допросную, он вторично столкнулся лицом к лицу с Дональдом Лэйнгом, который прибавил в весе, сделал пару новых наколок и густо покрылся веснушками под кипрским солнцем. Глубоко посаженные черные глазки подчеркивала сетка морщин. Стоило ли удивляться, что адвокат Лэйнга дал отвод следователю, которого некогда укусил его подзащитный, поэтому Страйк поменялся с одним сослуживцем, расследовавшим на Кипре дело о незаконном обороте наркотиков. Через неделю Страйк договорился посидеть в баре с этим сослуживцем и с удивлением узнал, что тот склонен верить Лэйнгу: якобы у него и предполагаемой жертвы, местной официантки, по пьяни случился неуклюжий, но вполне добровольный секс, о чем она теперь жалела, поскольку ее дружок прознал, как она уходила с работы вместе с Лэйнгом. Свидетелей предполагаемого преступления не нашлось, но, со слов официантки, он принудил ее к сексу под угрозой ножа. «Типичная шлюшка», – высказался коллега Страйка из Отдела специальных расследований. У Страйка не было оснований спорить, но он не забыл, как Лэйнг в свое время добился сочувствия одного из командиров после вопиющего хулиганства и нарушения субординации на глазах у сотен свидетелей. Когда же Страйк захотел услышать подробности рассказа и манеры Лэйнга, коллега охарактеризовал его как сообразительного, симпатичного парня с мрачноватым чувством юмора.
    «Дисциплина, конечно, хромает, – добавил он, показывая, что ознакомился с личным делом Лэйнга, – но насильника я в нем не вижу. Женат на своей землячке, она и сейчас рядом с ним».
    Страйк вернулся к своему делу о незаконном обороте наркотиков. Пару недель спустя, когда он отпустил быстро растущую бороду, чтобы придать себе «штатский вид», как говорили у них в армии, ему случилось забрести в один дымный сарай и, лежа на голых половицах, выслушать странный рассказ. Укуренный молодой киприот-наркоторговец, купившийся на неряшливый вид Страйка, библейские сандалии, вытянутые шорты и бесчисленные фенечки на толстом запястье, ни на минуту не заподозрил в своем собеседнике агента британской военной полиции. Когда они лежали бок о бок с косячками в руках, собеседник Страйка выболтал несколько имен военнослужащих, развернувших на острове торговлю, причем не только травкой. Парень говорил с сильным акцентом, и Страйк с трудом запоминал искаженные варианты то ли фамилий, то ли прозвищ и не сразу связал имя «Даналланг» со знакомым ему лицом. И только когда его собеседник упомянул, как «Даналланг» связывает и истязает свою жену, Страйк распознал в «Даналланге» Дональда Лэйнга. «Бешеный, – отрешенно повторял волоокий парнишка. – А все за то, что она уехать хотела». В результате осторожных, как бы незначащих расспросов киприот признался, что слышал эту историю от самого Лэйнга. Тот якобы рассказал ее отчасти для смеха, а отчасти – чтобы показать, с кем собеседник имеет дело.
    Когда Страйк на другой день вернулся в Сифорт-Истейт, район плавился на полуденном солнце. Побеленные и слегка облезлые дома были самым старым на всем острове жильем для семейных военнослужащих. Он решил наведаться туда в те часы, когда Лэйнг, благополучно отвертевшийся от обвинений в изнасиловании, был на службе. Позвонив в дверь, Страйк услышал только приглушенные младенческие крики.
    – Мы считаем, у нее агорафобия, – доложила сплетница-соседка, которая выскочила поделиться своим мнением. – Что-то с ней не так. Уж очень застенчивая.
    – А что ее муж? – поинтересовался Страйк.
    – Донни? Ой, да это же душа-человек! – оживилась соседка. – Слышали бы вы, как он изображает капрала Оукли! Умора! До чего забавно!
    Вход в жилище военнослужащего без его личного разрешения регламентировался множеством правил. Страйк постучался в дверь, но ответа не было. Младенец не умолкал. Пришлось обойти дом сзади. Все занавески были задернуты. Страйк постучал в дверь черного хода. Бесполезно. В оправдание своих действий он мог бы сказать только одно: детский плач. Но начальство могло и отмести такую причину несанкционированного проникновения в жилище. Страйк скептически относился к разговорам насчет шестого чувства или интуиции, но его не покидала уверенность, что здесь дело нечисто. Он нутром чуял ненормальность и зло. Еще в детстве он насмотрелся такого, что, по мнению многих, бывает только в кино. Со второго толчка плечом дверь распахнулась. В кухне стояла вонь. Мусорное ведро не выносили давным-давно. Страйк шагнул в дом.
    – Миссис Лэйнг?
    Ответа не последовало. Слабый детский крик доносился сверху. Поднимаясь по лестнице, Страйк продолжал окликать хозяйку дома. Дверь в спальню стояла нараспашку. Из полутемной комнаты шел удушающий запах.
    – Миссис Лэйнг?
    Совершенно голая, привязанная за одно запястье к изголовью, она была кое-как накрыта окровавленной простыней. Рядом на матрасе в одном подгузнике лежал ребенок. Страйк сразу отметил его нездоровый, изможденный вид.
    Он бросился к женщине, чтобы освободить ее, одной рукой нащупывая мобильный для вызова «скорой», но его остановил надтреснутый голос:
    – Нет… уходи… убирайся…
    Страйку нечасто приходилось быть свидетелем такого страха. В своем бездушии муж стал казаться миссис Лэйнг едва ли не потусторонним существом. Даже когда Страйк распутывал узлы на ее кровавом, опухшем запястье, она молила о пощаде. Муж пригрозил ее убить, если к его приходу ребенок не угомонится. Женщина, казалось, была не в состоянии представить будущее, кроме как через призму всевластия мужа.

    За то, что Лэйнг сотворил со своей женой, его на основании показаний Страйка приговорили к шестнадцати годам тюрьмы. До последнего Лэйнг все отрицал, твердил, что жена сама привязала себя к кровати, что ей это всегда нравилось, поскольку она извращенка, не способна заботиться о ребенке, задумала упечь собственного мужа – и вообще все это подстава. Большей грязи Страйк, пожалуй, не помнил. Почему-то память вернула его к тем событиям именно сейчас, когда он ехал на «мини» среди крутых зеленых склонов, поблескивающих под набирающим силу солнцем. Этот пейзаж был ему незнаком. Гранитные глыбы, вздымающиеся холмы отличались особым величием в своей обнаженной бескрайности. В детстве Страйк мог часами просиживать на берегу, смакуя соленый воздух: но здесь леса смыкались с рекой, и это слияние оказывалось более таинственным и загадочным, чем виды Сент-Моза, где на подходе к пляжу толпились живописные домики, а в воздухе витали старинные легенды о контрабандистах.
    Миновав эффектный виадук справа от трассы, Страйк задумался о психопатах, которых встретишь везде: не только в беднейших кварталах, трущобах и сквотах, но даже здесь, среди этих безмятежных красот. Такие, как Лэйнг, сродни крысам: ты знаешь, что они вездесущи, но не берешь в голову, пока не столкнешься с ними нос к носу.
    По бокам от дороги, как часовые, возникли два миниатюрных каменных замка. Под слепящим солнцем Страйк въезжал в родной городок Лэйнга.

    16

    So grab your rose and ringside seat,
    We’re back home at Conry’s bar.

    Blue Öyster Cult. «Before the Kiss»[32]
    За стеклянной дверью лавчонки на главной улице висело кухонное полотенце. На нем черными контурами изображались местные достопримечательности, но взгляд Страйка приковали стилизованные чайные розы – точно такая же некогда красовалась на мощном предплечье Дональда Лэйнга. Подойдя ближе, он прочел напечатанный по центру стишок:
    It‘s oor ain toon
    It‘s the best toon
    That ever there be:
    Here‘s tae Melrose,
    Gem o‘ Scotland,
    The toon o‘ the free[33].

    Машину он оставил на стоянке у аббатства, чьи темно-кирпичные арки вырисовывались на фоне бледного неба. Вдали, к юго-востоку, виднелся прибавлявший изысканности и драматизма здешним видам трехглавый пик горы Эйлдон-Хилл, который Страйк отметил для себя на карте. Он взял в ближайшей кофейне рулет с беконом и съел за выносным столиком на открытом воздухе, потом выкурил сигарету и выпил вторую за день чашку крепкого чая, после чего можно было отправляться пешком на поиски некоего места под названием Wynd, которое Лэйнг шестнадцать лет назад, при поступлении на военную службу, указал как постоянное место жительства. Знать бы еще, думал Страйк, как это произносится: то ли Уинд, то ли Уайнд?
    В солнечном свете маленький городок выглядел вполне процветающим. Страйк неторопливо шел по сбегавшей вниз главной улице в направлении центральной площади, где в цветочном вазоне высилась колонна, увенчанная единорогом. Единственный круглый камень мощеного тротуара увековечивал римское название «Тримонтиум»: Страйк догадался, что оно призвано отсылать к трехглавой горе.
    Уинд он, похоже, прошел. Судя по карте в его мобильном, та улица должна была отходить от главной. Пришлось повернуть назад и найти справа узкий проход между двумя стенами, куда едва мог протиснуться пешеход. Эта щель вела в сумрачный внутренний двор. Старый семейный дом Лэйнгов сверкал ярко-голубой входной дверью, к которой поднималась короткая лесенка.
    На стук почти сразу вышла миловидная темноволосая женщина, слишком молодая, чтобы приходиться Лэйнгу матерью. Когда Страйк объяснил цель своего приезда, она живо откликнулась, и говорок ее показался Страйку даже приятным:
    – Миссис Лэйнг? Да она уж лет десять как съехала, если не больше.
    Не успел Страйк огорчиться, как она добавила:
    – На Динглтон-роуд теперь живет.
    – На Динглтон-роуд? Это далеко?
    – Да прямо по дороге. – Она указала себе за спину, направо. – А вот номер дома не скажу, простите.
    – Ничего страшного. Спасибо, что подсказали.
    Когда Страйк возвращался через ту же грязноватую щель на главную улицу, ему пришло в голову, что, не считая брани, которую молодой солдат бормотал ему в уши на боксерском ринге, он никогда не слышал, как Дональд Лэйнг разговаривает. Все еще работая под прикрытием по делу о незаконном обороте наркотиков, Страйк не мог позволить, чтобы его заметили с этой бородой у входа в штаб, поэтому Лэйнга после ареста допрашивали другие. Позднее, успешно раскрутив дело о наркотиках и сбрив бороду, Страйк давал показания против Лэйнга в суде, но когда тот, в свою очередь, стал отрицать, что связывал и истязал жену, самолет уже мчал Страйка прочь с Кипра. Пересекая рыночную площадь, Страйк спрашивал себя: не из-за местного ли говора люди охотно верили Донни Лэйнгу, прощали ему все грехи, относились к нему с симпатией? Сыщик где-то читал, что шотландский акцент используют в рекламе, чтобы подчеркнуть цельность характера и честность.
    Единственный замеченный Страйком паб находился немного дальше по улице, которая вела на Динглтон-роуд. Создавалось впечатление, что Мелроуз питает слабость к желтому цвету: на фоне оштукатуренных стен в глаза бросались кислотно-лимонные с черным створки двери и единственная оконная рама. Страйка, родившегося в Корнуолле, особенно повеселило в этом очень далеком от моря городке название «Портовая таверна». Он двинулся дальше вдоль по Динглтон-роуд, которая змеилась под виадуком, превращалась в крутой подъем, а вдали и вовсе исчезала из виду. «Недалеко» – понятие относительное, как не раз отмечал Страйк, потеряв ногу. После десятиминутного подъема он пожалел, что не вернулся на парковку за «мини». Дважды он спрашивал встречавшихся на пути милых и приветливых женщин, не знают ли они, где живет миссис Лэйнг, но ответа не получил. Покрываясь пóтом, он шагал мимо рядка одноэтажных белых домиков и увидел старика в твидовой кепке, гулявшего с черно-белой шотландской овчаркой.
    – Извините, – окликнул его Страйк, – вы, случайно, не знаете, где тут живет миссис Лэйнг? Я номер дома забыл.
    – Мессес Лэйнг? – переспросил собачник, разглядывая Страйка из-под густых бровей цвета перца с солью. – Как не знать, это ж суседка моя.
    Слава богу.
    – Через три дома, – старик ткнул пальцем, – где каменный кулодец.
    – Большое вам спасибо, – сказал Страйк.
    Сворачивая на подъездную дорожку перед домом миссис Лэйнг, он краем глаза заметил, что старик не сходит с места и провожает его взглядом, хотя собака рвется вниз по склону.
    Домик миссис Лэйнг оказался чистым и респектабельным. На лужайке и клумбах поселились каменные зверюшки диснеевского типа. Входная дверь была сбоку, в тени. Только потянувшись к дверной колотушке, Страйк сообразил, что через считаные секунды может столкнуться лицом к лицу с Дональдом Лэйнгом.
    Он постучал; прошла примерно минута. Старичок-собачник, повернувший назад, остановился у калитки миссис Лэйнг и беззастенчиво наблюдал. Страйк подумал, что старикан заподозрил неладное при виде здоровенного чужака и решил проверить, не замышляет ли тот какое-нибудь злодейство, но дело обстояло иначе.
    – Дома она, – сообщил старик, когда Страйк раздумывал, не пора ли постучаться еще раз. – Только скуженная.
    – Как вы сказали? – не разобрал Страйк и постучался вторично.
    – Скуженная. Шалая. – Собачник приблизился на пару шагов. – Из ума выжила, – перевел он для англичанина.
    – А-а… – До Страйка дошло.
    В дверях показалась крошечная, усохшая старушка, с лицом землистого цвета, одетая в синий халат. Она полоснула Страйка снизу вверх безадресной злобой. Из старческого подбородка торчали жесткие волосины.
    – Миссис Лэйнг?
    Она молча буравила чужака хорошо знакомыми ему, некогда черными, хорьковыми глазками.
    – Миссис Лэйнг, я разыскиваю вашего сына Дональда.
    – Нету! – выкрикнула она с неожиданной горячностью. – Нету!
    Попятилась и захлопнула дверь.
    – Холера те в бок, – пробормотал себе под нос Страйк, невольно вспоминая Робин: уж она-то сумела бы подобрать ключ к строптивой старушонке.
    Он медленно развернулся, пытаясь сообразить, с кем бы можно было побеседовать в Мелроузе (на 192.com ему определенно попадались другие Лэйнги), и едва не налетел на собачника, который прошел вслед за ним по дорожке и весь лучился осторожным любопытством.
    – А ведь вы сыщик, – сказал он. – Тут самый, что сынка ее упек.
    Страйк поразился, что его узнал совершенно незнакомый старик-шотландец. Когда дело доходило до нужных знакомств, его, с позволения сказать, слава имела очень бледный вид. Он ежедневно расхаживал инкогнито по улицам Лондона и почти никогда не ассоциировался в людском сознании с газетными репортажами о громких расследованиях, разве что его прилюдно окликал кто-то из знакомых или упоминал его имя в связи с каким-нибудь делом.
    – Ну надо ведь! – разволновался старик. – Мы с благуверной моей приятельствуем с Маргарет Беньян. – Видя замешательство Страйка, он пояснил: – С матерью Роны.
    Покопавшись в своей необъятной памяти, Страйк извлек сведения о том, что жену Лэйнга, ту самую, что лежала, привязанная к кровати, под окровавленной простыней, звали Рона.
    – Как Маргарет увидала вас в газетах, она сразу так нам и скузала: «Вот же он, который нашу Рону спас!» Вы свую работу честно сделали, правда ведь? Фу, Валли! – громко приструнил он не в меру бойкую колли, тянувшую его гулять. – Ой, да, Маргарет утслеживает все, что про вас пишут, все статьи. Это ведь вы тогда нашли убийцу девушки-манекенщицы… и писателя того излувили! Маргарет никугда не забудет, что вы для ее дочки сделали, никугда.
    Страйк пробормотал что-то нечленораздельное, надеясь, что это сойдет за признательность в адрес благодарной Маргарет.
    – А кукие у вас дела со старой миссис Лэйнг? Не иначе как он еще что-то отчебучил, Донни, точно?
    – Да вот пытаюсь его разыскать, – уклончиво ответил Страйк. – Не знаете, он, случаем, не вернулся в Мелроуз?
    – Врать не буду, но, по моему рузумению, тут его нет. Приезжал он пару лет назад мамашу пруведать, а с той поры носу не кажет. Город-то маленький: кабы Донни Лэйнг приехал, уж мы бы знали, а то как же?
    – А как вы считаете, миссис… Беньян – я правильно помню? – не согласилась бы…
    – Да ей счастье с вами пузнакомиться, – взволнованно проговорил старик. – Нет, Валли, – обратился он к собаке, тянувшей его за калитку. – Хутите, я с ней сузвунюсь? Она в Дарнике живет, в суседней деревне. Что скажете?
    – Вы меня очень выручите.
    Страйк зашел вместе со стариком в соседний дом и подождал в безупречной чистоте маленькой гостиной, пока хозяин с придыханием говорил что-то в трубку под недовольный скулеж собаки.
    – Она сама подъедет, – сообщил старик, прикрывая трубку ладонью. – Вы не вузражаете прямо тут пубеседовать? Милости просим. Жена чай пудаст…
    – Спасибо, но у меня еще дела есть, – выдумал Страйк, не надеясь на полезную беседу в присутствии этого говорливого свидетеля. – Вам не трудно узнать: быть может, у нее найдется время пообедать со мной в «Портовой таверне»? Скажем, через час?
    Неугомонность колли склонила чашу весов в пользу Страйка. Мужчины вышли из дома и двинулись обратно. Собака так натягивала поводок, что Страйку приходилось идти под гору быстрее, чем было для него комфортно. Только на подходе к рыночной площади он вздохнул с облегчением, когда смог распрощаться со своим новым знакомцем. Старик оживленно помахал и направился к реке Твид, а Страйк, теперь слегка прихрамывая, спустился дальше по главной улице, чтобы убить время до обеда.
    У подножья холма он заметил еще один всполох кислотно-желтого с черным и понял, откуда взялись эти цвета на фасаде «Портовой таверны». Не обошлось здесь и без чайной розы: вывеска сообщала о местонахождении городского регби-клуба. Засунув руки в карманы, Страйк остановился перед низким парапетом и стал разглядывать ровное, бархатистое голубовато-зеленое поле, окруженное деревьями, сверкающие под солнцем желтые регбийные столбики, трибуны справа, мягко-волнистые холмы вдали. Поле обихаживалось с благоговением, как святое место; для такого маленького городка это было невероятно впечатляющее спортивное сооружение.
    Глядя поверх бархатистой травы, Страйк вспомнил Уиттекера, вонючего, дымящего сигаретой в углу сквота, и лежащую рядом с ним Леду, которая раскрыв рот слушала его бредни, доверчивая и голодная, словно птенец, готовая, как сейчас понимал Страйк, проглотить любую чушь, которую нес Уиттекер о своей тяжелой жизни. В глазах Леды школа «Гордонстаун» мало чем отличалась от тюрьмы «Алькатрас»: стоило ли удивляться, что ее утонченного поэта выгоняли на улицу под дождем среди суровой шотландской зимы, толкали, вываливали в грязи. «Милый, зачем же регби… О, бедный малыш… тебя заставляли играть в регби!»
    А когда семнадцатилетний Страйк (у которого вздулась разбитая на ринге губа) тихо фыркнул над своими тетрадками, Уиттекер вскочил и заорал мерзким голосом: «Я тебе посмеюсь, тупица!»
    Уиттекер не терпел, когда над ним смеялись. Ему было потребно – нет, необходимо как воздух – преклонение; страх и даже ненависть он считал показателями своей власти, но насмешка указывала ему на превосходство других, а потому была невыносима.
    «Попляшешь у меня, гнида тупая! Дослужился, видишь ли, до старосты, командир дебилов. Заставь его богатенького папашку денег дать, – переключался он на Леду, – отправим этого гаденыша в „Гордонстаун“!»
    «Успокойся, милый! – приговаривала Леда и, напустив на себя строгий вид, требовала: – Не смей, Корм!»
    Страйк встал из-за стола и принял стойку, готовый – нет, даже твердо решивший – дать по морде Уиттекеру. Оставался последний шаг, но мать, вклинившись между ними, развела их в стороны своими хрупкими, со множеством колечек руками.
    Страйк поморгал, и яркое, залитое солнцем игровое поле, место невинных и волнующих состязаний, обрело прежнюю четкость. В нос ударил запах листьев, травы и теплого асфальтового шоссе. Медленно развернувшись, Страйк направился в сторону «Портовой таверны», чтобы поскорее выпить, но предательское подсознание еще не закончило свою работу.
    Вид этого гладкого регбийного поля вызвал еще одно воспоминание: на него несется черноволосый, черноглазый Ноэл Брокбэнк, с «розочкой» из пивной бутылки в руке. Брокбэнк был массивен, мощен и быстр: крайний нападающий. Страйк помнил, как занес кулак, выстрелил им вдоль зазубренного бутылочного горлышка, как впечатал удар в тот самый миг, когда зазубрина коснулась его шеи…
    Перелом основания черепа – так сказали медики. Кровотечение из уха. Тяжелая черепно-мозговая травма.
    – Йопта, йопта, йопта, – бормотал Страйк в такт своим шагам.
    Лэйнг, вот кто тебе нужен. Лэйнг.
    Под металлическим галеоном с ярко-желтыми парусами Страйк вошел в дверь «Портовой таверны». Вывеска внутри гласила, что это единственный паб в Мелроузе.
    Обстановка сразу подействовала на него благотворно: теплые цвета, сверкающее стекло, надраенная латунь; ковер с приглушенным коричнево-красно-зеленым лоскутным рисунком, натуральный камень стен. Повсюду – свидетельства спортивного помешательства местных жителей: черные доски с расписанием предстоящих матчей, несколько огромных плазменных экранов, а над писсуаром (которым Страйк охотно воспользовался после многочасового воздержания) – маленький, вмонтированный в стену телевизор, на случай если пузырь переполнится в критический момент игры.
    Помня про обратную дорогу до Эдинбурга в неудобном хардэйкровском «мини», Страйк взял себе полпинты «Джона Смита», устроился на кожаном диване лицом к стойке и приступил к изучению заламинированного меню в надежде на пунктуальность Маргарет Беньян – он только что осознал, как сильно проголодался.
    Она появилась буквально через пять минут. Хотя он уже забыл, как выглядела ее дочь, а саму миссис Беньян не видел ни разу в жизни, она с порога выдала себя выражением лица – настороженным и вместе с тем ищущим. Страйк поднялся из-за стола, и она неверной походкой двинулась вперед, обеими руками сжимая ремешок большой черной сумки.
    – Значит, это действительно вы, – задыхаясь, выговорила женщина.
    Лет шестидесяти, невысокая, хрупкая, очки в металлической оправе, плотные кудряшки химической завивки.
    Страйк протянул большую ладонь и пожал слегка дрожащую, холодную, узкую женскую руку.
    – Ее отец сегодня в Хэвике, прийти не сможет, но я ему звонила, он просил передать: мы никогда не забудем того, что вы сделали для Роны, – на едином дыхании проговорила она и села на диван рядом со Страйком, не сводя с него благоговейно-тревожного взгляда. – И никогда не забывали. Мы читаем все, что пишут о вас в газетах. Как мы переживали, когда вы потеряли ногу! А уж то, что вы сделали для Роны… То, что вы сделали… – Ее глаза вдруг наполнились слезами. – Уж как мы были…
    – Я тоже рад, что сумел…
    Найти ее ребенка голым на окровавленной простыне? Разговоры с родственниками жертв о том, что пережили их любимые, были самой тягостной частью его работы.
    – …оказать ей помощь.
    Миссис Беньян высморкалась в платочек, извлеченный со дна черной сумки. Страйк понимал: она принадлежит к тому поколению женщин, которые не имеют привычки заходить в паб, а тем более покупать за стойкой спиртное, если с ними нет мужчины, способного взять на себя эту тягостную обязанность.
    – Позвольте, я для вас что-нибудь закажу.
    – Только апельсиновый сок, – всхлипнула она, промокая глаза.
    – А из еды? – настаивал Страйк, мечтавший взять себе пикшу в пивном кляре и жареный картофель.
    Оставив бармену заказ, он вернулся к миссис Беньян, и она спросила, что привело его в Мелроуз, разом выдав причину своей нервозности:
    – Он ведь не вернулся? Донни? Или вернулся?
    – Насколько я знаю – нет, – ответил Страйк. – Его местонахождение мне неизвестно.
    – Как по-вашему, он имеет какое-то отношение… – Голос ее упал до шепота. – Мы прочли в газете… мы увидели… что кто-то прислал вам… прислал…
    – Я вас понял, – сказал Страйк. – Не знаю, имеет ли он к этому какое-нибудь касательство, но хотелось бы его найти. Мне представляется, что после освобождения он заезжал сюда проведать мать.
    – Ну, это лет пять назад было, – сказала Маргарет Беньян. – Появился на пороге, силой ворвался в дом. Это сейчас у нее Альцгеймер. А тогда она не смогла его остановить. Хорошо, соседи позвали его братьев, те собрались и его вышвырнули.
    – Подумать только.
    – Донни – самый младший. У него четверо братьев. С ними со всеми, – добавила миссис Беньян, – шутки плохи. Джейми в Селькирке живет, так он примчался как ураган, чтобы Донни от материнского дома отвадить. Говорят, отмутузил его до потери сознания.
    Сделав дрожащими губами крошечный глоток сока, она продолжила:
    – Мы об этом понаслышке знаем. Друг наш, Брайан, с которым вы сегодня познакомились, сам видел на улице драку. Четверо на одного, все орут, горланят. Кто-то вызвал полицию. Джейми получил предупреждение. Да с него как с гуся вода, – рассказывала миссис Беньян. – Братья к себе его, Донни то есть, на пушечный выстрел не подпускали, а к матери тем более. Выгнали его из города… Я тогда перепугалась, – продолжала она. – За Рону. Он всегда грозился, что после освобождения ее отыщет.
    – И отыскал? – спросил Страйк.
    – А то как же, – тоскливо ответила Маргарет Беньян. – Мы знали, что он свою угрозу выполнит. Рона переехала в Глазго, нашла работу в турагентстве. И все равно он ее выследил. Полгода она жила в страхе, что он появится, – так оно и вышло. Пришел вечером к ней в квартиру. Правда, нездоровилось ему. Не то что раньше.
    – Нездоровилось? – резко встрепенулся Страйк.
    – Не помню, что у него было, артрит что ли, да и Рона подтвердила, что разнесло его. Выследил он ее, стало быть, и вечером приперся, но, слава богу, – истово вставила миссис Беньян, – с нею жених ее был. Беном зовут, – добавила она, и ее бледные щеки зарделись торжествующим румянцем, – и он полицейский.
    Она сообщила об этом так, словно считала, что Страйку приятно будет послушать историю про человека из своего великого сыскного братства.
    – Сейчас-то они женаты, – продолжала миссис Беньян. – Деток только нет, потому что… ну вы сами знаете…
    Внезапно у нее из-под очков хлынули слезы. Перед ней ожил кошмар тех давних дней, будто на стол перед ними вывалили ведро помоев.
    – …Лэйнг в нее нож воткнул, – прошептала миссис Беньян.
    Она исповедовалась ему, как врачу или священнику, открывая гнетущие тайны, какими не поделиться с подругами, а он уже знал худшее. Когда Маргарет Беньян вновь стала рыться в сумке в поисках носового платка, Страйк вспомнил пятна крови на простынях, содранную кожу на запястье. Слава богу, мать не могла заглянуть к дочери в голову.
    – Он нож ей туда воткнул… они пытались… ну вы понимаете… лечиться… – Миссис Беньян судорожно всхлипнула; тут перед ними появились тарелки с едой. – Зато они с Беном всегда отпуск чудесно проводят, – отчаянно зашептала она, вытирая мокрые щеки и приподнимая очки, чтобы промокнуть глаза. – И стали заводчиками… заводчиками… немецких овчарок.
    Даже проголодавшись, Страйк не сразу смог взяться за нож и вилку после разговора о судьбе Роны Лэйнг.
    – Но у нее ведь был ребенок от Лэйнга? – спросил он, вспомнив слабый плач младенца рядом с истекающей кровью, обезвоженной матерью. – Ему сейчас должно быть… сколько?
    – Он у…умер, – прошептала миссис Беньян, роняя капли с подбородка. – В младенчестве. С рождения слабеньким был. Это случилось через два дня после того, как Донни посадили. А Донни… Донни… позвонил ей из тюрьмы и сказал, что знает: это, мол, она ребенка убила… убила… а он выйдет и за это ее прикончит…
    Страйк на мгновение положил свою широкую ладонь на плечо безутешной женщины, а потом встал из-за стола и направился к молоденькой барменше, наблюдавшей за ними с раскрытым ртом. Для такого субтильного создания, какое сидело с ним рядом, бренди был бы чересчур крепким, но тетя Джоан, к примеру, которая была лишь немногим старше миссис Беньян, всегда верила в целебные свойства портвейна. Страйк взял одну порцию и вернулся со стаканом к своей собеседнице:
    – Вот, выпейте.
    Наградой ему стали новые потоки слез, но после многократных утираний промокшим носовым платком она все же выдавила: «Вы очень добры» – и пригубила портвейна, моргая покрасневшими глазами и слегка всхлипывая.
    – У вас есть какие-нибудь соображения, куда мог отправиться Лэйнг после появления у Роны?
    – Да, есть, – прошептала она. – Бен навел справки по своим каналам, через службу контроля за УДО. Судя по всему, отправился он в Гейтсхед, только не знаю, надолго ли.
    Гейтсхед. Страйку вспомнился Дональд Лэйнг, найденный по интернету. Значит, он перебрался из Гейтсхеда в Корби? Или это разные лица?
    – Как бы то ни было, – заключила миссис Беньян, – к Роне с Беном он больше не совался.
    – Еще бы, – сказал Страйк, берясь за нож и вилку. – Соваться туда, где полицейский и немецкие овчарки… он себе не враг.
    Ее, вероятно, приободрили и утешили эти слова; с робкой, слезливой улыбкой она попробовала макароны с сыром.
    – Они поженились совсем молодыми, – отметил Страйк, пытаясь собрать любые сведения, которые проливали бы свет на связи и привычки Лэйнга.
    Маргарет Беньян кивнула, сглотнула и ответила:
    – Слишком молодыми. Она стала с ним встречаться в пятнадцать лет, и мы, конечно, этого не одобряли. Про Донни Лэйнга разное болтали. Одна девочка говорила, что он взял ее силой на дискотеке юных фермеров. Это сошло ему с рук: полиция сочла, что улик недостаточно. Мы пытались Рону предостеречь, что он до добра не доведет, – вздохнула мать, – да только она еще сильней упрямилась. Она у нас всегда своевольной была, Рона.
    – Вы хотите сказать, что он уже обвинялся в изнасиловании? – уточнил Страйк.
    Рыба с картофелем оказалась приготовлена отменно. Народу в пабе прибывало, чему Страйк был только рад, потому что они с миссис Беньян больше не привлекали внимания барменши.
    – Вот именно. Семейка у них – не приведи господь, – сказала миссис Беньян с чопорным провинциальным снобизмом, который Страйк хорошо знал по собственному детству. – Эти братья – сплошное хулиганье, с полицией не в ладах, а Донни хуже всех. Родные братья его терпеть не могли. Да и мать недолюбливала, если честно. А еще ходили слухи, – в порыве откровенности добавила она, – что отец-то ему не родной. Родители вечно собачились, расходились, и где-то мать его нагуляла. Болтают, кстати, что с местным полицейским. Уж не знаю, правда это или нет. Полицейский куда-то переехал, а мистер Лэйнг в семью назад вернулся, но Донни всю жизнь шпынял, я точно знаю. На дух его не выносил. Говорят, знал, что Донни не от него. А парень крупный уродился. Прямо великан. Его в младшую семерку взяли…
    – В семерку?
    – В команду по регби, – пояснила эта хрупкая пожилая женщина, удивляясь, что священная страсть Мелроуза оказалась для Страйка пустым звуком. – Да только скоро выгнали. Дисциплину нарушал. А через неделю кто-то весь «Гринъярдз» изрыл. Стадион для регби, – добавила она в ответ на непостижимое уму невежество англичанина.
    От портвейна у нее развязался язык. Речь полилась сплошным потоком.
    – Тогда он в бокс переметнулся. Краснобай был первостатейный. Когда Рона с ним связалась – ей пятнадцать стукнуло, ему семнадцать, – многие мне говорили, что не такой уж он плохой парнишка. Да-да, – покивала она, заметив недоверие Страйка. – Кто его близко не знал, тот попадался на его удочку. Когда ему требовалось, он все свое обаяние в ход пускал, Донни Лэйнг. Вот поспрошайте Уолтера Гилкриста, какой он был обаятельный, Донни Лэйнг. Гилкрист уволил его со своей фермы за вечные опоздания – и что вы думаете? Кто-то ему после этого сарай поджег. А Донни опять вышел сухим из воды. И ведь его вины в порче стадиона тоже не нашли, о, я-то знаю, чему можно верить, а чему нет. Рона слушать ничего не хотела. Считала, она одна его видит в истинном свете, а другие не понимают и уж не знаю что. Дескать, все мы узколобые, против него настроены. Надумал он в армию завербоваться. Я про себя и говорю: скатертью дорожка. С глаз долой – из сердца вон. А он вернулся. Обрюхатил ее, но ребеночка она потеряла. Рона тогда обиделась, потому как я сказала… – Маргарет Беньян осеклась, но Страйк и без того представлял, что она могла сказать. – Он тогда со мной разговаривать перестал, а она возьми да и выскочи за него, когда он повторно в отпуск приехал. Нас с отцом приглашения не удостоили, – сказала она. – А молодые на Кипр вместе уехали. Но я-то знаю: это он кошку нашу убил.
    – Что?! – поразился Страйк.
    – Это он, как пить дать. Мы перед свадьбой дочке говорили: Рона, ты совершаешь роковую ошибку. В тот вечер кошечку нашу было не дозваться. А наутро подбросили нам ее на задний двор, мертвую. Ветеринар сказал – задушили.
    На плазменном экране Димирт Бербатов, в ярко-алой форме, праздновал гол, забитый в ворота «Фулема». В воздухе загремели шотландские голоса. Люди чокались, звякали столовыми приборами, а собеседница Страйка рассказывала о смертях и увечьях.
    – Я знаю, это он. Это он кошечку убил, – неистово твердила она. – А что он сотворил с Роной и с младенцем! Это же ходячее зло.
    Ее пальцы, повозившись с застежкой сумки, достали пачку фотографий.
    – Муж мне пеняет: «Зачем ты это хранишь? Сожги». А я все думаю: может, на что-нибудь и сгодятся. Держите. – Она сунула фотографии Страйку; тот не стал отказываться. – Теперь пусть у вас хранятся. В Гейтсхед. Вот куда он поехал.
    Позже, когда она ушла со слезами и благодарностями, Страйк расплатился по счету и направился к «Миллерам Мелроуза» – семейной мясной лавке, которую приметил во время прогулки по городу. Там он накупил пирожков с олениной, которые, как он догадывался, намного превосходили все то, чем можно будет поживиться в привокзальном буфете перед отъездом в Лондон.
    На стоянку он вернулся кратчайшим путем, через улочку, где цвели чайные розы, и в который раз вспомнил татуировку на мощном предплечье. Когда-то, много лет назад, для Донни Лэйнга кое-что значила принадлежность к этому милому городку, окруженному фермерскими угодьями и украшенному трехглавой горой Эйлдон-Хилл. Однако же из него не вышло ни землепашца, ни командного игрока; он ничем не украсил место, которое, похоже, гордилось своей обязательностью и порядочностью. Мелроуз выплюнул того, кто губил младенцев, душил кошек, портил спортивные площадки, а потому Лэйнг нашел себе прибежище там, где многие мужчины находили как спасение, так и неизбежное возмездие: в британской армии. Она привела его в тюрьму, а когда его исторгла тюрьма, он попытался вернуться домой, но оказался никому не нужен. Нашел ли Дональд Лэйнг более теплый прием в Гейтсхеде? Перебрался ли оттуда в Корби? Или же все это были, размышлял Страйк, втискиваясь в малолитражку Хардэйкра, промежуточные пункты на пути к Лондону и к Страйку?

    17

    The Girl That Love Made Blind[34]
    Утро вторника. Чудо уснуло – ночь, видишь ли, тяжелая выдалась. Плевать, конечно, хотя пришлось для виду посочувствовать. Он сам уболтал Чудо пойти прилечь, и когда оно задышало глубоко и ровно, он какое-то время смотрел на это недоразумение, воображая, как оно будет задыхаться под его хваткой, таращить открытые глаза и постепенно синеть…
    Убедившись, что Чудо не проснется, он на цыпочках вышел из спальни, натянул куртку и выбежал на раннюю утреннюю свежесть, чтобы найти Секретутку. За минувшие дни он впервые решил пойти по следу, но уже не успевал перехватить добычу на станции метро возле ее дома. Лучшее решение – спрятаться на подходе к Денмарк-стрит.
    Он увидел ее издалека: землянично-рыжеватые локоны безошибочно узнавались в любой толпе. Сразу видно: эта пустышка любит выделяться, а иначе прикрыла бы голову или покрасила свою гриву. Им всем, всем без исключения, только того и нужно – привлечь к себе внимание; ему ли не знать.
    С ее приближением безошибочный нюх на чужое настроение подсказал ему: что-то с ней не то. Тащится понуро, сутулится, не замечает других конторских крыс, что снуют рядом, сжимая свои сумчонки, стаканчики с кофе и мобильники.
    Пройдя буквально впритирку к ней, только в противоположную сторону, он мог бы втянуть носом ее духи, если бы не уличная суматоха, пыль и загазованность. В его планы входило остаться незамеченным, а все же злость взяла, когда эта сучка даже не покосилась в его сторону, как будто он фонарный столб. Он-то ее выделил из всех, а она на него – ноль внимания.
    Зато ему удалось сделать открытие: она плакала, причем долго. Уж он-то знал, как это определить, – сто раз видел: физиономия опухшая, дряблая, глаза красные, слезы-сопли текут, нытье беспрерывное, и так всегда. Каждая блоха жертву изображает. Убил бы, чтоб только заткнулась.
    Развернувшись, он двинулся за ней следом; до Денмарк-стрит оставалось совсем немного. Женщин, когда они сильно расстроены или напуганы, вот как эта сейчас, можно брать голыми руками. Забывают все привычные меры защиты от таких, как он: сжимать между стиснутыми пальцами связку ключей, держать наготове мобильник, нащупывать в кармане брелок с тревожной кнопкой, держаться в стаде. Ищут доброе словечко, дружескую участливость. Именно так он и приручил Чудо.
    Когда она свернула на Денмарк-стрит, откуда наконец-то, после восьми суток бесплодного ожидания, убрались газетчики, ему пришлось ускорить шаги. Повернув ключ в замочной скважине, она скрылась за черной дверью.
    А ему-то что делать – ждать? Или она будет торчать весь день со Страйком? Хотелось бы надеяться, эти двое своего не упускают. Да наверняка. С утра до вечера наедине в четырех стенах – чем еще заниматься?
    Углубившись в какую-то подворотню, он достал мобильный, а сам не спускал глаз с окна третьего этажа дома номер двадцать четыре.

    18

    I’ve been stripped, the insulation’s gone.
    Blue Öyster Cult. «Lips in the Hills»[35]
    Впервые Робин переступила порог конторы Страйка наутро после своей помолвки. Сегодня, отпирая стеклянную дверь, она вспомнила, как новенький сапфир у нее на глазах потемнел, а потом Страйк выскочил из офиса и ненароком едва не отправил ее катиться кубарем по железным ступенькам.
    Теперь кольца не было. Полоска кожи на пальце сделалась сверхчувствительной, как будто там стояло клеймо. Робин принесла с собой небольшую дорожную сумку со сменой одежды и всякими необходимыми мелочами.
    Здесь реветь нельзя. Не смей распускаться.
    Робин машинально выполнила утренние действия: сняла пальто, повесила его вместе с сумочкой на крючок у входа, налила в чайник воды и щелкнула выключателем, а потом затолкала дорожную сумку под свой рабочий стол, подальше от глаз Страйка. При этом она постоянно себя проверяла, чтобы ничего не забыть, и не ощущала своей телесной оболочки, как будто превратилась в привидение, чьи холодные пальцы проходят сквозь ручки сумок и стенки чайников.
    Отношения, длившиеся девять лет, рухнули за четыре дня. Четыре дня нагнетания враждебности, обид и взаимных обвинений. Некоторые из них, как стало ясно задним числом, не стоили выеденного яйца. «Лендровер», скачки «Гранд-Нэшнл», взятый с собой ноутбук. В воскресенье они грызлись о том, чьи родители будут платить за аренду свадебного лимузина, и разговор вновь уперся в мизерную зарплату Робин. В понедельник утром, садясь в «лендровер», чтобы отправиться в обратный путь, Робин и Мэтью почти не разговаривали и потом всю дорогу молчали.
    А вчера вечером, уже дома, в Уэст-Илинге, у них вспыхнул ожесточенный спор, после которого все прежние раздоры показались сущим пустяком, всего лишь предупредительным толчком перед беспощадной сейсмической катастрофой.
    Страйк вот-вот спустится. Из квартиры этажом выше доносились его шаги. Робин знала, что не имеет права выдавать свою растерянность и нервозность. Работа – это единственное, что удерживало ее на плаву. В ближайшие дни предстояло найти съемную комнату: при той мизерной зарплате, которую она получала у Страйка, о чем-то большем нечего было и мечтать. Робин попыталась представить себе будущих соседей. Как будто возвращалась в студенческое общежитие.
    Сейчас не время об этом думать.
    Заварив чай, Робин спохватилась, что забыла жестяную банку чайных пакетиков «Беттиз», купленную после завершающей примерки свадебного платья. Эта мысль уже было расстроила ее, но, собрав всю волю в кулак, Робин удалось сдержать слезы, и она поставила кружку рядом с компьютером, готовая заняться разбором писем, скопившихся за неделю, пока офис был закрыт.
    Зная, что Страйк только-только вернулся из Шотландии – приехал ночным поездом, – Робин собиралась начать разговор именно с этого, чтобы он не обратил внимания на ее красные, опухшие глаза. Утром, перед выходом на работу, она приложила к векам лед и ополоснула лицо холодной водой, но видимых результатов не добилась.
    На пороге Мэтью попытался встать у нее на пути. Он и сам выглядел скверно.
    – Слушай, нам нужно поговорить. Причем серьезно.
    «Уже не нужно, – думала Робин, трясущимися руками поднося к губам кружку с горячим чаем. – Я отказываюсь делать то, чего не хочу».
    Но в ее решимости пробила брешь горячая слеза, сбежавшая по щеке. Робин пришла в ужас: она-то думала, что слез больше не осталось. Повернувшись к монитору, она взялась составлять ответ клиенту, у которого возникли вопросы по поводу счет-фактуры, но плохо понимала, что пишет.
    Приближающиеся по лестнице шаги заставили ее взять себя в руки. Дверь открылась. Робин подняла голову. Перед ней стоял вовсе не Страйк.
    Ее охватил первобытный, инстинктивный страх. Раздумывать, почему незнакомец произвел на нее такое жуткое впечатление, было некогда, но сомнений не оставалось: он опасен. Робин мгновенно просчитала, что не успеет добежать до двери и вытащить из кармана пальто брелок с тревожной кнопкой; надежда была только на острый канцелярский нож, лежавший под левой рукой.
    У входа стоял худой, бледный, губастый тип с веснушчатым носом и бритой головой. Запястья, фаланги пальцев и шею покрывали татуировки. Во рту поблескивал золотой зуб. От середины верхней губы к скуле тянулся глубокий шрам, отчего уголок рта приподнимался вверх, создавая впечатление вечной кривой ухмылки, как у Элвиса Пресли. Мешковатые джинсы дополняла синяя куртка; по всей приемной поплыл дух застарелого табачного дыма и марихуаны.
    – Как делишки? – Он беспрестанно щелкал пальцами обеих рук, свисавших вдоль тела. Щелк, щелк, щелк. – Ты одна здесь, что ли?
    – Нет, – выдавила Робин. У нее пересохло во рту. Нужно было незаметно взять канцелярский нож, пока этот тип не подобрался ближе. Щелк, щелк, щелк. – Мой босс как раз…
    – Штырь! – загремел из дверного проема голос Страйка.
    – Бунзен! – воскликнул, тут же перестав щелкать пальцами, странный посетитель, и они со Страйком приветствовали друг друга ударом кулака о кулак. – Как жизнь, братишка?
    Слава богу, с облегчением подумала Робин. Почему же Страйк не предупредил, что кто-то должен прийти? Она развернулась на стуле, пряча лицо, и продолжила работать с письмами. Страйк повел Штыря к себе в кабинет и закрыл дверь; Робин уловила лишь одно слово: Уиттекер. В других обстоятельствах она бы пожалела, что не присутствует при этой беседе.
    Закончив переписку, Робин подумала, что пора предложить им кофе. Но для начала она вышла на лестничную площадку, чтобы еще раз умыться холодной водой в тесном туалете, где висел неистребимый запах канализации, с которым не справлялись никакие освежители воздуха, приобретаемые из скудной наличности.
    Мельком взглянув на Робин, Страйк поразился ее виду. Никогда еще он не видел ее такой бледной, опухшей, с воспаленными глазами. Уже садясь за свой рабочий стол, чтобы поскорее услышать все, что готовился сообщить ему Штырь про Уиттекера, он спросил себя: «Что этот подлюга с ней сделал?» И на долю секунды представил, как от души врезал бы Мэтью в челюсть.
    – Ну и видок у тебя, Бунзен, – отметил Штырь, который развалился в кресле напротив и энергично защелкал суставами.
    Эти спазматические движения остались у него с отрочества, и Страйк мог только посочувствовать тому, кто решился бы сделать Штырю замечание.
    – Вымотался, – сказал Страйк. – Два часа как из Шотландии приехал.
    – Не бывал, не знаю, – бросил Штырь.
    По наблюдениям Страйка, Штырь вообще не бывал за пределами Лондона.
    – Ну, что раскопал?
    – Этот еще небо коптит, – сообщил Штырь, прекратив щелкать лишь для того, чтобы вытащить из кармана пачку «Мэйферс». Не спросив разрешения, он прикурил от дешевой зажигалки; Страйк, внутренне содрогаясь, достал свои «Бенсон энд Хеджес» и позаимствовал зажигалку Штыря. – Потолковал я с его дилером. Говорит, этот в Кэтфорде кантуется.
    – А разве не в Хэкни?
    – Может, он там клона оставил? Я не проверял, Бунзен: насчет клонов уговору не было. Забашляешь – проверю.
    У Страйка вырвался короткий смешок. На свою беду, люди недооценивали Штыря. Поскольку выглядел он так, будто в свое время перепробовал все без исключения запрещенные вещества, окружающие, видя, как он дергается, нередко считали, что парень под кайфом. Но если не касаться неистребимых криминальных наклонностей Штыря, многие бизнесмены, которые к концу рабочего дня просто выдыхаются, могли бы только позавидовать его деловой сметке и быстроте ума.
    – Адресок узнал? – Страйк подвинул к себе блокнот.
    – Не успел, – признался Штырь.
    – Он работает?
    – Грузит, что роуди у какого-то метал-бэнда.
    – А на самом деле?
    – Пасет лебедей, – как о чем-то само собой разумеющемся, сообщил Штырь.
    В дверь постучали.
    – Кофе? – предложила Робин.
    Страйк заметил, что она прячет лицо от света. Взгляд его скользнул по ее руке: кольца с сапфиром на пальце не было.
    – Наливай, – оживился Штырь. – Сахару две ложки.
    – А мне чай, пожалуйста.
    Проводив ее глазами, Страйк достал из ящика стола облезлую жестяную пепельницу, которую мимоходом прихватил из бара в Германии, и через стол отправил ее Штырю – тот уже собирался стряхнуть пепел на ковер.
    – А ты почем знаешь, что он пасет лебедей?
    – Да кент один его засек с лебедями, – объяснил Штырь.
    Страйк хорошо знал рифмованный лондонский сленг – он сразу понял, что значит «пасет лебедей».
    – Я слыхал, у него и бабешка из лебедей. Зеленая совсем. Но не малолетка.
    – Понятно, – сказал Страйк.
    В ходе следственной работы он сталкивался с проституцией во всех ее видах, но здесь был особый случай: дело касалось его бывшего отчима, человека, которого слепо любила Леда, которому родила ребенка. Страйку почудилось, будто в воздухе повеяло вонючим шмотьем Уиттекера, его животной грязью.
    – В Кэтфорде, – повторил Страйк.
    – Ну. Хошь – могу дальше копнуть. – Не замечая пепельницы, Штырь стряхнул сигарету на пол. – Смотря скоко отстегнешь, Бунзен.
    Пока они торговались, балагуря, но не уходя от темы, как и положено мужчинам, которые понимают, что информация стоит денег, Робин приготовила кофе. При ярком свете дня вид у нее был – хуже некуда.
    – Все важные мейлы я обработала, – доложила она Страйку, будто не замечая его удивления. – Теперь поеду – займусь Платиной.
    От неожиданности Штырь встрепенулся, но никаких объяснений не получил.
    – Как ты вообще? – спросил Страйк, тяготясь присутствием Штыря.
    – Прекрасно. – Робин выдавила жалкое подобие улыбки. – Буду на связи.
    – «Займусь платиной»? – Штырь лопался от любопытства и еле дождался, когда захлопнется входная дверь.
    – Это только так говорится.
    Страйк откинулся на спинку стула, чтобы посмотреть в окно. Робин, в своем неизменном тренче, вышла на Денмарк-стрит и вскоре затерялась в толпе. Из гитарного магазина напротив вышел крупного телосложения человек в лыжной шапке и двинулся в том же направлении, но внимание Страйка уже отвлек Штырь:
    – А чё за шняга такая, Бунзен: тебе типа ногу подогнали?
    – Ну да, – подтвердил Страйк. – Отрезали, в коробочку положили и с курьером прислали.
    – Ахереть! – вырвалось у Штыря, которого мало что могло поразить.
    Когда он убрался из офиса, получив пачку банкнот за оказанные услуги и обещание такой же суммы за новые сведения об Уиттекере, Страйк позвонил Робин. Трубку она не взяла, но в последнее время такое случалось нередко: видимо, разговаривать ей сейчас было не с руки. Тогда Страйк отправил сообщение:

    Дай знать когда и где пересечемся,

    а сам уселся на ее рабочее место, чтобы разобраться с оставшимися запросами и платежами.
    После двух ночей, проведенных в пути, сосредоточиться было трудно. Через пять минут он проверил мобильник, но вестей от Робин не было, и Страйк решил заварить себе еще чая. Поднеся к губам кружку, он различил едва ощутимый запах конопли, оставшийся у него на ладони после рукопожатия Штыря.
    Сам Штырь был родом из Кэннинг-Тауна, но в Уайтчепеле у него жили двоюродные братья, которые лет двадцать назад ввязались в войну с конкурирующей бандой. Штырь вписался за своих и в результате оказался в канаве на краю Фулборн-стрит, истекая кровью от глубокой резаной раны, которая до сих пор напоминала о себе уродливым шрамом через всю щеку. В той канаве и нашла его Леда Страйк, которая поздно вечером выбежала за папиросной бумагой для косяков. Мальчишка, ровесник ее сына, валялся в луже крови – Леда не смогла пройти мимо. Ее не остановило, что он сжимал в кулаке окровавленный нож, грязно ругался и явно был под кайфом. Штыря промокнули от крови и успокоили такими словами, какие он слышал только от матери, которую потерял восьмилетним пацаном. Когда же он запретил чужой тетке вызывать «скорую», чтобы на него не донесли копам (ножик Штыря только что пропорол бедро нападавшего), Леда приняла единственно возможное, на ее взгляд, решение: довела мальчишку до сквота и сама оказала ему помощь. Нарезав тонкими полосками лейкопластырь, она неловко соединила, как стежками, края раны, приготовила какую-то неаппетитную болтушку из подобия сигаретного пепла и отправила своего озадаченного сына на поиски матраса, чтобы устроить Штыря на ночлег. С самого начала Леда относилась к Штырю как к блудному родному племяннику, и он отвечал ей восхищением, какое можно найти только у мальчишки с поломанной судьбой, хранящего память о любящей матери. После того как Штырь оклемался и встал на ноги, он не раз пользовался искренним приглашением Леды забегать к ним в любое время. С Ледой он мог разговаривать по душам, как ни с кем другим, и был, наверное, единственным, кто не видел в ней ни единого порока. Страйк и сам чтил мать, но Штырь пошел в своем уважении еще дальше. Этих двух мальчишек, столь непохожих, объединяло и нечто другое: молчаливая, жгучая ненависть к Уиттекеру, который исходил желчью при виде нового подопечного Леды, но боялся измываться над ним, как над Страйком. По убеждению Страйка, Уиттекер заметил у Штыря то же свойство, которое видел в себе: отсутствие тормозов. Уиттекер трезво рассудил, что подросток-пасынок, может, и желает ему смерти, но всегда будет действовать с оглядкой на мать, на закон и на свою дальнейшую судьбу. А Штыря не тяготили моральные принципы, и его возвращения в их неблагополучную семью хотя бы на время пресекали все возрастающую агрессивность Уиттекера. Более того, именно благодаря частым появлениям Штыря в сквоте Страйк решил, что может ехать учиться. При расставании со Штырем у него не хватило духу выразить свои опасения словами, но тот все понял. «Не парься, Бунзен, братишка. Не парься».
    Однако Штырь не мог охранять Леду день и ночь. Когда он в очередной раз отправился по своим наркокурьерским делам, Леды не стало. Страйк на всю жизнь запомнил, как горевал его названый брат, как терзался чувством вины и не мог сдержать слез. Пока он в Кентиш-Тауне выторговывал лучшую цену за кило чистейшего боливийского кокаина, тело Леды Страйк медленно остывало на грязном тюфяке. Вскрытие показало, что она перестала дышать за шесть часов до того, как соседи по сквоту, решив, что красотка заспалась, начали ее тормошить.
    Как и Страйк, Штырь с самого начала был убежден, что ее убил Уиттекер; горе его было столь неистово, а желание мгновенного возмездия столь неудержимо, что Уиттекер, наверное, благодарил судьбу, оказавшись на скамье подсудимых, а иначе Штырь придушил бы его голыми руками. Судья неосмотрительно предоставил слово Штырю, чтобы тот дал характеристику по-матерински заботливой женщине, никогда не прикасавшейся к героину, а Штырь заорал: «Этот сучара ее кончил!» – и попытался перелезть через барьер, отделявший Уиттекера, но тут же был скручен и бесцеремонно вышвырнут из зала.
    Сознательно отогнав эти воспоминания, которые не стали лучше пахнуть после нового перетряхивания, Страйк отхлебнул горячего чая и в который раз проверил мобильный. От Робин – ничего.

    19

    Workshop of the Telescopes[36]
    В то утро, едва взглянув на Секретутку, он сразу определил, что она подавлена, в расстроенных чувствах. Вон сидит у окна большой забегаловки «Гаррик», куда захаживают студенты-экономисты. Выглядит – краше в гроб кладут. Опухшая, бледная, глаза красные. Сядь он рядом с ней, глупая сучка даже не посмотрит в его сторону. Мужчин она в упор не видит, зато внимательно наблюдает за шлюхой с платиновыми волосами, которая сидит с ноутбуком через несколько столов. Это ему как раз на руку – можно долго оставаться незамеченным. Он станет последним, кого она увидит в этой жизни. Сегодня ему не придется строить из себя Милого Мальчика: если мочалка расстроена, домогаться ее не следует. В таких случаях нужно посочувствовать, стать добрым дядей. Не все мужчины одинаковы, дорогая. Вы заслуживаете лучшего. Если позволите, я вас провожу. Пойдемте, у меня машина. Заставь ее позабыть, что у тебя в штанах имеется член, – и делай с ней что хочешь. Он вошел в переполненную забегаловку, крадучись приблизился к стойке и взял себе кофе, заранее присматривая укромный уголок, откуда можно наблюдать за ней со спины. Куда, интересно, делось ее невестино колечко? Так-так. Это проливает новый свет на сумку с вещами, которую она несла на плече, а потом задвинула под стол. Неужели собралась переночевать не у себя дома в Илинге, а в другом месте? Может, хотя бы в этот раз пройдет по какой-нибудь пустынной улице, свернет в темный закоулок, спустится в безлюдный подземный переход? Самое первое убийство удалось провернуть примерно в такой же ситуации: нужно было просто улучить момент. Он ясно помнил тот день, словно запечатленный на фото, на слайд-шоу, потому что его захлестнули неизведанные ощущения. Тот день случился еще до того, как он превратил это в искусство, научился забавляться, как в игре.
    Была она пухленькой, темноволосой. Ее напарница только что слиняла – села к чуваку в тачку и укатила. А ведь вопрос стоял ребром: кому из них суждено пережить эту ночь? Сам он тем временем, с ножом в кармане, кружил на машине по улице туда-обратно. Когда удостоверился, что она осталась одна, совсем одна, опустил стекло и нагнулся над пассажирским сиденьем, чтобы с ней переговорить.
    Пока базарили об условиях, у него пересохло во рту. Девчонка запросила вполне приемлемую цену и села к нему в машину. Доехали до ближайшего тупика, где им не могли помешать ни прохожие, ни уличные фонари. Она сделала все по полной программе, а когда стала выпрямляться, он, еще не застегнув ширинку, нанес резкий удар кулаком, чтобы эта шлюха стукнулась спиной о дверцу машины, а затылком о стекло. Она и пикнуть не успела, как он вытащил нож. Лезвие мягко вошло в пухлое тело, на руки ему брызнула горячая кровь, но девица даже не кричала, а хрипела и задыхалась, стонала, сползая по сиденью, а он раз за разом вонзал в нее нож.
    Сорвал с шеи золотой кулон. Тогда он еще не помышлял о захвате главного трофея: частички ее самой, а просто вытер руки о ее платье, пока она дергалась в агонии. С трупом на пассажирском сиденье сдал назад, выехал из тупика и в страхе, смешанном с восторгом, направился за город: осторожно, без превышения скорости, то и дело поглядывая в зеркало заднего вида. У него загодя было присмотрено безлюдное место. Тело с тяжелым всплеском исчезло в заросшей канаве. Он до сих пор хранил ее кулон и еще пару-тройку памятных вещиц. Это его трофеи. А что, интересно, останется ему на память о Секретутке?
    Рядом парнишка-китайчонок впился глазами в планшет. «Бихевиоризм и экономика». Фигня какая-то психологическая. Общался он как-то раз с психологом, не по своей воле.
    – Расскажите о вашей матери.
    Тот лысый буквально так и сказал. Анекдот, затертая фраза, не более. А ведь им положено умными быть, этим психологам. И он решил поиграть, просто для души: стал рассказывать этому идиоту про свою мамашу: холодную, подлую, затраханную тварь. Его рождение стало для нее помехой, да она бы так и так его бросила, живого или мертвого.
    – А ваш отец?
    – У меня нет отца, – ответил он.
    – Вы имеете в виду, что никогда с ним не встречались?
    Молчание.
    – Вы не знаете, кто он?
    Молчание.
    – Или у вас к нему просто неприязненные чувства?
    Он ничего не ответил. Ему надоело подыгрывать. Кто занимается таким дерьмом, тот просто козел; он давным-давно понял, что люди – козлы.
    А ведь это чистая правда: отца у него не было, одно название. Тот гад, который играл эту роль, изо дня в день избивал его до полусмерти («жестоко, но справедливо»), хотя не был ему ни родным отцом, ни даже отчимом. Мучения и заброшенность – вот что принесла ему семья. А дом его был там, где он научился выживать, действовать с умом. Он всегда знал о своей исключительности, даже когда в детстве сжимался в комок под кухонным столом. Именно так: уже тогда он знал, что сделан из лучшего теста, чем тот гад, что надвигался на него, занеся кулак и стиснув зубы.
    Секретутка встала и как тень двинулась за шлюхой с платиновыми волосами, выходившей из ресторана со своим ноутбуком в сумке. Он залпом проглотил кофе и пошел следом. Легкая добыча! Сегодня она утратила всякую осторожность; не замечает ничего, кроме платиновой потаскушки. Зайдя следом за этими двумя в поезд метро, он повернулся спиной к Секретутке и стал изучать ее отражение в оконном стекле за спинами новозеландских туристов.
    Когда она вышла из поезда, он затесался рядом с ней в толпу. Втроем они двигались как процессия – шлюха с платиновыми волосами, Секретутка и он – вверх по лестнице, по тротуару, в сторону «Мятного носорога»… Время было позднее, но как устоять? Раньше она не болталась по улицам после наступления темноты, к тому же и эта дорожная сумка, и отсутствие кольца – все указывало на редкостный шанс. Единственное – придется как-нибудь умаслить Чудо. Платиновая шлюха исчезла в клубе. Секретутка замедлила шаг и в нерешительности остановилась на тротуаре. Не сводя с нее глаз, он вытащил свой мобильник и юркнул в темную подворотню с хорошим обзором.

    20

    I never realized she was so undone.
    Blue Öyster Cult. «Debbie Denise»
    Lyrics by Patti Smith[37]
    Робин даже не вспомнила, что пообещала Страйку не разгуливать в темноте. На самом деле она просто не замечала наступления сумерек, пока не обратила внимания на сверкающие витрины и проносящиеся мимо нее фары. Платина отошла от привычного распорядка. В это время ей бы полагалось уже несколько часов находиться в «Мятном носороге» и егозить полуголой перед мужиками, а она вышагивала по улице в джинсах, замшевой куртке с бахромой и сапогах на высоком каблуке. Наверное, с кем-то поменялась, но скоро в полной безопасности будет вертеться у шеста, а Робин еще нужно было решить вопрос с ночлегом.
    Телефон в кармане пальто вибрировал весь день. Мэтью послал больше тридцати сообщений.

    Нам нужно поговорить.
    Перезвони, пожалуйста.
    Робин, мы ничего не уладим, если ты будешь молчать.

    Время шло, а Робин не реагировала, поэтому он попытался до нее дозвониться. После этого тон сообщений стал иным.

    Робин, ты же знаешь, я люблю тебя.
    Прости, что так вышло. Хотел бы все изменить, но не могу.
    Я люблю только тебя, Робин. Так было и будет всегда.

    Робин не писала, не отвечала на звонки и сама не перезванивала. Единственное, что она знала наверняка, – вернуться в их общую квартиру невозможно… Быть может, когда-нибудь потом, но только не сегодня. Как угадать, что будет завтра или послезавтра? Она проголодалась, устала и словно оцепенела.
    К концу дня настойчивость проявил и Страйк.

    Ты где? Перезвони пжл.

    Она ответила сообщением: для звонка не хватило духу.

    Не могу говорить. Иду за Платиной.

    Между ней и боссом всегда существовала определенная дистанция, и Робин опасалась, что при малейших признаках его участия просто разревется, проявив слабость, какую он не желает видеть в своей ассистентке. Дел у нее практически не осталось, а угроза встречи со злодеем, приславшим ногу, по-прежнему витала в воздухе, поэтому не стоило давать Страйку очередной повод гнать ее домой.
    Его не устроил полученный ответ.

    Позвони сейчас же.

    Это сообщение Робин проигнорировала под тем предлогом, что легко могла его не получить, поскольку в момент отправки находилась у метро, а вскоре, когда следом за Платиной она возвращалась к Тотнэм-Корт-роуд, связь действительно пропала. Выйдя из метро, Робин обнаружила еще один пропущенный звонок от Страйка и новое сообщение от Мэтью.

    Ты придешь домой? Я рехнусь. Напиши хотя бы, что жива, большего не прошу.

    – Не льстил бы себе, – пробормотала Робин. – Вообразил, будто я из-за него руки на себя наложу.
    Мимо Робин прошел на удивление знакомый пузатый мужчина в костюме, освещенный сверкающими огнями «Мятного носорога». Это был мистер Повторный.
    Робин померещилось, что он самодовольно ухмыльнулся в ее сторону.
    Он что, любит смотреть, как его девушка развлекает других мужчин? Или возбуждается, когда его плотские утехи записываются на пленку? В чем именно заключается его извращение?
    Робин отвернулась. Она еще не решила, куда деваться сегодня ночью.
    В темной подворотне ругался по телефону какой-то здоровяк в вязаной шапочке. Уход Платины выбил у Робин почву из-под ног. Куда податься? Пока она раздумывала, мимо прошла компания парней, один из которых специально задел ее сумку. Робин обдало запахом пива и дезодоранта «Акс».
    – Там у тебя трусики и лифон, киска?
    Она даже не заметила, что стоит возле стриптиз-клуба. Машинально направившись в сторону агентства, услышала телефонный звонок и на автомате взяла трубку.
    – Где тебя черти носят? – загремел разъяренный голос Страйка. Не успела она порадоваться, что это не Мэтью, как босс продолжил: – До тебя не дозвониться! Ты где?
    – На Тотнэм-Корт-роуд, – ответила она, поспешно удаляясь от глумливых парней. – Платина только что зашла, а Повторный…
    – Кому сказано не болтаться по улицам, когда темно?
    – Здесь хорошее освещение, – возразила Робин.
    Она силилась вспомнить, не попадалась ли где-нибудь поблизости гостиница «Трэвелодж». Ей требовалось такое пристанище, где чисто и недорого. Недорого – потому что платить она собиралась по их общей с Мэтью карте и не хотела тратить больше, чем сама внесла на счет.
    – Ты в порядке? – спросил Страйк, умерив свой напор.
    К горлу подступил комок.
    – Да, – сухо подтвердила она, пытаясь сохранять профессионализм, которого ждал от нее босс.
    – Я все еще в конторе, – сказал он. – Говоришь, ты на Тотнэм-Корт-роуд?
    – Мне некогда, извини, – выдавила Робин холодным, натянутым тоном.
    Чтобы только не расплакаться, пришлось закончить разговор. Ей показалось, что Страйк хочет ее встретить, но если бы такое произошло, Робин волей-неволей раскрыла бы перед ним все карты, а об этом не могло быть и речи.
    Неожиданно по лицу потекли слезы. У нее больше никого не осталось. Вот так! Наконец-то она смогла себе в этом признаться. Все, с кем она ужинала по выходным, с кем смотрела регби, были друзьями Мэтью, коллегами Мэтью, бывшими однокурсниками Мэтью. А у нее, кроме Страйка, не было ни одной родственной души.
    – Господи! – всхлипнула она, вытирая глаза и нос рукавом пальто.
    – Чего рассопливилась, подруга? – окликнул ее из дверного проема беззубый бомж.
    Робин сама не знала, почему ноги принесли ее в «Тотнэм»: ну да, здесь знакомые бармены, известно, где находится женский туалет, а кроме всего прочего, сюда никогда не заглядывал Мэтью. Ей лишь хотелось забиться в укромный угол и поискать по интернету дешевый ночлег. А еще ужасно хотелось выпить, что было ей совсем не свойственно. Ополоснув лицо холодной водой, она вышла из дамской комнаты, взяла себе бокал красного вина, отошла с ним к столику и вытащила из кармана телефон. Еще один пропущенный звонок от Страйка.
    На нее глазели сидевшие за барной стойкой мужчины. Робин догадывалась, какой у нее вид: зареванная, одинокая, да еще с дорожной сумкой. А что было делать? Она набрала в строке поиска «Трэвелодж около Тотнэм-Корт-роуд» и, пока не загрузились результаты, жадно глотала вино – считай, на пустой желудок. Ни завтрака, ни обеда: за весь день только пакетик чипсов и яблоко, съеденные в студенческом кафе, где сидела за конспектами Платина.
    Оказалось, «Трэвелодж» есть в Хай-Холборне. Сойдет. Она немного успокоилась. Пряча глаза от посетителей, сидевших за стойкой, Робин пошла за вторым бокалом вина. Маме, что ли, позвонить, пронеслось у нее в голове, но от этой перспективы опять навернулись слезы. Выдержать любовь и сочувствие Линды было бы ей не под силу.
    В паб зашел все тот же здоровяк в шапочке, но Робин сверлила взглядом сдачу и вино, чтобы у мужчин не возникло мысли, будто она хочет кого-нибудь подцепить.
    От второго бокала Робин расслабилась. Ей вспомнилось, как в этом самом пабе Страйк до того надрался, что едва стоял на ногах. Это был единственный раз, когда он поделился чем-то личным. Возможно, из-за этого ее подспудно тянуло именно сюда, подумала она, изучая купол из цветного стекла. А куда еще идти, когда узнаёшь, что любимый тебе изменил?
    – Ты одна? – прозвучал мужской голос.
    – Жду кое-кого, – ответила она.
    С ней говорил слегка расплывавшийся в ее глазах жилистый блондин с блеклыми глазами, и Робин понимала, что он ей не верит.
    – Я могу подождать с тобой?
    – Ни хрена ты не можешь, – сказал другой, знакомый голос.
    Страйк деловитым, хмурым взглядом вперился в незнакомца, и тот неохотно ретировался к дружкам.
    – Ищу тебя, – сказал Страйк.
    – Как ты догадался?..
    – Я сыщик. Это уже который? – спросил он, кивнув на бокал вина.
    – Всего лишь первый, – соврала она, и Страйк пошел за следующим, а также за пинтой «Дум-бара» для себя.
    Пока он делал заказ, громила в шапочке улизнул через дверь, но Страйк пристально разглядывал блондина, который до сих пор не отрывал взгляда от Робин и окончательно сдался лишь после того, как грозный Страйк с двумя напитками сел напротив нее.
    – Что происходит?
    – Ничего.
    – Не надо мне тут. Сидишь как в воду опущенная.
    – Что ж… – сказала Робин, вливая в себя вино. – Считай, что я приободрилась.
    Страйк хохотнул.
    – Почему у тебя с собой дорожная сумка? – Не дождавшись ответа, он продолжил: – А колечко где?
    Робин открыла рот, чтобы объяснить, но ей помешали предательски подступившие слезы. После недолгой внутренней борьбы и очередного глотка она сказала:
    – Я больше не невеста.
    – Почему?
    – Смешно слышать от тебя такой вопрос.
    Меня развезло, думала она, словно глядя на себя со стороны. Надо же: захмелела от двух с половиной бокалов, а все потому, что без сна и еды.
    – Смешно? – с недоумением переспросил Страйк.
    – Мы же не говорим о личном… Ты никогда не касаешься личных дел.
    – Насколько мне помнится, в этом самом месте я вывернулся перед тобой наизнанку.
    – Один раз, – уточнила Робин.
    По ее румянцу и сбивчивой речи Страйк определил, что бокал вина был уже не вторым. Одновременно веселясь и беспокоясь, он сказал:
    – Думаю, тебе надо поесть.
    – Точчч… тебе говорю, – забормотала Робин. – В тот веччч… когда ты был… а потом ели кебаб, а я не хоччч… – провозгласила она с достоинством, – кебаб.
    – Не забывай, – сказал Страйк, – мы же не где-нибудь, а в Лондоне. Здесь, видимо, подают не только кебаб.
    – Хоччч… чипсы, – выдавила Робин, и Страйк тут же купил ей пакетик.
    – Что происходит? – повторил он, вернувшись.
    Посмотрев пару секунд, как она терзает целлофан, он забрал у нее пакет и надорвал его сам.
    – Ничего. Пойду в «Трэвелодж», вот и все.
    – В «Трэвелодж»?
    – Да. Тут есть… как раз в этом…
    Она посмотрела на вырубившийся телефон и поняла, что вечером забыла поставить его на зарядку.
    – Не могу вспомнить где, – сказала она. – Оставь меня, я в полном порядке, – добавила Робин, роясь в дорожной сумке и пытаясь найти салфетку или платок, чтобы высморкаться.
    – Ну-ну, – сказал он мрачно. – Лучше не бывает.
    – Да все нормально. – В ее голосе звучала решимость. – Завтра выйду на работу вовремя, вот увидишь.
    – Думаешь, я сюда сорвался потому, что меня волнует работа?
    – Не заискивай! – пробормотала она, выглядывая из-за вороха бумажных платков. – Это невыносимо! Веди себя как обычно!
    – И как это – как обычно? – спросил Страйк в замешательстве.
    – Когда ты раздражен и неразгро… неразго…
    – О чем ты хочешь поговорить?
    – Да так, ни о чем, – соврала она. – Просто подумала… дрржаться… чисто на профессиональной.
    – Что происходит у вас с Мэтью?
    – А что происходит у вас с Элин? – парировала Робин.
    – При чем тут это? – Страйка озадачил ее вопрос.
    – Все при том же, – туманно проговорила она, осушая третий бокал. – Мне еще один…
    – Переходим на лимонад.
    Дожидаясь Страйка, Робин разглядывала потолок. На нем были изображены театральные сцены: Оберон и Титания в кругу фей[38].
    – У нас с Элин все в порядке, – сообщил он, вернувшись на место и решив, что встречная информация – самый легкий способ вызвать Робин на откровенность. – Я смотрю на вещи спокойно, и меня это устраивает. У нее дочь, и Элин не хочет, чтобы она ко мне слишком привязалась. Развод был тяжелым.
    – Ясно. – Робин поморгала, сжимая в руке стакан колы. – Как ты с ней познакомился?
    – Через Ника с Илсой.
    – А они откуда ее знают?
    – Они ее не знают. У них были гости, и Элин пришла со своим братом. Он – врач, коллега Ника. До этого никто ее не видел.
    – Ясно, – повторила Робин.
    Она даже забыла о собственных проблемах, отвлеченная этими скупыми сведениями о личной жизни Страйка. Так стандартно, так пóшло! Был в гостях, увидел симпатичную блондинку, разговорился. Женщины тянулись к Страйку… Робин не сразу пришла к такому выводу. Вначале она не видела в нем никакой привлекательности. Страйк и Мэтью настолько разные…
    – А Илсе нравится Элин? – вдруг вырвалось у Робин.
    Страйка поразила ее мгновенная проницательность.
    – Ну, думаю, да, – слукавил он.
    Робин потягивала колу.
    – Ладно, – продолжил Страйк, с трудом подавляя раздражение. – Теперь твоя очередь.
    – Мы расстались, – сказала она.
    Техника ведения допроса подсказывала ему, что здесь нужно промолчать, и примерно через минуту правильность его решения подтвердилась.
    – Он мне… кое-что сказал, – пробормотала она. – Вчера вечером.
    Страйк выжидал.
    – И теперь уже нельзя делать вид, что ничего не случилось. Больше такое не пройдет.
    За ее бледностью и сдержанностью Страйк разглядел душевную боль. Нужно было еще выждать.
    – Он переспал с другой, – процедила она сквозь зубы.
    Повисла пауза. Робин взяла свой пакетик чипсов, увидела, что он уже пуст, и швырнула его обратно на стол.
    – Паршиво, – сказал Страйк.
    Его удивило не то, что Мэтью переспал с другой, а то, что он в этом сознался. Когда Страйк представлял себе молодого привлекательного финансиста, ему виделся мужчина, который понимает свой интерес и умеет обстряпывать житейские дела.
    – И не один раз, – все так же сквозь зубы добавила Робин. – Он изменял мне на протяжении нескольких месяцев. И я ее прекрасно знаю. Сара Шедлок. Они старые университетские друзья.
    – Господи! – вырвалось у Страйка. – Могу только посочувствовать.
    Ему на самом деле было жаль, искренне жаль, что она сейчас так страдает, и вместе с тем это открытие пробудило в нем ряд других чувств, которые он сейчас подавлял, проверял на прочность и всячески сдерживал, – чувств, которые он привык подчинять жесткому контролю, считая, что они ошибочны и опасны.
    Не будь мудаком, приказал он себе. Даже не думай. Капитально испоганишь все, что только можно.
    – И что же подтолкнуло его сознаться? – спросил он вслух.
    Робин не ответила, но вопрос опять вызвал в ее воображении ту отвратительную сцену.
    Их светло-бежевая гостиная была чересчур тесна для разъяренной пары. Весь путь из Йоркшира домой они проделали на нежеланном для Мэтью «лендровере». По дороге возмущенный Мэтью заявил, что рано или поздно Страйк начнет подкатывать к Робин; более того, он подозревал, что она будет совсем не против.
    – Мы друзья, и только! – выкрикнула она, стоя возле недорогого дивана. Сумки, которые они брали с собой на выходные, оставались нераспакованными в прихожей. – Как можно предположить, что он меня заводит, только потому, что его нога…
    – Какая наивность, черт побери! – проорал он в ответ. – Вы друзья до тех пор, пока он не затащил тебя в постель, Робин…
    – Ты по себе судишь? Ждешь момента, когда сможешь запрыгнуть на какую-нибудь из своих сотрудниц?
    – Ничего подобного, но ты на нем зациклилась: он мужчина, вы работаете вдвоем…
    – Он мой друг, как и вы друзья с Сарой Шедлок, но ты же никогда…
    При взгляде на Мэтью ей все стало ясно. Такого выражения лица, промелькнувшего мимолетной тенью, она никогда прежде у жениха не видела. Чувство вины явственно отразилось в его высоких скулах, точеном подбородке, в карих глазах, которые она обожала многие годы.
    – Ты же не?.. – произнесла она вдруг вопросительным тоном. – Ничего же не было?
    Мэтью задергался.
    – Нет, – проговорил он с трудом, как в фильме, воспроизведенном после паузы. – Еще не хватало…
    – Врешь! – перебила Робин. – Ты с ней переспал.
    У него все было написано на лице. Мэтью не верил в дружбу между мужчиной и женщиной – такого понятия для него не существовало. Он переспал с Сарой.
    – Когда? – спросила она. – Нет… это случилось тогда?
    – Я не…
    Она услышала слабый протест мужчины, который знает, что потерпел поражение и даже сам хотел проиграть. Всю ночь и весь день ее преследовало это ощущение, и в какой-то момент Мэтью решил, что Робин должна все знать.
    Ее странное спокойствие, в большей степени от ошеломления, чем от обиды, подтолкнуло его к признанию. Да, это случилось тогда. От этого он до сих пор переживает; в то время у них с Робин не было интимной близости, и как-то вечером Сара утешала его, ну и все получилось как-то само собой…
    – Она тебя утешала? – взорвалась Робин. От гнева она в конце концов вышла из ступора. – Она утешала тебя?
    – Знаешь, мне тоже пришлось нелегко! – выкрикнул он.
    Страйк наблюдал, как Робин бессознательно трясла головой, пытаясь избавиться от воспоминаний, но только покраснела, и в ее глазах вновь сверкнула искра.
    – Что-что? – переспросила она в растерянности.
    – Я спросил: с чего вдруг он решил признаться?
    – Сама не знаю. Мы поругались. Он считает…
    Робин глубоко вздохнула. Две трети бутылки вина на пустой желудок – и она готова была посоперничать с Мэтью в своей прямоте.
    – Он не верит, что мы с тобой просто друзья.
    Для Страйка это не было новостью. Мэтью всегда смотрел на него с подозрением, а в каждом брошенном в адрес Страйка комментарии слышалась настороженность.
    – Ну и… – неуверенно продолжала Робин, – я доказывала, что мы правда всего лишь друзья и что у него самого тоже есть платоническая привязанность – драгоценная многолетняя подруга Сара Шедлок. Тогда-то все и обнаружилось. Он замутил с Сарой в университете, пока я… пока я сидела дома.
    – Так давно? – удивился Страйк.
    – По-твоему, если дело было семь лет назад, нужно смотреть на это сквозь пальцы? – наседала Робин. – Притом что все эти годы он мне лгал, а Сара Шедлок постоянно терлась рядом с нами?
    – Меня просто удивило, – без эмоций ответил Страйк, не позволяя втянуть себя в перепалку, – что он признался после стольких лет.
    – Ах вот оно что, – протянула Робин. – Да его просто совесть замучила. Из-за того, в какое время это случилось.
    – Во время учебы в университете? – в замешательстве уточнил Страйк.
    – Как только я ушла в академку, – ответила Робин.
    – Вот оно что, – пробормотал он.
    Они никогда не обсуждали, почему она забросила психологию и вернулась в Мэссем.
    В планы Робин не входило делиться со Страйком, но сегодня вечером все ее решения бултыхались в озерце алкоголя, которым она утолила голод и восполнила силы. Так ли уж важно, откроется она ему или нет? Страйку нужно это знать, чтобы составить полную картину и посоветовать, что делать дальше. В глубине души она понимала, что рассчитывает на его помощь. Нравилось ей это или нет – нравилось это Страйку или нет, – но в Лондоне он был ее ближайшим другом. Раньше она никогда не смотрела в лицо этому факту. Алкоголь поднял настроение и открыл ей глаза. In vino veritas[39], так ведь говорится? Кто-кто, а Страйк должен знать: у него есть необъяснимая привычка время от времени цитировать латинские изречения.
    – Я вовсе не собиралась бросать универ, – неспешно заговорила Робин, покачивая головой. – Но после одного случая у меня возникли проблемы…
    В этих словах не содержалось информации. Они ничего не объясняли.
    – Возвращалась я от подруги, жившей в другом общежитии, – продолжала она. – Было не так уж и поздно… около восьми… и я услышала, как в местных новостях… передавали о нем…
    И это прозвучало столь же невразумительно. К чему такие детали? Ей нужно было просто озвучить сам факт, а не вдаваться в подробности, как требовалось в ходе судебного процесса.
    С глубоким вздохом она посмотрела на Страйка и прочла на его лице понимание. Робин стало легче оттого, что необходимости в объяснениях больше нет. Она спросила:
    – Можно мне еще чипсов?
    Вернувшись от барной стойки, он молча протянул ей пакет. С таким выражением лица, какое ей не понравилось.
    – Только не подумай… это ровным счетом ничего не значит! – воскликнула она в отчаянии. – Каких-то двадцать минут моей жизни. Допустим, со мной такое произошло. Но это не я! Это никак меня не характеризует.
    Страйк догадался, что эти фразы ей внушили в группе психологической поддержки. Ему случалось допрашивать жертв изнасилования. Он знал, какие слова им подсказывают, чтобы в голове уложилось то, чего женщина осознать не может. Теперь многое в отношении Робин прояснилось. К примеру, ее стойкая верность Мэтью, этому тихоне-земляку. В свою очередь, Робин, захмелев, прочла в молчании Страйка то, чего больше всего боялась: перемену его отношения – от ровного к жалостливому.
    – Ничего не изменилось! – с надрывом повторила она. – Я – все та же!
    – Это понятно, – ответил он, – но все же с тобой приключилась эта чертова история.
    – Что ж, да… приключилась… – пробормотала она уже спокойнее. А потом опять вспыхнула. – Благодаря моим показаниям его и взяли. Я кое-что заметила, когда… Белое пятно под ухом – это называется витилиго, а один зрачок расширенный и будто застывший. – У нее слегка заплетался язык; она уминала третий пакет чипсов. – Он ведь пытался меня задушить; я обмякла, притворилась мертвой, и он убежал. А до этого еще напал на двух других девушек, но был в маске, и они ничего не смогли сообщить полиции. И только благодаря моим показаниям его упекли за решетку.
    – Оно и понятно, – заметил Страйк.
    Такой отклик ее удовлетворил. С минуту они сидели молча; Робин доедала чипсы.
    – Да только потом я еще долго на улицу выходить не могла, – продолжила она, словно и не прерывала своего рассказа. – В конце концов меня отправили в академку. На один семестр. Но я… к учебе я так и не вернулась.
    Уставившись в пустоту, Робин обдумывала данное обстоятельство. Мэтью убеждал ее пожить дома. Через год с лишним, когда агорафобия прошла, Робин стала наезжать в Бат, где Мэтью учился в университете, и они, взявшись за руки, бродили среди домов из серого известняка, вдоль георгианских зданий Королевского полумесяца, по усаженным деревьями берегам Эйвона. Если к ним присоединялись его друзья, среди них непременно оказывалась Сара Шедлок, которая истерично хохотала над шутками Мэтью, поглаживала его руку и постоянно сводила разговор к тем славным денькам, когда они всей компанией прекрасно проводили время, пока зануда Робин сидела дома…
    Она утешала меня. Знаешь, мне тоже было нелегко!
    – Ну что ж, – прервал молчание Страйк, – давай подумаем, где ты сегодня будешь ночевать.
    – Поеду в «Трэве…»
    – Ну уж нет.
    Страйк не хотел, чтобы Робин ночевала в таком месте, где неизвестно кто будет шляться по коридорам или просто заходить с улицы. Возможно, у него развилась паранойя, но ему хотелось, чтобы она заночевала там, где не будет шумных воплей девичника, способных перекрыть любой другой крик.
    – Могу переночевать в офисе, – предложила Робин, пошатываясь и пытаясь устоять на месте; он подхватил ее под локоть. – Если у тебя сохранилась та раскладу…
    – В офисе ты спать не будешь, – перебил Страйк. – Я знаю одно приличное место. Там останавливались мои дядя с тетей, когда приезжали на «Мышеловку»[40]. Сумку давай сюда!
    Его рука уже однажды лежала на плече Робин, но тогда все обстояло иначе: Робин служила ему опорой. В этот раз нормально передвигаться не могла она. На выходе из паба он придерживал ее, обхватив за талию.
    – Мэтью, – выдавила Робин, когда они кое-как вышли, – этого бы не одобрил.
    Страйк промолчал. Несмотря на все услышанное, он, в отличие от Робин, был далеко не уверен, что ее отношения с женихом закончены. Эти двое уже девять лет вместе, в Мэссеме у нее приготовлено подвенечное платье. Но Страйк придержал язык, чтобы не сказать о Мэтью ничего такого, что могло бы всплыть в ходе неминуемых предстоящих стычек между Робин и ее бывшим женихом, ведь с ходу разорвать девятилетние узы не так-то просто. Страйк молчал ради Робин, а не ради себя. Уж он-то не испытывал никакого трепета перед Мэтью.
    – Кто это был? – сонно спросила Робин после того, как они прошли метров сто в молчании.
    – Ты о ком?
    – Тот субъект, утром… Я подумала: не он ли прислал ногу?.. И до смерти перепугалась.
    – А, Штырь. Мой друг детства.
    – Жуткий тип.
    – Штырь тебя не обидит, – заверил ее Страйк и, поразмыслив, добавил: – Только не оставляй его в конторе одного.
    – Это почему?
    – Стырит все, что плохо лежит. Не привык уходить с пустыми руками.
    – Как вы познакомились?
    Рассказ про Штыря и Леду длился всю дорогу до Фрит-стрит, где Страйка и Робин встретили надменными взорами тихие пригородные особняки, воплощение благородства и чинности.
    – Здесь? – поразилась Робин, глядя с раскрытым ртом на отель «Хэзлиттс»[41]. – Не может быть и речи – такая дороговизна!
    – Я оплачу, – сказал Страйк. – Пусть это будет премией по итогам года. И никаких возражений, – добавил он, когда дверь отворилась и улыбающийся молодой человек, отступив немного назад, пригласил их войти. – Это я виноват, что тебе потребовалось безопасное место.
    Отделанный натуральным деревом холл дышал домашним уютом. Вход был только один; с наружной стороны дверь не открывалась.
    Вручив молодому портье свою кредитку, Страйк проводил еще нетвердо стоявшую на ногах Робин до лестницы.
    – Завтра можешь прийти попозже, если…
    – Буду в девять, – сказала Робин, – Корморан, спасибо за… за…
    – Да нет проблем. Отдыхай.
    Он захлопнул за собой дверь «Хэзлиттс» и вышел на тихую Фрит-стрит.
    Засунув руки в карманы, Страйк брел обратно, погруженный в свои мысли.
    Ее изнасиловали и бросили, как труп. Охренеть.
    А восемь дней назад какой-то ублюдок прислал ей отрезанную ногу, но девчонка ни словом не обмолвилась о своем прошлом, не стала клянчить отпуск и продолжала с профессиональной четкостью выходить на работу. Даже не зная той предыстории, Страйк тут же купил самый надежный брелок безопасности, потребовал, чтобы Робин уходила из конторы засветло, и держал с ней связь на протяжении всего рабочего дня…
    Тут Страйк осознал, что идет вовсе не в направлении Денмарк-стрит, а наоборот, от нее отдаляется; его внимание привлек незнакомый человек в лыжной вязаной шапке, стоявший метрах в двадцати от него, на углу площади Сохо-Сквер. Янтарный кончик сигареты быстро исчез: незнакомец спешно зашагал прочь.
    – Эй, чувак!
    По тихой площади прокатилось эхо; Страйк ускорил ход. Даже не оглянувшись, человек в лыжной шапке пустился в бегство.
    – Чувак, постой!
    Страйк тоже побежал. Преследуемый оглянулся, потом резко свернул влево; Страйк припустил за ним. На Карлайл-стрит он обвел взглядом толпу перед входом в «Тукан», пытаясь определить, не затесался ли в нее тот перец. Тяжело дыша, побежал дальше мимо очереди и остановился на углу Дин-стрит, чтобы осмотреться по сторонам в поисках того, за кем гнался. Здоровяк в вязаной шапке мог свернуть налево, направо или продолжить движение по Карлайл-стрит; каждый вариант давал выбор из множества подворотен и подвалов, где вполне можно было укрыться, если, конечно, не наскрести денег на такси.
    – Сука! – выругался Страйк. Протез терзал искалеченную ногу.
    В сознании остался только образ рослого, плечистого мужика, в черной куртке и вязаной шапочке, который подозрительно быстро исчез, прежде чем Страйк успел спросить у него время, дорогу или огоньку.
    Наугад он двинулся по Дин-стрит. С обеих сторон мимо него проносились машины. Почти час Страйк рыскал поблизости, заглядывая в темные подворотни и щели подвалов. Он понимал, что это почти на сто процентов дохлый номер, но если – если – их действительно преследовал этот бешеный ублюдок, приславший ногу, то прерванная до срока погоня вряд ли заставила бы его прекратить охоту на Робин.
    Из своих спальников настороженно выглядывали бомжи: Страйк забрел гораздо дальше, чем позволяли себе рядовые граждане; из мусорных баков при его появлении дважды выскакивали кошки, но человека в вязаной шапке нигде не было.

    21

    …the damn call came,
    And I knew what I knew and didn’t want to know.

    Blue Öyster Cult. «Live for Me»[42]
    На другой день Робин проснулась с головной болью и тяжестью в животе. Не успела она повернуться на новых белоснежных подушках, как на нее обрушились события вчерашнего вечера. Отбросив волосы с лица, она села и осмотрелась. За резными столбиками кровати с балдахином маячили расплывчатые очертания комнаты, освещенной только полосой яркого света между парчовыми шторами. Когда глаза привыкли к золотистому полумраку, взгляд выхватил золоченую раму портрета, с которого взирал тучный джентльмен с бакенбардами. В такие гостиницы люди приезжают на выходные отдохнуть от городской суеты, а не отсыпаться с похмелья, захватив с собой лишь пару наспех брошенных в сумку вещичек.
    Может, этой элегантной, старомодной роскошью Страйк пытался заранее сгладить серьезный разговор, запланированный на сегодня? Вот увидишь, это по-настоящему атмосферное место… Думаю, тебе стоит взять отгул.
    Две трети бутылки дешевого вина – и она вывернулась перед боссом наизнанку. С тихим стоном Робин откинулась на подушки, закрыла лицо руками и утонула в воспоминаниях, которые, стоило ей почувствовать себя слабой и несчастной, нахлынули с новой силой.
    На маньяке была резиновая маска гориллы. Он удерживал Робин одной рукой, а другой сжимал ей горло, твердил, что сейчас ее трахнет, а потом задушит к чертовой матери. Багряные всполохи паники бились у нее в мозгу, мощные руки, словно удавка, все сильнее сжимали ей горло, и спаслась она только тем, что сумела притвориться мертвой. А дальше потянулись дни и недели, когда ей казалось, что она и впрямь умерла, но была загнана в чужое тело. Единственный способ хоть как-то себя защитить виделся ей в том, чтобы освободиться от собственной плоти, прервать с ней всякую связь. Прошло много времени, прежде чем она смогла принять свое тело заново.
    В суде он вел себя тихо и безропотно: «да, Ваша честь», «нет, Ваша честь» – невзрачный, европейской наружности человечек со здоровым цветом лица, если не считать белого пятна под ухом. Блеклые, бесцветные глаза часто моргали – те самые глаза, что буравили ее сквозь прорези в маске. То, что он с ней сотворил, пошатнуло ее осознание своего места в мире, положило конец учебе в университете и погнало назад – в Мэссем.
    Ей пришлось пройти через мучительный судебный процесс, в ходе которого перекрестный допрос оказался под стать насилию, потому что защита утверждала, будто Робин сама заманила мужчину на лестничный пролет ради секса. Даже много месяцев спустя после того, как из темноты возникли руки в перчатках, заткнули ей рот кляпом и уволокли ее под лестницу, она не могла выносить никаких прикосновений, даже ласковых объятий родных. Он замарал ее первый и единственный интимный опыт: им с Мэтью пришлось начинать все сначала, под гнетом постоянного страха и вины.
    Робин прижала руки к глазам, как будто силой могла стереть все это из памяти. Теперь-то она знала, что юный Мэтью, которого она считала образцом бескорыстной добродетели и понимания, на самом деле кувыркался с голой Сарой в студенческом общежитии в Бате, пока Робин одиноко лежала на кровати в Мэссеме и часами, не двигаясь, бессмысленно пялилась на постер Destiny’s Child. Наедине с собой, в покое и роскоши «Хэзлиттса», Робин впервые подумала, что, останься она цела и невредима, Мэтью все равно стал бы ей изменять; да что там говорить – после окончания университета их отношения, скорее всего, естественным образом сошли бы на нет.
    Она опустила руки и открыла глаза. Сегодня слез не было – их будто бы не осталось. Признание Мэтью теперь не пронзало ее болью. Оно тупо саднило где-то в глубине души, но куда больше тревожила Робин мысль о том, что она, видимо, навредила делу. Как можно было так сглупить: рассказать Страйку обо всем, что с ней произошло? Неужели она до сих пор не поняла, к чему приводит откровенность?
    Через год после изнасилования, когда ей удалось преодолеть агорафобию и анорексию, когда возникла потребность вернуться к реальности и наверстать упущенное, она стала проявлять безотчетный интерес к занятиям, так или иначе связанным с криминалистикой. Оставшись без диплома и потеряв былую уверенность в себе, Робин не решалась озвучить свое истинное желание – распутывать преступления. И правильно, что не решалась: ее близкие, даже мать, самая чуткая из всех, выслушав осторожные соображения Робин по поводу ознакомления с околоследственными действиями, начинали ее отговаривать. Новые интересы Робин были, по их мнению, странностями и указывали на затянувшееся нездоровье, на неспособность отрешиться от того, что с ней произошло.
    Но нет: это желание возникло у нее давно. В возрасте восьми лет она сообщила братьям, что собирается, когда вырастет, ловить разбойников, и была осмеяна – просто потому, что она девчонка, их младшая сестра: над кем же еще поиздеваться? Робин понадеялась, что насмешничают они не потому, что не верят в ее способности, а просто из мужской солидарности, но с тех пор больше не заикалась о работе следователя в разговорах с тремя горластыми, самоуверенными парнями. Никому не признавалась она и в том, что в свое время пошла учиться на психолога с тайным прицелом на специализацию в криминалистике.
    Насильник отнял у нее эту цель. Это было далеко не единственное, что он у нее отнял. Отстоять свои устремления, когда окружающие, судя по всему, только и ждали нового срыва, когда сама она едва-едва стала выходить из состояния крайней уязвимости, оказалось непосильной задачей.
    Устав бороться и решив не огорчать родных, которые в самое тяжелое время окружали ее любовью и заботой, она, ко всеобщему облегчению, поставила крест на своей заветной мечте.
    А потом агентство по временному трудоустройству направило ее к частному детективу – причем по ошибке. Предполагалось, что на одну неделю, но вышло так, что работа переросла в постоянную. Это было сродни чуду. Мало-помалу, сперва по воле случая, а потом в силу своих способностей и настойчивости, она стала ценной сотрудницей для загруженного работой Страйка и наконец вплотную подошла к тому, о чем мечтала до того самого случая, когда какой-то незнакомец использовал ее для своего извращенного удовольствия, как неодушевленную, одноразовую принадлежность, а потом избил и придушил едва ли не до смерти.
    Зачем, зачем она рассказала Страйку, что с ней произошло? Он и так за нее опасался, даже не зная этой истории, а что теперь? Робин не сомневалась: он решит, что его сотрудница – слишком хрупкое создание для такой работы, и решительно отодвинет ее в сторону как неспособную выполнять обязанности, которые можно доверить надежному помощнику.
    Георгианский интерьер угнетал своей тишиной и неподвижностью. Выбравшись из-под тяжелого одеяла, она пошлепала по наклонным деревянным половицам в ванную комнату, где не было душа, зато стояла ванна на львиных лапах. Через пятнадцать минут, когда Робин одевалась, у нее на столике под зеркалом зазвонил мобильный, который, к счастью, был заряжен с вечера.
    – Привет, – сказал Страйк. – Как самочувствие?
    – Великолепно, – с вызовом ответила она, не сомневаясь, что сейчас будет отстранена от работы.
    – Сейчас звонил Уордл. Они нашли тело девушки.
    Вцепившись обеими руками в трубку, Робин упала на вышитое сиденье табурета.
    – Что? Где? Кто она?
    – Не по телефону. Нас с тобой просят приехать. Жду тебя в девять у выхода. Непременно поешь, – добавил он.
    – Корморан! – выкрикнула она, пока он не повесил трубку.
    – Что?
    – Я все еще… работаю, да?
    Наступила короткая пауза.
    – О чем ты? Конечно работаешь.
    – Ты не… Я как раньше… ничего не изменилось? – выдавила она.
    – Ты собираешься выполнять приказы или нет? – спросил он. – Когда тебе говорят: ни шагу после наступления темноты, будешь теперь подчиняться?
    – Буду, – слегка дрогнувшим голосом сказала она.
    – Ладно. Встречаемся в девять.
    У Робин вырвался судорожный вздох облегчения. Ее не списали со счетов: она по-прежнему нужна. Убирая мобильный в сумку, она заметила, что ей пришло неимоверно длинное сообщение, каких она еще не получала.

    Робин, не могу спать, все время думаю о тебе. Все бы отдал за то, чтобы той истории не случилось. Это был дерьмовый поступок, оправдания ему нет. В 21 год я не понимал того, что знаю сейчас: другой такой, как ты, нет на целом свете, и я никого не смогу полюбить так, как тебя. С того времени никого, кроме тебя, у меня не было. Я ревновал тебя к Страйку. Ты, наверное, скажешь, что после того случая у меня нет на это никакого права, но вполне возможно, меня просто гложет мысль, что ты заслуживаешь лучшего. Знаю одно: я тебя люблю и хочу на тебе жениться, но если ты теперь мне откажешь, вынужден буду это принять. Умоляю, Робин, дай знать, что с тобой ничего не случилось, умоляю.
    Мэтт xxxxxxx

    Положив мобильный на туалетный столик, Робин продолжала одеваться. Она заказала в номер круассан с кофе и сама удивилась, насколько благотворно подействовал на нее завтрак. Потом она перечитала сообщение от Мэтью.

    …вполне возможно, меня просто гложет мысль, что ты заслуживаешь лучшего…

    Очень трогательно и так не похоже на Мэтью, который часто приговаривал, что ссылки на подсознательную мотивацию – это не более чем лукавство. Впрочем, на смену этим рассуждениям пришло другое: ведь Мэтью не спешит вычеркивать из своей жизни Сару Шедлок. Все это время она входила в число его самых близких университетских друзей, нежно обнимала Мэтью на похоронах его матушки, не уклонялась от романтических ужинов на четверых, флиртовала, оттирала его от Робин. После недолгой внутренней борьбы Робин написала ответ:

    У меня все нормально.

    Полностью готовая, она ждала Страйка на ступенях «Хэзлиттса», и без пяти девять у дверей остановился черный лимузин.
    Страйк был небрит, а поскольку щетина росла у него с бешеной скоростью, подбородок и щеки выглядели как закопченные.
    – Новости смотрела? – спросил он, как только она села в такси.
    – Нет.
    – Пресса уже дорвалась. По телику показали – я перед уходом видел.
    Наклонившись вперед, он закрыл плексигласовую шторку между ними и водителем.
    – Кто она такая? – спросила Робин.
    – Официальной идентификации еще не было, но предположительно – это украинка двадцати четырех лет.
    – Украинка? – поразилась Робин.
    – Угу. – После некоторого колебания Страйк добавил: – Женщина, которая сдавала ей жилье – если не ошибаюсь, свою собственную квартиру, – нашла расчлененный труп в морозильном шкафу. Правая нога отсутствует. Ошибки быть не может.
    Вместо привкуса зубной пасты у Робин во рту растеклась химическая отрава; в желудке взбунтовались круассан и кофе.
    – Где находится квартира?
    – В Шепердс-Буше, на Конингем-роуд. Тебе это о чем-нибудь говорит?
    – Нет, я просто… Боже мой… Боже мой… Девушка, которая хотела лишиться ноги?
    – Видимо, да.
    – Но разве у нее было украинское имя?
    – Уордл считает, что она представлялась вымышленным именем. Понимаешь… среди проституток так принято.
    Такси мчало их по Пэлл-Мэлл к Новому Скотленд-Ярду. По обе стороны мелькали белые здания неоклассицистической архитектуры: величественные, надменные, неприступные для простых смертных.
    – Уордл отстаивал именно такую версию, – после долгой паузы выговорил Страйк. – Якобы это нога украинки, которая занималась проституцией и в последний раз была замечена с Диггером Мэлли.
    Робин чувствовала, что он недоговаривает. Она с тревогой посмотрела на босса.
    – У нее дома обнаружены мои письма, – сказал Страйк. – Две штуки, с моей подписью.
    – Но ты же ей не отвечал!
    – Уордл знает, что это фальшак. По всей вероятности, отправитель переврал мое имя и подписался «Камерон», но меня все равно замарал.
    – И что в этих письмах?
    – Он отказывается уточнять по телефону. Кстати, ведет себя вполне прилично. А ведь мог бы и подгадить.
    Впереди возник Букингемский дворец. Гигантская мраморная королева Виктория неодобрительно взирала на растерянную, страдающую от похмелья Робин, но вскоре скрылась из виду.
    – Нам, видимо, предложат посмотреть на фотографии трупа, чтобы мы по возможности опознали жертву.
    – Что ж… – сказала Робин с напускным равнодушием.
    – Ты в порядке? – спросил Страйк.
    – Да все нормально, – ответила она. – Обо мне не беспокойся.
    – Я сегодня утром так или иначе собирался звонить Уордлу.
    – Зачем?
    – Вчера вечером, по пути из «Хэзлиттса», я заметил, что в переулке маячит здоровенный мужик в черной вязаной шапке. Что-то в его движениях меня насторожило. Я ему покричал – хотел попросить огонька, а он бросился бежать. Вот только не надо, – предупредил Страйк, хотя Робин еще не произнесла ни звука, – говорить, что у меня начался психоз или разыгралось воображение. Сдается мне, он за нами следил, и вот что еще я тебе скажу… мне кажется, он же был и в пабе, когда я туда зашел. Он сразу смылся, так что лица я не видел – только затылок.
    К его удивлению, Робин не отмахнулась от этих сведений. Сосредоточенно нахмурившись, она попыталась вызвать в памяти какое-то смутное впечатление.
    – А знаешь… я ведь тоже где-то видела здоровяка в шерстяной шапке… да-да, он стоял в подворотне на Тотнэм-Корт-роуд. Правда, лица было не разглядеть.
    Страйк тихо ругнулся.
    – Только прошу, не отстраняй меня от расследования. – Голос Робин зазвучал на полтона выше, чем обычно. – Прошу тебя! Я прикипела к этой работе.
    – А если этот гад тебя выслеживает?
    Ее зазнобило от страха, но решимость пересилила все остальное. Чтобы изловить этого зверя, кем бы он ни оказался, стоило заплатить практически любую цену…
    – Я буду бдительна. У меня целых две тревожные кнопки.
    Страйка это не убедило.
    Они вышли у Нового Скотленд-Ярда; их сразу же проводили наверх, в разделенный перегородками общий зал, где Уордл, без пиджака, стоял в окружении группы сотрудников. При виде Страйка и Робин он сразу прервал беседу и пригласил детектива с помощницей в небольшой кабинет для совещаний.
    – Ванесса! – позвал он через дверь, пока Страйк и Робин устраивались за овальным столом, – письма у тебя?
    Сержант Эквензи почти сразу принесла две распечатки в прозрачных пластиковых папках и копию, снятую, как понял Страйк, с тех рукописных посланий, которые он передал Уордлу в «Старой синей колодке». Открыв блокнот, сержант одарила Робин улыбкой, которую та сочла приторной, и села рядом с Уордлом.
    – Кофе хотите или еще чего-нибудь? – предложил Уордл, но Страйк и Робин помотали головами.
    Уордл подтолкнул распечатки писем через стол Страйку. Тот прочел и подтолкнул их к Робин.
    – Я этого не писал, – обратился Страйк к Уордлу.
    – Кто бы сомневался, – сказал Уордл. – А вы, мисс Эллакотт, не отвечали от имени Страйка?
    Робин помотала головой.
    В первом письме говорилось, что Страйк действительно сам организовал для себя ампутацию, а для прикрытия с успехом использовал историю насчет самодельного взрывного устройства в Афганистане, только не мог понять, как об этом узнала Келси, и умолял его не выдавать. Под конец лже-Страйк соглашался помочь ей избавиться от того, что ее так долго «тяготило», и спрашивал, где и когда они могли бы встретиться наедине.
    Второе письмо, совсем краткое, подтверждало, что Страйк придет к девушке третьего апреля в семь вечера.
    Оба были подписаны густо-черным: «Камерон Страйк».
    – Вот это, – сказал Страйк, подвинув к себе второе письмо после того, как Робин закончила чтение, – выглядит так, будто она сама предлагает время и место.
    – Ты предвосхитил мой следующий вопрос, – сказал Уордл. – Тебе вообще приходило второе письмо?
    Страйк посмотрел на Робин, но она только покачала головой.
    – Ладно, – продолжил Уордл, – тогда для протокола: когда в агентство поступило подлинное письмо от… – он сверился с ксерокопией, – Келси, за ее собственноручной подписью?
    Ответ взяла на себя Робин.
    – Конверт хранится у меня, в ящике для ши… – (на лице Страйка мелькнула тень улыбки), – в ящике для корреспонденции, поступающей самотеком. Можно проверить штемпель, но, если я правильно помню, оно поступило в начале текущего года. Скорее всего, в феврале.
    – Так, хорошо, – сказал Уордл, – мы пришлем своего сотрудника и конверт изымем. – Увидев, что Робин занервничала, он улыбнулся. – Успокойтесь: я вам верю. Какой-то законченный псих надумал подставить Страйка. Но концы с концами не сходятся. Кто стал бы убивать ножом женщину, расчленять и отправлять ее ногу к себе в агентство? Зачем он стал бы оставлять свои же письма в квартире?
    Робин попыталась улыбнуться.
    – А она была убита ножом? – вклинился Страйк.
    – Сейчас устанавливают, что конкретно стало непосредственной причиной смерти, – ответил Уордл, – но на торсе имеются две глубокие раны – эксперты почти уверены, что убийца нанес их до расчленения.
    Под столешницей Робин стиснула кулаки, впившись ногтями себе в ладони.
    – Далее, – продолжил Уордл, и сержант Эквензи, щелкнув авторучкой, приготовилась стенографировать, – кому-нибудь из вас знакомо такое имя: Оксана Волошина?
    – Нет, – ответил Страйк, а Робин молча покачала головой.
    – Похоже, это настоящее имя жертвы, – пояснил Уордл. – Этим именем был подписан договор о найме жилого помещения, и хозяйка утверждает, что девушка предъявила удостоверение личности. Якобы она была студенткой.
    – Якобы? – переспросила Робин.
    – В настоящее время мы уточняем, так ли это, – сказал Уордл.
    «А ты, естественно, уверен, – подумала Робин, – что она была проституткой».
    – Судя по письму, она хорошо владела английским, – отметил Страйк. – Если, конечно, она сама это написала.
    Робин совсем запуталась.
    – Если некто фабрикует письма от меня, почему он не мог точно так же сфабриковать письмо от ее имени? – обратился к ней Страйк.
    – В смысле, чтобы заставить тебя реально вступить с ней в переписку?
    – Ну да… заманить меня на свидание или инициировать какой-нибудь обмен записками, чтобы после ее смерти это выглядело как улики.
    – Ван, сходи узнай, можно ли посмотреть фотографии тела, – распорядился Уордл.
    Сержант Эквензи вышла походкой модели. У Робин от паники подвело живот. Уордл как почувствовал:
    – Думаю, вы не обязаны смотреть, если Страйк…
    – Нет, она обязана, – перебил Страйк.
    Уордл был неприятно поражен, а Робин заподозрила, что Страйк хочет лишний раз напомнить, чтобы она не совала носа на улицу в темное время суток.
    – Да, – сказала она вслух с похвальным внешним самообладанием. – Я тоже так считаю.
    – Они… довольно неприглядны, – предупредил Уордл с несвойственным для него преуменьшением.
    – Посылку с ногой прислали на имя Робин, – напомнил ему Страйк. – Вполне возможно, что та женщина встречалась когда-то не только мне, но и ей. Она – мой партнер. Мы с ней выполняем общую работу.
    Робин покосилась на Страйка. Никогда еще он не говорил о ней «партнер», по крайней мере в ее присутствии. Но сейчас он даже не посмотрел в ее сторону, и Робин переключила внимание на Уордла. Невзирая на все дурные предчувствия, она уже знала, что, поставленная на одну профессиональную ступень со Страйком, воспримет увиденное так, чтобы не уронить в чужих глазах ни себя, ни его. Когда сержант Эквензи вернулась с пачкой фотоснимков, Робин с трудом сглотнула и распрямилась. Страйк просмотрел верхние фото. Реакция его не обещала ничего утешительного:
    – Мама дорогая…
    – Голова – еще куда ни шло, – невозмутимо прокомментировал Уордл, – потому что он запихнул ее в морозильник.
    Как первой реакцией на горячее бывает отдернуть руку, так у Робин возникло сильное желание отвернуться, закрыть глаза, перевернуть снимки изображением вниз. Вместо этого она приняла фото из рук Страйка и стала разглядывать, хотя желудок плавился.
    В камеру слепо смотрела поставленная на обрубок шеи голова; цвет заиндевелых глаз был неразличим. Рот ввалился. Каштановые волосы задубели и подернулись льдом. Щеки оставались округлыми, пухлыми, на лбу и подбородке – угревая сыпь. На двадцать четыре года это зрелище не тянуло.
    – Узнаете?
    Голос Уордла прозвучал где-то пугающе близко. У Робин было такое ощущение, будто она уплыла от этой головы куда-то вдаль.
    – Нет, – ответила Робин.
    Опустив этот снимок, она взялась за следующий. Левая голень и два предплечья, хранившиеся просто в холодильнике, уже начали портиться. Морально подготовившись к осмотру головы, Робин даже не подумала обо всем остальном и устыдилась, когда у нее вырвалось какое-то жалобное блеяние.
    – Да, тяжело, – подала тихий голос сержант Эквензи.
    Робин с благодарностью посмотрела ей в глаза.
    – На левом запястье – наколка, – указал Уордл, передавая им третье фото, запечатлевшее руку до локтя, уложенную на стол.
    С трудом преодолевая дурноту, Робин пригляделась и различила черные значки «1Д».
    – Туловище смотреть не обязательно. – Уордл перетасовал снимки и отдал их сержанту Эквензи.
    – Где оно лежало? – спросил Страйк.
    – В ванне, – ответил Уордл. – Там он ее и убил. В ванной комнате у него была оборудована своего рода разделочная доска. – Он поежился. – От жертвы была отсечена не только нога.
    Робин только порадовалась, что Страйк не стал уточнять. Она бы не выдержала подробностей.
    – Кто ее нашел? – продолжал Страйк.
    – Квартирная хозяйка, – ответил Уордл. – Женщина немолодая, вырубилась тут же. Кажется, ее инфаркт хватил. В Хаммерсмитскую больницу отвезли.
    – А что ее сюда привело?
    – Запашок. Соседи снизу позвонили. Вот она и решила заглянуть сюда с утра пораньше, до магазинов, чтобы застать эту Оксану дома. На звонок никто не ответил, и она отперла дверь своим ключом.
    – Неужели соседи снизу ничего не слышали… ни криков… ни… шума?
    – Дом переоборудован в расчете на студентов. Проку от них – как от козла молока, – бросил Уордл. – Музыка орет, дружки шляются в любое время дня и ночи. Когда мы спросили, не было ли слышно чего наверху, они вылупились, как бараны. У девчонки, которая позвонила хозяйке, случилась форменная истерика. Все твердила, что должна была позвонить сразу, как почуяла запах, и теперь не сможет себя простить.
    – Да уж, тогда все было бы иначе, – подхватил Страйк. – Вы бы присобачили голову на место – и девушка стала бы как новенькая.
    Уордл захохотал. Даже сержант Эквензи улыбнулась. А Робин резко встала. Вчерашнее вино и утренний круассан пошли не впрок. Жалобно извинившись, она выскользнула за дверь.

    22

    I don’t give up but I ain’t a stalker,
    I guess I’m just an easy talker.

    Blue Öyster Cult. «I Just Like To Be Bad»[43]
    – Спасибо, теперь я представляю, что такое черный юмор, – сказала Робин час спустя; ей было и досадно, и смешно. – Мы можем двигаться дальше?
    Страйк уже раскаивался, что в кабинете для совещаний стал отпускать свои шуточки: после этого Робин минут двадцать провела в туалетной комнате и вернулась бледная как полотно, в легкой испарине и с мятным запахом изо рта, однозначно указывавшим, что она повторно чистила зубы. По предложению Страйка они не стали брать такси, а прошлись по свежему воздуху вдоль Бродвея до ближайшего паба «Фезерс», где заказали чай. Сам Страйк предпочел бы пиво, но Робин наверняка сочтет такой заказ неслыханной черствостью, потому как еще не свыклась с мыслью, что выпивка и кровь идут рука об руку.
    В «Фезерс» было тихо – среда, половина двенадцатого. Они заняли столик в конце просторного зала, подальше от пары полицейских в штатском, которые сидели у единственного окна и вели приглушенный разговор.
    – Когда ты выходила, я рассказал Уордлу про нашего друга в вязаной шапке, – начал Страйк. – Он обещал поставить на Денмарк-стрит своего топтуна – пусть несколько дней покараулит.
    – Как по-твоему, журналисты опять нагрянут? – спросила Робин, которая еще не рассматривала эту перспективу.
    – Надеюсь, нет. Уордл не собирается обнародовать фальшивые письма, чтобы не потакать этому уроду. Тот, по его мнению, из кожи вон лезет, чтобы меня подставить.
    – А сам ты разве так не считаешь?
    – Нет, – сказал Страйк. – Он не настолько примитивен. Там планы более изощренные.
    Страйк умолк; Робин с пониманием отнеслась к ходу его мыслей и не мешала.
    – Он нас терроризирует – вот как это называется, – медленно выговорил Страйк, почесывая небритый подбородок. – Хочет выбить у нас почву из-под ног, разрушить по мере сил нашу жизнь; и надо сказать, у него неплохо получается. К нам в контору заявляется полиция, нас с тобой вызывают в Ярд, мы теряем клиентов, у тебя…
    – Насчет меня не беспокойся! – тут же перебила Робин. – Я не хочу, чтобы…
    – Черт тебя раздери, – не выдержал Страйк, – мы оба видели вчера этого хмыря, Робин! Уордл вообще считает, что я должен приказать тебе сидеть дома и…
    – Прошу тебя, – взмолилась Робин, хотя к ней вернулись утренние страхи, – не отстраняй меня от работы…
    – Убийство – слишком высокая цена за уклонение от семейной жизни!
    Заметив, как она содрогнулась, он тут же пожалел об этих словах.
    – Я не прикрываюсь этой работой, – прошептала Робин. – Я просто ее люблю. Сегодня утром меня едва не вытошнило от того, что я тебе вчера наговорила. Я боялась, как бы ты не счел, что я могу дать слабину.
    – Вчерашние разговоры тут ни при чем, слабина тоже. Речь идет о психе, который, судя по всему, тебя выслеживает и который уже разрубил на части одну девушку.
    Допив остывший чай, Робин промолчала. У нее подводило живот от голода. Но от мысли о том, чтобы заказать еду в пабе, где подавали только мясное, ее бросило в жар.
    – Ясно же, что на его счету это не первое убийство, правда? – Вопрос Страйка прозвучал риторически; взгляд устремился за барную стойку, где на черной доске от руки были выведены названия имеющихся сортов пива. – Обезглавить, отрубить конечности, вынести куски туловища… К этому ведь надо подготовиться?
    – Да, наверное, – согласилась Робин.
    – Это было проделано со смаком. Он устроил себе в ванной единоличную оргию.
    Робин уже не знала, что терзает ее сильнее: тошнота или голод.
    – Какой-то маньяк, садист, имеющий на меня зуб, решил соединить приятное с полезным, – размышлял вслух Страйк.
    – Это указывает хотя бы на одного из твоих подозреваемых? – спросила Робин. – Которому из них, по твоим сведениям, уже случалось убивать?
    – Ага, – кивнул Страйк. – На Уиттекера. Он убил мою мать.
    Но совершенно иным способом, подумала Робин. Леду Страйк отправили на тот свет иглой, а не ножами. Щадя чувства Страйка, сидевшего с сумрачным видом, Робин не стала озвучивать свои мысли. Но потом припомнила кое-что еще.
    – Думаю, для тебя не секрет, – осторожно начала она, – что Уиттекер с месяц хранил у себя в квартире труп женщины?
    – Да, слышал такое, – сказал Страйк.
    Эта весть прилетела к нему на Балканы от сестры Люси. Он сразу нашел в интернете фото своего бывшего отчима, входящего в здание суда. Уиттекер был почти неузнаваем: короткая стрижка, борода. Его выдавали только золотистые глаза навыкате. Если Страйк правильно помнил, Уиттекер, по собственной версии, страшился «очередного ложного обвинения» в убийстве, из-за чего попытался забальзамировать тело покойной, а потом упаковал в мешки для мусора и спрятал под паркетом. Адвокаты внушили строгому судье, что новаторское решение их клиента было принято под сильным воздействием наркотиков.
    – Но ведь он ее не убивал, верно? – спросила Робин, пытаясь поточнее вспомнить все, что прочла в Википедии.
    – Тело пролежало месяц; вряд ли вскрытие показало точную картину, – ответил Страйк; зрелище, которое Штырь описал как «жесть», само собой всплыло перед глазами у Робин. – Я-то лично готов поспорить, что именно он ее и убил. Это как же должно не повезти бедняге, если две его сожительницы одна за другой умирают дома, пока он сидит рядом и никого не трогает? Его, Уиттекера, влекла смерть, влекла мертвая плоть. Он сам говорил, что в юности работал могильщиком. У него был клин насчет трупов. Кто считал его закоренелым готом, кто – дешевым позером: эти некрофильские стишки, «Сатанинская библия», Алистер Кроули – все это дерьмо, но это был злобный, бесстыжий ублюдок, который каждому встречному и поперечному хвалился, какой он злобный, бесстыжий ублюдок… и что в итоге? Женщины ему на шею вешались. Мне надо выпить.
    Поднявшись со своего места, Страйк направился к стойке бара.
    Робин смотрела ему в спину, слегка озадаченная этой внезапной вспышкой гнева. Мнение о том, что Уиттекер – дважды убийца, не подтверждалось ни судебными решениями, ни, насколько знала Робин, имевшимися у следствия уликами. Она уже привыкла к той тщательности, какую требовал ее босс при сборе и записи фактов, к его присказке о том, что чутье и личные антипатии – вещи полезные, но не они должны определять направление расследования. Но конечно, если дело касалось родной матери…
    Страйк вернулся с пинтой светлого эля «Николсонз» и двумя картами меню.
    – Извини, – пробормотал он, делая большой глоток. – Накатило давно забытое. Стишки эти, будь они трижды прокляты.
    – Я понимаю, – сказала Робин.
    – Черт побери, ну не мог этого сделать Диггер, – в отчаянии проговорил Страйк, запустив пальцы в тугие завитки волос, оставшиеся после этого в первозданном виде. – Он же профессиональный гангстер! Знай он, что это я дал показания в суде, он бы в отместку давно пустил мне пулю в лоб. И не стал бы заморачиваться отрубленными ногами и текстами песен, зная, что это наведет на его след полицию. Он же деловой человек.
    – А Уордл до сих пор подозревает только его?
    – Ага, – сказал Страйк, – но кто-кто, а он-то должен знать, что делопроизводство, основанное на анонимных показаниях, держится в строжайшей тайне. Иначе у нас весь город был бы завален трупами фараонов.
    От дальнейшей критики Уордла он воздержался, хотя и с трудом. Парень держался предупредительно и участливо, а мог бы ставить палки в колеса. Страйк не забыл, как в прошлый раз при контакте с полицией его промурыжили в допросной битых пять часов исключительно по прихоти раздосадованных офицеров.
    – А что там слышно насчет тех двоих, которых ты знаешь по армейской службе? – Робин понизила голос, потому что за соседним столиком устраивалась компания секретарского вида девушек. – Я имею в виду Брокбэнка и Лэйнга. Они убивали? Нет, я понимаю, – оговорилась она, – оба были солдатами, но помимо военных действий?
    – Ничуть не удивлюсь, если у Лэйнга руки в крови, – сказал Страйк, – но перед тюрягой, насколько мне известно, до убийства он не доходил. Хотя порезал бывшую жену, это я знаю доподлинно: связал и порезал. Отмотал десятку, но вряд ли перевоспитался. Откинулся четыре с лишним года назад: этого вполне достаточно, чтобы совершить убийство. Я тебе не рассказывал: в Мелроузе у меня была встреча с его бывшей тещей. Она считает, после освобождения он уехал в Гейтсхед, а по нашим с тобой сведениям, в две тысячи восьмом, скорее всего, проживал в Корби… но ко всему прочему, – добавил Страйк, – она мне сообщила, что он болен.
    – Чем же, интересно?
    – Какой-то формой артрита. Подробностей она не знает. Скажи, разве по плечу ослабевшему человеку совершить то, что мы видели на снимках? – Страйк раскрыл меню. – Так. Я проголодался как волк, да и ты двое суток одними чипсами питаешься.
    Когда Страйк заказал себе сайду с жареным картофелем, а Робин – традиционный бутерброд с сыром и пикулями, беседа приняла новый поворот.
    – Как по-твоему, на какой возраст выглядела жертва? – спросил Страйк. – Неужели на двадцать четыре?
    – Я… я не уверена, – забормотала Робин, попытавшись, но так и не сумев заблокировать видение головы с гладкими пухлыми щеками и промерзшими насквозь глазами. – Нет, – после краткой паузы продолжила она. – Мне показалось… она… выглядела моложе.
    – Вот и мне тоже.
    – Я сейчас… на минуту… – выдавила Робин, вставая.
    – Тебе нехорошо?
    – Да просто по-маленькому… чаем опилась.
    Он проводил ее взглядом и, осушив свою пинту, начал обдумывать одну версию, которой пока не поделился с Робин и вообще ни с кем другим. В Германии знакомая женщина-дознаватель показала ему некое школьное сочинение. Страйку врезалась в память последняя строка, выведенная аккуратным девчоночьим почерком на бледно-розовом листке.
    Девушка взяла себе имя Анастассия и перикрасила волосы и никто не узнал куда она подевалась, она просто исчезла.
    – Тебе самой хочется поступить точно так же, верно, Бриттани? – негромко спросила дознавательница на видео, которое Страйк отсмотрел позже. – Тебе хочется убежать и просто исчезнуть?
    – Это всего лишь сочинение! – упорствовала Бриттани, пытаясь выдавить презрительный смешок; она сцепляла мизинцы и почти обернула одну ногу вокруг другой. Бледное веснушчатое лицо обрамляли жидкие белесые волосы, очочки то и дело сползали; Страйку она напоминала желтую канарейку. – Я все это выдумала!
    В ближайшие дни должны были прийти результаты анализа ДНК, незаменимые для установления личности убитой, после чего полиция начнет запоздало устанавливать, кем в действительности была Оксана Волошина – если это ее настоящее имя. Страйк уже начал подозревать у себя паранойю: его преследовала мысль, что в том холодильнике хранилось тело Бриттани Брокбэнк. Но почему в первом письме, поступившем на его имя, стояло имя Келси? Почему лицо выглядело таким юным, по-детски гладким?
    – Мне пора к Платине, – с грустью сказала Робин, которая вернулась и посмотрела на часы.
    Похоже, одна из секретарш за соседним столиком отмечала свой день рождения: под визгливый смех подружек она извлекла из пакета красно-черный корсет.
    – Можно не спешить, – рассеянно сказал Страйк в тот самый момент, когда перед ними поставили рыбу с жареной картошкой для него и бутерброд с сыром для Робин.
    Пару минут Страйк молча жевал, а потом опустил нож и вилку, чтобы достать блокнот, просмотрел какие-то записи, сделанные у Хардэйкра в Эдинбурге, и взялся за мобильный. Робин, ничего не понимая, смотрела, как он вводит текст.
    – Вот так, – только и сказал Страйк, перечитав набранное сообщение, – завтра выезжаю в Бэрроу-ин-Фернесс.
    – Ты… завтра?.. – смешалась Робин. – Зачем?
    – Там сейчас Брокбэнк – по крайней мере, так официально считается.
    – Откуда ты знаешь?
    – В Эдинбурге я выяснил, что в этот город переводится его пенсия, а сейчас сопоставил это с его старым домашним адресом. Сейчас там проживает некая Холли Брокбэнк. Определенно родственница. Уж она-то знает, где его искать. Если я смогу установить, что за последний месяц он не выезжал за пределы Кумбрии, то мы удостоверимся, что никакие ноги он не отсылал и в Лондоне за тобой не следил, согласна?
    – Насчет Брокбэнка ты мне чего-то недоговариваешь, да? – Серо-голубые глаза Робин сузились.
    Страйк пропустил ее вопрос мимо ушей.
    – Я хочу, чтобы во время моего отсутствия ты сидела дома. Болван Повторный сам будет виноват, если Платина спутается с другим папиком. А мы обойдемся без его бабла.
    – Тогда у нас останется один-единственный клиент, – заметила Робин.
    – Сдается мне, у нас не останется ни одного, если этот псих будет разгуливать на свободе, – сказал Страйк. – Люди станут шарахаться от нас как от чумы.
    – Как думаешь добираться до Бэрроу? – спросила Робин.
    У нее назревал план. Не предвидела ли она такую возможность с самого начала?
    – Поездом, – ответил он. – Ты же знаешь, взять напрокат автомобиль мне сейчас не по карману.
    – В таком случае, – торжествующе начала Робин, – я отвезу тебя в новом – нет, он конечно, не новый, но бегает отлично – «лендровере»!
    – С каких это пор у тебя появился «лендровер»?
    – С воскресенья. Древний родительский конь.
    – Так-так, – сказал Страйк. – Это же просто здорово…
    – Но?
    – Он был бы сейчас очень кстати…
    НО? – Робин чувствовала, что он чего-то недоговаривает.
    – Я не знаю, сколько придется там торчать.
    – Какая разница? Все лучше, чем дома томиться.
    Страйк колебался. Не потому ли она так легко согласилась, что хочет ужалить Мэтью? – думал он. Нетрудно было представить, как отреагирует молодой финансист на поездку невесты к черту на рога в компании с боссом, да еще более чем на сутки. Еще не хватало, чтобы рабочие отношения использовались для возбуждения ревности в семье.
    – Тьфу, дьявольщина! – вырвалось вдруг у Страйка; он вновь полез в карман за мобильным.
    – Что такое? – встревожилась Робин.
    – Совсем забыл… Вчера вечером у меня было назначено свидание с Элин. Черт… из головы вылетело. Жду тебя на улице.
    Он вышел, предоставив Робин доедать бутерброд в одиночестве. «Почему же, – думала она, глядя, как Страйк, прижавший к уху мобильник, прохаживается по тротуару за высокими, во всю стену, окнами, – Элин не позвонила и не прислала сообщение, чтобы выяснить, где находится Страйк?» А отсюда был один шаг до другого вопроса, который встал перед ней впервые, независимо от подозрений Страйка: что скажет Мэтью, если она забежит домой за «лендровером» и дорожной сумкой, чтобы исчезнуть на неопределенный срок?
    «Не ему жаловаться, – думала она, собирая дерзость в кулак. – К нему это больше не имеет никакого отношения».
    И все же мысль о предстоящей встрече, пусть краткой, выводила ее из равновесия.
    Страйк вернулся, закатывая глаза.
    – Получил по мозгам, – кратко сообщил он. – Сегодня уже не отмотаться.
    Робин не знала, почему от сообщения о предстоящем свидании Страйка с Элин у нее испортилось настроение. Она приписала это усталости. Напряженность и эмоциональные потрясения минувших полутора дней невозможно было снять одним лишь заходом в паб. Секретарши за соседним столиком захлебывались от хохота: из следующего пакета выпала пара пушистых наручников.
    «Нет, это не день рождения, – сообразила Робин. – Девушка выходит замуж».
    – Так что: везти тебя или нет? – резко спросила она.
    – Вези, – ответил Страйк, который, судя по всему, потеплел к этой затее (или просто воодушевился от предстоящего свидания с Элин?). – Знаешь, это отличная мысль. Спасибо.

    23

    Moments of pleasure, in a world of pain.
    Blue Öyster Cult. «Make Rock Not War»[44]
    На следующее утро верхушки деревьев Риджентс-парка тяжелой, мягкой паутиной накрыл туман. Страйк мгновенно выключил будильник, чтобы не проснулась Элин, и, балансируя на одной ноге, остановился у окна за шторой. С минуту он не мог оторваться от зрелища окутанной туманом листвы на фоне восходящего солнца. Если остановиться и приглядеться, красоту можно найти почти всюду, но, когда каждый новый день дается с боем, об этой бесплатной роскоши как-то забываешь. Похожие воспоминания он вынес из детства: в Корнуолле первое, что бросалось в глаза по утрам, – это сверкание моря, синего, как крыло мотылька; загадочный изумрудно-тенистый мир зарослей гуннеры в саду «Треба»; далекие белые паруса, покачивающиеся, как птицы, на шумливых серо-стальных волнах.
    У него за спиной Элин завздыхала и заворочалась на темной кровати. Страйк осторожно вышел из-за шторы, взял прислоненный к стене протез и, чтобы его пристегнуть, сел в кресло. Потом, стараясь двигаться без малейшего шороха, схватил в охапку одежду и пошел в ванную.
    Накануне вечером у них вышла первая размолвка: своего рода веха в отношениях. Предостережением должно было послужить молчание Элин после пропущенного им во вторник свидания, но нет – его целиком поглотила история с Робин и расчлененным трупом. Когда Страйк позвонил, чтобы извиниться, ответом ему была ледяная холодность, но быстрое согласие Элин перенести свидание на другой день усыпило его бдительность: он не догадывался, что через сутки, уже очно, встретит такой же ледяной прием. После ужина, сопровождавшегося натянутой, томительной беседой, Страйк предложил, что лучше ему будет уйти и оставить Элин наедине с ее обидами. Когда он уже потянулся за своим пальто, она на мгновение вспыхнула гневом, но схватка все же кое-как свелась вничью: Элин разразилась слезливой, полуизвинительной тирадой, из которой Страйк узнал, во-первых, что она посещает психотерапевта, во-вторых, что психотерапевт находит у нее признаки пассивно-агрессивного расстройства и, в-третьих, что во вторник Элин от огорчения выпила в одиночку перед телевизором целую бутылку вина. Страйк еще раз извинился, сослался на неожиданно трудное, запутанное дело, искренне раскаялся в собственной забывчивости, но повторил, что все же лучше ему будет уйти, если он не заслужит прощения.
    Элин бросилась к нему в объятия, после чего они сразу рухнули в постель. Секс был самым лучшим за все время их краткого знакомства.
    Бреясь в безукоризненной ванной Элин, с утопленными лампочками и белоснежными полотенцами, Страйк размышлял, как дешево отделался. Посмей он не прийти на свидание к Шарлотте, своей бывшей возлюбленной, с которой они то сходились, то расходились на протяжении шестнадцати лет, – ему бы пришлось зализывать физические увечья, разыскивать свою даму сердца промозглой предрассветной порой или удерживать от прыжка с балкона. Свое отношение к Шарлотте он называл любовью и более сильного чувства не испытывал ни к одной другой женщине. Но если судить по душевным ранам и затяжным последствиям, это скорее была вирусная инфекция, от которой он до конца не отделался по сей день. Для избавления от симптомов болезни он сам назначил себе лечение: не встречаться, не звонить, не вспоминать новый адрес электронной почты, с которого она прислала ему свое печальное фото в день бракосочетания со старым приятелем. И все же Страйк понимал, что болезнь оставила свой след, что прежняя способность к обостренным чувствам угасла. Вчерашние обиды Элин не задели его за живое, в отличие от былых скандалов Шарлотты. Ему будто бы отсекли нервные окончания, из-за чего способность любить притупилась. Он не собирался ранить Элин, огорчался из-за ее слез, но дар сопереживания иссяк. Пока она рыдала, он невольно планировал пути к отступлению.
    Одевшись в ванной, Страйк бесшумно вышел в тускло освещенную прихожую и сложил бритвенные принадлежности в дорожную сумку, упакованную для поездки в Бэрроу-ин-Фернесс. По правую руку была приоткрыта какая-то дверь. Он распахнул ее шире – непонятно для чего. За ней оказалась детская, принадлежавшая маленькой девочке, которую Страйк никогда не встречал: здесь она спала, когда ее не забирал к себе отец. В бело-розовой спаленке царил безупречный порядок, на потолке вдоль карниза красовалось панно с изображением фей. На полке аккуратным рядком сидели бессмысленно улыбающиеся куклы Барби, с острыми грудками, оттопыривающими радугу аляповатых платьев. На полу, возле кроватки с балдахином, лежал искусственный ковер с головой белого медведя.
    С маленькими девочками Страйк, по сути, не сталкивался. У него было двое крестников (в свое время не смог отказать) и трое племянников. Его самый старинный друг, живущий в Корнуолле, произвел на свет дочерей, но Страйк с ними почти не общался: они проносились мимо ураганом конских хвостиков и мимолетного «Здрасте, дядя Корм, пока, дядя Корм». Рос он, естественно, с сестрой, у которой, как ни мечтай, ниоткуда не могла появиться бело-розово-зефирная кроватка с балдахином. У Бриттани Брокбэнк был мягкий львенок. Вспомнился он неожиданно, при виде этого белого медведя на полу. Мягкий львенок с забавной мордочкой. Одетый в розовую балетную юбочку, он лежал на диване, когда отчим девочки бросился на Страйка с зазубренным бутылочным горлышком.
    Шаря в кармане, Страйк вернулся в прихожую. Он всегда носил с собой блокнот и ручку. Сейчас он написал краткую записку Элин, намекнув на лучшую часть минувшей ночи, и оставил ее на столике в прихожей. Потом, так же бесшумно, как было проделано все остальное, Страйк перебросил через плечо сумку и вышел из квартиры. На восемь утра у него была назначена встреча с Робин у станции «Уэст-Илинг».

    Когда над Гастингс-роуд развеивались последние клочки тумана, Робин, взволнованная и сонная, вышла из дому, неся в одной руке авоську с провизией, а в другой дорожную сумку. Она отперла заслуженный серый «лендровер», бросила в багажник сумку и, не выпуская из рук провизии, направилась к водительскому месту.
    Только что Мэтью пытался обнять ее на прощание, а она обеими руками упиралась в его гладкую, теплую грудь и кричала, чтобы он оставил ее в покое. На нем были только трусы-боксеры. Робин боялась, что он сейчас наскоро оденется и бросится следом. Она хлопнула дверцей и накинула ремень безопасности, спеша отъехать, но стоило ей повернуть ключ зажигания, как Мэтью, босой, в футболке и спортивных штанах, выскочил из дома. Никогда еще Робин не видела его таким беззащитным, таким уязвимым.
    – Робин! – позвал он, когда она нажала на газ и отъехала от кромки тротуара. – Я люблю тебя. Я тебя люблю!
    Опасно вывернув руль, она отъехала от бордюра, чудом не зацепив соседскую «хонду». В зеркале заднего вида фигура Мэтью уменьшалась; всегда абсолютно сдержанный, он в полный голос возвещал о своей любви, рискуя вызвать любопытство и насмешливое презрение соседей.
    У Робин отчаянно колотилось сердце. Четверть восьмого: Страйк еще не пришел к месту встречи. В конце улицы она свернула налево, только чтобы оказаться подальше от Мэтью.
    Он вскочил на рассвете, когда она потихоньку собирала вещи.
    – Ты куда?
    – Помочь Страйку в расследовании.
    – Надолго?
    – Возможно.
    – Где собираешься ночевать?
    – Пока не знаю.
    Она боялась назвать точное место назначения, чтобы он не вздумал увязаться следом. Ее поразило вчерашнее поведение Мэтью. Он плакал, умолял. Таким он не представал перед ней со дня смерти своей матери.
    – Робин, нам надо поговорить.
    – Мы поговорили достаточно.
    – Твоя мама знает, куда ты отправляешься?
    – Знает.
    Робин солгала. Она даже не упоминала матери, что помолвка дала трещину и что ей предстоит поездка на север страны вдвоем со Страйком. В конце-то концов, ей уже двадцать шесть лет – она не обязана докладывать маме о каждом своем шаге. На самом деле она прекрасно понимала, что Мэтью интересует совсем другое: известила ли она маму об отмене свадьбы. Ясно же: будь их помолвка, как прежде, незыблемой, Робин не села бы в «лендровер», чтобы умотать неизвестно куда со Страйком. Сапфировое колечко невесты лежало там, где она его оставила, – на книжной полке, рядом со старыми учебниками Мэтью по бухгалтерскому учету.
    – Вот черт! – прошептала Робин, смахивая слезы и наугад поворачивая с одной улицы на другую; она старалась не думать про свой оголившийся палец, не вспоминать страдальческое лицо Мэтью.

    Короткая прогулка увела Страйка намного дальше, чем показывало простое физическое расстояние. Ничего удивительного, напомнил он себе, закуривая первую сигарету, это же Лондон. Отправляешься от спокойной, симметричной террасы Нэша, похожей на скульптуру из сливочного пломбира. Сосед Элин, русский, в элегантном деловом костюме, садился в «ауди» и одарил Страйка небрежным кивком в ответ на его «доброе утро». Несколько шагов по Бейкер-стрит мимо силуэтов Шерлока Холмса – и вот уже ты сидишь в затхлом вагоне метро, среди болтливых работяг-поляков, бодрых и собранных в семь утра. Затем – суетливый Паддингтон: пробиваешься с сумкой через плечо сквозь толпу мимо привокзальных кафешек. И под конец несколько остановок на «подкидыше» Хитроу-коннект, где рядом с тобой оказывается многочисленное семейство из Западных графств, уже одетое для Калифорнии, невзирая на утренний холод: как нервные сурикаты, разглядывают перронные вывески и сжимают ручки чемоданов, будто ожидая неминуемого ограбления.
    На станцию «Уэст-Илинг» Страйк прибыл за пятнадцать минут до назначенного времени; ему до смерти хотелось курить. Опустив сумку к ногам, он зажег сигарету и понадеялся, что Робин не будет слишком спешить: вряд ли она позволит ему курить в «лендровере». Но не успел он сделать и пары желанных затяжек, как из-за угла вывернул похожий на гроб автомобиль; за лобовым стеклом виднелась золотисто-рыжая голова Робин.
    – Я не возражаю! – крикнула она, перекрывая шум двигателя, когда Страйк поднял сумку и приготовился загасить сигарету. – Только окно открой.
    Он залез в машину, бросил сумку назад и захлопнул дверцу.
    – Хуже, чем сейчас тут пахнет, уже не будет, – сказала Робин, ловко управляясь с тугими рычагами. – Псиной разит.
    Страйк пристегнулся и окинул взглядом салон с потертой, изодранной обивкой. Действительно, в нос шибало резиновыми сапогами и лабрадоровой шерстью. С одной стороны, это напомнило Страйку военный транспорт, каким он пользовался в Афганистане и Боснии, а с другой – приоткрыло завесу над прошлым Робин. Этот «лендровер» повидал немало целины и грунтовых дорог. Страйку вспомнилось, как Робин говорила, что ее дядя жил на ферме.
    – У тебя когда-нибудь был свой пони?
    Робин покосилась на него с удивлением. Страйк успел заметить ее набухшие веки, бледное лицо. Она явно не выспалась.
    – А что?
    – На такой машине сподручно в манеж ездить.
    Робин ответила с легким вызовом:
    – Представь себе, был.
    Страйк посмеялся, до упора опустил стекло и высунул из салона руку с сигаретой.
    – Что смешного?
    – Сам не знаю. Как его звали?
    – Ангус. – Она свернула влево. – Негодяй был порядочный. Так и норовил меня сбросить.
    – Я лошадям вообще не доверяю, – затягиваясь, изрек Страйк.
    – А ты ездил верхом? – Теперь настал через Робин улыбаться. Она подумала, что в седле Страйк чувствовал бы себя весьма некомфортно.
    – Нет, – ответил Страйк. – И не собираюсь.
    – А у моего дяди есть лошади, которые могли бы даже тебя выдержать, – сказала Робин. – Тяжеловозы клайдесдальской породы. Здоровенные.
    – Намек понял, – сухо сказал Страйк, и Робин рассмеялась.
    Она молча, сосредоточенно лавировала среди возрастающих потоков утреннего транспорта, и Страйк отметил, как ему нравится ее смех. Признал он и кое-что другое: ему куда приятней было сидеть с Робин в этом старом рыдване и трепаться о всякой ерунде, чем ужинать с Элин. Он не относился к тем мужчинам, которые тешат себя удобной ложью. Можно было, к примеру, внушить себе, что Робин символизирует дружескую непринужденность, а Элин – опасности и удовольствия интимных отношений. Но он понимал: истина на самом-то деле куда сложнее, особенно если учесть, что на пальце у Робин больше не сверкало кольцо невесты. Практически с самой первой их встречи он понимал, что Робин представляет опасность для его душевного равновесия, но ставить под угрозу самые идеальные рабочие взаимоотношения было бы актом сознательного саботажа, который он при всем желании не мог себе позволить после разрушительного переменчивого романа, после неимоверных усилий, каких потребовало создание собственного бизнеса.
    – Ты намеренно делаешь вид, что не слышишь?
    – Что?
    Вполне возможно, что он и в самом деле ее не слышал: старый движок «лендровера» слишком гремел.
    – Я спросила, как у вас дела с Элин.
    Она никогда не задавала личных вопросов. Страйк решил, что признания двухдневной давности подтолкнули их к новой черте. Он по возможности предпочел бы откат на старые рубежи.
    – Нормально, – ответил он, не поощряя дальнейших расспросов, но выбросил сигарету и немного поднял стекло, отчего в автомобиле стало чуть тише.
    – Значит, она тебя простила?
    – За что?
    – За то, что ты напрочь забыл о свидании! – напомнила Робин.
    – Ах вот оно что. Ну да. То есть нет… В общем, да.
    При повороте на трассу А40 неопределенное высказывание Страйка вызвало у Робин внезапное, яркое видение: Страйк, с волосатой грудью и полутора ногами, сплетается на белоснежных простынях с алебастровой блондинкой Элин… Простыни Элин виделись ей именно белоснежными, нордически-чистыми. Наверняка сама она не снисходила до стирки. Элин принадлежала к самой верхушке среднего класса: такие не гладят свое постельное белье перед телевизором в тесной гостиной Илинга.
    – А что там Мэтью? – поинтересовался Страйк при выезде на автостраду. – Как он отреагировал?
    – Вполне достойно, – ответила Робин.
    – Наглая ложь, – сказал Страйк.
    Хотя у Робин вырвался очередной смешок, ей не хотелось вдаваться в детали на фоне такой скрытности Страйка.
    – Он хочет воссоединения.
    – Неудивительно, – бросил Страйк.
    – Почему это «неудивительно»?
    – Если мне не дозволено набиваться на комплименты, то тебе тоже.
    Робин не нашлась с ответом, но испытала легкое тепло удовольствия. Вроде Страйк впервые дал понять, что видит в ней женщину, и она молча завязала для себя узелок на память, чтобы обдумать это позже, в одиночестве.
    – Он извинился и попросил меня снова надеть кольцо. – Остаточная верность жениху не позволила ей упомянуть слезы и мольбы. – Но я…
    У нее дрогнул голос, и Страйк, который не возражал послушать дальше, воздержался от вопросов, опустил стекло и закурил новую сигарету.

    На станции обслуживания «Хилтон-парк» они остановились выпить кофе. Страйк занял очередь в «Бургер-Кинг», а Робин отошла в туалет. Перед зеркалом она проверила мобильный. Как и следовало ожидать, ей пришло сообщение от Мэтью, но тон уже не был ни умоляющим, ни даже примирительным.

    Если ты с ним переспишь, между нами все кончено. Не думай, это не око за око. Сара – дело прошлое, мы были зелены, и я не хотел тебя травмировать. Подумай, что ты собираешься растоптать, Робин. Я тебя люблю.

    – Извините. – Робин посторонилась, пропуская раздраженную девушку к сушилке для рук.
    Она еще раз прочла эсэмэску. Ее удовлетворила вспышка злобы, которая заслонила смесь жалости и боли, оставшуюся после утренней сцены. Вот он, Мэтью, подумала она, весь как на ладони: «Если ты с ним переспишь, между нами все кончено». Значит, он не воспринял всерьез, когда она сняла кольцо и сказала, что не стремится за него замуж? Все будет кончено только тогда, когда заблагорассудится ему, Мэтью? «Это не око за око». Ее неверность по определению хуже, чем его. Для него ее поездка на север страны – просто упражнение в мести; убитая девушка и гуляющий на свободе убийца – просто предлог для женской злости.
    Да пошел ты, подумала Робин, засунула телефон в карман и вернулась в кафе, где Страйк доедал двойной круассан с сосиской и беконом.
    Заметив ее раскрасневшееся лицо и стиснутые зубы, он догадался, что без Мэтью тут не обошлось.
    – Все в порядке?
    – Да, все прекрасно, – ответила Робин и, не дав ему продолжить расспросы, сама спросила: – Ты вообще собираешься рассказать мне про Брокбэнка?
    Это прозвучало чуть более агрессивно, чем она хотела. Ее выбил из колеи не только тон сообщения Мэтью, но и вызванная им мысль о том, где они со Страйком сегодня будут ночевать.
    – Если ты настаиваешь, – мягко ответил Страйк.
    Он вывел на дисплей фото Брокбэнка, переснятое с компьютера Хардэйкра, и через стол передал свой мобильный Робин.
    Робин принялась разглядывать длинное, смуглое лицо под густой копной волос, необычное, но не лишенное привлекательности. Слово читая ее мысли, Страйк сказал:
    – Сейчас он не так хорош. Тут он снят при поступлении на военную службу. Теперь у него одна глазница утоплена и ухо деформировано.
    – Какого он роста? – спросила Робин, вспоминая курьера с зеркальным щитком, возвышавшегося над ней у подъезда.
    – Моего или чуть повыше.
    – Говоришь, вы познакомились в армии?
    – Так точно, – подтвердил Страйк.
    Она уже подумала, что на этом рассказ будет окончен, но сообразила, что Страйк попросту выжидает, когда пожилая пара, медлившая в поисках свободных мест, отойдет подальше. Потом он продолжил.
    – Брокбэнк был майором, служил в Седьмой бронетанковой бригаде. Женился на вдове погибшего однополчанина. Взял ее с двумя маленькими дочерьми. Потом у них родился общий ребенок, мальчик.
    Факты, освеженные в памяти после знакомства с личным делом Брокбэнка, лились свободно, но Страйк, по правде сказать, никогда их не забывал. Это дело было из разряда тех, что преследуют тебя всю жизнь.
    – Старшую падчерицу звали Бриттани. Когда ей исполнилось двенадцать лет, она призналась школьной подружке в Германии, что подверглась сексуальному насилию. Подружка рассказала своей матери, а та написала заявление. Нас вызвали для расследования… сам я с ней не беседовал, для этого прибыла женщина-офицер. Я только отсматривал запись.
    Его убило то, что девочка старалась вести себя собранно, как взрослая. Она была в ужасе от того, что ожидало их семью в результате ее болтовни, и пыталась взять свои слова обратно.
    Нет, естественно, она не говорила Софи, что он грозился, если она на него донесет, убить младшую сестренку! Нет, Софи, строго говоря, не лгала – она просто пошутила, вот и все. Она спросила у Софи, как можно избавиться от ребенка, потому что… потому что ей стало любопытно: всех девочек интересуют такие вопросы. Нет, конечно, он не говорил, что искромсает мать на куски, если та проболтается… а что нога? А, вот здесь… ну, это тоже шутка… все это шутки… он говорил, мол, у нее из-за того шрамы на ноге, что он, когда она была маленькая, чуть не отрезал ей ногу, но вошла мама и увидела. Он сказал – вот спросите у мамы, – что это ей наказание, чтобы впредь не топтала его клумбы, но это, конечно, была шутка. В раннем детстве она запуталась в колючей проволоке и сильно порезалась, когда пыталась высвободиться. Вот спросите у мамы. Никого он не резал. Разве папочка стал бы ее резать? Да ни за что.
    Невольная гримаса, с которой она произнесла «папочка», до сих пор не шла у Страйка из головы: девочку словно заставили под страхом наказания проглотить сырые потроха. В двенадцать лет она уже понимала: для ее родных жизнь будет сносной лишь в том случае, если она прикусит язык и будет безропотно сносить все, чего он от нее потребует.
    Страйк с первой встречи невзлюбил миссис Брокбэнк. Тощая, густо размалеванная, она, вероятно, тоже была своего рода жертвой, но у Страйка сложилось впечатление, что она умышленно отдала на растерзание Бриттани, чтобы спасти двоих младших детей, что сознательно закрывала глаза на длительные отъезды мужа вместе со старшей дочерью, что в своем решении отгородиться от правды превратилась в соучастницу. Брокбэнк пригрозил Бриттани: заикнись она о том, что он проделывает с ней в машине, в окрестных лесах и в темных переулках, он убьет мать и сестру. Покрошит их всех на кусочки и закопает в саду. А потом заберет с собой Райана – младенца-сына, единственного, кто представлял для него хоть какую-то ценность, – и увезет туда, где их никогда не найдут.
    «Да это же просто шутка! Я ничего такого не имела в виду».
    Тонкие пальцы подергивались, очочки сползали набок, ноги не доставали до пола. От медицинского осмотра она отказывалась наотрез и так и продолжала отказываться, когда Страйк и Хардэйкр явились домой к Брокбэнку для задержания.
    – При виде нас он впал в ярость. Я изложил ему цель нашего прихода, и он бросился на меня с горлышком от разбитой бутылки. Я его вырубил, – без тени бравады поведал Страйк, – но совершенно напрасно. В этом не было необходимости.
    Он никогда еще не признавался в этом вслух, притом что Хардэйкр (который всецело поддерживал его в ходе расследования) тоже об этом знал.
    – Раз он бросился на тебя с горлышком от бутылки…
    – Я мог бы отобрать у него «розочку», не причиняя телесных повреждений.
    – Но по твоим словам, это здоровенный…
    – Он был порядком пьян. Я мог бы скрутить его, не избивая. Тем более что Хардэйкр находился рядом – двое против одного. По правде говоря, я был рад, что он на меня бросился. Я сам хотел ему врезать. Правым хуком вырубил его подчистую… из-за этого он вышел сухим из воды.
    – Вышел сухим…
    – Был оправдан, – сказал Страйк. – Вчистую.
    – Как же так?
    Страйк отпил кофе; взгляд затуманился от воспоминаний.
    – Его тогда увезли в больницу. От сотрясения мозга у него случился сильный эпилептический припадок. Черепно-мозговая травма.
    – О боже… – выдохнула Робин.
    – Для остановки мозгового кровотечения ему потребовалась срочная операция. Припадки не прекращались. У него диагностировали травматическое повреждение головного мозга, посттравматическое стрессовое расстройство и алкоголизм. Таким образом, он оказался неподсуден. Адвокаты встали грудью. Меня обвинили в умышленном нанесении телесных повреждений. К счастью, моя защита установила, что за неделю до того случая он играл в регби. Копнув поглубже, узнали, что он получил коленом по голове от валлийца весом более центнера и был унесен с поля на носилках. Поскольку он был весь в грязи и ссадинах, фельдшер проглядел кровотечение из уха и отправил его домой отдыхать. Оказалось, у него был перелом основания черепа, что выяснилось лишь после того, как мои адвокаты заставили врачей посмотреть рентгеновские снимки, сделанные после матча. То есть перелом основания черепа – это подарок не от меня, а от валлийского нападающего. И все равно, не будь у меня такого свидетеля, как Харди, мне бы впаяли по полной. В конце концов все же постановили, что я действовал в пределах самообороны. Откуда мне было знать, что у него уже есть трещина в черепе и какой вред ему нанесут побои. Между тем у него в компьютере нашли детское порно. Рассказ Бриттани совпадал с показаниями свидетелей, которые часто видели, как отчим увозит ее куда-то в машине. Допросили также школьную учительницу; та показала, что в школе Бриттани ведет себя все более замкнуто. Два года он ее насиловал, грозя убить мать, сестру и ее саму, если только она проговорится. Он убедил ее, что когда-то уже собирался отрезать ей ногу. Вокруг лодыжки у нее были множественные шрамы. Он внушил ей, что уже начал отпиливать в том месте ногу, но тут появилась ее мать и остановила его. Мать на допросе сказала, что шрамы остались после несчастного случая, который произошел с дочерью в раннем детстве.
    Робин молчала, зажав рот ладонями и широко раскрыв глаза. Ее испугало выражение лица Страйка.
    – Он долго лежал в больнице: врачи не могли снять припадки, а когда кто-нибудь пытался его допросить, он симулировал растерянность и амнезию. Вокруг него так и вились адвокаты, почуявшие жирный куш: врачебная халатность, нанесение телесных повреждений. Он заявил, что в свое время сам стал жертвой насилия и тяга к детскому порно – это всего лишь симптом умственного расстройства, алкоголизма. Бриттани настаивала, что сама все выдумала, мать орала, что Брокбэнк пальцем не трогал детей и был им прекрасным отцом, что она потеряла первого мужа и вот-вот потеряет второго. Командование было заинтересовано развалить дело. Брокбэнка комиссовали по инвалидности, – сказал Страйк, встретившись своими темно-карими глазами с серо-голубыми глазами Робин. – Он остался безнаказанным, получил выходное пособие, пенсию – и смылся вместе с Бриттани.

    24

    Step into a world of strangers
    Into a sea of unknowns…

    Blue Öyster Cult. «Hammer Back»[45]
    Грохочущий «лендровер» стоически пожирал мили, но поездка к северу уже стала казаться нескончаемой – и тут появились первые приметы Бэрроу-ин-Фернесса. На карте было неочевидно, какое далекое и уединенное место являет собой этот порт. Бэрроу-ин-Фернесс не был рассчитан на сквозной проезд или случайное посещение. Вещь в себе, он оказался географическим тупиком.
    Они проехали через южную границу Озерного края, мимо холмистых полей с отарами овец, стенами, сложенными из камней, и живописными деревушками, напомнившими Робин дом ее детства в Йоркшире; потом через Ульверстон («родина Стэна Лорела»[46]) и наконец увидели широкое устье, которое указывало на близость моря. Уже за полдень они оказались у неприглядной промышленной зоны, со складскими и фабричными зданиями по обе стороны дороги. Это была городская окраина.
    – Прежде чем идти к Брокбэнку, нужно перекусить, – сказал Страйк, в последние пять минут не отрывавшийся от карты Бэрроу. Электронные гаджеты он презирал, говоря, что бумага не требует загрузки и не реагирует на плохие условия приема. – Вот в той стороне будет парковка. На круге поверни направо.
    Они проехали раздолбанный боковой вход на домашний стадион Бэрроу-рейдеров – «Крейвен-парк». Страйк смотрел во все глаза, надеясь случайно заметить Брокбэнка, и знакомился с приметами нового места. Рожденный в Корнуолле, он ожидал, что здесь повсюду можно будет видеть море, ощущать на языке морской привкус, но ему все время казалось, будто отсюда до моря сотни миль. По первым впечатлениям, это был гигантский пригородный торгово-промышленный центр. С обеих сторон главной улицы смотрели аляповато разрисованные стены промтоварных и строительных магазинов и пиццерий, а между ними изредка вклинивались неуместно гордые жемчужины архитектуры – знаки славного индустриального прошлого. Здание таможни в стиле ар-деко, переоборудованное под ресторан. Украшенное классическими скульптурами викторианское техническое училище с надписью Labor omnia vincit[47]. Немного поодаль – бесконечные ряды ленточной застройки, как на городских пейзажах Лоури[48], – ульи для рабочих.
    – Никогда не видел такого скопления пабов, – сказал Страйк, когда Робин заезжала на парковку.
    Ему хотелось пива, но, памятуя о том, что Labor omnia vincit, он согласился на предложение Робин по-быстрому перекусить в ближайшем кафе.
    Апрельский день выдался ясным, но порывистый ветер приносил с собой холод невидимого моря.
    – Они себя не переоценивают, правда? – шепнул он, прочитав на вывеске название кафе: «Последнее прибежище».
    Напротив располагались комиссионный магазин «Вторая попытка» и процветающий ломбард. Невзирая на свое нелестное название, «Последнее прибежище» оказалось вполне уютным и чистым заведением, облюбованным разговорчивыми старушками. Страйк и Робин вернулись на стоянку сытыми и вполне довольными.
    – Если никого не окажется дома, за его жилищем будет не так-то легко наблюдать. – Когда они сели в «лендровер», Страйк показал Робин карту. – Там глухой тупик. Негде укрыться.
    – А не приходило ли тебе в голову, – выруливая со стоянки, заговорила с оттенком легкомыслия Робин, – что «Холли» и «Ноэл» очень близкие понятия?[49] Может, он пол сменил?
    – Если так, найти его будет проще простого, – отреагировал Страйк. – На высоких каблуках, рост за два метра и ухо как цветная капуста. Давай-ка здесь направо, – добавил он, завидев ночной клуб «Голодранец». – Надо же. Зато сразу видно, что это не где-нибудь, а в Бэрроу.
    Вид на море загораживало возвышавшееся впереди гигантское бежевое здание с вывеской «BAE Systems». Без единого окна, бесконечное, пустое, безликое, устрашающее.
    – Сдается мне, что Холли – его сестра или очередная жена, – сказал Страйк. – Держись левее… его ровесница. Так, нам нужно на Стэнли-роуд… Похоже, это как раз в торце «BAE Systems».
    Страйк не ошибся: Стэнли-роуд тянулась прямой линией: по одну сторону – жилые дома, по другую – высокая кирпичная стена с колючей проволокой наверху. За этим грозным барьером стояло странно-зловещее промышленное здание, белое, слепое, наводящее ужас одними своими масштабами.
    – «Граница ядерного объекта»? – прочла Робин вывеску на стене, сбросив скорость.
    – Производство подводных лодок, – объяснил Страйк, глядя на колючую проволоку. – Повсюду запрещающие знаки – гляди.
    В тупике было безлюдно. Он упирался в небольшую автостоянку и детскую игровую площадку. Припарковавшись, Робин обратила внимание на отдельные предметы, застрявшие в колючей проволоке на стене. Мячик определенно залетел туда по случайности, но рядом с ним виднелась розовая кукольная коляска, уж вовсе недоступная. Она вызывала странное чувство: кто-то специально зашвырнул ее повыше.
    – Зачем ты выходишь? – спросил Страйк, обходя «лендровер» сзади.
    – Просто…
    – Если Брокбэнк тут, я сам с ним разберусь. – Страйк закурил. – Тебе там делать нечего.
    Робин села в машину.
    – Постарайся его не бить, ладно? – прошептала она вслед удаляющемуся Страйку, который слегка припадал на одну ногу, затекшую в поездке.
    Кое-где дома сверкали чистыми окнами, а на подоконниках виднелись аккуратно расставленные безделушки; кое-где окна были задернуты тюлевыми занавесками разной степени засаленности. Некоторые жилища были откровенно убогими и, если судить по грязным подоконникам, запущенными. Страйк почти дошел до бурой двери и вдруг замер на месте. Робин заметила, что в конце улицы появилась группа рабочих в синих комбинезонах и касках. Не было ли среди них Брокбэнка? Не потому ли остановился Страйк?
    Нет. Он всего лишь отвечал на телефонный звонок. Повернувшись спиной к двери и работягам, он медленно направился обратно к Робин, но уже не решительной походкой, а нога за ногу, как человек, для которого сейчас существует только голос в трубке.
    Среди рабочих выделялся один: рослый, темноволосый бородач. Заметил ли его Страйк? Робин опять выскользнула из «лендровера» и под видом отправки сообщения сфотографировала рабочих, максимально приблизив изображение. Они свернули за угол и скрылись из виду.
    Страйк остановился метрах в десяти от нее, покуривая и слушая своего собеседника. Из окна второго этажа ближайшего дома на чужаков пристально смотрела седая женщина. Чтобы отвести от себя ее подозрения, Робин отвернулась от домов и стала щелкать ядерный объект, изображая из себя туристку.
    – Звонил Уордл, – мрачно сообщил Страйк, подходя к ней сзади. – Жертва – не Оксана Волошина.
    – А как они узнали? – поразилась Робин.
    – Оксана уже три недели находится у себя дома, в Донецке. Приехала на свадьбу к родственникам. Ребята с ней лично не разговаривали – к телефону подошла ее мать и сказала, что Оксана у нее. А квартирная хозяйка, между прочим, оклемалась и сообщила причину своего глубокого шока: по ее сведениям, Оксана уехала погостить на Украину. И кстати, эта дамочка упомянула, что голова как-то не похожа на Оксанину.
    Нахмурившись, Страйк опустил телефон в карман. У него теплилась надежда, что эти новые сведения заставят Уордла не зацикливаться на Мэлли.
    – Садись в машину! – приказал Страйк, все еще погруженный в свои мысли, и вновь направился к дому Брокбэнка.
    Робин села на водительское место «лендровера». Старушка по-прежнему таращилась из верхнего окна.
    На тротуаре появились две женщины-полицейские в заметных издалека куртках. Страйк дошел до бурой двери. По улице прокатился частый стук металла по дереву. Никто не отзывался. Страйк приготовился постучать еще раз, но тут с ним поравнялись полицейские. Робин встрепенулась, не понимая, чем он мог заинтересовать полицию. После краткого обмена репликами все трое направились к «лендроверу».
    Робин опустила стекло, сгорая от внезапного и необъяснимого чувства вины.
    – Вот, хотят удостовериться, – выкрикнул с расстояния Страйк, – действительно ли я – мистер Майкл Эллакотт!
    – Что? – не поняла Робин, сбитая с толку упоминанием отцовского имени.
    Ей в голову пришла нелепая мысль, что полицию натравил на них Мэтью… но зачем он выдал Страйка за ее отца? И только потом до нее дошло.
    – Машина зарегистрирована на папино имя, – сказала она. – Я что-нибудь нарушила?
    – В принципе, вы припарковались на двойной желтой, – сухо сказала одна из женщин-полицейских, – но мы здесь по другой причине. Вы фотографировали ядерный объект. Это не запрещено, – добавила она, видя смятение Робин. – Туристы делают это ежедневно. Но вы попали в объектив камеры наблюдения. Позвольте ваши права.
    – Ох, – слабо пискнула Робин под недоуменным взглядом Страйка. – Я просто… просто подумала, что у меня получится художественное фото, понимаете? Колючки, белая стена и эти… облака…
    Она протянула полицейским свои документы, стыдливо избегая взгляда Страйка.
    – Мистер Эллакотт – ваш отец, правильно я понимаю?
    – Он просто разрешил нам взять его машину, вот и все, – забормотала Робин, чувствуя, что сейчас полицейские начнут звонить в Мэссем и родители узнают, что она сейчас в Бэрроу, и отнюдь не с Мэтью, и без кольца…
    – Ваш адрес?
    – Мы проживаем… раздельно, – выдавила Робин.
    Они назвали свои имена и адреса.
    – У вас здесь есть знакомые, которых вы собираетесь навестить, мистер Страйк? – спросила вторая женщина.
    – Ноэл Брокбэнк, – без запинки выдал Страйк. – Старый знакомый. Мы тут проездом, вот и решили к нему заглянуть.
    – Брокбэнк, – повторила женщина-полицейский, возвращая Робин права, и Робин понадеялась, что полиции знакомо это имя: тогда, по крайней мере, ее прокол будет забыт. – Вполне достойная местная фамилия. Ладно, поезжайте. Больше здесь не фотографируйте.
    – Я. Так. Виновата, – одними губами проговорила Робин, когда женщины-офицеры отошли.
    Он покачал головой, ухмыляясь вопреки своему раздражению:
    – «Художественное фото»… колючки… небо…
    – А ты бы что сказал? – взвилась она. – Не могла же я признаться, что фотографировала рабочих, потому что один из них смахивал на Брокбэнка! Сам посмотри…
    Но когда она предъявила Страйку сделанный снимок, ей уже стало ясно, что самый высокий из той группы, с обветренными щеками, короткой шеей и большими ушами, – совсем не тот, кого они ищут.
    Дверь ближайшего дома распахнулась. Седая женщина, которая следила за ними из верхнего окна, с жизнерадостным видом выкатила на тротуар клетчатую сумку на колесиках. Робин подумала, что старушка видела полицейских и убедилась в отсутствии шпионских намерений как у нее, так и у Страйка.
    – Вечно одно и то ж, – громко провозгласила старушка, и голос ее гулко прокатился по улице.
    У нее получилось «вещно». Робин не распознала ее акцента, хотя считала, что по речи жителей соседнего графства хорошо знает говор Кумбрии.
    – Камер вон улищных понавесили, – продолжала старушка. – Дукументы проверяют. Мы-то привыщные.
    – А вы лондонцев сразу заприметили, – игриво обратился к ней Страйк, и старушка замерла от любопытства.
    – Лондонцы? И щего это вас в Барра занесло?
    – Старого знакомого ищем. Ноэла Брокбэнка, – сказал Страйк, указывая пальцем в конец улицы, – да только никто не открывает. Он, видать, на работе.
    Старушка нахмурилась:
    – Ноэла, говорите? Не Холли?
    – Да мы бы и Холли с радостью повидали, если она дома, – сказал Страйк.
    – Она-то аккурат на работе, – сообщила соседка, посмотрев на часики. – В булощной, в Викерстауне. А вещерком, – с намеком на мрачный юмор продолжала старушка, – засядет в «Вороньем гнезде». Вещно там отирается.
    – Мы сначала в булочную к ней нагрянем – то-то она удивится, – сказал Страйк. – Не скажете поточнее, это где?
    – Беленький домишко, как улицу Мстителя проедете, так прям и будет.
    Они рассыпались в благодарностях, и старушка засеменила по улице, гордая оттого, что оказалась полезной.
    – Я в своем уме? – Страйк сел в машину и снова развернул карту города. – «Улица Мстителя»?
    – Мне тоже так послышалось.
    Ехать оказалось недалеко: через мост над грязными водами устья, где подпрыгивали на волнах или прочно сидели на мели яхты. Утилитарные промышленные здания, стоявшие на берегу, снова уступили место сплошной ленточной застройке. Одни дома были сложены из красного кирпича, другие отделаны штукатуркой с каменной крошкой.
    – Улицы названы по именам военных кораблей, – догадался Страйк, когда они ехали по улице Амфитриты.
    Улица Мстителя шла в гору. Через несколько минут блужданий по окрестностям они действительно увидели побеленный домик – булочную с пекарней.
    – Смотри-ка, на ловца и зверь бежит, – мгновенно сказал Страйк, когда Робин искала место для парковки с видом на стеклянную дверь. – Сестра его, не иначе. Видишь?
    Булочница выглядела, по мнению Робин, круче большинства мужчин. У нее было такое же длинное лицо с высоким лбом, как у Брокбэнка. Неприветливые глаза жирно подведены, иссиня-черные волосы стянуты на затылке в простецкий тугой хвост. Надетая под белый фартук черная футболка с короткими рукавами-крылышками обнажала голые ручищи в наколках от плеча до запястья. Из каждого уха свисали многочисленные золотые обручи. Вертикальная морщина между бровями придавала ей вид вечного недовольства.
    В булочной было полно народу. Глядя, как Холли укладывает в бумажные пакеты выпечку, Страйк вспомнил купленные в Мелроузе пирожки с олениной; у него потекли слюнки.
    – Я бы еще разок перекусил.
    – Здесь тебе с ней не поговорить, – сказала Робин. – Лучше дома или в пабе.
    – Сбегай купи мне пирог.
    – Часа не прошло, как ты поел!
    – Ну и что? Я же не на диете, черт побери!
    – Я теперь тоже, – выговорила Робин.
    Это смелое признание вызвало у нее в памяти подвенечное платье без бретелек, по-прежнему ожидающее в Харрогейте. Неужели она бросила всякую надежду в него втиснуться? Цветы, угощения, подружки невесты, выбор первого танца – ничего уже не понадобится? Все авансы пропадут, подарки придется возвращать, родные и знакомые будут строить недоуменные гримасы, когда она объявит, что…
    В «лендровере» было зябко и неуютно, она устала от многочасового вождения и на пару секунд – сколько потребовалось, чтобы у нее предательски, слабо ёкнуло сердце, – подумала, что снова оказалась на грани слез из-за Мэтью и Сары Шедлок.
    – Можно я закурю? – Страйк, не дожидаясь ее реакции, опустил окно, и в салон ворвался холодный воздух.
    Робин выдавила положительный ответ. Как-никак босс простил ей эпизод с полицией. Прохладный ветер помог ей собраться и сказать то, что вертелось на языке:
    – Тебе нельзя беседовать с Холли.
    Страйк повернулся к ней и нахмурился.
    – Одно дело – застукать врасплох Брокбэнка, но как только Холли тебя узнает, она тут же предупредит брата, что ты к нему подбираешься. Разговаривать придется мне. Я уже придумала, как это провернуть.
    – Ну-ну… этого не будет, – без выражения сказал Страйк. – Скорее всего, он проживает либо с ней вместе, либо в паре кварталов от нее. Это псих. Стоит ему почуять неладное – и пиши пропало. Одна ты никуда не пойдешь.
    Плотнее запахнув пальто, Робин хладнокровно спросила:
    – Ты можешь хотя бы выслушать мой план?

    25

    There’s a time for discussion and a time for a fight.
    Blue Öyster Cult. «Madness to the Method»[50]
    Страйку не понравилось услышанное, но определенные достоинства ее плана пришлось все же признать, равно как и то, что она ничем особенно не рискует, даже если Холли настучит Ноэлу. Когда Холли вместе с напарницей вышла из булочной, Страйк незаметно двинулся за ними пешком. Робин тем временем остановилась у заболоченной пустоши на безлюдном участке дороги, достала из багажника сумку и сменила джинсы на приличные, хотя и помятые брюки. Когда она возвращалась через тот же мост в центр города, ей позвонил Страйк и сообщил, что Холли домой не пошла, а отправилась прямиком в паб, что в конце ее улицы.
    – Отлично, это упрощает дело! – прокричала Робин в сторону поставленного на громкую связь мобильного, лежащего на пассажирском месте.
    «Лендровер» трясся и дребезжал.
    – Что?
    – Я говорю, что… ладно, не важно, я уже почти на месте.
    Страйк ждал у парковки «Вороньего гнезда». Не успел он открыть пассажирскую дверь, как Робин зашипела:
    – Пригнись, пригнись!
    На пороге паба возникла Холли с пинтой пива в руке. Выше ростом, чем Робин, она была вдвое шире в своей черной футболке с рукавами-крылышками и в джинсах. Закурив сигарету, булочница прищурилась и стала всматриваться в пейзаж, который наверняка знала как свои пять пальцев. Ее взгляд остановился на заезжем «лендровере».
    На переднем сиденье Страйк съежился как мог и втянул голову в плечи. Робин сразу нажала на газ и отъехала.
    – Она даже не посмотрела в мою сторону, когда я за ней шел, – запротестовал Страйк, усаживаясь поудобнее.
    – Вот и нечего мозолить ей глаза, – назидательно сказала Робин.
    – Я и забыл, что ты отличница, – ухмыльнулся Страйк.
    – Ой, отстань! – с неожиданной резкостью отмахнулась Робин.
    Страйк удивился:
    – Уж и пошутить нельзя.
    Робин свернула на стоянку в конце улицы, подальше от входа в «Воронье гнездо», и, порывшись в сумке, достала звякнувший бумажный пакет, припасенный заранее.
    – Жди здесь.
    – Черта с два. Я буду караулить Брокбэнка на парковке у дома. Давай сюда ключи.
    Она нехотя подчинилась и вышла из машины. Страйк наблюдал, как она идет в паб, и не понимал, чем был вызван тот гневный всплеск. Наверное, подумал он, Мэтью в свое время высмеивал ее скудные достижения.
    Паб «Воронье гнездо» острым клином торчал на перекрестке Ферри-роуд и Стэнли-роуд. Это было большое, приземистое строение из красного кирпича. Холли по-прежнему стояла в дверях, курила и прихлебывала пиво. У Робин дрогнули нервы. Сама напросилась; теперь ей одной предстояло выяснить, где находится Брокбэнк. Она распереживалась оттого, что привлекла внимание полиции, а несвоевременная шутка Страйка напомнила, как Мэтью пренебрежительно отозвался о ее занятиях на следственных курсах. После сугубо формальных поздравлений с завершением учебы он дал понять, что все эти навыки – не более чем соображения здравого смысла.
    У Робин зазвонил мобильный. Чувствуя на себе взгляд Холли, она вытащила телефон из кармана тренча и посмотрела, кто звонит. Оказалось, мама. Подумав, что ответить будет естественнее, чем сбросить звонок, она поднесла трубку к уху.
    – Робин? – прозвучал голос Линды, когда ее дочь, не поднимая взгляда, проходила мимо Холли. – Ты в Бэрроу-ин-Фернессе?
    – Да, – ответила Робин.
    Оказавшись перед двумя внутренними дверями, она выбрала левую и оказалась в большом зале с высоким потолком и грязноватой барной стойкой. У входа двое мужчин в уже знакомых синих комбинезонах играли на бильярде. Робин скорее почувствовала, нежели заметила, как вслед ей, незнакомке, стали поворачиваться головы. Стараясь ни с кем не встречаться взглядом, она шла к стойке и продолжала телефонный разговор.
    – Что ты там делаешь? – спросила Линда и, не дожидаясь ответа, сообщила: – Нам звонили из полиции, проверяли, действительно ли папа разрешил тебе взять машину.
    – Это недоразумение, – сказала Робин. – Мам, я сейчас не могу разговаривать.
    У нее за спиной распахнулась дверь, и мимо быстрым шагом прошла Холли, сложив на груди мощные татуированные руки и оценивающе, даже с некоторой враждебностью косясь на Робин. Не считая коротко стриженной барменши, они оказались там единственными женщинами.
    – Мы позвонили тебе домой, – продолжала мама, не слушая никаких возражений, – и Мэтью сказал, что ты уехала с Кормораном.
    – Да, это так, – сказала Робин.
    – А когда я спросила, получится ли у тебя в выходные приехать на обед…
    – С какой стати я должна ехать на выходные в Мэссем?
    Робин не знала, что и думать. Краем глаза она видела, как Холли подвигает себе высокий барный стул и болтает с рабочими завода «BAE».
    – У отца Мэтью день рождения, – напомнила ей мама.
    – Да, действительно. – У Робин это совершенно вылетело из головы.
    Там готовилось чествование. Это событие так давно было занесено в календарь, что Робин успела о нем забыть.
    – Робин, все в порядке?
    – Я же сказала, мама: мне сейчас неудобно разговаривать.
    Но у тебя все в порядке?
    – Да, да! – нетерпеливо ответила Робин. – Все замечательно. Я перезвоню.
    Она дала отбой и развернулась к стойке. Барменша, ожидавшая заказа, сверлила ее таким же пронзительным взглядом, что и старушка на Стэнли-роуд. Здесь настороженность ощущалась еще сильнее, но Робин теперь понимала, что это не антагонистическое неприятие чужаков, а, скорее, защитная реакция тех, кто имеет отношение к оборонным объектам. С бешено колотящимся сердцем Робин напустила на себя самоуверенный вид:
    – Здравствуйте. Не могли бы вы мне помочь? Я ищу Холли Брокбэнк. Мне подсказали, что она бывает здесь.
    Барменша обдумала эту просьбу, а потом без улыбки сказала:
    – Да вон же она, в конце стойки. Заказывать будете?
    – Бокал вина, пожалуйста.
    Женщина, которую изображала Робин, определенно заказала бы вино. Кроме того, она бы и бровью не повела, заметив недоверие в глазах барменши, антагонизм Холли и пристальное внимание бильярдистов. Эта женщина должна была держаться хладнокровно, рассудительно и амбициозно.
    Расплатившись за вино, Робин направилась в конец барной стойки, прямо к Холли и ее собеседникам. Любопытствующие, но настороженные, они умолкли при ее приближении.
    – Добрый день, – улыбнулась Робин. – Это вы – Холли Брокбэнк?
    – Ну? – мрачно выговорила Холли. – А те шо?
    – Простите?
    Под насмешливыми взглядами нескольких пар глаз Робин с большим трудом сохраняла улыбку.
    – А… тебе-то… што? – повторила Холли, пародируя лондонский говорок.
    – Меня зовут Венеция Холл.
    – Ой, не повезло. – Холли широко ухмыльнулась ближайшему к ней работяге, который только фыркнул.
    Робин извлекла на свет визитную карточку, которая была отпечатана в местном копи-центре, пока Страйк следил за Холли в кондитерской. По предложению Страйка Робин воспользовалась своим средним именем («Как манерная южанка»).
    Глядя в густо накрашенные глаза Холли, Робин протянула ей карточку и повторила:
    – Венеция Холл. Я адвокат.
    Ухмылка Холли тут же исчезла. С суровым видом она изучила карточку, отпечатанную по тарифу четыре с половиной фунта за двести штук.
    Хардэйкр и Холл
    Адвокаты по делам о причинении ущерба здоровью

    Венеция Холл
    Старший партнер

    Тел: 0888 789654
    Факс: 0888 465877
    Эл. почта: venetia@h&hlegal.co.uk
    – Я разыскиваю вашего брата Ноэла, – ответила Робин. – У нас…
    – А как ты пронюхала, что я тута? – по-кошачьи ощетинилась от нарастающего недоверия Холли.
    – Мне подсказала ваша соседка.
    Дружок Холли в синем комбинезоне усмехнулся.
    – Похоже, у нас есть хорошие новости для вашего брата, – храбро продолжала Робин. – Мы пытаемся его разыскать.
    – А мое какое дело? Я без понятия, где его искать.
    Двое рабочих отошли от стойки и сели на стол, а третий остался, вяло ухмыляясь замешательству Робин. Холли осушила свою пинту, сунула оставшемуся приятелю пятерку и послала его за следующей, а сама слезла со стула и пошла в дамскую комнату, неподвижно, по-мужски держа руки вдоль корпуса.
    – Они с братцем на ножах, – сказала барменша, которая бочком подобралась к ним и подслушивала. Похоже, она даже слегка посочувствовала Робин.
    – Но вы-то, наверное, не знаете, где искать Ноэла? – от отчаяния спросила Робин.
    – Да его уж год как тут нету, а то и больше, – уклончиво ответила барменша. – Может, ты, Кев, знаешь, где его носит?
    Дружок Холли только пожал плечами и заказал для Холли пинту. До этого Робин по акценту определила в нем уроженца Глазго.
    – Жаль, – чистым, хладнокровным голосом произнесла Робин, ничем не выдав отчаянного волнения. Ей невыносимо было думать, что придется возвращаться к Страйку ни с чем. – Его семья может рассчитывать на солидную выплату, если, конечно, мы сумеем его найти.
    Она собралась уходить.
    – Его семья или он сам? – резко спросил уроженец Глазго.
    – Смотря по обстоятельствам, – холодно ответила Робин, возвращаясь в стойке. Она сочла, что Венеция Холл должна говорить с посторонними официально. – Если члены семьи вынужденно взяли на себя уход за пострадавшим… но для принятия решения нужны подробности. Были случаи, – солгала она, – когда родственникам выплачивалась очень серьезная компенсация.
    К ним возвращалась Холли. Ее лицо зверски исказилось при виде Кевина, беседующего с Робин. Тут Робин сочла за лучшее тоже ретироваться в дамскую комнату, чтобы хоть немного унять сердцебиение, и задумалась, принесет ли плоды ее ложь. Но, памятуя о зверской гримасе Холли, Робин опасалась, что ее сейчас зажмут в уголке у раковины и отметелят по первое число.
    Но нет: выйдя из туалета, она увидела, что Холли и Кевин нос к носу сидят за стойкой. Робин понимала: либо Холли заглотила наживку, либо нет, но настырность в любом случае была бы лишней. Поэтому она лишь плотнее запахнула тренч и неторопливой, целеустремленной походкой направилась мимо этой парочки к выходу.
    – Эй!
    – Да? – все так же холодно откликнулась Робин, поскольку Холли обратилась к ней грубо, а Венеция Холл привыкла к уважительному отношению.
    – Ладно, чё там у тебя?
    Хотя Кевин, судя по его виду, был не прочь поучаствовать в беседе, его отношения с Холли, видимо, еще не зашли так далеко, чтобы он мог присутствовать при обсуждении сугубо семейных финансовых дел. С недовольным видом он отошел к музыкальному автомату.
    – Пошли вон туда, перетрем, – сказала Холли, беря очередную пинту и указывая Робин на угловой столик возле пианино.
    На подоконниках паба стояли бутылки с моделями кораблей, миниатюрных и хрупких в сравнении с громадами, которые сходили со стапелей за высокой стеной. Ковер с пестрым орнаментом скрадывал тысячи пятен, цветы в горшках за занавесками печально пожухли, но все равно у этого большого, как сарай, зала был какой-то домашний вид благодаря разнообразным сувенирным фигуркам и спортивным кубкам, а синие комбинезоны завсегдатаев создавали атмосферу братства.
    – «Хардэйкр и Холл» представляют интересы значительного числа военнослужащих, которые получили серьезные и предотвратимые телесные повреждения в ситуациях, не связанных непосредственно с боевыми действиями, – барабанила Робин отрепетированную речь. – Знакомясь с архивными документами, мы обратили внимание на дело вашего брата. Разумеется, пока мы не провели с ним личную беседу, прогнозы делать преждевременно, однако есть основания полагать, что ему целесообразно внести свое имя в списки наших подопечных. С нашей точки зрения, дело у него беспроигрышное. Действуя совместно, мы окажем давление на военное ведомство и заставим выплатить компенсацию. Чем больше у нас истцов, тем лучше. Естественно, для мистера Брокбэнка наши услуги совершенно бесплатны. Проигрывать не в наших интересах, – завершила Робин в подражание телерекламе.
    Холли слушала молча. Ее суровое бледное лицо не выражало никаких эмоций. На всех пальцах, кроме безымянного, поблескивали дешевые колечки из желтого металла.
    – Чё там Кевин плел насчет семейных выплат?
    – Ах да, – беспечно откликнулась Робин. – Если травмы Ноэла повлияли на качество жизни членов семьи…
    – Ще как повлияли, – прорычала Холли.
    – Как именно? – Робин достала из сумочки блокнот и приготовила карандаш.
    Она понимала: алкоголь и обида – ее важнейшие союзники в деле получения максимума сведений от Холли, которая уже склонялась к тому, чтобы выложить адвокатше всю подноготную. Перво-наперво она хотела смягчить то чувство неприязни к увечному брату, которое прорвалось у нее в начале разговора. Со всяческими околичностями она поведала Робин о том, как ее брат в шестнадцать лет завербовался в армию. Армии он отдал все; армия стала его жизнью. Разве люди понимают, на какие жертвы идут солдаты… а известно ли вам, уважаемая, что мы с Ноэлом близнецы? Вот так-то, родились на Рождество… Ноэл и Холли.
    Рассказывая эту выхолощенную историю, она возвышала себя. Ее единоутробный брат выбился в люди, поколесил по свету, сражался в рядах британской армии, получил повышение. Его отвага и доблесть отраженным светом падали на нее, всю жизнь коптившую небо в Бэрроу.
    – …женился он на одной, Айрин звали. Вдовица. Взял ее с двумя детьми малыми. Ох, батюшки… Не зря в народе говорят: всяко добро будет наказано.
    – В каком смысле? – вежливо уточнила Венеция Холл, вливая в себя с наперсток теплой кислятины.
    – Женился, стал быть, сыночка с ней прижил. Уж такой ладненький был… Райян. Ладненький. Да только не видали мы его уж лет этак… шесть. Или семь? Вот стерва-то! Айрин эта. Он раз к доктору пошел, а эта взяла да и сдернула. И малых с собой забрала… а сынок, так и знай, для Ноэла был – свет в окошке. Свет в окошке… и в хвори, и, етит твою, в здравии, понятно? Жена называется. Когда ему поддержка нужней всего была. Вот стерва!
    Отсюда следовало, что Ноэл уже несколько лет не виделся с Бриттани. Или он вознамерился выследить падчерицу, которую, разумеется, винил в своих злоключениях не меньше, чем Страйка? Робин хранила бесстрастное выражение, хотя сердце рвалось из груди. Больше всего ей хотелось поделиться со Страйком прямо сейчас.
    После бегства жены Ноэл как гром среди ясного неба нагрянул на Стэнли-роуд, в старый родительский дом – две комнатушки внизу, две наверху, – где Холли провела всю свою жизнь и вздохнула свободно только со смертью отчима.
    – Пустила я его, – продолжала Холли, расправив плечи. – Родня все ж таки.
    О деле Бриттани не было сказано ни слова. Холли изображала заботливую родственницу, преданную сестру, и если местами переигрывала, то Робин уже по опыту знала, что в любой груде шлака обычно попадаются крупицы истины.
    Она допускала, что Холли не в курсе подозрений в растлении малолетней, которые пали на ее брата: следствие велось в Германии, формальных обвинений предъявлено не было. Но для человека, комиссованного с черепно-мозговой травмой, Брокбэнк проявил недюжинную изворотливость, умалчивая о своем истинном позоре. Будь он действительно невиновен и не вполне вменяем, так трезвонил бы на всех углах, какую с ним сотворили несправедливость.
    Робин принесла Холли третью пинту пива и ловко направила разговор в другое русло: чем занимался Ноэл после увольнения из армии?
    – Он себя не помнил. То приступы, то припадки. На лекарствах сидел. А на мне отчим был… после инсульта… И Ноэл тут как тут… конвульсии, видишь ли, у него и…
    Окончание фразы она утопила в своем стакане.
    – Как тяжело, – вздохнула Робин, черкая в блокнотике. – А были у него какие-нибудь отклонения в поведении? Родственники часто рассказывают, что в плане ухода именно это представляет наибольшую сложность.
    – Были, – ответила Холли. – Ага. Характер у него совсем дурной стал, когда мозги-то ему вышибли. В доме погром устроил два раза. На своих кидался. Теперь-то он знаменитость, сама знаешь, – туманно заключила она.
    – Кто, простите? – поразилась Робин.
    – Да пидор этот, который его избил!
    – Что за пид…
    – Камерон, мать его, Страйк!
    – Ах да, – сказала Робин. – Что-то я такое слышала.
    – Еще бы! В частные сыщики выбился, мать его, все газеты трубили! А когда Ноэла покалечил, в военной полиции служил… Всю жизнь ему поломал, сучара…
    Причитания не смолкали. Робин делала пометки и ждала, когда же Холли расскажет, почему ее братом занималась военная полиция, но та либо не знала, либо сознательно умалчивала. Ясно было только одно: причиной своей эпилепсии Ноэл Брокбэнк считал исключительно действия Страйка.
    После года мучений, когда Ноэл вымещал свою злость и досаду на единоутробной сестре и на всем, что попадалось под руку, он с помощью старинного друга из Бэрроу сумел получить место вышибалы в Манчестере.
    – Значит, к тому времени он достаточно поправил здоровье, чтобы приступить к работе? – спросила Робин, поскольку из рассказов Холли следовало, что ее брат не отвечал за свои действия и зачастую не контролировал вспышки злобы.
    – Ну как бы да, он уже нормальный был, когда не пил и лекарства глотал. А как он умотал – я нарадоваться не могла. Совсем меня достал, пока тут кантовался, – призналась Холли и вдруг вспомнила, что на выплаты может рассчитывать лишь тот, кто сам терпел значительные лишения, обеспечивая уход пострадавшему. – У меня эти начались… панические атаки. Я к участковому доктору ходила. В медкарте все записано.
    Полный отчет о пагубном влиянии бесчинств Брокбэнка на жизнь Холли занял битых десять минут. Робин с серьезным видом кивала и время от времени вставляла сочувственные, ободряющие фразы типа: «Да-да, я слышала нечто подобное от других родственников» или «О, это будет очень ценно для нашего иска». Холли не пришлось долго уговаривать, когда Робин предложила ей четвертую пинту.
    – Теперь я угощаю, – выговорила Холли, показывая, что собирается встать.
    – Нет-нет, это все за счет фирмы, – заверила ее Робин.
    Ожидая, когда ей нацедят свежую пинту «Макьюэна», она проверила мобильный. Там было одно сообщение от Мэтью, которое она проигнорировала, и одно от Страйка – его она открыла тотчас же.

    Все ОК?

    «Да», написала она в ответ.
    – Значит, ваш брат сейчас в Манчестере? – спросила она у Холли, вернувшись за стол.
    – Да нет, – сказала Холли, отпив изрядный глоток «Макьюэна». – Выперли его.
    – Как же так? – Робин занесла карандаш. – Если причиной этого стало его состояние здоровья, мы поможем вам отсудить компенсацию за незаконное увольнение…
    – Да эт не потому, – выдавила Холли.
    По ее непроницаемому, мрачному лицу пробежала странная тень, как серебристая вспышка среди грозовых туч, как мощная сила, что рвалась наружу.
    – Он сюда вернулся, – добавила она, – и все по новой…
    Опять рассказы о буйствах, беспричинных вспышках ярости, сломанной мебели, а под конец – сведения о том, что Брокбэнк нашел себе другую работу, невнятно называемую «в охране», и уехал в Маркет-Харборо.
    – А после – снова сюда, – сказала Холли, и у Робин участился пульс.
    – Значит, сейчас он здесь, в Бэрроу? – спросила она.
    – Нет. – Холли была уже порядком пьяна и с трудом придерживалась выгодной для себя линии. – Пару недель прокантовался, а после я припугнула, что полицию на него натравлю, коли он снова появится, и он с концами сгинул. Пи́сать хочу, – заявила Холли, – и сигаретку. Сама-то куришь?
    Робин мотнула головой. Пошатываясь, Холли встала и пошла в уборную, а у Робин появилась возможность написать Страйку.

    Говорит, в Бэрроу, с родней, его нет. Пьяна. Сейчас пойдет курить, не высовывайся.

    Уже нажав «отправить», она пожалела, что добавила последние два слова, рискуя нарваться на очередное саркастическое замечание относительно курсов наружного наблюдения, но телефон звякнул почти сразу, и Робин прочла одно слово:

    Слушаюсь.

    В густом облаке запаха «Ротманс» Холли вернулась к столу, неся с собой бокал белого вина, который сразу подвинула к Робин, и пятую пинту пива.
    – Большое спасибо, – сказала Робин.
    – Вот вишь, – заныла Холли, как будто разговор не прерывался, – как у меня здоровье из-за его пошатнулось.
    – Не сомневаюсь, – поддакнула Робин. – Значит, мистер Брокбэнк живет…
    – Буйный он. А я те рассказывала, как он мне башку дверцей холодильника зажал?
    – Да-да, рассказывали, – терпеливо подтвердила Робин.
    – И фингал мне поставил, когда я ему не давала материны тарелки бить…
    – Ужас! Вы, безусловно, имеете право встать в очередь на определенные выплаты, – солгала Робин, подавляя в себе слабые угрызения совести, а потом перешла к делу. – Мы полагали, что мистер Брокбэнк проживает здесь, в Бэрроу, поскольку сюда поступает его пенсия.
    После четырех с половиной пинт реакция Холли замедлилась. Ей светила денежная компенсация за все мучения, и даже глубокая морщина между бровями, придававшая ее лицу неизменно зверский вид, слегка разгладилась. Однако при упоминании пенсии Брокбэнка ее как подменили.
    – Ничего сюда не поступает! – взвилась Холли.
    – Согласно нашим данным, поступает, – не сдавалась Робин.
    В углу музыкальный автомат заиграл синтетические перезвоны и замигал огоньками; на сукне стучали бильярдные шары, местный говор смешивался с шотландским. Робин осенило: Холли забирала военную пенсию себе.
    – Разумеется, – с убедительной легкостью оговорилась Робин, – мы знаем, что мистер Брокбэнк не обязан являться за ней самолично. Когда пенсионер недееспособен, право получения пенсии переходит к родственникам.
    – Ну да, – тотчас же подтвердила Холли. Ее бледное лицо пошло красными пятнами, отчего она стала похожей на школьницу, несмотря на свои наколки и пирсинг. – Когда он только откинулся, за него я получала. У него ж припадки были.
    Интересно, задумалась Робин, как же он, такой недееспособный, исхитрился перевести пенсию в Манчестер, потом в Маркет-Харборо и потом обратно в Бэрроу?
    – Значит, вы теперь отправляете ему денежные переводы? – спросила Робин, у которой снова участился пульс. – Или он уже в состоянии сам ходить за пенсией?
    – Слышь… – сказала Холли.
    Наколка «Ангелов ада» – череп в крылатом шлеме – затряслась на мощном предплечье, когда Холли склонилась к Робин. От пива, сигарет и сахара у нее изо рта несло тухлятиной. Робин не отшатнулась.
    – Слышь… твоя контора выбивает для людей денежки, если у них есть… типа… травмы или как их…
    – Да, это так, – подтвердила Робин.
    – А ну как… кто-нить… социалка, к примеру… должна была чё-то выплатить, да не выплатила?
    – Все зависит от обстоятельств, – сказала Робин.
    – Наша мамка сбежала, когда нам девять годочков было, – сказала Холли. – С отчимом нас кинула.
    – Сочувствую, – сказала Робин. – Как это неприятно.
    – В семидесятых, – продолжила Холли. – И всем насрать было. Насилие над детьми.
    У Робин в груди упала свинцовая гиря. В лицо било зловонное дыхание Холли, ее рябая физиономия маячила совсем близко. Женщине и в голову не приходило, что отзывчивая адвокатша, сулившая золотые горы, – это не более чем мираж.
    – Он ведь обоих нас попортил, – сказала Холли. – Отчим. Ни меня, ни Ноэла не жалел. Прям с пеленок. Мы, бывало, под кровать вместе забьемся и не дышим. А потом и Ноэл меня оприходовал. Заметь, – она вдруг посерьезнела, – он мог нормальным быть, Ноэл. Мы с ним вместе росли, да и несмышленые совсем тогда были. Короче, – перемена в ее тоне свидетельствовала о двойном предательстве, – как стукнуло ему шестнадцать, так он в армию ушел.
    Робин, не собиравшаяся больше пить, взяла свой бокал и сделала большой глоток. Второй насильник Холли был ее союзником против первого – меньшее из двух зол.
    – Ублюдок, право слово, – сказала Холли, и Робин не поняла, кто имеется в виду: отчим или брат-близнец, который совершил над ней развратные действия и скрылся за границей.
    – Когда мне шестнадцать было, с ним авария в цеху приключилась, вот тогда-то я его взяла за жабры. Химический ожог. Засранец. После того случая у него не стоял. Обезболивающие глотал пригоршнями, дерьмо всякое. А потом удар его хватил.
    По неприкрытой злобе, исказившей ее лицо, Робин без труда догадалась, какой уход получал дома отчим от рук падчерицы.
    – Засранец, – глухо повторила Холли.
    – Вы обращались за психологической помощью? – услышала свой голос Робин.
    «Я и в самом деле заговорила как манерная южанка».
    Холли фыркнула:
    – Еще чего! Да я, кроме как тебе, никому не признавалась. Ты-то небось сто раз такое слыхала?
    – О да, – подтвердила Робин.
    – Ноэл прошлый раз нагрянул, – после пятой пинты у Холли стал заплетаться язык, – а я такая: проваливай, чтоб духу твоего тут не было. Не то я в полицию настучу, что ты со мной сделал, а там тебе живо припомнят, что про тебя девчонки говорят, как ты их щупаешь.
    От этой тирады у Робин во рту прогоркло теплое вино.
    – Как думаешь, почему его в Манчестере с работы турнули? Щупал девчонку тринадцати лет. Как пить дать, и в Маркет-Арбро та же самая хрень была. Сам-то он помалкивал, почему вернулся, но я его знаю как облупленного. Ему было у кого поучиться, – добавила Холли. – Ну, как по-твоему, могу я в суд подать?
    – Я считаю, – начала Робин, боясь навредить своими советами этой несчастной женщине, – что вам прежде всего стоит заявить в полицию. Так где же находится ваш брат? – спросила она напрямик, чтобы поскорее вытянуть необходимые сведения и уйти.
    – Без понятия, – ответила Холли. – Как я ему пригрозила, что в полицию пойду, он прям взбесился, а после… – Она забормотала что-то нечленораздельное: Робин услышала лишь одно слово: пенсия.
    Он откупился от нее своей пенсией, чтобы только не заявляла в полицию.
    Стало быть, она загоняла себя в могилу на деньги, полученные от брата в обмен на молчание. Холли знала, что брат по-прежнему «щупает» маленьких девочек… Известно ли ей, что его изобличила Бриттани? Задело ли это хоть какие-то струны? Или ее собственные раны затянулись такими толстыми рубцами, что она сделалась безразличной к мукам других? Она по-прежнему жила в доме, где с ней произошли эти кошмары, и смотрела в окно на ту же кирпичную стену с колючей проволокой… Почему она не сбежала? – думала Робин. Почему не унесла ноги, как Ноэл? Почему осталась в доме с видом на высокую глухую стену?
    – Нет ли у вас номера его телефона? – спросила Робин.
    – Нету, – отрезала Холли.
    – Если вы подскажете мне хоть какие-нибудь контактные данные, мы за ценой не постоим. – Робин заговорила без околичностей.
    – Есть одно местечко, – пробормотала Холли после бесконечных путаных рассуждений и бессмысленного разглядывания своего мобильного. – В Маркет-Арбро…
    Она долго искала телефонный номер последнего места работы Ноэла и каким-то чудом нашла. Робин переписала его в блокнот, потом выудила из кошелька десять фунтов и сунула в жадную руку Холли:
    – Вы мне очень помогли. Серьезно, очень помогли.
    – Все они пидоры, а? Как один.
    – Да, – сказала Робин, соглашаясь неизвестно с чем. – Я с вами свяжусь. Адрес ваш у меня есть.
    Она встала.
    – Ага. До скорого тогда. Вот пидоры. Как один.
    – Это она о мужиках, – объяснила барменша, которая подошла забрать пустые стаканы и посмеялась над недоумением Робин. – Пидор – это у нее мужчина. Она хочет сказать, что все мужчины одинаковы.
    – О да. – Робин уже плохо понимала, что говорит. – Как это верно. Большое вам спасибо. До свидания, Холли… берегите себя…

    26

    Desolate landscape,
    Storybook bliss…

    Blue Öyster Cult. «Death Valley Nights»[51]
    – Психология на дне – частный сыск на коне, – сказал Страйк. – Чертовски удачный был заход, Робин.
    Он поднял за нее банку «Макьюэна». Сидя в «лендровере», припаркованном возле «Олимпика», они ели рыбу с жареной картошкой. Горящие витрины еще больше сгущали темноту вокруг. На фоне ярких прямоугольников регулярно возникали силуэты, которые перерождались в трехмерных человечков при входе в оживленный магазин-ресторан, а на выходе опять превращались в тени.
    – Итак, жена от него сбежала.
    – Ага.
    – И по словам Холли, детей своих он с той поры не видел?
    – Точно.
    Страйк в задумчивости потягивал пиво. Ему хотелось верить, что Брокбэнк и в самом деле потерял из виду Бриттани. Но не мог ли этот гад как-нибудь ее выследить?
    – Однако нам до сих пор неизвестно, где он сейчас, – вздохнула Робин.
    – Зато мы знаем, что здесь его нет и примерно с год не было, – сказал Страйк. – Мы знаем, что во всех своих несчастьях он по-прежнему винит меня, что по-прежнему лапает маленьких девочек и что башка у него варит намного лучше, чем считалось в госпитале.
    – Почему ты так решил?
    – Как я понимаю, он ни словом не обмолвился, что его обвиняли в растлении малолетних. Цепляется за какие-то работы, хотя мог бы преспокойно сидеть дома и огребать пособие по инвалидности. Наверняка он выбирает такие рабочие места, где есть контакты с девочками.
    – Хватит, – прошептала Робин, внезапно вспомнив замороженную голову, на вид какую-то удивленную, совсем юную, с пухлыми щеками.
    – Другими словами, и Брокбэнк, и Лэйнг сейчас в Британии, на свободе, и готовы перегрызть мне горло.
    С набитым ртом Страйк пошарил в бардачке, вытащил дорожный атлас и некоторое время молча перелистывал страницы. Робин завернула остатки своей порции рыбы с картошкой в магазинный газетный фунтик и сказала:
    – Мне нужно маме позвонить. Я быстро.
    Прислонясь к ближайшему фонарному столбу, она набрала номер своих родителей.
    – С тобой ничего не случилось, Робин?
    – Да нет же, мам.
    – Что происходит у вас с Мэтью?
    Робин закатила глаза к первым вечерним звездам:
    – Я думаю, мы расстались.
    – Ты так думаешь? – переспросила Линда без потрясения и грусти, просто желая уточнить.
    Робин боялась, что расплачется, проговаривая это вслух, но слез не было, да и делать над собой усилие, чтобы говорить спокойно, не пришлось. Как видно, она очерствела. Беспросветная жизнь Холли Брокбэнк и трагическая гибель той неизвестной девушки в Шепердс-Буше изменили ее взгляд на мир.
    – Это произошло только в понедельник вечером.
    – Из-за Корморана?
    – Нет! – отрезала Робин. – Из-за Сары Шедлок. Оказывается, Мэт с ней спал, пока я… сидела дома. Когда… ну, ты сама понимаешь. После того, как я ушла из универа.
    Из «Олимпика» нетвердой походкой вышли двое парней, явно подвыпивших; они орали и переругивались. Один из них, заметив Робин, ткнул другого локтем в бок. Дружки направились к ней.
    – Скучаешь, крошка?
    Страйк выбрался из машины, хлопнул дверцей и замаячил в полумраке, на голову выше каждого из юнцов. Тех как ветром сдуло. Не выходя из тени, Страйк прислонился к машине и закурил.
    – Мама, ты меня слушаешь?
    – Он признался тебе в понедельник вечером? – спросила Линда.
    – Да, – ответила Робин.
    – С чего вдруг?
    – Мы опять сцепились из-за Корморана. – Робин понизила голос – Страйк стоял в паре метров. – Я ему сказала: «У нас чисто дружеские отношения, как у вас с Сарой»… его прямо перекосило… тут он и раскололся.
    У матери вырвался долгий, глубокий вздох. Робин ждала мудрых слов утешения.
    – Боже мой, – только и сказала Линда; последовала еще одна затяжная пауза. – Серьезно: как ты там, Робин?
    – Да нормально, мам, честное слово. Работаю. Это отвлекает.
    – Как тебя занесло в такую глухомань – в Бэрроу?
    – Нам нужно разыскать одного из тех, кого Страйк подозревает в отправлении той посылки.
    – Где ты остановишься?
    – Мы сейчас едем в «Трэвелодж». Естественно, у нас будут отдельные номера, – поспешно добавила Робин.
    – Ты после отъезда говорила с Мэтью?
    – Он бомбардирует меня признаниями в любви.
    С этими словами Робин вспомнила, что последнее сообщение так и осталось непрочитанным. Совершенно вылетело из головы.
    – Прости меня, – сказала Робин матери. – Платье, банкет и все прочее… Мне так стыдно, мама.
    – Об этом я бы меньше всего беспокоилась, – бросила Линда и опять спросила: – С тобой ничего не случилось, Робин?
    – Говорю же: нет. – Она помедлила, а потом добавила почти с вызовом: – Корморан оказался на высоте.
    – И все же разговора с Мэтью не избежать, – сказала Линда. – После стольких лет… ты обязана с ним переговорить.
    Робин не могла больше сдерживаться; голос ее задрожал от гнева, руки затряслись, слова хлынули потоком.
    – Всего две недели назад мы с ними ходили на регби – с Сарой и Томом. Она трется около Мэта со студенческой скамьи… они кувыркались в постели, когда я… пока я… он так и не вычеркнул ее из жизни, она вечно его лапает, завлекает, стравливает со мной… на стадионе завелась насчет Страйка: «Ах, он такой симпатичный, вы с ним целыми днями наедине, да?» – а я-то все время думала, что это игра в одни ворота, я знала, что в универе она хотела затащить его в постель, но у меня даже… полтора года они трахались… и представляешь, что он мне сказал? Что она его «утешала»… Мне пришлось уступить, когда он захотел позвать ее на свадьбу, потому что я без спросу пригласила Страйка, и меня наказали. Мэт водит ее обедать, когда оказывается у ее работы…
    – Я приеду к тебе в Лондон, – не дослушала Линда.
    – Нет, мама…
    – На денек. Сходим куда-нибудь в твой обеденный перерыв, посидим.
    Робин слабо рассмеялась:
    – Мам, у меня не бывает обеденного перерыва. Работа такая.
    – Я приеду, Робин.
    Когда у матери в голосе появлялся металл, спорить не имело смысла.
    – Неизвестно, когда я вернусь.
    – Ну и что? Ты дашь мне знать, и я возьму билет на поезд.
    – Я… Ох, ну ладно, – сдалась Робин.
    Они распрощались, и под конец у нее навернулись слезы. Как она ни отнекивалась, надежда на встречу с матерью успокаивала.
    Робин оглянулась в сторону «лендровера». Стоя в прежней позе, Страйк тоже разговаривал по телефону. Или делал вид? Она разговаривала с мамой в полный голос. При желании Страйк мог быть тактичным. Робин еще не убрала мобильный и открыла сообщение от Мэтью.

    Звонила твоя мама. Сказал, что ты в командировке. Дай знать, если не поедешь на день рождения к моему отцу, я извинюсь.
    Робин, я тебя люблю. Мхххххх.

    Опять то же самое: он не верил, что их отношения закончены. Дай знать, если не поедешь на день рождения к моему отцу… Можно подумать, у них всего лишь буря в стакане воды; можно подумать, она всего лишь пропустит день рождения. «Глаза бы мои не глядели на твоего папашу…»
    Разозлившись, она тут же бросила ему ответ:

    Естественно, не поеду.

    Робин вернулась в машину. Страйк, похоже, действительно разговаривал по телефону. На пассажирском сиденье лежал открытый дорожный атлас: Страйк продумывал маршрут в лестерширский городок Маркет-Харборо.
    – Да, тебе тоже, – донесся до нее голос Страйка. – Ага. Увидимся, когда вернусь.
    Элин, подумала она.
    Страйк сел в машину.
    – Уордл? – невинно спросила Робин.
    – Элин, – ответил Страйк.
    «Она знает, что ты уехал со мной? Вдвоем?»
    Робин почувствовала, что заливается краской. Понять бы, откуда такие мысли… Дело ведь не в том…
    – Решил наведаться в Маркет-Харборо? – спросила она, заглядывая в атлас.
    – Не помешало бы. – Страйк отхлебнул еще пива. – Там последнее место работы Брокбэнка. Может, получим хоть какую-то наводку; глупо упускать такую возможность… а оттуда… – он взял у нее атлас и перелистнул несколько страниц, – всего двенадцать миль до Корби. Можно заехать и удостовериться, что Лэйнг, который в две тысячи восьмом сожительствовал там с какой-то теткой, – это и есть наш Лэйнг. Она до сих пор там живет: некая Лоррейн Макнотон.
    Робин не уставала поражаться памяти Страйка на имена и подробности.
    – Конечно съездим, – сказала она, радуясь, что утро потребует новых следственных действий, а не просто утомительного возвращения в Лондон. А если обнаружится что-нибудь стоящее, можно будет и вторую ночь провести в поездке, чтобы только еще полсуток не видеть Мэтью… Но тут она вспомнила, что завтра вечером Мэтью поедет на день рождения к отцу. Квартира будет в ее полном распоряжении.
    – Не мог ли он ее выследить? – подумал вслух Страйк после паузы.
    – Что, прости? Ты о ком?
    – Не мог ли Брокбэнк по прошествии всех этих лет выследить и убить Бриттани? Или у меня уже крыша едет оттого, что я во всем виноват?
    Он глухо стукнул кулаком по дверце «лендровера».
    – Пойми, эта нога… – продолжал Страйк, споря сам с собой, – со шрамом, как у нее. Брокбэнк приговаривал, что, дескать, собирался, когда она была маленькой, отпилить ей ногу, да мать вошла и помешала. Ублюдок гребаный. Ну кто еще стал бы посылать мне исполосованную ногу?
    – Слушай, – медленно начала Робин, – у меня есть одна мысль насчет этой посылки, скорее всего никак не связанная с Бриттани Брокбэнк.
    Страйк развернулся к ней:
    – Продолжай.
    – Убийца девушки мог с тем же успехом прислать тебе любую другую часть тела, – сказала Робин. – Руку… грудь… – Она делала над собой большое усилие, чтобы говорить ровным тоном. – Так или иначе, это привлекло бы внимание полиции и прессы. Агентство было бы скомпрометировано, у нас в любом случае начались бы проблемы… однако он выбрал правую ногу, отсеченную именно в том месте, где ампутирована твоя…
    – Прямо как в той песне, будь она трижды проклята. Хотя… – Страйк задумался. – Я несу какую-то ересь, да? Рука вполне бы сгодилась. Или шея.
    – Он явно указывает на твое ранение. Что для него может символизировать твоя ампутированная нога? – настаивала Робин.
    – Одному богу известно. – Страйк изучал ее профиль.
    – Героизм, – предположила она.
    Страйк фыркнул:
    – Если я оказался в неудачном месте в неудачное время – где ж тут героизм?
    – Ты ветеран, награжден боевыми орденами.
    – Меня наградили не за то, что я подорвался на мине. А гораздо раньше.
    – Ты никогда не рассказывал.
    Робин повернулась к нему, но Страйк не стал отвлекаться:
    – Давай дальше. Почему именно нога?
    – Твое увечье – это наследие войны. Символ мужества, преодоления трудностей. При каждом упоминании твоего имени в прессе журналисты непременно упоминают ампутацию. Мне кажется… в его сознании… она неразрывно связана со славой и подвигами, а также… с честью. Он пытается принизить твое ранение, замарать его чем-нибудь гнусным, чтобы в тебе видели в первую очередь не героя, а того, кто получает по почте часть тела убитой девушки. Он хочет навлечь на тебя неприятности, да, но чтобы одновременно растоптать тебя самого. Этот человек жаждет получить то, что есть у тебя: признание, статус.
    Наклонившись, Страйк достал еще одну банку пива из стоявшего на полу бумажного пакета. Жестяное кольцо оторвалось со щелчком.
    – Допустим, ты права, – выговорил Страйк, провожая глазами уплывающий в темноту сигаретный дым. – Если этому маньяку действительно не дает покоя моя известность, то на первое место в нашем списке нужно поставить Уиттекера. Он стремился к этому всю свою жизнь – стать знаменитостью.
    Робин выжидала. Босс крайне мало рассказывал о своем отчиме, хотя в интернете она раскопала массу подробностей, о которых он умалчивал.
    – Такого кровососа, как он, свет не видел! – вырвалось у Страйка. – Вечно паразитировал на чужой славе.
    В замкнутом пространстве она ощущала, как на Страйка снова накатывает злость. На упоминание каждого из троих подозреваемых он реагировал соответственно: Брокбэнк вызывал у него чувство вины, Уиттекер – гнева, и только о Лэйнге он говорил сколько-нибудь объективно.
    – А Штырь пока ничего не раскопал?
    – Говорит, Уиттекер сейчас в Кэтфорде. Штырь его выследит. Где-нибудь в грязном углу. Из Лондона он никуда не сдернет.
    – Почему ты так уверен?
    – Да потому, что это Лондон, понимаешь? – Страйк разглядывал район ленточной застройки, начинавшийся позади парковки. – Уиттекер, вообще говоря, родом из Йоркшира, но теперь заделался стопроцентным кокни.
    – Ты его давно не видел?
    – Не было нужды. Я и так его знаю. Это мусор, который прибивается к столице в поисках фарта и прилипает к месту. Он всегда считал, что Лондон – единственный город, достойный его персоны. Уиттекеру требуется самая большая сцена.
    Между тем Уиттекер так и не сумел подняться со столичного дна, где, как бактерии, множатся преступления, нищета и насилие; в этой клоаке обретался и Штырь. Кто не заглядывал в городское чрево, тому не понять, что Лондон – это особый мир. Его можно презирать как средоточие власти и денег, недоступных другим британским городам, но надо сознавать, что нищета имеет здесь особый привкус, что здесь все имеет высокую цену, что непреодолимая пропасть между теми, кто преуспел, и всеми остальными здесь болезненно режет глаз. Расстояние от дома с колоннами сливочного цвета на Кларенс-Террас, где жила Элин, до грязного сквота в Уайтчепеле, где умерла мать Страйка, измерялось не в милях. Их разделяли бесчисленные несоразмерности, лотереи рождения и случая, предвзятые суждения и зигзаги удачи. Взять хотя бы его мать и Элин, в равной мере наделенных красотой и умом: одна погрязла в пучине наркотиков и людских пороков, другая блаженствовала за сверкающими окнами высоко над Риджентс-парком.
    Вот и Робин тоже потянуло в Лондон. Отчасти потому, что здесь жил Мэтью, который, впрочем, не интересовался лабиринтами, куда ее что ни день заводила следственная работа. Его притягивал только поверхностный лоск: лучшие рестораны, фешенебельные районы, как будто Лондон был гигантской доской для игры в «Монополию». Мэтью вечно разрывался между столицей и графством Йоркшир, где находился их родной городок Мэссем. Его отец был коренным йоркширцем, а покойная мать, уроженка графства Суррей, всю жизнь показывала, что перебралась в северный край исключительно из милости. Она упорно исправляла йоркширские словечки в речи Мэтью и его сестры Кимберли. На первых порах тщательно сглаженный говор Мэтью вызывал неприязнь у братьев Робин: как она ни выгораживала своего избранника, как ни козыряла его йоркширской фамилией, они нутром чуяли того, кто хочет перекраситься в южанина.
    – Каково, интересно, было бы здесь родиться? – задумался Страйк, обводя взглядом стоящие вплотную дома. – Как на острове. Да и говорок какой-то чудной – никогда такого не слышал.
    Где-то поблизости мужской голос завел бравурную песню. Вначале Робин показалось, что это церковный гимн. Потом к этому одинокому голосу присоединились другие, и переменившийся ветер донес до их слуха отчетливые слова:
    Friends to share in games and laughter
    Songs at dusk and books at noon…[52]

    – Школьная песня, – заулыбалась Робин.
    Теперь она увидела идущую по Баклю-стрит процессию немолодых мужчин в черных костюмах.
    – Одноклассника хоронят, – догадался Страйк. – Ты посмотри на них…
    Когда процессия поравнялась с «лендровером», один человек в черном поймал взгляд Робин.
    – Мужская гимназия города Бэрроу! – прокричал он, выбрасывая вверх кулак, словно только что забил гол.
    Другие поддержали его приветствие, но их бравада, подогретая спиртным, выглядела грустно. Они вновь завели ту же песню и вскоре скрылись из виду.
    Harbour lights and clustered shipping
    Clouds above the wheeling gulls…[53]

    – Патриоты своего города, – сказал Страйк.
    Ему вспомнился такой же горожанин, дядя Тед, корнуэлец до мозга костей, который жил и хотел бы умереть в Сент-Мозе, став неотъемлемой частицей городской канвы. Улыбающийся с выцветших фотографий в местном пабе, он должен был остаться в памяти земляков. Когда настанет срок (Страйк надеялся, что дядя Тед проживет еще лет двадцать-тридцать), его будут хоронить так же, как этого безвестного выпускника местной гимназии: с выпивкой, со слезами, но в то же время с гордостью за достойно прожитую им жизнь. А что оставят по себе в родных городах злобный, набычившийся Брокбэнк, растлитель малолетних, и рыжий садист Лэйнг? Вздохи облегчения, боязнь, что они встанут из могил, изломанные судьбы и бесконечные проклятья.
    – Ну что, поехали? – негромко спросила Робин, и Страйк кивнул, бросив окурок в пустую жестянку, откуда донеслось короткое, не лишенное приятности шипение.

    27

    A dreadful knowledge comes…
    Blue Öyster Cult. «In the Presence of Another World»[54]
    В гостинице «Трэвелодж» их поселили через пять номеров друг от друга. Робин жутко боялась, что портье предложит номер на двоих, но Страйк решительно предотвратил такой поворот, сказав: «Два одноместных» – еще до того, как молодой человек за стойкой успел открыть рот.
    Нашла о чем беспокоиться: ведь целый день в «лендровере» они были физически ближе, чем в лифте. Не странность ли – дойдя до двери своего номера, желать Страйку спокойной ночи, хотя он даже не замешкался? Он просто сказал: «Пока» – и зашагал дальше по коридору, но все же дождался, чтобы она разобралась с ключом-картой и вошла, нервно помахав ему рукой.
    Зачем она помахала? Дурость.
    Бросив сумку на кровать, Робин подошла к окну, из которого открывался вид на те же промышленные склады, что остались позади несколько часов назад. Казалось, после отъезда из Лондона времени прошло намного больше, чем на самом деле.
    Отопление жарило во всю мощь. Робин с трудом открыла тугую раму, и внутрь ворвался свежий ночной воздух, с готовностью захвативший пространство этой душной коробки. Поставив телефон заряжаться, Робин переоделась в ночную рубашку, почистила зубы и забралась в прохладные простыни.
    И все же ее не покидало какое-то беспокойство оттого, что она ночует в пяти комнатах от Страйка. Конечно, это Мэтью ее накачал. Если ты с ним переспишь, между нами все будет кончено.
    Разгулявшееся воображение подсказывало: вот-вот раздастся стук в дверь – и под каким-нибудь надуманным предлогом войдет Страйк…
    Что за чушь!
    Робин перевернулась на живот и спрятала разгоряченное лицо в подушку. Откуда что берется? Будь проклят Мэтью, если он внушает ей такие мысли, если судит по себе…
    Страйк, в свою очередь, еще не добрался до кровати. После долгих часов неподвижности в автомобиле у него затекло все тело. Хорошо, что появилась возможность снять протез. Хотя стоять под душем на одной ноге было некомфортно, он все же зашел в кабинку и, придерживаясь за перекладину, подставил ноющее колено под горячие струи. Потом растерся полотенцем, с осторожностью допрыгал до кровати, поставил на зарядку мобильный и голым залез под одеяло.
    Он улегся, подсунув руки под затылок, уставился в темный потолок и стал думать о Робин, лежавшей в пяти комнатах от него. Написал ли ей Мэтью, поговорил ли с ней по телефону, воспользовалась ли она уединением, чтобы в первый раз за день поплакать?
    Снизу доносился шум: громкий мужской смех, выкрики, уханье, хлопанье дверью, – очевидно, там гуляла холостяцкая компания. Кто-то включил музыку, и басы гулко отзывались у Страйка в номере. Это напомнило ему, как он ночевал в своем рабочем кабинете и металлический каркас раскладушки вибрировал от музыки, игравшей на первом этаже, в баре «12 тактов». Сейчас оставалось только надеяться, что в номере у Робин не так шумно и она сможет как следует отдохнуть: завтра ей предстояло пилить еще двести пятьдесят миль. Зевая, Страйк поворочался и, невзирая на дебош и грохот музыки, почти мгновенно уснул.

    На следующее утро они, как и договаривались, встретились на завтраке, и Страйк заслонил Робин, чтобы она тайком наполнила из кофейника их фляжку, после чего оба нагрузили свои тарелки тостами. Страйк поборол желание взять английский завтрак и в награду за такую стойкость запихнул в рюкзак несколько булочек. В восемь утра машина уже мчалась по живописным сельским районам Камберленда, мимо вересковых пустошей и торфяников, а дальше свернула на трассу M6.
    – Извини, что не могу тебя подменить за рулем, – сказал, попивая кофе, Страйк. – Это сцепление меня бы угробило. Точнее, нас обоих.
    – Все нормально, – ответила Робин. – Ты же знаешь, я люблю водить.
    Они ехали в дружелюбном молчании. Робин была единственной, кому Страйк, несмотря на глубокое предубеждение против женщин за рулем, мог спокойно позволить себя возить. Хотя он привычно держал язык за зубами, предрассудок этот имел под собой реальную основу: сидя на пассажирском месте, Страйк пережил массу неприятных эпизодов из-за нервной беспомощности его корнуэльской тетки, рассеянности его сестры Люси и безрассудного лихачества Шарлотты. Бывшая подружка из ОСР, Трейси, была неплохим водителем, однако на узкой альпийской дороге оцепенела от страха, стала задыхаться, Страйка за руль не пустила, но и сама дальше ехать не могла.
    – Мэтью доволен «лендровером»? – спросил Страйк при въезде на эстакаду.
    – Нет, – ответила Робин. – Он хочет кабриолет «Ауди А-три».
    – Кто бы сомневался, – буркнул Страйк, но его слова поглотил шум двигателя. – Чмошник.
    За четыре часа они добрались до Маркет-Харборо – городка, в котором, как выяснилось по дороге, ни Страйк, ни Робин прежде не бывали. В окрестностях их встречали милые деревушки с домами под соломенными крышами, церквями семнадцатого века, затейливо подстриженными деревьями в садах и жилыми улицами с названиями вроде «Медовая». Страйк вспомнил голую, унылую стену, колючую проволоку и силуэт завода по производству подводных лодок – именно в таком месте провел свое детство Ноэл Брокбэнк. Что могло привести Брокбэнка сюда, в край пасторальной красоты и очарования? Какой компании принадлежал телефонный номер, полученный Робин от Холли и теперь лежащий у Страйка в бумажнике?
    Впечатление аристократической старины только усилилось, когда они въехали непосредственно в Маркет-Харборо. В сердце города величественно возвышалась прекрасная старинная церковь Святого Дионисия, а неподалеку, посреди главной улицы, стояло примечательное строение, напоминавшее избушку на курьих ножках.
    За этой необычной постройкой они припарковались. Страйку не терпелось закурить и размять колено; он вылез из машины, зажег сигарету и пошел изучать мемориальную доску, из которой узнал, что избушка на курьих ножках – это школа постройки тысяча шестьсот четырнадцатого года. По ее периметру были выведены библейские слова:
    Человек смотрит на лице, а Господь смотрит на сердце.
    Робин осталась в машине, чтобы проложить по карте оптимальный маршрут в Корби, место их следующей остановки. Страйк докурил и опять водрузился на пассажирское сиденье.
    – Ладно, попробую позвонить. А ты, наверное, размяться захочешь, тем более что у меня курево заканчивается.
    Робин закатила глаза, но взяла протянутую десятку и пошла искать ему сигареты.
    Вначале набранный номер оказался занят. Со второй попытки Страйк услышал женский голос с сильным акцентом.
    – Массажный салон «Тайская орхидея», чем могу помочь?
    – Добрый день, – ответил Страйк. – Ваш номер дал мне друг. Как вас найти?
    Она назвала ему адрес по Сент-Мэриз-роуд, и, обратившись к карте, он обнаружил, что это совсем рядом.
    – У вас для меня найдется девушка? – спросил он.
    – А какую вы хотел? – поинтересовался голос.
    В боковое зеркало он увидел, как с золотистой пачкой сигарет в руках возвращается Робин и ветер треплет ее рыжеватые волосы.
    – Смугленькую, – ответил Страйк после секундного замешательства. – Тайку.
    – У нас сейчас две свободные девушка из Таиланда. Какие желаете услуги?
    Робин открыла водительскую дверь и села в машину.
    – А какие будут предложения? – спросил Страйк.
    – Одна девушка сделает чувственный массаж с маслами за девяносто фунтов. Две девушки сделают чувственный массаж с маслами за сто двадцать. Полноценный массаж обнаженным телом с маслами – сто пятьдесят. Дополнительные услуги обсуждаются с девушкой.
    – Понятно. Давайте… одну девушку, – ответил Страйк. – Сейчас подъеду.
    Он положил трубку.
    – Это массажный салон, – объяснил он Робин, изучая карту, – но не из тех, куда идешь размять больное колено.
    – Серьезно? – удивилась она.
    – Их сейчас везде полно, – ответил Страйк. – Ты же знаешь.
    Он понимал ее замешательство. Вид из автомобиля – церковь, чинная школа на сваях, оживленная, благополучная улица, британский флаг перед ближайшим пабом – вполне подошел бы для городского рекламного буклета.
    – Что ты собираешься… Где этот салон? – спросила Робин.
    – Недалеко, – сказал он, указывая ей путь по карте. – Но сперва мне потребуется банкомат.
    Он действительно готов платить за такой массаж? Робин была поражена и заинтригована, но не могла сформулировать вопрос и даже не знала, хочет ли услышать ответ. После остановки у банкомата, где Страйк увеличил свой перерасход по карте на двести фунтов, она по его указаниям доехала до Сент-Мэриз-роуд, начинавшейся в конце главной улицы. Это был вполне респектабельный квартал, где располагались риелторские конторы, салоны красоты и адвокатские бюро – по большей части в крупных особняках.
    – Приехали. – Страйк указал на незаметное угловое строение.
    Блестящая, лиловая с золотом вывеска гласила: «Тайская орхидея». Лишь темные шторы на окнах намекали, что в этом заведении предлагаются не только медицинские процедуры на больных суставах. Робин припарковалась в переулке и следила за Страйком, пока он не исчез из виду.
    На подходе к массажному салону Страйк отметил, что изображенная на вывеске орхидея поразительно напоминает вульву. Он позвонил, и дверь тут же открыл длинноволосый мужчина, ростом почти не уступавший ему самому.
    – Я договаривался по телефону, – сказал Страйк.
    Вышибала что-то промычал и мотнул головой в сторону плотной черной ширмы. Сразу за ней был небольшой, застеленный ковром холл с двумя диванами, на которых сидели взрослая женщина-тайка и две девочки, одна с виду лет пятнадцати. По задвинутому в угол телевизору показывали «Кто хочет стать миллионером?». При появлении Страйка скука на лицах девочек сменилась настороженностью. Женщина встала. Она яростно жевала жвачку.
    – Это вы звонить, да?
    – Так точно, – ответил Страйк.
    – Выпить хотим?
    – Нет, спасибо.
    – Тайку любим?
    – Ну да, – подтвердил Страйк.
    – Которую выбираем?
    – Вот эту, – ответил Страйк, указывая на младшую девочку, одетую в розовый топ с открытой спиной, замшевую мини-юбку и вульгарные туфли на шпильке.
    Она улыбнулась и встала. Ноги у нее были тощими, как у фламинго.
    – О’кей, – сказала его собеседница. – Платим сейчас, потом идем в приватный зал, о’кей?
    Страйк передал деньги, и его избранница, сияя, поманила клиента за собой. У нее было тело мальчика-подростка, за вычетом явно ненатурального бюста, напомнившего Страйку о пластмассовых Барби на полке у дочери Элин.
    Приватный зал находился в конце короткого коридора: клетушка с одним наглухо задернутым окном и тусклым освещением, наполненная ароматом сандала. В углу душ. Массажный стол обит искусственной черной кожей.
    – Хочешь сперва душ?
    – Нет, спасибо, – сказал Страйк.
    – Раздеться там. – Девочка указала на отгороженный ширмой уголок, куда Страйку, при его комплекции, было бы не втиснуться.
    – Мне больше нравится в одежде. Я хочу просто поговорить.
    Ее это не удивило. Юная тайка насмотрелась всякого.
    – Топик снять? – бодро предложила она, хватаясь за узел на шее. – Без топик – еще десять фунтов.
    – Нет, – ответил Страйк.
    – Помочь ручкой? – предложила она, разглядывая молнию у него на джинсах. – Помочь ручкой с маслами? Тогда еще двадцать.
    – Нет, я просто хочу поговорить, – повторил Страйк.
    По ее лицу скользнула неуверенность, а потом вспышка страха.
    – Ты легавый.
    – Нет, – сказал Страйк и поднял руки, как будто сдаваясь ей на милость. – Я не из полиции. Просто разыскиваю человека по имени Ноэл Брокбэнк. Он раньше тут работал. Думаю, охранником… вышибалой.
    Эту девочку Страйк выбрал именно за ее совсем юный вид. Судя по наклонностям Брокбэнка, тот скорее начал бы подбивать клинья к ней, а не к другим, но она покачала головой.
    – Нету его, – сказала она.
    – Знаю, – ответил Страйк. – Я хочу выяснить, куда он делся.
    – Мама выгнала.
    Неужели хозяйка – ее мать или же это почетное звание? Страйк не хотел впутывать в это дело Маму. Она показалась ему хитрой и жесткой. Такая, скорее всего, содрала бы с него немалую сумму за совершенно бесполезную информацию. Зато в своей избраннице он угадал простодушие. Девочка могла потребовать деньги за подтверждение того, что Брокбэнк здесь когда-то работал, что его выгнали, но ей это и в голову не пришло.
    – Ты его знала? – спросил Страйк.
    – Я пришла, неделя – его выгнали, – ответила она.
    – А за что его выгнали?
    Девочка покосилась на дверь.
    – У кого-нибудь тут есть номер его телефона? Кто-нибудь знает, куда он поехал?
    Молчание. Страйк достал кошелек.
    – Дам двадцатку, – сказал он, – если сведешь меня с теми, кто знает, где он сейчас. Деньги оставишь себе.
    Она стояла и совсем по-детски теребила подол замшевой юбки, а потом выдернула у него из руки две десятки и запихнула их поглубже в карман.
    – Сиди тут.
    Он присел на искусственную кожу массажного стола и приготовился ждать. В каморке было чисто, как в обычном салоне, что Страйку понравилось. Грязь он считал антиафродизиаком; она всегда напоминала ему о матери и Уиттекере, о вонючем сквоте, о засаленных тюфяках и густой, застревающей в ноздрях вони отчима. А здесь аккуратно выстроившиеся на тумбочке флаконы сами собой наводили на эротические мысли. Полный массаж обнаженным телом, да еще с маслами, казался теперь не такой уж гнусной затеей.
    По непонятной ему причине мысли перескочили на ожидавшую в машине Робин. Он вскочил, как будто его застукали за какими-то постыдными делишками, и тут до него донеслась тайская речь на повышенных тонах. Дверь распахнулась; на пороге возникли Мама и его перепуганная избранница.
    – Ты платить за одна! – гневно прокричала Мама.
    Как и ее протеже, она нашла глазами его ширинку. Видно, проверяла, не совершались ли здесь какие-нибудь транзакции, не надумал ли он поживиться на халяву.
    – Он передумал, – в отчаянии сказала девочка. – Он хочет две девочки – одна тайка, одна блондинка. Мы ничего не делали. Он передумал.
    – Ты платить только за одна! – кричала Мама, тыча в Страйка когтистым пальцем.
    Страйк услышал тяжелые шаги и догадался, что к ним идет длинноволосый вышибала.
    – Я с радостью, – сказал он, проклиная себя, – заплачу и за двух массажисток.
    – Еще сто двадцать? – рявкнула Мама, не веря своим ушам.
    – Да, – ответил он. – Меня устраивает.
    Она заставила его выйти в фойе, чтобы заплатить. Там сидела толстая рыжая девушка в черном лайкровом платье с вырезом. Она светилась надеждой.
    – Он хочет блондинка, – сказала сообщница Страйка, пока он отсчитывал еще сто двадцать фунтов, и рыжая поникла.
    – Ингрид с клиентом, – ответила Мама, засовывая деньги Страйка в ящик стола. – Жди, пока закончит.
    И он сидел между двумя тощими девушками из Таиланда и рыжей и смотрел «Кто хочет стать миллионером?», пока из коридора поспешно не вышел маленький седобородый человечек в костюме и не исчез на улице за черными шторами, не глядя никому в глаза. Через пять минут появилась тощая блондинка в фиолетовой лайкре и сапогах до бедра; по прикидке Страйка, она вполне могла быть его ровесницей.
    – Ты и ты иди с Ингрид, – сказала Мама, и Страйк с тайской девочкой безропотно потащились назад, в приватный зал.
    – Он не хочет массаж, – взахлеб заговорила девочка, когда дверь захлопнулась. – Он хочет знать, где ходить Ноэл.
    Блондинка окинула Страйка хмурым оценивающим взглядом. Миловидная, кареглазая, с высокими скулами, она, похоже, была вдвое старше своей напарницы.
    – А на кой те сдался этот хмырь? – спросила она без тени акцента, а потом хладнокровно: – Ты легавый, что ли?
    – Нет, – ответил Страйк.
    Внезапно ее милое личико озарилось узнаванием.
    – Погоди-ка, – протянула она. – Я ж тебя знаю – ты этот, Страйк! Камерон Страйк! Сыщик, дело Лулы Лэндри раскрыл, и… господи прости… это ведь тебе ногу прислали?
    – Ну… да, прислали.
    – Ноэл на тебе просто двинулся! – сказала она. – Ты у него с языка не сходил. После того, как тебя в новостях показали.
    – Неужели?
    – Ага, он все приговаривал, что ты ему мозги повредил!
    – Не будем преувеличивать мои заслуги. Ты его близко знала, да?
    – Ну не настолько! – ответила она, правильно истолковав смысл вопроса. – У него кореш был с севера – Джон, того я знала, да. Клевый был чувак, из моих постоянных клиентов, но потом к арабам подался. Да, они, кажись, вместе учились. Он жалел Ноэла: тот же бывший военный, с кучей проблем, вот и похлопотал за него. У друга типа черная полоса. Уболтал меня комнату Ноэлу сдать и всякое такое.
    Ее тон красноречиво сообщал, что Брокбэнк не заслуживал сочувствия Джона.
    – И что дальше?
    – Поначалу он был еще ничего, но потом освоился и все время трындел. Об армии, о тебе, о своем сыне – он, поехавший на своем сыне, хочет типа вернуть мальчишку себе. Говорит, что из-за тебя не может с ним видеться, но я не знаю, с чего он так решил. Всем же ясно, почему его бывшая не пускала его к ребенку.
    – И почему же?
    – Мама увидела, как он ее внучку на колени к себе посадил – и тут же руку ей под юбку, – объяснила Ингрид. – А малой шесть лет.
    – Ясно, – сказал Страйк.
    – А потом свалил и меня кинул: за комнату две недели не платил – и с концами. Ну и ладно, попутный ветер в зад.
    – Не знаешь, куда он подался?
    – Без понятия.
    – И как с ним связаться, тоже не знаешь?
    – Вроде у меня в мобильнике его номер забит, – сказала Ингрид. – Не знаю, может, он уже недействителен.
    – Можешь сказать…
    – Где ты видишь у меня мобильник? – спросила она, поднимая руки.
    Лайкра и сапоги подчеркивали каждый изгиб ее тела. Под тонкой тканью торчали отвердевшие соски. Но Страйк старался смотреть не на них, а в глаза девушки.
    – А можно позже встретиться, чтобы ты сказала мне его номер?
    – Нам запрещено клиентам сведения сообщать. Условия контракта, миленький: поэтому и телефоны нельзя при себе таскать. Ну ладно уж, – продолжила она, разглядывая его с головы до ног, – только для тебя, раз ты вломил этому уроду и весь из себя герой войны и все такое прочее, так и быть, встречусь с тобой после работы.
    – Вот это, – ответил Страйк, – будет просто здорово. Спасибо большое.
    И подумал, что кокетливый блеск в ее глазах, скорее всего, ему только померещился. Возможно, так на него подействовали запахи массажных масел и недавние мечты о теплых, скользких телах.
    Выждав минут двадцать, чтобы Мама поверила, будто услуги были запрошены и предоставлены, Страйк покинул «Тайскую орхидею» и перешел на другую сторону улицы, где в машине ждала Робин.
    – Двести тридцать фунтов за старый номер мобильника, – сказал он, когда она отъехала от тротуара, направляясь в центр городка. – Надеюсь, оно того стоит. Нам нужна улица Адама и Евы – девица говорит, вот тут сразу направо, – кафе «У Эпплби». Там она назначила мне встречу.
    Робин нашла, где припарковаться, и они, коротая время, обсуждали то, что Ингрид сказала о Брокбэнке, и поедали булочки, которыми Страйк поживился на шведском столе. Робин начала понимать, откуда у Страйка лишний вес. Раньше ей не приходилось оставаться на задании больше суток. Когда еду покупаешь исключительно в придорожных киосках и жуешь ее на ходу, недолго скатиться к фастфуду и шоколадкам.
    – А вот и она, – сказал Страйк минут через сорок, выбрался из «лендровера» и зашел в кафе.
    Робин увидела блондинку, теперь одетую в джинсы и полушубок из искусственного меха. У нее была фигура гламурной модели, и Робин вспомнила Платину. Прошло десять, пятнадцать минут; ни Страйк, ни девушка не появлялись.
    – Сколько нужно времени, чтобы продиктовать номер телефона? – недовольно спросила Робин у салона «лендровера»; в машине ей было зябко. – Я думала, ты хотел еще в Корби ехать.
    Он сказал ей, что ничего не было, но как знать? Наверное, было. Не иначе как девушка покрыла Страйка маслом и…
    Робин забарабанила пальцами по рулю. Интересно, что подумала бы Элин, узнав, как Страйк провел этот день? Потом ее как ударило: она вспомнила, что не проверяла сообщения от Мэтью. Достав из кармана пальто мобильный, Робин удостоверилась, что бывший жених так и не прорезался. После того как она отказалась идти на день рождения его отца, Мэтью умолк.
    Страйк с блондинкой вышли из кафе вместе. Ингрид, казалось, не хотела расставаться. Когда он махнул ей на прощание, она потянулась к нему и чмокнула в щеку, а потом уверенной походкой от бедра пошла своей дорогой. Страйк перехватил взгляд Робин и, садясь в «лендровер», состроил виноватую мину.
    – Ты, как видно, заинтересовался, – отметила Робин.
    – Не особо, – сказал Страйк, показывая ей номер, забитый в его телефон: НОЭЛ БРОКБЭНК МОБИЛЬНЫЙ. – Девочка просто любит поговорить.
    Будь Робин сослуживцем-мужчиной, Страйк уж точно добавил бы: «Она на меня запала». Ингрид откровенно заигрывала, неторопливо просматривала контакты в телефоне, вслух размышляла, сохранился ли у нее номер, отчего Страйк заподозрил, что девица просто его разводит; еще она спрашивала, испробовал ли он настоящий тайский массаж, вызнавала, зачем ему понадобился Ноэл, любопытствовала насчет его прежних расследований, особенно насчет дела о гибели красавицы-модели, с которого началась его известность, а под конец с ласковой улыбкой настояла, чтобы он и ее номерок записал, «на всякий пожарный».
    – Не хочешь сейчас проверить номер Брокбэнка? – предложила Робин, отвлекая внимание Страйка от уходившей Ингрид.
    – Что? Нет. Тут надо подумать. Если он сам ответит, второй попытки у нас может не оказаться. – Он посмотрел на часы. – Поехали, я не хочу опоздать в Кор…
    У него в руке зазвонил телефон.
    – Это Уордл, – сказал Страйк и включил громкую связь, чтобы Робин тоже могла послушать. – Что нового?
    – Мы опознали тело, – ответил Уордл. Какая-то нотка в его голосе указывала, что имя им знакомо. Последовала короткая пауза, но ее было достаточно, чтобы в растревоженном сознании Страйка промелькнул образ той девочки с маленькими птичьими глазками. – Келси Платт – это она спрашивала у тебя совета, как ампутировать себе ногу. На полном серьезе. Шестнадцать лет.
    Облегчение и недоверчивость в равных частях обрушились на Страйка. Он потянулся за ручкой, но Робин уже записывала.
    – Она училась на воспитателя и в колледже познакомилась с Оксаной Волошиной. Келси жила в Финчли со своей сводной сестрой и ее гражданским мужем. Сказала им, что уезжает на две недели на практику. О ее исчезновении они не заявляли – не видели оснований для беспокойства. Ждали, что сегодня она вернется. По словам Оксаны, Келси не очень ладила с сестрой и напросилась туда лишь на пару недель, чтобы свой угол был. Похоже, девчонка все продумала, писала тебе с того адреса. Сестра, конечно, в полном раздрае, оно и понятно. Толку от нее пока особо не добьешься, но почерк Келси она опознала. А что Келси хотела избавиться от ноги, для нее тоже не стало сюрпризом. Мы взяли образцы ДНК с расчески. Все совпало. Это она.
    Скрипнув пассажирским сиденьем, Страйк наклонился к Робин, чтобы прочитать ее записи. Его пропахшая табаком одежда немного отдавала сандалом.
    – Значит, сестра живет не одна? – уточнил Страйк. – С мужчиной?
    – На него мокруху не повесишь, – ответил Уордл, и Страйк не усомнился, что коп уже предпринял такую попытку. – Сорок пять лет, бывший пожарный, не в лучшей форме. Убитые легкие и железное алиби на интересующие нас выходные.
    – Выходные?.. – начала Робин.
    – Келси уехала от сестры вечером первого апреля. Нам известно, что умерла она второго или третьего – ее ногу вы получили четвертого. Страйк, тебе придется сюда вернуться, у меня есть вопросы. Ничего особенного, но нам нужны официальные показания по поводу тех писем.
    Больше сказать было почти нечего. Приняв благодарность Страйка за информацию, Уордл положил трубку. Повисла тишина, которая, как показалось Робин, дрожала, будто от землетрясения.

    28

    …oh Debbie Denise was true to me,
    She’d wait by the window, so patiently.

    Blue Öyster Cult. «Debbie Denise»
    Lyrics by Patti Smith[55]
    – Вся поездка псу под хвост. Только время потеряли. Это не Бриттани. И Брокбэнк тут не при делах.
    Страйк испытал невероятное облегчение. Улица Адама и Евы вдруг заиграла яркими красками, а прохожие приобрели более разумный и приветливый вид, чем до этого звонка. Бриттани, в конце-то концов, наверняка жива. Он ни в чем не виноват. Нога не ее.
    Робин промолчала. В голосе Страйка она услышала восторг, почувствовала, как у него с души упал груз. Конечно, она не знала и никогда не видела Бриттани Брокбэнк, и хотя была рада, что эта девушка в безопасности, другая девушка все же погибла при кошмарных обстоятельствах. Можно было подумать, что чувство вины, которое сбросил Страйк, упало ей на колени. Ведь это она по диагонали прочитала письмо Келси и, не ответив, положила к посланиям всяких психов. Робин спрашивала себя: а что бы изменилось, свяжись она с Келси, посоветуй обратиться за помощью? Или если бы Страйк позвонил и рассказал, что потерял ногу в бою, что россказни про его травму – ложь? У Робин внутри все заныло от раскаяния.
    – Ты уверен? – спросила она вслух после минутной паузы, во время которой каждый был занят своими мыслями.
    – В чем? – не понял Страйк и повернулся к ней.
    – Что Брокбэнк на сто процентов непричастен.
    – Если это не Бриттани… – начал Страйк.
    – Ты же сам только что сказал, что эта девица…
    – Ингрид?
    – Вот-вот, – подтвердила Робин с легким раздражением, – Ингрид. Ты сам говорил, что, по ее словам, Брокбэнк на тебе съехал. Все твердил, мол, это ты причинил ему мозговую травму и повинен в том, что он потерял семью.
    Страйк смотрел на нее, хмурился, думал.
    – Все, что я вчера говорила по поводу желания убийцы тебя унизить, приуменьшить твои военные заслуги, вполне согласуется с тем, что нам известно о Брокбэнке, – продолжила Робин. – Почему ты не допускаешь, что он столкнулся с Келси, увидел, вероятно, шрамы у нее на ноге, совсем как у Бриттани, или прослышал, что она хочет избавиться от ноги, и это… не знаю… что-то в нем пробудило? В смысле, – неуверенно сказала Робин, – мы не знаем, как его черепно-мозговая травма отразилась…
    – Да пошел он со своей мозговой травмой! – оборвал ее Страйк. – В больнице он симулировал. Сто процентов.
    Робин ничего не сказала; она по-прежнему сидела за рулем и смотрела, как по улице Адама и Евы люди ходят за покупками. Она им завидовала. Конечно, у всех свои заботы, но не каждый днями напролет думает про расчленение и убийство.
    – Иногда у тебя бывают здравые мысли, – наконец прервал молчание Страйк; Робин понимала, что испортила ему небольшой праздник. Он посмотрел на часы. – Давай, нам нужно выезжать в Корби, чтобы на сегодня закончить.
    Двенадцать миль между городами пролетели быстро. По угрюмому лицу Страйка Робин поняла, что он прокручивает в голове их разговор о Брокбэнке. Дорога оказалась непримечательной, окружающие ландшафты плоскими – изгороди да редкие деревья.
    – А что там Лэйнг? – произнесла Робин, пытаясь отвлечь Страйка от тягостных, как ей казалось, раздумий. – Напомни-ка…
    – Лэйнг, да, – медленно проговорил Страйк.
    Она правильно поняла: все его мысли были о Брокбэнке. Теперь он заставил себя сосредоточиться, перестроиться.
    – Лэйнг связал свою жену и порезал ножом; по моим сведениям, дважды обвинялся в изнасиловании, но был оправдан за недоказанностью… а еще чуть не отгрыз мне полщеки на боксерском ринге. Короче, злобный, изворотливый выродок, – заговорил Страйк. – Но, как я уже говорил, его теща считает, что он был не в себе, когда вышел из тюрьмы. Говорит, зятек отправился в Гейтсхед. Но там он, по всей вероятности, пробыл недолго, если в две тысячи восьмом сошелся с этой женщиной в Корби, – продолжил он, снова разыскивая на карте место жительства Лоррейн Макнотон. – Возраст совпадает, по срокам все сходится… Проверим. Если не застанем Лоррейн дома, заедем еще раз после пяти.
    Следуя указаниям Страйка, Робин проехала через самый центр города Корби, который оказался скопищем бетонных и кирпичных кварталов, где главной достопримечательностью был торговый центр. В городской панораме преобладали офисные здания с железной щетиной антенн. Здесь не было ни центральной площади, ни старинной церкви, не говоря уже о фахверковой школе на сваях. Корби задумывался с прицелом на размещение мигрантов, хлынувших сюда в сороковых и пятидесятых; многие здания имели унылый, сугубо утилитарный вид.
    – У половины улиц шотландские названия, – сказала Робин, когда они проезжали по Аргайл-стрит и Монтроуз-стрит.
    – Раньше даже говорили «Малая Шотландия», верно? – отозвался Страйк, отмечая указатель «Эдинбург-Хаус».
    Он слышал, что в период индустриального подъема Корби занимал первое в стране место по численности шотландцев, осевших к югу от шотландской границы. С балконов свисали флаги с косыми крестами и стоящими на задних лапах львами.
    – Понятно, почему Лэйнгу тут было комфортнее, чем в Гейтсхеде. У него тут могли быть связи.
    Через пять минут они уже оказались в Старом городе, где живописные каменные постройки еще сохраняли облик деревни, которой Корби был до прихода сталелитейной промышленности. А оттуда было рукой подать до Уэлдон-роуд, где жила Лоррейн Макнотон.
    Дома стояли группками по шесть штук, и каждая пара была симметричной, так что входные двери находились рядом, а расположение окон получалось зеркальным. На каменных притолоках над каждой дверью было вырезано название.
    – Нам сюда, – сказал Страйк, указывая на «Саммерфилд», соседствовавший с «Нортфилдом».
    Палисадник перед «Саммерфилдом» был выложен добротной галькой. Лужайка перед «Нортфилдом» выглядела запущенной, чем напомнила Робин ее лондонскую квартиру.
    – Думаю, нам лучше зайти вместе, – заявил Страйк. – Ей, наверно, будет спокойней в твоем присутствии.
    Звонок, судя по всему, не работал. Поэтому Страйк энергично постучался в дверь. Взрыв яростного лая указал, что в доме есть как минимум один живой обитатель. Потом они услышали женский голос – сердитый, но не возымевший действия.
    – Цыц! Тихо! Хватит! Цыц! Фу!
    Дверь открылась, и Робин мельком увидела обветренное лицо женщины лет пятидесяти, но тут из дома с яростным рыком и лаем выскочил жесткошерстный джек-рассел-терьер и вцепился зубами в лодыжку Страйка. К счастью для Страйка, но не для собаки, зубы клацнули о сталь. Пес взвизгнул, и Робин, воспользовавшись его растерянностью, резко нагнулась, схватила этого пустобреха за шиворот и подняла. Оказавшись в воздухе, собака так удивилась, что бессильно обвисла.
    – Чур не кусаться! – велела Робин.
    Видимо решив, что женщина, которая набралась смелости оторвать его от земли, заслуживает уважения, пес позволил ей усилить хватку, извернулся в воздухе и попытался лизнуть державшую его руку.
    – Пардон, – сказала хозяйка. – От матери мне достался. Не пес, а наказанье. Но смотрите-ка, вы ему понравились. Чудеса.
    У нее были каштановые, седые у корней волосы до плеч. Тонкий рот с обеих сторон обрамляли глубокие морщины. Обутая в босоножки, из которых торчали пожелтевшие ногти, она опиралась на трость; отечная лодыжка оказалась забинтованной.
    Страйк представился, а потом показал Лоррейн свои водительские права и визитку.
    – Вы – Лоррейн Макнотон?
    – Да, – неуверенно выдавила она. Ее взгляд метнулся в сторону Робин, которая ободряюще улыбалась поверх собачьей головы. – А… Как вы сказали?
    – Детектив, – повторил Страйк. – Мне было бы интересно услышать, что вы можете рассказать о Дональде Лэйнге. Распечатка звонков показывает, что пару лет назад он проживал в вашем доме.
    – Было дело, – протянула хозяйка.
    – Он все еще здесь? – спросил Страйк, хотя уже знал ответ.
    – Нет.
    Страйк указал на Робин:
    – Вы позволите нам с коллегой войти и задать вам несколько вопросов? Мы разыскиваем мистера Лэйнга.
    Повисла пауза. Лоррейн жевала губу и хмурилась. Робин качала пса, который начал усердно лизать ее пальцы, учуяв запах булочки. Разорванная штанина Страйка билась на легком ветерке.
    – Ладно, заходите, – сказала Лоррейн и посторонилась.
    В непроветренной передней пахло застарелым табачным дымом. Многое указывало на то, что в доме обитает старушка: вязаные салфетницы, мещанские подушки с оборочками, шеренга вычурно разодетых плюшевых мишек на лакированном комоде. Одну стену закрывала картина, изображавшая ребенка с глазами-блюдцами, одетого в костюм Пьеро. Страйку было так же трудно представить в такой обстановке Дональда Лэйнга, как вообразить лежащего в углу теленка.
    Когда они вошли, собака начала вырываться у Робин из рук, а потом снова залаяла на Страйка.
    – Да заткнись уже! – простонала Лоррейн.
    Опустившись на потертый коричный бархатный диван, она двумя руками подняла забинтованную ногу на кожаный пуфик, потянулась вбок за пачкой сигарет и закурила.
    – Нужно держать ногу поднятой, – объяснила она, сжимая в зубах сигарету и ставя на колени стеклянную пепельницу. – Каждый день приходит медсестра, перевязку делает. Да вы присаживайтесь.
    – Что же с вами случилось? – поинтересовалась Робин, протискиваясь между кофейным столиком и диваном поближе к Лоррейн.
    Собака немедленно запрыгнула на диван и милостиво умолкла.
    – Облилась кипящим маслом из фритюрницы, – ответила Лоррейн. – На работе.
    – Боже, – сказал Страйк. – Представляю, как вы намучились.
    – Ой, не говорите. Доктора сказали, месяц работать не смогу. Спасибо, что хоть до больнички добираться не пришлось.
    Лоррейн, как стало известно, работала в пищеблоке местной больницы.
    – Ну, чего там Донни натворил? – попыхивая сигаретой, прошамкала Лоррейн, когда тема ее травмы оказалась исчерпанной. – Обнес кого-нибудь, не иначе.
    – С чего вы так решили? – осторожно поинтересовался Страйк.
    – Так ведь он и меня обворовал, – ответила она.
    Робин теперь убедилась, что грубоватый тон был только прикрытием. Длинная сигарета дрожала у Лоррейн в руке.
    – Когда это случилось? – спросил Страйк.
    – Перед тем, как свалить. Забрал все, что было ценного. Даже маминым колечком обручальным не побрезговал. И ведь знал, как оно мне дорого. Тогда еще года не прошло, как мама померла. А он как-то раз ушел и не вернулся. Я давай в полицию названивать: думала, он в беду попал. Не сразу заметила, что в кошельке у меня пусто и ценности пропали.
    Хозяйка еще не опомнилась от такого поругания. При этих словах ее впалые щеки залились краской.
    Страйк сунул руку во внутренний карман пиджака:
    – Хочу убедиться, что мы говорим об одном и том же человеке. Похож?
    Он передал ей одну из фотографий, полученных от бывшей тещи Лэйнга в Мелроузе. Крупный, плечистый, Лэйнг стоял у дверей загса, одетый в сине-желтый килт. Глазки-бусины как у хорька, копна по-лисьи рыжих волос. Рона, вполовину тоньше мужа, повисла у него на руке, одетая в плохо подогнанное, возможно подержанное, свадебное платье.
    Лоррейн очень долго изучала фотографию. И наконец сказала:
    – Кажись, он. Возможно.
    – Тут не видно, но на левом предплечье у него выколота большая желтая роза, – сказал Страйк.
    – Да, – тяжело проговорила Лоррейн. – Точно. – Она затянулась сигаретой, не сводя глаз с фотографии. – У него была жена, да? – спросила она дрогнувшим голосом.
    – А он вам не сказал? – удивилась Робин.
    – Нет. Говорил, что старый холостяк.
    – Как вы познакомились? – спросила Робин.
    – В пабе, – ответила Лоррейн. – Тогда он совершенно иначе выглядел.
    Она повернулась к серванту, стоящему за ней, и предприняла слабую попытку встать.
    – Давайте помогу, – предложила Робин.
    – Средний ящик. Там, возможно, есть фотография.
    Как только Робин открыла ящик, в котором лежали разрозненные кольца для салфеток, вязаные скатерки, сувенирные чайные ложечки, зубочистки и фотографии, собака снова залаяла. Робин достала столько фотографий, сколько смогла удержать, и передала их Лоррейн.
    – Вот он, – сказала Лоррейн, просмотрев множество изображений – в большинстве своем престарелой женщины, ее матери, как предположила Робин. Лоррейн сразу же протянула фото Страйку.
    Он бы не узнал Лэйнга, столкнись они на улице. Бывший боксер сильно оплыл, особенно лицо. Шеи уже не было видно, кожа натянулась, черты лица исказились. Одна рука лежала на плече улыбающейся Лоррейн, вторая болталась вдоль корпуса. Лэйнг стоял без улыбки. Страйк пригляделся. Желтую розу было еле видно из-за красной сыпи, разбросанной по всему предплечью.
    – У него было кожное заболевание?
    – Псориатический артрит, – ответила Лоррейн. – Очень тяжелый. Ему даже пособие назначили. Работу пришлось бросить.
    – Вот как? – удивился Страйк. – А кем он раньше работал?
    – Сюда приехал менеджером крупной строительной фирмы, – сказала она, – но после болезни работать уже не смог. А в Мелроузе возглавлял собственную компанию. Управляющим директором был.
    – Серьезно? – Страйк не верил своим ушам.
    – А то как же, семейный бизнес, – ответила Лоррейн, перебирая пачку фотографий. – От отца к нему перешел. Вот опять он, полюбуйтесь.
    На снимке, сделанном, очевидно, в пабе, они держались за руки. Лоррейн вся светилась, а Лэйнг сидел с озадаченным видом; глаза щелочками темнели на отечном лице. Можно было подумать, он принимает стероиды. Волосы, похожие на лисью шкуру, не поредели, но в остальном Страйк затруднялся найти черты отлично тренированного молодого боксера, который когда-то укусил его за щеку.
    – Сколько времени вы были вместе?
    – Десять месяцев. Познакомились вскоре после маминой смерти. Ей было девяносто два – она жила тут, со мной. Я еще и за соседкой ходила, за миссис Уильямс, та до восьмидесяти семи дотянула. Уж в маразме была. Сын у ней в Америке живет. Донни хорошо к ней относился. Лужайку подстригал, еду покупал.
    Этот ублюдок знал, с какой стороны заходить, думал Страйк. Для больного, безработного и нищего на тот момент Лэйнга одинокая женщина средних лет, которая умеет готовить, живет в собственном доме и только что унаследовала материнские деньги, была просто подарком судьбы. Чтобы к ней подольститься, достаточно было изобразить сочувствие. Лэйнг умел включать обаяние, когда ему это требовалось.
    – Когда мы познакомились, он был еще ничего, – угрюмо проговорила Лоррейн. – Правда, помогать мне особо не мог. У самого проблем куча. Воспаление суставов и все такое. Ему уколы нужны были… Потом начались перепады настроения, но я-то думала, это все из-за болезней. Никто ведь не ждет, что у больного человека вечно будет рот до ушей. Не все же такие, как мама. Она была просто уникум: здоровье ни к черту, а она всегда с улыбкой и… и…
    – Я вам достану платочек, – предложила Робин и медленно, чтобы только не потревожить собаку, положившую голову ей на колени, наклонилась к коробке в вязаном чехле.
    – Вы заявили о пропаже драгоценностей? – спросил Страйк, когда Лоррейн получила платок и начала утирать лицо между длинными затяжками.
    – Нет, – мрачно ответила она. – Зачем? Их бы все равно не нашли.
    Робин подумала, что Лоррейн просто не хотела выставлять напоказ свое унижение и потому заслуживала сочувствия.
    – А жестокость он не проявлял? – деликатно поинтересовалась Робин.
    – Бог с вами, – удивилась Лоррейн. – Не потому ли вы приехали? Он кого-нибудь покалечил?
    – Мы не знаем, – сказал Страйк.
    – Вряд ли он мог кого-то покалечить, – продолжила она. – Не такой он человек. Я и полицейским так сказала.
    – Извините, – вклинилась Робин, поглаживая дремлющую собачонку, – но я так поняла, что вы не заявляли о краже?
    – Это потом было, – объяснила Лоррейн. – Через месяц с лишним после его исчезновения. Кто-то вломился к миссис Уильямс, дал ей по голове и ограбил дом. Полицейские у меня дознавались: где Донни? Я говорю: «Он давно тут не живет, выехал». Короче, говорю им, Донни бы на такое не пошел. Он ей всегда помогал. И не стал бы на старуху с кулаками лезть.
    Когда-то они держались за руки в пабе. Он подстригал старухину лужайку. Лоррейн отказывалась верить, что Лэйнг – исчадье зла.
    – Предполагаю, ваша соседка не смогла описать преступника? – спросил Страйк.
    Лоррейн помотала головой:
    – Она сюда не вернулась. Умерла в доме сестринского ухода. А в «Нортфилде» теперь семья живет. С тремя малыми детьми. Уж такие шумные, а еще хватает наглости на собаку жаловаться!
    Расследование зашло в тупик. Лоррейн не представляла, куда направился Лэйнг. Не могла вспомнить, упоминал ли он какие-нибудь города, кроме Мелроуза; не знала его друзей. Когда до нее дошло, что он исчез с концами, она даже стерла номер его мобильного. Страйк и Робин попросили у нее фотографии Лэйнга, но никакой другой помощи она предложить не смогла.
    Собака громко запротестовала, когда Робин вытащила из-под нее свои теплые колени; судя по всем признакам, псина решила выплеснуть свое недовольство на поднявшегося со стула Страйка.
    – Уймись, Тиггер, – проворчала Лоррейн, с трудом удерживая на диване рассвирепевшую собаку.
    – Не провожайте нас! – прокричала Робин, перекрывая оголтелый лай. – Спасибо огромное за помощь!
    Лоррейн, немного печальнее и несчастнее, чем до их прихода, осталась сидеть с поднятой кверху забинтованной ногой в захламленной, прокуренной гостиной. Истеричный собачий лай сопровождал их до мостовой.
    – Надо было хотя бы чаю ей заварить или еще как-нибудь помочь, – виновато сказала Робин, когда они сели в машину.
    – Она не понимает, как легко отделалась, – жестко возразил Страйк. – Вспомни ту старуху, – он указал на «Нортфилд», – которая получила по голове за свои грошовые сокровища.
    – Думаешь, это Лэйнг сделал?
    – Конечно Лэйнг, скотина! – взорвался Страйк, когда Робин прогревала двигатель. – Все спланировал под видом помощи. И заметь: вроде как артритом мучился, а сам газонокосилкой орудовал, старух калечил – и ничего.
    Голодная и уставшая, с головной болью от прокуренной затхлости гостиной, Робин сочла за лучшее кивнуть и сказать, что, наверное, он прав. Она была удручена этим разговором, и перспектива провести два с половиной часа в дороге уже не казалась заманчивой.
    – Ну что, поехали? – спросил Страйк, посмотрев на часы. – Я обещал Элин, что вечером буду.
    – Конечно, – ответила Робин.
    Но по какой-то причине – возможно, из-за головной боли, возможно, из-за зрелища немолодой женщины, прозябающей в «Саммерфилде» наедине с воспоминаниями об ушедших от нее любимых людях, – Робин вновь оказалась на грани слез.

    29

    I Just Like To Be Bad[56]
    Иногда он тяготился общением с гопниками, которые считали себя его друзьями; к ним его толкало только безденежье. Основным их занятием было воровство, главным развлечением субботнего вечера – пьянство; а они к нему тянулись, думали, он им кореш, дружбан, ровня. Надо же: ровня!
    В тот день, когда обнаружили ее тело, ему хотелось просто побыть одному, чтобы окунуться в газетные репортажи. Почитывать такие материалы – одно удовольствие. Его переполняла гордость: впервые он сумел убить в уединении, без суеты, на свой вкус. И с Секретуткой намеревался сделать то же самое; насладиться ею живой, а потом прикончить.
    И только одно капитально портило настроение: нигде не упоминались письма, которые должны были навести полицию на Страйка: пусть бы этого гада таскали на допросы, гнобили, пусть бы замарали его имя, пусть бы тупая серая масса решила: дыма без огня не бывает. Однако на глаза попадались только репортажи, сообщения, фотографии квартиры, где он ее прикончил, интервью со смазливым мальчишкой-копом. Все материалы требовалось сохранить на память, вместе с частицами самой девушки, которые добавились к его заветной коллекции.
    Разумеется, Чудо не должно было заметить его ликования и гордости – терять бдительность не следовало. Оно было недовольно, очень недовольно. Жизнь складывалась не так, как Чудо планировало, а он, хоть ему и насрать, вынужденно притворялся, что и сам обеспокоен, что он белый и пушистый, – а все потому, что без Чуда было не обойтись: оно его кормило и могло в самом крайнем случае предоставить алиби. Как знать, когда тебе понадобится алиби. Один раз он уже чуть не спалился.
    Дело было в Милтон-Кинс, где он убил во второй раз. Не гадить у себя на пороге – он всегда придерживался этой заповеди. В Милтон-Кинс его не заносило ни до, ни после; с этой дырой ничто его не связывало. Машину угнал сам, без посторонней помощи. Фальшивыми номерами обзавелся заранее. А потом просто поехал наобум, куда глаза глядят. После первого убийства ему хронически не везло. Как он ни старался заклеить девчонку в баре, в клубе, увести подальше от толпы – ничего не получалось, хотя в прежние времена ни одного сбоя не бывало. Естественно, по молодости он выглядел хоть куда, но даже сейчас не стоило регулярно скатываться до проституток. Если западаешь на один и тот же тип, копы начинают шевелить мозгами. Однажды ему повезло выследить подвыпившую девушку, но не успел он выхватить нож, как в переулок откуда ни возьмись с гоготом высыпалась компания каких-то малолеток – ловить уже было нечего. После того случая он отказался от привычных способов снять телку. Оставалось только действовать силой.
    Ехал он, ехал и все больше расстраивался: никого подходящего в Милтон-Кинс не наблюдалось. В десять минут двенадцатого он был близок к тому, чтобы сдаться и присмотреть себе проститутку, но тут заметил ее. Коротко стриженная брюнетка в джинсах и ее парень устроили свару на островке безопасности посреди проезжей части. Он проехал мимо, но все время смотрел в зеркало заднего вида. Девица сорвалась с места, будто опьяненная собственными слезами и гневом. Оставшись в одиночестве, ее парень что-то кричал, а потом, с отвращением махнув рукой, побрел в противоположном направлении.
    Чтобы поехать за ней, пришлось развернуться. Девушка на ходу плакала, вытирая глаза рукавом.
    Он опустил стекло:
    – Что случилось, милая?
    – Отвали!
    Она предрешила свою судьбу, когда со злости нырнула в кусты, чтобы отделаться от человека в ползущей рядом машине. Еще метров сто – и оказалась бы под ярким светом.
    Ему нужно было просто свернуть с дороги и припарковаться. Прежде чем выйти из машины, он натянул балаклаву и, с ножом наготове, спокойно потопал к тому месту, где она исчезла. Было слышно, как она продирается сквозь плотные заросли, посаженные вдоль широкой серой дороги с разделительной полосой. Фонарей поблизости не было. Для проезжающих мимо водителей он оставался невидимкой на фоне темной листвы. Когда же девчонка выбралась на тротуар, он, угрожая ножом, без труда заставил ее вернуться в кусты.
    Прежде чем бросить тело, он битый час возился в зарослях. Вырвал у нее из ушей серьги, а потом принялся остервенело махать ножом, отсекая от нее кусочки. Когда потоки транспорта стихли, он, тяжело дыша и даже не сняв балаклаву, суетливо побежал сквозь темноту к угнанной машине.
    На обратном пути он каждой клеткой своего тела ощущал ликование и насыщение, а из карманов текло. И только тогда туман рассеялся.
    В прошлый раз он использовал машину с работы, которую потом тщательно вычистил на глазах у сотрудников. Но в этот раз у него возникли сомнения, что удастся замыть от крови тканевую обивку сидений и уничтожить следы собственной ДНК. Что же делать? В тот момент он был как никогда близок к панике.
    Он долго ехал на север, прежде чем бросить машину в стороне от главной дороги, в чистом поле, вдали от всяких строений. Здесь он, дрожа от холода, открутил фальшивые номера, окунул один носок в бензобак, бросил его на окровавленное переднее сиденье и поджег. Машина долго не разгоралась; пришлось сделать еще несколько попыток и наконец в три часа ночи, когда он в ознобе наблюдал из-за деревьев, тачка взорвалась. И только тогда он убежал.
    Была зима, а потому балаклава не вызывала подозрений. Он закопал фальшивые номера в лесу и быстро ушел, опустив голову и сжимая в карманах драгоценные сувениры. Вначале подумал было их тоже закопать, но не смог с ними расстаться. Кровавые пятна на брюках замазал грязью, балаклаву на станции снимать не стал, забился в угол вагона и прикинулся пьяным: бормотал что-то нечленораздельное, изображая признаки агрессивности и безумия, служившие неплохим прикрытием.
    К тому моменту, когда он добрался домой, тело уже нашли. В тот вечер за ужином он смотрел телевизор, держа на коленях поднос с едой. Сгоревшую машину тоже нашли, а номера – нет, и это стало доказательством небывалого везения, какого-то защитного благословения, данного ему вселенной. Хахаля, с которым ругалась та девица, арестовали, отдали под суд и, даже в отсутствие веских доказательств, признали виновным! Мысль о том, что этот дебил сидит за него, до сих пор временами поднимала ему настроение…
    И все же те часы, когда он ехал на машине сквозь темноту и знал, что встреча с полицией может оказаться роковой, боялся требования вывернуть карманы, боялся, что в вагоне какой-нибудь не в меру бдительный пассажир заметит на нем засохшую кровь, стали для него хорошим уроком. Предусматривай все до мелочей. Не оставляй ничего на волю случая.
    А значит, сейчас нужно тащиться за ментоловым бальзамом. Теперь самое главное – сделать так, чтобы Чудо не встряло со своими новыми дурацкими замыслами.

    30

    I am gripped, by what I cannot tell…
    Blue Öyster Cult. «Lips in the Hills»[57]
    В интересах следствия Страйк привык чередовать судорожную деятельность с вынужденным бездельем. Тем не менее выходные после поездки в Барроу, Маркет-Харборо и Корби повергли его в странную напряженность.
    Постепенное погружение в гражданскую жизнь, произошедшее в последние пару лет, принесло с собой давление, от которого в армии он был защищен. Его сводная сестра Люси, единственная из братьев и сестер, с кем в детстве он жил вместе, позвонила рано утром в субботу, чтобы узнать, почему он оставил без ответа приглашение на день рождения своего среднего племянника. Он объяснил, что уезжал и не имел доступа к почте, но она почти не слушала.
    – Джек молится на тебя как на героя, ты же знаешь, – сказала она. – Он спит и видит, чтобы ты пришел.
    – Извини, Люси, – ответил Страйк, – не смогу. Я ему подарок пришлю.
    Когда Страйк служил в ОСР, Люси чувствовала себя не вправе включать эмоциональный шантаж. Тогда, разъезжая по всему миру, он с легкостью избегал родственных обязанностей. Сестра видела в нем незаменимый винтик огромной и неумолимой армейской машины.
    После того как он устоял перед рисуемой ею картиной, на которой его безутешный восьмилетний племянник напрасно ждет появления дяди Корморана, она сдалась и вместо этого спросила, как идет охота за злодеем, приславшим ногу. Ее тон намекал, что получать ногу – это нечто постыдное. Страйк очень хотел, чтобы разговор закончился, и соврал, что отдал все на откуп полиции.
    Как бы он ни любил свою младшую сестру, он уже смирился с тем, что их отношения почти полностью строились на общих воспоминаниях – в основном неприятных. Он никогда не откровенничал с Люси, если на то не было внешних причин, просто потому, что эти откровения обычно вызывали в ней беспокойство или тревогу. Люси жила в состоянии постоянного разочарования оттого, что он в свои тридцать семь лет не имел всего того, что, как она считала, должно принести ему счастье: ни постоянной работы, ни солидной зарплаты, ни жены, ни детей.
    Радуясь, что ему удалось от нее избавиться, Страйк заварил себе уже третью за утро кружку чая и с пачкой газет лег обратно в кровать. В некоторых газетах напечатали фотографию убитой Келси Платт, на которой она была одета в темно-синюю школьную форму, с улыбкой на простом угреватом лице.
    В одних трусах, над которыми нависал волосатый живот, не убавившийся от многочисленных готовых обедов навынос и шоколадок, съеденных за последние две недели, он сжевал пачку печенья и просмотрел несколько статей, но не нашел в них ничего нового и вместо этого обратился к анонсу матча «Арсенала» с «Ливерпулем», который должен был состояться на следующий день.
    Пока он читал, у него зазвонил мобильник. Он и не осознавал, насколько взвинчен: он среагировал мгновенно. Уордл даже удивился:
    – Ни хрена себе, ты быстрый. Сидел, что ли, на телефоне?
    – Что случилось?
    – Мы съездили к сестре Келси – зовут Хейзел, медсестра. Мы изучаем круг общения Келси, обыскали ее комнату и забрали ноутбук. Она заходила на форумы для людей, которые хотят себе что-нибудь оттяпать, и там спрашивала о тебе.
    Страйк запустил пальцы в густые кучерявые волосы, уставился в потолок и слушал.
    – У нас есть личные данные нескольких людей, с которыми она регулярно общалась на форуме. К понедельнику должны появиться фотографии – ты где будешь?
    – Здесь, в конторе.
    – Парень ее сестры, бывший пожарный, говорит, что Келси постоянно расспрашивала о людях, застрявших в зданиях, и об автомобильных авариях, и всяком таком. Она очень хотела избавиться от ноги.
    – Господи, – пробормотал Страйк.
    После того как Уордл положил трубку, Страйк обнаружил, что не может сосредоточиться на перестановках в составах на стадионе «Эмирейтс». Через несколько минут он перестал притворяться, что его захватывает судьба тренерского штаба Арсена Венгера, и снова уставился на трещины в потолке, рассеянно крутя в руках телефон.
    Ослепленный облегчением оттого, что нога не принадлежала Бриттани Брокбэнк, он намного меньше думал о жертве, чем обычно. Теперь он впервые задумался о Келси и присланном ею письме, которое не потрудился прочесть.
    Мысль о том, что кто-нибудь хочет пережить ампутацию, вызывала у Страйка отвращение. Он снова и снова крутил в руке мобильник, приводил в порядок все, что знает о Келси, пытался построить в уме образ, собранный из ее имени и смеси жалости с неприязнью. Ей было шестнадцать; она не ладила с сестрой; изучала уход за детьми… Страйк потянулся за блокнотом и начал писать: парень в колледже? Преподаватель? Она интересовалась им в интернете. Почему? Откуда у нее взялась мысль, что он, Страйк, сам ампутировал себе ногу? Или же это была фантазия, порожденная газетными статьями о нем?
    Психическое заболевание? Фантазерка? – написал он.
    Уордл уже изучал ее собеседников в интернете. Страйк прекратил писать, вспомнив фотографию головы Келси, ее полных щек в морозилке, взгляда замерзших глаз. Детский жирок. Он все время думал, что она выглядит слишком молодо для двадцати четырех. На самом деле она выглядела слишком молодо и для шестнадцати.
    Он бросил карандаш и, продолжая крутить мобильник в левой руке, стал размышлять дальше…
    Был ли Брокбэнк «настоящим» педофилом, как выразился психолог, с которым Страйк познакомился в армии, расследуя другое изнасилование? Был ли он из тех, кого привлекают только дети? Или же он был другим типом жестокого агрессора, который избирал девочек в качестве своей мишени просто потому, что они доступны и их легко заставить молчать, но проявлял более широкие сексуальные предпочтения, если подворачивалась другая жертва? Если коротко, была ли похожая на ребенка шестнадцатилетняя девочка слишком старой, чтобы возбудить Брокбэнка, или он изнасиловал бы любую женщину, которую можно заставить молчать? Однажды Страйку пришлось столкнуться с девятнадцатилетним солдатом, который пытался изнасиловать семидесятисемилетнюю. Некоторым мужчинам для пробуждения их жестокой сексуальной природы нужна только возможность.
    Страйк пока не звонил по номеру Брокбэнка, который ему дала Ингрид. Его темные глаза скользнули на крошечное окно, из которого виднелось залитое слабым солнцем небо. Возможно, стоило бы дать номер Брокбэнка Уордлу. Возможно, стоит сейчас его набрать…
    Но, едва начав листать список контактов, Страйк передумал. Чего он достиг, делясь своими подозрениями с Уордлом? Ничего. Полицейский сидел в оперативном пункте, несомненно перебирал зацепки, прорабатывал свои версии, а версиям Страйка – как считал сам частный детектив – доверял немногим больше, чем домыслам первого встречного, у которого были предчувствия, но не было доказательств. То, что обладавший обширными ресурсами Уордл пока не нашел Брокбэнка, Лэйнга или Уиттекера, указывало на то, что он не считал задачу первостепенной.
    Нет, если Страйк хотел найти Брокбэнка, то ему, конечно, следовало поддерживать созданное Робин прикрытие: адвоката, который ищет бывшего майора, чтобы выбить ему компенсацию. Прослеживаемая предыстория, которую они создали для его сестры в Барроу, может оказаться ценной. И вообще, подумал Страйк, садясь на кровать, может быть, стоит прямо сейчас позвонить Робин и дать ей номер Брокбэнка. Он знал, что она одна в квартире в Илинге, а Мэтью находится дома в Мэссеме. Он мог бы позвонить и, наверное…
    Ну нет, ты тупой ушлепок.
    У него в голове появилась картинка: они с Робин сидят в «Тотнэме» – картинка, к воплощению которой в реальность мог привести звонок. У них обоих были нерешенные проблемы. Они пойдут в паб, чтобы обсудить дело…
    В субботу вечером? Размечтался.
    Страйк резко вскочил, как будто ему стало больно лежать на кровати, оделся и направился в супермаркет.
    Возвращаясь на Денмарк-стрит с набитыми пакетами, он, как ему показалось, заметил присланного Уордлом полицейского в гражданском, поставленного в этом районе, чтобы следить за появлением мужчин крупного телосложения в вязаных шапках. Молодой человек в плотной шерстяной куртке был чересчур насторожен, его взгляд чуть дольше положенного задержался на проходящем мимо него сыщике, размахивающем пакетами.
    Элин позвонила Страйку намного позже, уже когда он поужинал в одиночестве у себя в мансарде. Как обычно, субботним вечером о свидании не стоило и думать. Во время разговора он слышал фоном игру ее дочери. У них была предварительная договоренность насчет воскресного ужина, но Элин предлагала встретиться пораньше. Ее муж намеревался ускорить продажу дорогостоящих апартаментов на Кларенс-террас, и она уже начала подыскивать новое жилье.
    – Не хочешь составить мне компанию? – спросила она. – Я договорилась завтра посмотреть две квартиры.
    Он знал – или так думал, – что ее предложение родилось не из какой-то пылкой надежды на совместную жизнь – встречались они всего три месяца, – а просто потому, что она избегала одиночества. Производимое ею впечатление самодостаточности было обманчивым. Они бы никогда не познакомились, если бы Элин, вместо того чтобы пойти на сборище незнакомых ей коллег и друзей брата, решила провести несколько часов в одиночестве. Конечно, ничего предосудительного в этом не было, общительность вообще неплохое качество, просто Страйк уже год как подгонял свою жизнь под себя и с трудом отказывался от этой привычки.
    – Не могу, – сказал он, – извини. Работаю до трех.
    Уверенно произнесенная ложь. Элин восприняла ее относительно спокойно. Они условились встретиться в кафе вечером, как и договаривались, что сулило ему возможность спокойно посмотреть матч «Арсенал» – «Ливерпуль».
    Повесив трубку, он снова подумал, как Робин одна сидит в квартире, которую делит с Мэтью. В темноте он взял сигарету, включил телевизор и снова опустился на подушки.

    У Робин получились странные выходные. Настроившись не впадать в мрачность из-за того, что сама она осталась в одиночестве, а Страйк уехал к Элин (откуда появилась такая мысль? Конечно уехал; в конце концов, это выходные, а уж как он их проводит – не ее дело), она несколько часов сидела за ноутбуком, упорно раскручивая одно старое направление расследования и одно новое.
    Поздно вечером в субботу она сделала в интернете открытие, от которого проскакала три победных круга по тесной гостиной и едва удержалась, чтобы не набрать Страйка. У нее перехватывало дыхание и бешено колотилось сердце; лишь через несколько минут она успокоилась и убедила себя, что новости подождут до понедельника. Будет намного приятнее сообщить ему лично.
    Зная, что Робин одна, ее мать позвонила ей дважды за выходные, оба раза настойчиво выспрашивая, когда можно будет приехать в Лондон.

    – Не знаю, мам, не сейчас, – вздыхала Робин в воскресенье утром. Она сидела на диване еще в пижаме, снова уткнувшись в ноутбук, и пыталась поддерживать беседу с членом интернет-сообщества лиц, страдающих от синдрома невосприятия целостности собственного тела – тот именовал себя <<Δēvōŧėė>>[58]. Трубку она взяла только потому, что боялась неожиданного визита матери.

    <<Δēvōŧėė>>: покуда ты хочешь отрезать?
    TransHopeful[59]: по середину бедра
    <<Δēvōŧėė>>: обе ноги?

    – Может, завтра? – спросила Линда.
    – Нет, – выпалила Робин, а потом соврала легко и убедительно, как Страйк: – У меня дело в самом разгаре. Лучше через неделю.

    TransHopeful: Да, обе. Не знаешь никого, кто это сделал?
    <<Δēvōŧėė>>: Тут рассказывать не могу. Ты где живешь?

    – Я его не видела, – сказала Линда. – Робин, ты что, печатаешь?
    – Нет, – снова соврала Робин, и ее пальцы зависли над клавиатурой. – Кого ты не видела?
    – Мэтью, кого же еще!
    – А… Ну да, я и не думала, что он заедет в эти выходные.
    Она старалась не лупить по клавишам.

    TransHopeful: В Лондоне
    <<Δēvōŧėė>>: Я тоже. Фотка есть?

    – Вы ходили на день рождения мистера Канлиффа? – спросила Робин, чтобы только заглушить щелканье клавиш.
    – Конечно нет! – воскликнула Линда. – Ты сообщи мне, когда лучше приехать на следующей неделе, чтобы я успела забронировать билет. Пасха же, народу будет много.
    Робин согласилась, ответила на нежное прощание Линды и полностью переключилась на <<Δēvōŧėė>>. К сожалению, после того, как Робин отказалась отправить ему или ей (впрочем, она была почти уверена, что это мужчина) фотографию, <<Δēvōŧėė>> потерял интерес к их разговору на форуме и затих.

    Она ожидала, что Мэтью вернется от отца в воскресенье вечером, но этого не произошло. Когда в восемь часов она посмотрела на кухонный календарь, ей вспомнилось, что в ближайший понедельник он давно собрался взять выходной. Ориентировочно Робин согласилась запланировать совместный отдых и сказала Мэтью, что тоже попросит у Страйка отгул. Как же повезло, что мы разбежались, бодро сказала она себе: хотя бы избежала очередной свары по поводу своей непомерной загрузки на работе.
    Но позже она плакала в одиночестве среди останков их общего прошлого: тут был пушистый слон, которого он подарил ей на первый совместный День святого Валентина (Мэтью тогда еще не поднаторел в светских условностях и покраснел, когда доставал эту игрушку), и шкатулка для драгоценностей – его же подарок ей на двадцать один год. А еще было множество фотографий, на которых они сверкали улыбками во время отпусков в Греции и Испании или же стояли, нарядные, на свадьбе сестры Мэтью. На самой большой фотографии, сделанной по случаю выпуска Мэтью, они держались за руки. Он был в мантии, а Робин стояла рядом в летнем платье, светилась от счастья и праздновала достижение, которого ее лишил человек в маске гориллы.

    31

    Nighttime flowers, evening roses,
    Bless this garden that never closes.

    Blue Öyster Cult. «Tenderloin»[60]
    На следующий день Робин немного повеселела от изумительного весеннего утра, встретившего ее на пороге дома. Она была начеку, пока ехала в метро до Тотнэм-Корт-роуд, но не заметила никого похожего на рослого мужчину в вязаной шапке. Зато во время этой утренней поездки ей в глаза бросились восторги журналистов по поводу королевской свадьбы. Казалось, с первой полосы каждой газеты смотрит Кейт Миддлтон. От этого Робин особенно остро ощутила обнаженный, чувствительный участок безымянного пальца, на котором в течение года сверкало кольцо. Но печали не было: Робин не терпелось поделиться со Страйком результатами своих поисков. Только она вышла со станции, как услышала мужской голос, окликавший ее по имени. На мгновение она струхнула, что нарвалась на Мэтью, но тут сквозь толпу пробился Страйк с рюкзаком на плече. Робин вычислила, что ночевал он у Элин.
    – Доброе утро. Хорошо провела выходные? – спросил он. А потом, пока она не успела ответить, добавил: – Извини. Нет. Дерьмово, конечно.
    – Местами неплохо, – сказала Робин, когда они преодолевали уже привычную полосу препятствий из барьеров и ям на тротуаре.
    – Что нашла? – громко спросил Страйк, перекрикивая неумолкающие отбойные молотки.
    – Ничего не слышу! – крикнула она.
    – Что. Ты. Нашла?
    – Как ты понял, что я что-то нашла?
    – У тебя такое лицо бывает, – ответил он, – только когда тебе не терпится чем-то поделиться.
    Она улыбнулась:
    – Чтобы показать, нужен компьютер.
    При повороте на Денмарк-стрит они заметили, что у входа в агентство маячит человек в черном с огромным букетом алых роз.
    – Господи, – выдохнула Робин.
    Спазм страха отступил: ее сознание мгновенно убрало цветы и оставило только злодея в черном, конечно же не курьера. Как она смогла разобрать, когда они подошли ближе, это был длинноволосый юноша из службы доставки компании «Интерфлора», даже без шлема. Страйк подумал, что этому мальчику, наверно, еще не доводилось вручать пятьдесят красных роз такому подавленному адресату.
    – Это отец его подбил, – мрачно приговаривала Робин, протискиваясь в открытую Страйком дверь и не щадя трепыхавшегося букета. – «Все женщины любят розы» – наверняка что-то такое сказал. «Охапку цветов сунуть – и больше ничего не надо».
    Страйк следовал за ней по металлической лестнице. Его рассмешила эта ситуация, но он сдержался и молча открыл дверь офиса. Робин прошла к своему столу и бесцеремонно бросила на него розы, которые дрожали в перехваченной лентами зеленоватой упаковке. В букете была открытка. Читать ее в присутствии босса Робин не спешила.
    – Ну? – спросил он, вешая рюкзак на крючок рядом с дверью. – Что ты раскопала?
    Но до того как Робин успела ответить, в дверь постучали. Сквозь матовое стекло легко узнавался силуэт Уордла: волнистая шевелюра, кожаная куртка.
    – Я тут мимо проходил. Не слишком рано? Сосед снизу меня впустил. – Взгляд Уордла сразу же перескочил на розы. – День рождения?
    – Нет, – коротко ответила Робин. – Кто-нибудь хочет кофе?
    – Я приготовлю. – Не прекращая разговора с Робин, Страйк взялся за чайник. – Уордл хотел нам кое-что показать.
    Робин упала духом: а вдруг полицейский ее опередит? Почему она не позвонила Страйку в субботу вечером, когда сделала свое открытие?
    Уордл сел на обитый искусственной кожей диван, который, как всегда, отозвался на солидный вес пукающим звуком. Полицейского это застигло врасплох: он осторожно поерзал, чтобы изменить положение, и раскрыл папку.
    – Оказывается, Келси писала на сайте для людей, которые хотят лишиться конечностей, – сказал Уордл, обращаясь к Робин.
    Робин села на свое место за рабочим столом. Розы закрывали ей полицейского; она нетерпеливо переложила их на пол.
    – Она упоминала Страйка, – продолжил Уордл. – Спрашивала, есть ли у кого-нибудь о нем сведения.
    – Девушка использовала ник Nowheretoturn? – спросила Робин с нарочито небрежным видом.
    Уордл в изумлении поднял глаза, а Страйк обернулся, так и застыв с ложкой кофе.
    – Да, именно, – выговорил полицейский, уставившись на нее. – А вы откуда знаете?
    – Еще в прошлую субботу обнаружила этот форум, – сказала Робин. – И подумала, что автор известного нам письма, скорее всего, Nowheretoturn.
    – С ума сойти, – проговорил Уордл, переводя взгляд с Робин на Страйка, – нужно взять ее на работу.
    – У нее уже есть работа, – ответил Страйк. – Продолжай. Келси писала…
    – Да, короче: в итоге она обменялась адресами электронной почты с этими двумя. Ничего особенно полезного, но мы хотим узнать, встречались ли они… ну, как говорится, в реале, – сказал Уордл.
    Странно, подумал Страйк, как эта фраза – в детстве употребляемая, чтобы различать волшебный мир игры и скучный взрослый мир фактов, – теперь обозначает жизнь, которую человек ведет за пределами интернета. Он передал Уордлу и Робин кофе, а потом направился к себе в кабинет за стулом, чтобы оставить пукающий диван в распоряжении Уордла.
    Когда он вернулся, Уордл показывал Робин распечатки со страниц этих двух людей в «Фейсбуке». Она внимательно изучила каждое фото, а потом передала Страйку. На одном была крепкая девушка в очках, с круглым, бледным лицом и короткими черными волосами. На второй – светловолосый кривоватый парень чуть за двадцать.
    – Вот эта говорит о себе «трансвалид» – как хотите, так и понимайте, а вот этот на всех форумах клянчит, чтобы ему помогли хоть что-нибудь себе ампутировать. Если хотите знать мое мнение, у обоих серьезные проблемы. Никого не узнаете?
    Страйк покачал головой, как и Робин. Уордл вздохнул и забрал фотографии:
    – Я и не надеялся.
    – А как насчет других мужчин? В колледже есть какие-нибудь преподаватели или парни-студенты? – спросил Страйк, припоминая вопросы, возникшие у него в субботу.
    – Сестра говорит, что Келси упоминала некоего таинственного парня, которого эта Хейзел в глаза не видела и вообще считает выдумкой. Мы говорили с парочкой подруг Келси из колледжа – ни одна не замечала с ней рядом никакого парня, но мы что-нибудь нароем. Кстати, о Хейзел, – добавил, отпив немного кофе, Уордл, – я обещал передать ее просьбу. Она хочет с тобой встретиться.
    – Со мной? – удивился Страйк. – Зачем?
    – Не знаю, – ответил Уордл. – Думаю, хочет объясниться с кем только можно. Она совсем никакая.
    – Объясниться?
    – Ее мучит совесть, потому что вся эта история с ногой вначале представлялась ей нелепой попыткой привлечь внимание, но теперь она убедилась, что Келси действительно нуждалась в помощи.
    – Она же понимает, что на письмо я не ответил? Что я никогда с этой девушкой не общался?
    – Да-да, я все объяснил. Тем не менее дамочка продолжает настаивать. Не знаю… – Уордл начал терять терпение, – тебе прислали ногу ее сестры… ты же понимаешь, как люди ведут себя после подобного шока. И потом, она же выбрала не кого-нибудь, а тебя, – продолжил Уордл с еле заметным вызовом. – Думает небось, что полиция валяет дурака, зато добрый дядя вмиг раскрутит дело.
    Робин и Страйк избегали встречаться глазами, и Уордл нехотя признал:
    – С Хейзел мы слегка перегнули. Один из наших слишком жестко прессанул ее сожителя, а кому такое понравится? Вот она и ушла в оборону. Возможно, ей просто хочется заручиться твоей поддержкой: детектив, уже спасший одну невинную женщину от тюрьмы.
    Страйк решил игнорировать подтекст такого оправдания.
    – Конечно, мы должны были допросить мужика, который жил с девчонкой под одной крышей, – добавил Уордл для Робин. – Это обычное дело.
    – Да, – сказала Робин. – Конечно.
    – В ее жизни не было мужчин, кроме сожителя сестры и этого предполагаемого парня? – спросил Страйк.
    – Она ходила к психологу, тощему черному мужику за пятьдесят, который в те выходные, когда ее не стало, навещал родню в Бристоле, а еще есть глава молодежной церковной группы по имени Даррел, – сказал Уордл, – толстяк в комбинезоне. Он проплакал весь разговор. В воскресенье он был в церкви; больше ничего проверить нельзя, но я не могу представить, как он машет тесаком. Больше мы ни о ком не знаем. На курсе у нее почти сплошь девицы.
    – А в церковной группе парней нет?
    – Там тоже почти сплошь девицы. Самому старшему парню четырнадцать.
    – А как полиция отнесется к моей встрече с Хейзел? – спросил Страйк.
    – Мы не вправе тебя останавливать, – ответил Уордл, пожимая плечами. – Я только за – если ты поделишься с нами всеми добытыми сведениями, но вряд ли она что-нибудь расскажет. Мы опросили всех, обыскали комнату Келси, изучили ее ноутбук, и лично я готов поставить, что никто из тех, с кем мы общались, ничего не знает. Они все думали, что она на практике.
    Поблагодарив за кофе и особенно тепло улыбнувшись Робин, на что она почти не ответила, Уордл ушел.
    – Ни слова о Брокбэнке, Лэйнге или Уиттекере, – проворчал Страйк, когда стихли лязгающие шаги Уордла. – И ты не говорила мне, что роешься в Сети, – добавил он Робин.
    – У меня не было доказательств, что это она написала письмо, – сказала Робин, – но я действительно думала, что Келси могла искать помощи в интернете.
    Страйк поднялся на ноги, взял ее кружку со стола и направился к двери, когда Робин возмущенно спросила:
    – Тебе не интересно, что я собиралась рассказать?
    Он удивленно развернулся:
    – Это разве не оно?
    – Нет!
    – Ну?
    – По-моему, я нашла Дональда Лэйнга.
    Страйк ничего не сказал, а стоял с озадаченным лицом, держа в каждой руке по кружке.
    – Ты… Что? Как?
    Робин включила компьютер, поманила к себе Страйка и начала печатать. Он повернулся, чтобы смотреть ей через плечо.
    – Сперва, – начала она, – нужно было узнать, как пишется «псориатический артрит». А потом… смотри.
    Она открыла благотворительную страницу на JustGiving[61]. С маленькой фотографии вверху экрана на нее смотрел мужчина.
    – Охренеть, это он! – воскликнул Страйк так, что Робин вздрогнула.
    Поставив чашки, он решил подтащить к монитору свой стул. Пока тащил – опрокинул розы.
    – Черт… Извини…
    – Плевать, – сказала Робин. – Садись сюда, я соберу.
    Она отошла, и Страйк занял ее место на вращающемся стуле.
    Это была маленькая фотография, которую Страйк, кликнув на нее, увеличил. Шотландец стоял на, казалось, тесном балконе, балюстрада которого была обшита толстым зеленоватым стеклом; он не улыбался и держал костыль под правой рукой. Короткие, жесткие волосы все еще низко нависали надо лбом, но вроде бы потемнели за все эти годы, уже не были рыжими, как лисья шкура. Чисто выбритая кожа казалась испещренной оспинками. Он был не таким опухшим, как на фотографии Лоррейн, но все равно набрал вес с тех пор, когда был мускулистым, как мраморный Атлас, и укусил Страйка в щеку на боксерском ринге. На нем была желтая футболка, на правом предплечье виднелась татуировка розы, претерпевшая изменения: теперь к ней добавился воткнутый кинжал, и с цветка в сторону запястья капала кровь. За Лэйнгом на балконе виднелся размытый зубчатый контур черно-серебристых окон.
    Он использовал свое настоящее имя:

    Благотворительный призыв Дональда Лэйнга.
    Я британский ветеран, страдающий от псориатического артрита.
    Я собираю деньги на исследования. Пожалуйста, перечисляйте сколько сможете.

    Страница была создана три месяца назад. Он собрал ноль процентов от тысячи фунтов, которую надеялся получить.
    – Даже не удосужился соврать, как поступит со средствами, – отметил Страйк. – Просто «дайте мне денег».
    – Не «мне», – поправила его Робин с пола, где она вытирала бумажными полотенцами разлитую воду. – Он отдает деньги на благотворительность.
    – Если этому можно верить.
    Прищурившись, Страйк рассматривал ступенчатые контуры за фигурой Лэйнга.
    – Тебе это ничего не напоминает? Эти окна позади него?
    – Я сперва подумала, что это «Корнишон», – ответила Робин, выбрасывая промокшие полотенца и распрямляясь, – но узор другой.
    – Тут не написано, где он живет, – сказал Страйк, щелкая везде, где только можно, в поисках новой информации. – Но у администрации должны быть его данные.
    – Почему-то никогда не ждешь такого, чтобы злодей болел, – сказала Робин. Она посмотрела на часы. – Мне через пятнадцать минут нужно садиться Платине на хвост. Пора выходить.
    – Да, – ответил Страйк, не отрывая глаз от фотографии Лэйнга. – Держим связь и… Я тебя попрошу кое-что сделать. – Он достал из кармана телефон: – Брокбэнк.
    – Ты все же думаешь, что это может быть он? – спросила Робин, надевая пальто.
    – Не исключаю. Хочу, чтобы ты ему позвонила и представилась как Венеция Холл, адвокат.
    – А, ясно, – сказала она, доставая свой мобильный и вводя в него указанный номер, но сама под маской спокойствия ликовала. Венеция была ее идеей, ее творением, и теперь Страйк поручал ей целое направление расследования.
    Робин уже прошла половину залитой солнцем Денмарк-стрит, когда вспомнила, что к увядшим теперь уже розам была приложена открытка, которую она оставила в офисе непрочитанной.

    32

    What’s that in the corner?
    It’s too dark to see.

    Blue Öyster Cult. «After Dark»[62]
    Из-за шума транспорта и громких голосов Робин долго не могла позвонить Ноэлу Брокбэнку и собралась сделать это лишь в пять часов вечера. Убедившись, как обычно, что Платина пришла на работу, Робин завернула в японский ресторанчик рядом со стрип-клубом, взяла себе зеленый чай и устроилась в углу. Она выждала пять минут, чтобы решить, сойдет ли такой звуковой фон за шум людного офиса, расположенного на одной из центральных улиц, и скрепя сердце набрала номер Брокбэнка.
    Номер не устарел. Секунд двадцать она слушала длинные гудки, а когда почти потеряла надежду, на звонок ответили. В трубке послышалось сопение. Робин замерла, прижимая телефон к уху. И вздрогнула: на другом конце раздался пронзительный детский крик:
    – АЛЛО!
    – Алло? – настороженно отозвалась Робин.
    Приглушенный женский голос где-то в стороне произнес:
    – Захара, ты что там балуешься?
    Какой-то скрежет – и опять тот же взрослый голос, но гораздо громче:
    – Это Ноэла трубка, он как раз ее ис…
    Связь прервалась. Робин медленно опустила мобильный. Сердце колотилось. Она воочию представляла себе липкий пальчик, случайно нажавший на разъединение.
    Трубка у нее в руке завибрировала: звонили с номера Брокбэнка. Робин отдышалась и ответила:
    – Венеция Холл. Я вас слушаю.
    – Что? – переспросил женский голос.
    – Венеция Холл, фирма «Хардэйкр и Холл», – сказала Робин.
    – Что? – повторила женщина. – Вы сейчас звонили по этому номеру? – Говорила она с лондонским акцентом.
    У Робин пересохло во рту.
    – Да-да, – ответила Робин – Венеция. – Мне нужен мистер Ноэл Брокбэнк.
    – Для чего?
    После едва заметной паузы Робин спросила:
    – Простите, можно узнать, с кем я говорю?
    – А вам зачем? – Женский голос звучал все более воинственно. – Вы кто такая?
    – Меня зовут Венеция Холл, – ответила Робин, – я адвокат, специализируюсь на компенсациях за телесные повреждения.
    Перед ней уселась супружеская пара и громко заговорила по-итальянски.
    – Что-что? – повторила женщина.
    Молча проклиная горластых соседей, Робин повысила голос и выдала ту же историю, на которую купилась Холли Брокбэнк в городе Бэрроу.
    – Ему деньги причитаются? – Незнакомка слегка подобрела.
    – Да, если мы выиграем дело, – ответила Робин. – Вы не могли бы передать трубочку?..
    – А как вы про него узнали?
    – Нам попались архивные материалы во время работы над другими…
    – О какой сумме идет речь?
    – Это будет зависеть от конкретных обстоятельств. – Робин набрала побольше воздуха. – А мистер Брокбэнк дома?
    – На работе.
    – Могу я узнать…
    – Я ему скажу – он сам перезвонит. По этому номеру, да?
    – Да, буду очень признательна, – сказала Робин. – Завтра я на рабочем месте с девяти утра.
    – Вене… Венера… как вас там?
    Робин произнесла по слогам: Венеция.
    – Ага, ладно, ну все тогда. Скажу ему, чтобы перезвонил. Все, пока.
    По дороге к метро она позвонила Страйку, чтобы отчитаться, но у него было занято.
    На эскалаторе Робин сникла. Мэтью, вероятно, уже вернулся. Ей казалось, она давным-давно не видела своего бывшего. Предстоящая встреча ее страшила. Настроение совсем упало; она бы и рада была где-нибудь задержаться, но вынужденно подчинялась требованию Страйка не болтаться по улицам после наступления темноты.
    Через сорок минут она с тяжелым сердцем вышла на станции «Уэст-Илинг». На ходу сделала повторный звонок Страйку. Попытка оказалась успешной.
    – Молодчина! – похвалил он, выслушав ее рассказ о звонке на номер Брокбэнка. – По-твоему, у той женщины лондонский говорок?
    – Мне так показалось, – ответила Робин, беспокоясь, как бы Страйк не упустил из виду кое-что поважнее. – Еще у нее малолетняя дочь, если судить по голосу.
    – Так-так. Пустили козла в огород.
    Робин ожидала от него хоть какого-то сочувствия к ребенку, оказавшемуся в непосредственной близости от педофила, но нет: Страйк резко сменил тему.
    – Я только что побеседовал по телефону с Хейзел Ферли.
    – Это кто?
    – Сестра Келси, помнишь? Которая хочет со мной познакомиться. Встречаюсь с ней в субботу.
    – Вот как, – сказала Робин.
    – Раньше не смогу: Папа-Злодей вернулся из Чикаго. Нам это на руку. Мистер Повторный не будет кормить нас до скончания века.
    Робин не ответила. Все ее мысли были о маленькой девочке, которая подошла к телефону. Реакция Страйка ее просто убила.
    – Что с тобой? – спросил Страйк.
    – Ничего, – ответила Робин уже в конце Гастингс-роуд. – Ладно, до завтра тогда.
    Он без возражений повесил трубку. Это был тот редкий случай, когда после разговора со Страйком ей стало еще тяжелее. С некоторым трепетом Робин подошла к дверям.

    Беспокойство ее оказалось напрасным. Мэтью вернулся из поездки не тем человеком, который ежечасно умолял Робин о разговоре. Спал он теперь на диване. В течение следующих трех дней они старательно избегали друг друга: Робин – с ледяной вежливостью, Мэтью – с показной преданностью, иногда доходившей до пародии. Он кидался мыть кружки, как только она допивала чай, а в четверг утром с пиететом осведомился, как продвигается расследование.
    – Ой, я тебя умоляю, – только и ответила Робин, проходя мимо него к дверям.
    Родня, очевидно, советовала ему пойти на уступки, дать Робин время подумать. Они с Мэтью еще не обсуждали, как лучше всего известить приглашенных об отмене свадьбы: Мэтью избегал этой темы. А Робин не решалась поднять ее первой. Порой ей приходило в голову, что такая трусость выдает тайное желание вновь надеть кольцо. А иногда думалось, что ее уклончивость просто свидетельствует о полном упадке сил, о стремлении уйти от конфронтации, которая грозила оказаться самой болезненной, и о необходимости собраться с силами перед окончательным разрывом. Пусть Робин и не приветствовала запланированный матерью визит, но втайне надеялась зарядиться от Линды силами и спокойствием, чтобы завершить неизбежное.
    Розы на ее рабочем столе увядали. Без воды они тихо умирали в нарядной упаковке, но Робин в конторе не бывала, а Страйк, заходивший туда лишь по мере необходимости, считал себя не вправе выбрасывать ее цветы, да еще с нераспечатанной открыткой.
    После истекшей недели, которую Робин и Страйк провели бок о бок, они вернулись к режиму работы, не предполагавшему частых контактов: чередуясь, они следили за Платиной и Папой-Злодеем, который, вернувшись из Штатов, тут же стал подбираться к малолетним сыновьям. В четверг вечером Страйк и Робин по телефону обсудили вопрос о том, не стоит ли ей вторично позвонить Ноэлу Брокбэнку – тот до сих пор себя не обнаруживал. По зрелом размышлении Страйк решил, что Венеция Холл, адвокат высокого уровня, не должна суетиться.
    – Вот если он не позвонит тебе до завтрашнего вечера, тогда можешь сделать еще одну попытку – по прошествии полной рабочей недели. Нужно, кстати, учитывать, что его подруга могла потерять твой номер телефона.
    После этого разговора Робин отправилась в Кенсингтон и стала бродить по Эдж-стрит, где жила семья Папы-Злодея. Вид этого района не улучшил ее настроения. Она уже начала присматривать себе по интернету какое-нибудь жилье, но те варианты, на которые хватило бы ее доходов, оказались еще хуже, чем можно было ожидать: комнатушки в общих квартирах.
    Сейчас ее обступали прекрасные, увитые плющом, сверкающие оконными стеклами малоэтажные викторианские дома с глянцевыми дверями и наличниками. Здесь все говорило о комфортабельном, обеспеченном существовании, на какое рассчитывал Мэтью, когда еще лелеял надежду, что Робин найдет для себя более высокооплачиваемую работу. Она постоянно твердила, что не гонится за деньгами и не думает сравняться с ним, но странно было бы, оказавшись в таком районе, среди красоты и спокойствия, не сопоставлять здешние дома с другими, где предлагались «небольшие комнаты в сугубо веганских апартаментах, с возможностью пользоваться мобильным телефоном исключительно при закрытых дверях» – вот это было ей по карману, равно как и чулан в Хэкни, «в приветливом, достойном квартале, готовом ПРИНЯТЬ ВАС НА БОРТ!».
    У нее опять зазвонил мобильный. Она ожидала, что ей перезвонит Страйк, и содрогнулась, увидев: БРОКБЭНК.
    Набрав полную грудь воздуха, она ответила:
    – Венеция Холл.
    – Адвокат, что ли?
    Робин не задумывалась, какой у него окажется голос. Сам Брокбэнк виделся ей чудовищем: извращенец, вооруженный зазубренной «розочкой», длинномордый урод, симулянт. Тембр голоса оказался глубоким, а говор, не столь ярко выраженный, как у единоутробной сестры, все же напоминал о Бэрроу.
    – Да-да, – подтвердила Робин. – Это мистер Брокбэнк?
    – Он самый…
    В его молчании было нечто угрожающее. Робин торопливо отбарабанила свою легенду о компенсации, возможность назначения которой будет согласована при личной встрече. Когда она умолкла, он не отреагировал. Робин, взяв на себя роль Венеции Холл, запаслась самоуверенностью и не торопила собеседника, но ее нервировало потрескивание в трубке.
    – А как вы на меня вышли?
    – Заметки по вашему делу попались нам в архиве, когда мы расследовали…
    – Чего это вы расследовали?
    Почему в каждой его фразе ей мнилась угроза? Он же не стоял рядом с ней? На всякий случай Робин огляделась. На залитой солнцем фешенебельной улице было безлюдно.
    – Расследовали подобные случаи телесных повреждений, полученных военнослужащими в ситуациях, не связанных непосредственно с боевыми действиями. – Робин, к своему неудовольствию, заговорила на тон выше.
    И снова пауза. Из-за угла выехал автомобиль. Черт, как некстати, подумала Робин, узнав в водителе настырного Папу-Злодея, за которым должна была скрытно следить. Он смотрел на нее в упор. Робин, опустив голову, побрела прочь от школы.
    – Дык что от меня требуется? – рявкнул ей в ухо Брокбэнк.
    – Мы сможем встретиться, чтобы обсудить ваш случай? – спросила Робин; у нее защемило в груди.
    – Вы ж говорите, что читали про мой случай, или как?
    У Робин от ужаса зашевелились волосы.
    – Есть один мудень, Камерон Страйк зовут, – он мне башку проломил.
    – Да, я видела эти сведения в ваших документах, – едва не задохнулась Робин, – но нам необходимо получить от вас…
    – Заяву, что ли? – В наступившей паузе опять замаячила опасность. – А ты, часом, не архангел?
    Робин Эллакотт, северянка, поняла; Венеция Холл, столичная адвокатесса, осталась в неведении. В Кумбрии архангелами называли полицейских.
    – Как вы сказали, простите? – Она изобразила вежливую растерянность.
    Папа-Злодей припарковался у дома отлученной жены. Вот-вот могли появиться его сыновья, идущие с няней на игровую площадку. Робин должна была зафиксировать любую попытку сближения. За это ей платили деньги.
    – Легавая! – агрессивно выплюнул Брокбэнк.
    – Легавая? – Робин постаралась включить недоверчивые, а потом смешливые нотки. – Да что вы, конечно нет!
    – Не врешь?
    Из подъезда показалась рыжеволосая нянька. Робин услышала, как открывается дверца автомобиля. Пришлось изобразить оскорбленную добродетель.
    – Не имею такой привычки. Если вас не заинтересовало наше предложение, мистер Брокбэнк…
    У нее слегка вспотели ладони. И тут, к ее удивлению, он сказал:
    – Ладно, можно и встретиться.
    – Отлично. – На глазах Робин нянька выводила на тротуар двух мальчиков. – Где вы базируетесь?
    – В Шордиче, – ответил Брокбэнк.
    Нервы у Робин была натянуты как струны. Значит, он в Лондоне.
    – В каком месте вам будет удобно?..
    – Что там за кипеж?
    Это нянька заверещала при виде Папы-Злодея, который приближался к ней и детям. Один из мальчишек заголосил.
    – По правде говоря, сегодня моя очередь забирать сына из школы, – сказала Робин, перекрывая крики и вопли.
    На другом конце вновь повисла пауза. Непринужденная Венеция Холл нарушила бы ее не задумываясь, но Робин сковала беспричинная, как она пыталась себе внушить, тревога. И тут Брокбэнк, к ее ужасу, спросил нараспев, дыша ей в ухо:
    – Мы знакомы, девочка?
    Робин хотела ответить, но у нее перехватило горло. Связь прервалась.

    33

    Then the door was open and the wind appeared…
    Blue Öyster Cult. «(Don’t Fear) The Reaper»[63]
    – С Брокбэнком полный провал, – выдавила Робин. – Я жутко виновата… Сама не понимаю, как можно было так сплоховать! Да к тому же Папу-Злодея не сфотографировала, потому что стояла слишком близко.
    В пятницу Страйк появился в агентстве ровно в девять утра, но не сверху, из мансарды, а снизу, с улицы, – при полном параде и с рюкзаком за спиной. Опять. Робин слышала, как он, поднимаясь по лестнице, напевал себе под нос. После ночи, проведенной у Элин. Робин позвонила ему накануне, чтобы доложить о звонке Брокбэнка, однако Страйк не мог долго разговаривать и перенес обсуждение на завтра.
    – К черту Папу-Злодея. Щелкнем его в другой раз, – говорил Страйк, хлопотавший над чайником. – А с Брокбэнком ты отлично управилась. Мы теперь знаем, что он в Шордиче, что затаил на меня злобу и что заподозрил в тебе легавую. Интересно, почему он насторожился: потому, что лапал детишек во всех концах страны, или потому, что недавно зарезал юную особу?
    C тех пор как Брокбэнк прошипел ей в ухо свои три прощальных слова, Робин ходила как пришибленная. Вчера вечером они с Мэтью не перекинулись и парой слов; не зная, как преодолеть внезапное и не до конца понятное чувство беззащитности, Робин возлагала все надежды на встречу со Страйком, который – единственный – мог истолковать зловещий вопрос: «Мы знакомы, девочка?»
    Сегодня она хотела бы видеть Страйка серьезным и собранным, каким он был, когда запретил ей расхаживать по улицам в темноте, потому что расценил посылку с отсеченной ногой как угрозу. Но человек, который сейчас бодро заваривал себе кофе и балагурил насчет педофила и убийцы, при всем желании не мог привести ее в равновесие, а тем более представить, каково ей было слышать в ухе дыхание Брокбэнка.
    – Мы теперь знаем о Брокбэнке и кое-что другое, – сдавленным голосом выговорила Робин. – Там, где он живет, есть маленькая девочка.
    – Совсем не обязательно. Мало ли где он мог забыть свой телефон.
    – Что ж, – сказала Робин, – если уж ты поборник точности, скажу иначе: мы теперь знаем, что он находится в тесном контакте с маленькой девочкой.
    Она отвернулась, делая вид, будто разбирает корреспонденцию, прихваченную с коврика под дверью. Робин кольнуло, что Страйк напевал, поднимаясь по лестнице. По всей вероятности, ночь, проведенная с Элин, дала ему возможность забыться, отдохнуть и набраться сил. Робин тоже хотела бы отключиться от своей гипертрофированной бдительности и холодных молчаливых вечеров. Пусть даже она рассуждала непоследовательно – это не уменьшало ее обиду. Она сгребла со стола умирающие розы и сунула их в корзину для мусора черенками кверху.
    – Этой маленькой девочке мы все равно ничем не поможем, – сказал Страйк.
    Робин захлестнул гнев.
    – Хорошо, давай я тоже не буду о ней переживать, – бросила она.
    В руках у нее был конверт с присланным счетом; она нечаянно разорвала пополам и то и другое.
    – По-твоему, это единственная малышка, рискующая стать жертвой педофила? Таких в данный момент сотни, причем только в Лондоне.
    Ожидавшая, что он смягчится, заметив ее гнев, Робин резко обернулась. Страйк смотрел на нее с прищуром, без малейшего сочувствия.
    – Переживай сколько влезет, но это пустая трата душевных сил. Мы с тобой не в состоянии помочь этому ребенку. Брокбэнк даже не состоит на учете. Срок не отбывал. Мы понятия не имеем, где находится эта девочка и что…
    – Нам известно ее имя – Захара, – сказала Робин.
    У нее сорвался голос, щеки вспыхнули, на глаза навернулись слезы. Стыдясь, она вновь отвернулась, но недостаточно быстро.
    – Эй! – мягко окликнул Страйк, но она только отмахнулась, чтобы он не продолжал.
    Она не распускалась; ее удерживала способность двигаться дальше, погружаться в работу.
    – Я в полном порядке, – процедила она. – Точно говорю. Забудь.
    Теперь-то она и подавно не могла признаться, как напугала ее прощальная фраза Брокбэнка. Он обратился к ней «девочка». Она далеко не девочка. Она не надломлена, не страдает излишней доверчивостью… излечилась… а вот неведомая Захара…
    Она услышала, как Страйк вышел на лестничную площадку, и через мгновение перед ее затуманенным взглядом появился большущий ком туалетной бумаги.
    – Спасибо, – хрипло сказала Робин, поспешно приняла его у Страйка из рук и высморкалась.
    В течение нескольких минут она периодически вытирала глаза и нос, избегая смотреть на босса, который, как назло, торчал в приемной и не уходил к себе в кабинет.
    – Ну что еще?! – вскинулась Робин: Страйк стоял без дела и не сводил с нее глаз.
    Он ухмыльнулся. Несмотря ни на что, ей тоже стало смешно.
    – Ты все утро будешь стоять? – Она напустила на себя строгость.
    – Нет, – ответил Страйк с той же ухмылкой. – Просто жду, когда можно будет кое-что тебе показать.
    Порывшись в рюкзаке, он вытащил оттуда глянцевый буклет с рекламой недвижимости.
    – Забрал у Элин, – объяснил он. – Вчера ездила по адресам. Хочет прикупить там квартиру.
    Всякое желание смеяться пропало. Уж не надеялся ли Страйк приободрить ее байками о том, как его подруга присматривает себе абсурдно дорогую квартиру? Или готовился сообщить (настроение у Робин опустилось до нижней отметки), что они с Элин решили съехаться? Как в кино, Робин увидела пустую мансарду, купающегося в роскоши Страйка, себя в каком-то чулане на окраине Лондона, шепчущую в телефон, чтобы не услышала хозяйка-веганша.
    Страйк положил буклет ей на стол. На обложке была изображена современная высотка, а над ней – нелепая, похожая на щит маска с тремя глазами-ветряками. Подпись гласила: «Strata SE1, самый востребованный жилой квартал в Лондоне».
    – Видишь? – спросил он.
    Его торжествующий вид совсем выбил Робин из колеи: это было совершенно не в духе Страйка – упиваться перспективой поживиться за чужой счет, но не успела она ответить, как у него за спиной кто-то постучал в стеклянную дверь.
    – Чтоб я сдох! – Страйк не сумел скрыть изумление при виде Штыря, который, щелкая суставами, ввалился в приемную и, как всегда, принес с собой миазмы сигаретного дыма, марихуаны и немытого тела.
    – Я тут мимо проходил, – сказал Штырь словами Эрика Уордла, сам того не зная. – Нашел я его, Бунзен.
    Штырь плюхнулся на диван из кожзаменителя, вытянул перед собой ноги и достал пачку «Мейфэрс».
    – Неужели Уиттекера нашел? – уточнил Страйк, более всего пораженный столь ранним появлением Штыря.
    – А ты меня подряжал кого другого выцепить? – Глубоко затянувшись сигаретой, Штырь наслаждался произведенным эффектом. – Кэтфорд-Бродвей. Квартира над забегаловкой. И мочалка с ним живет.
    Страйк без слов пожал ему руку. Невзирая на золотую фиксу и шрам через всю щеку, у его собеседника была совершенно мальчишеская улыбка.
    – Кофейку выпьешь? – предложил Страйк.
    – Наливай, – ответил Штырь, гордый своими успехами. – А ты чего скуксилась? – оживленно поинтересовался он у Робин.
    – Все нормально, – ответила она с натянутой улыбкой и вернулась к неразобранной корреспонденции.
    – Разом густо, разом пусто, – тихо сказал Страйк, обращаясь к Робин, пока в приемной шумно закипал чайник, а Штырь рассеянно проверял свой мобильный. – Вся троица в Лондоне. Уиттекер в Кэтфорде, Брокбэнк в Шордиче, а теперь, оказывается, Лэйнг в Элефант-энд-Касл – точнее, обретался там три месяца назад.
    Она покивала, но тут же задумалась.
    – А откуда мы знаем, что Лэйнг обретался в Элефант-энд-Касл?
    Страйк постучал пальцем о брошюру:
    – Как по-твоему, зачем я это тебе показал?
    Робин понятия не имела. Она тупо смотрела на буклет – и наконец до нее дошло. По всей высоте башни между длинными ступенчатыми рядами затемненных окон поблескивали серебристые панели: на этом фоне был в свое время сфотографирован Лэйнг, стоявший на узком бетонном балконе.
    – Ох, – слабо пискнула Робин.
    Значит, Страйк не съезжается с Элин. Почему-то Робин снова вспыхнула. Ей даже показалось, что она перестала владеть своими чувствами. Да что же с ней творится? Пряча лицо от мужчин, она крутанулась на своем офисном стуле и вернулась к почте.
    – Даже не знаю, хватит ли у меня налички, Штырь, – сказал Страйк, заглядывая в свой бумажник. – Пройдусь с тобой до банкомата.
    – И правильно сделаешь, Бунзен. – Штырь нагнулся над корзиной для мусора, чтобы стряхнуть пепел. – Захочешь разобраться с Уиттекером – токо скажи.
    – Ага, спасибо. Но вначале попробую сам справиться.
    Робин взялась за последний конверт, жесткий, с утолщением в одном углу, – видимо, к открытке крепился какой-то сувенир. В последний момент Робин заметила, что конверт адресован ей, а не Страйку. Ее имя и адрес агентства были напечатаны на принтере. Судя по штемпелю, письмо отправили накануне из центра Лондона.
    Страйк трепался со Штырем, но Робин не разбирала слов.
    «Еще ничего не произошло, – убеждала она себя. – Это все от перенапряжения. Дважды такого случиться не может…»
    Проглотив застрявший в горле ком, она распечатала конверт и осторожно извлекла открытку.
    Это была репродукция с картины Джека Веттриано: в кресле сидит закутанная в покрывало блондинка в профиль с чайной чашечкой в руке; ноги в черных чулках и туфлях на тонком каблуке подняты на невысокую скамеечку. Никакого сувенира снаружи не оказалось. Нашлепка, которая прощупывалась сквозь конверт, была прихвачена клейкой лентой внутри открытки.
    Страйк и Штырь не умолкали. Робин в нос ударил трупный запах, которого не мог перешибить даже дух немытого тела Штыря.
    – Господи… – выдохнула Робин, но мужчины этого не услышали.
    Она раскрыла открытку с репродукцией.
    В углу скотчем крепился полуразложившийся палец ноги. На пустой стороне было аккуратно выведено печатными буквами:
    She’s as Beautiful as a Foot[64].
    Выронив открытку, она вскочила и – как ей показалось, будто в замедленном кадре, – повернулась к Страйку. Тот перевел взгляд с ее исказившегося лица к той жути, что валялась на столе.
    – Отойди.
    Робин повиновалась. Ее трясло. Присутствие Штыря было совершенно лишним.
    – Чё там? – повторял Штырь. – Чё такое? А?
    – Мне прислали отрезанный палец ноги, – отчетливо проговорила Робин чужим голосом.
    – Без балды? – С нескрываемым любопытством Штырь бросился вперед, но, прежде чем он успел схватить выпавшую открытку, Страйк пригвоздил к столу его пятерню.
    Фразу «She’s as Beautiful as a Foot» он узнал: так называлась еще одна песня Blue Öyster Cult.
    – Надо звонить Уордлу, – сказал Страйк, но вначале написал на листке четыре цифры и достал из бумажника кредитку. – Робин, сними весь остаток, отдай Штырю и возвращайся.
    Взяв записку и банковскую карту, Робин с благодарностью осознала, как необходим ей сейчас глоток свежего воздуха.
    – А ты, Штырь, – резко приказал Страйк, – проводишь ее обратно, понял? До самой двери.
    – Понял, не дурак, – ответил Штырь и словно подзарядился – как от любых непоняток, предстоящей разборки или малейшей опасности.

    34

    The lies don’t count, the whispers do.
    Blue Öyster Cult. «The Vigil»[65]
    В тот вечер Страйк сидел один за кухонным столом у себя в мансарде. Стул был неудобный, колено над протезом болело после многочасовой слежки за Папой-Злодеем, ушедшим среди дня с работы, чтобы подкараулить младшего сына, которого повели на экскурсию в Музей естествознания. Этот папаша определенно был владельцем фирмы, иначе его давно бы уволили за прогулы, которые требовались ему для давления на родных детей. Что же до Платины, та была предоставлена самой себе и в объектив не попадала. Узнав, что к Робин вечером приезжает мать, Страйк не стал слушать никаких возражений, настоял, чтобы его помощница взяла трехдневный отпуск, проводил ее до метро и потребовал, чтобы она прислала ему сообщение, когда войдет к себе в квартиру целой и невредимой.
    Страйка клонило в сон, но от усталости он даже не мог заставить себя встать со стула и перебраться на кровать. Второе послание от убийцы взбудоражило его больше, чем он готов был признать вслух. При всей омерзительности посылки с отсеченной ногой у него все же оставалась тень надежды, что стоявшее на упаковке имя Робин было добавлено спонтанно. Но тот факт, что второе почтовое отправление убийца адресовал ей же, причем ехидно подмигнув Страйку («She’s as Beautiful as a Foot»), однозначно указывал, что под прицелом оказалась именно Робин. Даже воспроизведенная на открытке картина – одинокая длинноногая блондинка – носила угрожающее название: «С мыслями о тебе».
    Застывший в неподвижности Страйк бурлил от злости и гнал от себя усталость. Вспоминая бескровное лицо Робин, он понимал: у нее умерла последняя надежда на то, что это была случайная выходка безумца. И все же Робин в полный голос требовала не отправлять ее в отпуск, указывая, что их два оплачиваемых задания – слежка за Папой-Злодеем и за Платиной – часто пересекались, а потому Страйку неизбежно пришлось бы делать выбор. Он стоял на своем: Робин приступит к работе не раньше, чем ее мать вернется к себе в Йоркшир.
    Злоумышленник уже преуспел: бизнес Страйка сократился до двух клиентов. Только что в офис вторично нагрянула полиция; в прессе вот-вот грозила разорваться бомба, хотя Уордл обещал не разглашать историю с открыткой и отрезанным пальцем. Он соглашался со Страйком, что убийце хочется натравить на детективное агентство журналистов и полицию, а потому шумиха в прессе была бы ему только на руку.
    В тесной кухне звонок мобильника прозвучал особенно резко. Страйк посмотрел на часы: двадцать минут одиннадцатого. Он даже не обратил внимания на имя, потому что его мысли были заняты Робин.
    – Хорошая новость, – сказал в трубку Уордл. – Ну, относительно, конечно. Новой жертвы нет. Это палец Келси. С другой ноги. Чего добру пропадать, верно?
    Не настроенный шутить, Страйк ответил грубо.
    После окончания разговора он не встал из-за кухонного стола и опять погрузился в мысли, не слыша шума транспорта на Черинг-Кросс-роуд. И, только вспомнив, что завтра утром ему предстоит ехать в Финчли для встречи с сестрой Келси, он принялся отстегивать протез.
    Страйк хорошо ориентировался в Лондоне вследствие бродячего образа жизни матери, но какие-то белые пятна все же оставались, и Финчли был одним из них. От тамошнего избирательного округа, насколько ему было известно, в восьмидесятые годы баллотировалась Маргарет Тэтчер, а Страйк с матерью и Люси в ту пору скитался из одного сквота в другой – то в Уайтчепеле, то в Брикстоне. Финчли, лежащий слишком далеко от центра, не подходил их семье, которая могла полагаться только на общественный транспорт и забегаловки, торгующие навынос; а кроме того, район этот был дороговат для женщины, которой зачастую даже не хватало монеток, чтобы включить электричество; его населяли, как когда-то мечтательно говорила Люси, приличные семьи. Выйдя замуж за инженера-сметчика и произведя на свет троих примерных сыновей, Люси получила то, к чему всегда стремилась: чистоту, порядок, стабильность.
    Доехав на метро до станции «Уэст-Финчли», Страйк вынужденно проделал долгий путь пешком по Саммерс-лейн, вместо того чтобы взять такси: с финансами стало совсем напряженно. Слегка вспотев на легком холодке, он двигался между спокойными особняками, проклиная тишину зеленой зоны и отсутствие каких бы то ни было ориентиров. Наконец через добрых полчаса после выхода из метро он отыскал дом Келси Платт, побеленный, с чугунной калиткой, размерами уступавший соседним.
    Страйк позвонил и тут же услышал голоса за дверью матового стекла – такой же, как у него в офисе.
    – По-мойму, это детектив, сонце. – Акцент выдавал уроженца Ньюкасла.
    – Ты как в воду глядел! – отозвался пронзительный женский голос.
    За стеклом замаячила какая-то красная масса. Дверь открылась; прихожую загораживал грузный босой мужчина в ярко-алом купальном халате. Голова сверкала лысиной, но окладистая седая борода вкупе с красным халатом делала его похожим на Санта-Клауса, правда непривычно грустного. Он неистово тер лицо рукавом халата. Сквозь стекла очков смотрели глаза-щелочки, румяные щеки были мокры от слез.
    – Извиняюсь, – хрипло сказал он, пропуская Страйка в дом. – Я после ночной смены, – добавил он в оправдание своего внешнего вида.
    Страйк протиснулся мимо него. От хозяина дома пахло камфорой и одеколоном «Олд спайс».
    У лестницы стояли, крепко обнявшись, две женщины средних лет: одна блондинка, другая брюнетка; обе рыдали. При появлении Страйка они разомкнули объятия и утерли слезы.
    – Простите, – выдохнула темноволосая. – Это Шерил, соседка наша. Она в Магалуфе отдыхала, только что узнала про Келси.
    – Простите, – эхом повторила заплаканная Шерил. – Я вас оставлю. Если что понадобится – дай знать, Хейзел. Любая помощь. Любая, Рэй… все, что угодно.
    Шерил протиснулась мимо Страйка («Извините») и обняла Рэя. Они, оба тучные, несколько раз качнулись туда-обратно, соприкасаясь животами и обхватив друг друга за шею. На мощном соседкином плече Рэй вновь зарыдал.
    – Заходите, – икнула Хейзел, промокая глаза, и повела Страйка в гостиную.
    Она смахивала на брейгелевскую крестьянку: те же круглые щеки, выступающий подбородок и широкий нос, над припухшими глазами – мохнатые гусеницы бровей.
    – Вот так всю неделю. Знакомые прослышат – и сразу к нам… извините… – всхлипнула она.
    За две минуты он выслушал с полдюжины извинений. Есть народы, которые стыдятся недостаточного проявления скорби; а обитатели тихого Финчли стыдились проявлять свою скорбь в присутствии постороннего.
    – И никто не знает, что говорить. – Хейзел утерла слезы и жестом предложила Страйку присесть на диван. – Она ведь не под машину попала, не заболела. Люди не знают, что говорить, когда…
    Она замялась, но так и не смогла выдавить нужные слова; фраза завершилась громким всхлипом.
    – Вы уж меня простите, – сказал в свой черед Страйк. – Я понимаю, как вам тяжело.
    В гостиной было безупречно чисто, но как-то неприветливо – вероятно, из-за холодной цветовой гаммы. Мебельный гарнитур из трех предметов, обитых гобеленом в серебристую полоску, белые обои в тонкую серую полоску, диванные подушки с острыми углами, симметрично расставленные статуэтки на каминной полке. На незапыленном экране телевизора бликовал проникающий через окно дневной свет.
    За тюлевыми занавесками проплыла размытая фигура вытирающей глаза Шерил. Ссутулившийся Рэй прошлепал босиком мимо двери в гостиную, промакивая лицо поясом халата. Словно читая мысли Страйка, Хейзел объяснила:
    – Рэй получил перелом позвоночника, когда пытался вызволить одну семью из горящего пансионата. Стена рухнула, и он упал с лестницы. На три этажа вниз.
    – Боже! – вырвалось у Страйка.
    У Хейзел дрожали руки и губы. Страйк вспомнил, что сказал ему Уордл: полиция перегнула палку с Хейзел. Жесткий допрос Рэя, видимо, показался ей, впавшей в состояние шока, непростительным зверством, непозволительным усугублением их мучений. Страйк немало знал о грубом вторжении облеченных властью на территорию людского отчаяния. Он побывал по обе стороны баррикад.
    – Кому чайку заварить? – хрипло выкрикнул Рэй, по предположению Страйка – из кухни.
    – Ступай в постель! – крикнула в ответ Хейзел, комкая промокшие бумажные салфетки. – Я сама заварю! Ложись иди!
    – Точно?
    – Ложись, говорю. Я тебя в три часа разбужу!
    Хейзел вытерла лицо свежей салфеткой, как полотенцем.
    – Он инвалидность не стал оформлять, а на нормальную работу никто его не берет, – вполголоса поведала она Страйку, когда Рэй прошаркал назад мимо двери в гостиную. – Спина больная, возраст, сами понимаете, да и легкие никуда не годятся. Черная зарплата… работа посменная…
    Голос ее замер, губы задрожали, и она в первый раз посмотрела Страйку прямо в глаза.
    – Сама не знаю, зачем я вас позвала, – призналась она. – В голове все перепуталось. Я слышала, она вам писала, да вы не ответили, а потом вам прислали ее… ее…
    – Должно быть, для вас это стало ужасным потрясением. – Страйк понимал, что ее состояние не описать словами.
    – Это… это сущий кошмар! – возбужденно зачастила хозяйка. – Кошмар. Мы же ничего не знали, вообще ничего. Думали, ей от колледжа работу предложили. А тут полицейские… она сказала, что уезжает на практику, и я поверила. Якобы при какой-то школе ей жилье предоставили. Все правдоподобно… кто бы мог подумать… но ведь она была такой лгуньей. Ни слова правды не могла сказать. Она у меня три года прожила, а я так и не… то есть… я не смогла ее перевоспитать.
    – А о чем она лгала? – спросил Страйк.
    – Да обо всем, – ответила Хейзел с каким-то непроизвольным жестом. – Могла черное белым назвать. И ведь не из корысти, нет-нет. А для чего – сама не знаю. Ума не приложу.
    – Почему она жила с вами? – спросил Страйк.
    – Да она мне… она мне была сводной сестрой. По матери. Отец мой умер, когда мне двадцать лет исполнилось. Мама вышла замуж за своего коллегу и от него родила Келси. Между нами разница была – двадцать четыре года… Я тогда уже из родительского гнезда уехала… Была ей скорее теткой, чем сестрой. А три года назад Малькольм с мамой нашей разбились в Испании. Водитель пьян был. Малькольм на месте погиб, а мама четверо суток в коме пролежала и тоже скончалась. У Келси другой родни не было, вот и пришлось мне ее к себе взять.
    Поразительная аккуратность обстановки, подушки с острыми уголками, отполированные поверхности без единого пятнышка никак не вязались с образом совсем юной девушки.
    – Мы с Келси плохо уживались, – сказала Хейзел, будто в очередной раз читая мысли Страйка. Она ткнула пальцем наверх, куда ушел Рэй, и у нее хлынули слезы. – Он-то куда снисходительнее был к ее капризам, к обидчивости. Рэй легко с молодежью общий язык находит – у него взрослый сын, за границей работает. А когда полицейские нагрянули, – продолжила она с внезапной злостью, – и сказали, что она… что ее… Рэю так досталось… будто он какой-то… да ему тыщу лет не… Я ему тогда сказала: это что же делается, такое в страшном сне не приснится… В новостях показывают, как люди умоляют детей вернуться домой… как невиновных судят… кто бы мог подумать… вам бы в голову не пришло… а мы откуда знать могли, что она пропала? Уж мы бы на розыски бросились. Откуда нам было знать?.. А полицейские Рэю такие вопросы задавали… где он находился и все такое…
    – Я слышал, он непричастен, – сказал Страйк.
    – Да, это они теперь так запели. – Хейзел душили злые слезы. – После того, как три человека поклялись, что он с ними на мальчишнике гулял и никуда не отлучался. Даже фотографии какие-то паршивые в подтверждение представили…
    У нее не укладывалось в голове, что человека, жившего под одной крышей с Келси, подозревают в ее убийстве. Страйк, которому довелось слышать показания Бриттани Брокбэнк, Роны Лэйнг и им подобных, знал, что насильники и убийцы чаще всего – не чужаки в масках, караулящие в темноте под лестницей. Обычно это отец, муж, сожитель матери или сестры…
    Хейзел быстрыми движениями вытерла слезы, а потом спросила:
    – А как вы, кстати, поступили с ее дурацким письмом?
    – Моя ассистентка убрала его в ящик для нестандартной корреспонденции, – ответил Страйк.
    – В полиции сказали, вы ей не ответили. А письма, которые у нее нашли, – фальшивки.
    – Так и есть, – подтвердил Страйк.
    – Выходит, злоумышленник наверняка знал, что у нее был к вам интерес.
    – Да, верно, – сказал Страйк.
    Хейзел шумно высморкалась. а потом спросила:
    – Чаю-то выпьете?
    Он согласился лишь для того, чтобы дать ей возможность прийти в себя. Но как только она вышла из комнаты, он не таясь осмотрелся. На сдвинутых вместе маленьких столиках стояла единственная фотография улыбающейся женщины за шестьдесят в соломенной шляпке. Страйк предположил, что это мать Хейзел и Келси. Рядом с этим портретом осталась темная полоска, которая свидетельствовала о том, что совсем недавно здесь стояло еще одно фото, загородившее в этом месте дешевую столешницу от прямых солнечных лучей. Страйк подумал, что то была школьная фотография Келси, которая обошла все газеты.
    Хейзел вернулась, неся поднос с чайными кружками и тарелкой печенья. После того как она аккуратно опустила поднос на салфетку рядом с портретом матери, Страйк спросил:
    – Я слышал, у Келси был друг?..
    – Чушь! – отрезала Хейзел и рухнула в свое кресло. – Вранье, как и все остальное.
    – Почему вы так уверены?..
    – Она говорила, что его зовут Найалл. Найалл. Господи прости.
    У нее опять навернулись слезы. Страйк, не понимавший, почему друг Келси не мог носить имя Найалл, не смог скрыть недоумения.
    One Direction, – сказала она сквозь ком салфеток.
    – Простите? – Страйк окончательно запутался. – Я не совсем…
    – Да группа эта… они третье место заняли в программе «Икс-фактор». Она по ним с ума сходит… сходила… а Найалл был ее кумиром. Поэтому, когда она рассказала, что у нее появился знакомый мальчик восемнадцати лет по имени Найалл, который гоняет на мотоцикле… как по-вашему, что нам было думать?
    – Вот оно как. Понимаю.
    – Сказала, что познакомилась с ним у психолога. Она ходила наблюдаться у психолога, понимаете? Утверждала, что познакомилась с Найаллом в приемной и что его туда привела гибель отца и матери – в точности как у нее. Мы его в глаза не видели. Я говорила Рэю: снова она за свое, все врет, а Рэй: «Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало», но я терпеть не могла ее обманы, – фанатично сверкая глазами, продолжала Хейзел. – Каждую минуту врала. Приходит домой – на запястье пластырь; говорит «порез», а оказалось – наколку One Direction сделала. Подумать только: плела, что уезжает от колледжа на практику, подумать только… обман на обмане сидит и обманом погоняет. И вот пожалуйста, чем это кончилось!
    Заметным напряжением всех сил она подавила новые ручьи слез, стиснула дрожащие губы, промокнула глаза и, набрав побольше воздуха, сказала:
    – У Рэя есть своя версия. Он хотел ее полицейским изложить, а они даже слушать не стали, их больше интересовало, где он сам в тот день находился… так вот: у Рэя приятель есть, Ричи, молодой еще, халтурку Рэю подкидывает – садовые работы, и Келси познакомилась с этим Ричи…
    Версия грешила бесчисленными повторами и маловажными деталями. Страйк, привыкший к путаным речам неопытных свидетелей, слушал внимательно, не перебивая. Из ящика комода появилась фотография, которая сослужила двойную службу: она была призвана доказать Страйку, что, во-первых, в те выходные, когда погибла Келси, Рэй с тремя приятелями находился в городке Шорем-бай-Си на мальчишнике, а во-вторых, что молодой Ричи недавно получил увечье. Ричи и Рэй сидели с пивом на гальке у куста чертополоха, улыбались и щурились против солнечного света. От покрытой испариной лысины Рэя отражался свет, который падал на опухшее лицо молодого Ричи, все в синяках и наложенных швах. Одна нога у него была в гипсе.
    – …понимаете, когда после той аварии Ричи заглянул к нам, тогда, по мнению Рэя, у нее и созрела одна мысль. Он считает, она задумала кое-что сотворить со своей ногой, а потом обставить дело так, будто попала в аварию.
    – А не мог ли Ричи быть тем самым бойфрендом? – спросил Страйк.
    – Ричи! Он, знаете ли, малость простоват. Уж он бы нам рассказал. Да к тому же она его почти не знала. Это все были фантазии. Мне кажется, Рэй прав. Она опять же собиралась что-то сотворить со своей ногой, а потом сказать, будто упала с мотоцикла.
    Эта версия была бы вполне убедительна, думал Страйк, если бы Келси лежала в больнице, говорила всем, что попала в мотоциклетную аварию, и отказывалась сообщать подробности о своем вымышленном бойфренде, чтобы его не подставить, Нужно было отдать должное Рэю: у шестнадцатилетней фантазерки, скорее всего, созрел бы именно такой план, опасный своим сочетанием масштабности и близорукости. Впрочем, никакой роли это не играло. Не исключено, что Келси действительно планировала запустить слух о мотоциклетной аварии, однако впоследствии она так или иначе передумала и обратилась к Страйку за советом по ампутации ноги.
    Важнее оказалось другое: впервые кому-то пришло в голову провести связь между Келси и байкером, и Страйк поинтересовался, откуда у Хейзел такое твердое убеждение, что любой ухажер был не более чем выдумкой.
    – Понимаете, среди тех, кто вместе с ней учился на воспитателя, юношей, можно считать, не было, – сказала Хейзел. – А где еще она могла его подцепить? Найалла. У нее даже в школе мальчиков не водилось. Потом она стала ходить к психологу, иногда в церковь – там есть молодежная группа, но никакого байкера Найалла в ее составе нет, – сказала Хейзел. – Полиция проверяла, опрашивала ее подружек. Руководитель группы, Даррелл, страшно расстроился. Рэй видел его сегодня утром по дороге домой. Тот заметил его на другой стороне улицы и расплакался.
    Страйку не терпелось кое-что взять на карандаш, но он опасался, что это разрушит с таким трудом созданную атмосферу доверия.
    – Кто такой Даррелл?
    – Он тут ни при чем. В церкви координирует работу с молодежью. Сам из Брэдфорда, – туманно добавила Хейзел. – Рэй убежден, что он голубой.
    – А дома она заговаривала о своей… – Страйк помедлил, не зная, как выразиться, – о своей проблеме с ногой?
    – При мне – нет, – твердо сказала Хейзел. – Я такие разговоры не поощряла, терпеть их не могла. В четырнадцатилетнем возрасте она попыталась завести об этом речь, но я высказала все, что думала. Она норовила привлечь к себе внимание, вот и все.
    – У нее на ноге был застарелый шрам. Откуда?
    – Она это отмочила сразу после маминой смерти. Мало мне забот было. Стянула ногу проволокой, чтобы нарушить кровообращение. – У нее на лице, как показалось Страйку, отразилась брезгливость, смешанная с гневом. – Когда мама с Малькольмом разбились, она тоже была в машине. На заднем сиденье. Мне пришлось ее к психологу записать. Он счел, что эта манипуляция с ногой – крик о помощи или что-то в таком духе. Скорбь. Комплекс выжившего… уже не помню. А она и говорит: нет, давно, мол, хочу от этой ноги избавиться. Ну не знаю… – Хейзел энергично затрясла головой.
    – А еще с кем-нибудь она об этом заговаривала? С Рэем?
    – Пыталась, да. Во всяком случае, он на ее счет не заблуждался. Когда он сюда переехал и мы стали жить все вместе, она ему таких небылиц наплела – к примеру, что папа у нее был разведчиком и ту аварию ему подстроили. Так что он ее знал как облупленную, но не сердился. Бывало, сменит тему, заговорит с ней о школе, еще о чем-нибудь… – Хейзел побагровела. – Я вам скажу, чего она добивалась! – вырвалось у нее. – Чтобы сидеть в инвалидной коляске, чтобы ее катали, как ребенка, чтобы баловали, чтобы внимание обращали. Ради этого все и делалось. Год с лишним назад я у нее дневник нашла. Видели бы вы, что она там понаписала, что напридумывала, нафантазировала. И смех и грех!
    – Например? – спросил Страйк.
    – Например, как ее с ампутированной ногой сажают в инвалидную коляску и подвозят к самой сцене на концерте One Direction, а потом музыканты окружают ее и носятся с ней как с писаной торбой, поскольку она инвалид, – на одном дыхании выпалила Хейзел. – Подумать только! Гадость какая. Инвалиды все бы отдали, чтобы только здоровыми стать. Я знаю, что говорю. Как-никак медсестрой работаю. Всякого насмотрелась. Ладно, – она бросила взгляд на ступни Страйка, – не мне вам рассказывать. Вы же не сами это над собой сотворили? – вдруг спросила она без обиняков. – Вы же не… не отрез… не того… не своими руками?
    Не ради этого ли она позвала его к себе домой? – задумался Страйк. В смятении, подсознательно, пытаясь удержаться на поверхности моря, которое куда-то ее понесло, она хотела утвердиться в своей правоте: пусть у ее сестры ум зашел за разум, но люди так не поступают, во всяком случае в реальном мире, где подушки аккуратно стоят на уголках, а инвалидность наступает только по роковой случайности – когда рушатся стены или взрываются автомобили.
    – Нет, – ответил он, – я подорвался на мине.
    – Ну вот видите! – восторжествовала она, вновь заливаясь слезами. – Я бы ей и сама это сказала… да только она… она меня не спрашивала… а знай свое твердила… – Хейзел сглотнула ком в горле, – что нога эта ей мешает. Что не должно ее там быть, что нужно от нее избавиться… как будто это опухоль, что ли… Я и слушать не стала. Бред такой. Рэй говорит, он пытался ее образумить. Сказал, что она сама не понимает, чего добивается, что месяцами в больнице лежать, как он валялся с переломом позвоночника, – радости мало: под гипсом язвы образуются, в них инфекция попадает и все такое прочее. При этом он зла на нее не держал. Скажет ей, бывало: идем, поможешь мне в саду или как-то так, чтобы только ее отвлечь от дурных мыслей. В полиции нам сказали, что она по интернету связывалась с себе подобными. Мы знать не знали. Ей шестнадцать было, как тут пойдешь ноутбук ее проверять? Да откуда я знаю, что там искать.
    – А меня она когда-нибудь упоминала? – спросил Страйк.
    – Вот и полицейские тоже интересовались. Нет, не припоминаю, чтобы она о вас спрашивала, да и Рэй такого не помнит. Не в обиду будь сказано… дело Лулы Лэндри я хорошо запомнила, а ваше имя как-то упустила, да и вас бы в лицо не узнала. Если бы сестра про вас заговорила, я бы запомнила. Имя-то у вас непростое… не в обиду будь сказано.
    – А компания у нее была? Она куда-нибудь ходила?
    – Да нет, компании не было. Ее недолюбливали. Она ведь одноклассникам тоже врала, а кому такое понравится? Дразнили ее. Считали, что она не от мира сего. Нет, никуда она не ходила. А уж когда умудрялась встречаться с этим Найаллом – даже не представляю.
    Страйк не удивлялся ее гневу. Келси стала незапланированным добавлением к их беспорочному семейству. А теперь Хейзел обречена до конца своих дней носить в себе вину и скорбь, ужас и жалость, потому что сестра ее так и не переросла те причуды, что развели их в разные стороны.
    – Можно воспользоваться туалетом? – спросил Страйк.
    Промокнув глаза, она кивнула:
    – Прямо и вверх по лестнице.
    Опорожняя пузырь, Страйк читал вставленную в рамку и подвешенную над сливным бачком почетную грамоту «За храбрость и особые заслуги», которой награждался боец противопожарной службы Рэй Уильямс. У Страйка возникло серьезное подозрение, что повесила ее здесь Хейзел, а не Рэй. В остальном туалетная комната не сулила ничего интересного. Все то же пристальное внимание к чистоте и аккуратности, наблюдавшееся в гостиной, распространилось и на аптечку, посредством которой Страйк узнал, что у Хейзел еще не прекратился цикл, что зубную пасту здесь покупают упаковками и что супруги (или по крайней мере один из них) страдают геморроем.
    Из туалетной комнаты Страйк вышел бесшумно. Из-за закрытой двери раздавалось мерное сопение, указывающее на то, что Рэй спит. Сделав два шага вправо, Страйк оказался в чуланчике, где до недавних пор жила Келси.
    Здесь все детали интерьера были подобраны по цвету: обои, пуховое одеяло, абажур, занавески – все сиреневое. Страйк чувствовал: в этой комнатушке порядок внедрили в хаос грубой силой; чтобы это понять, даже не нужно было видеть весь дом.
    Большая пробковая настенная доска предохраняла стены от неприглядных булавочных отметин. Келси увешала доску фотографиями пятерки смазливых юнцов, которые, как догадался Страйк, и составляли группу One Direction. Их ноги и головы выходили за пределы доски. Особенно часто встречалось изображение одного блондина. Помимо фотографий участников One Direction, Келси навырезала щенков (главным образом породы ши-тцу) и произвольно выбранные слова и сокращения: «оккуп