Электронная библиотека азбогаведаю.рф

:: Сайт Бородина А.Н. http://азбогаведаю.рф:: АЗ БОГА ВЕДАЮ! :: Электронная библиотека аудиокниг, электронных книг, видеоролики, фильмы, книги, музыка, стихи, программа,Джон Гримвуд,падший клинок,азбогаведаю.рф

Джон Гримвуд
Падший клинок

Посвящается Сэм, которая нашла Венецию более странной, чем представляла…

ПЕРСОНАЖИ




Тико, семнадцатилетний юноша со странными потребностями.

Семья Миллиони
Марко IV, известный как Марко Простак, герцог Венеции и государь Серениссимы.
Госпожа Джульетта ди Миллиони, пятнадцатилетняя двоюродная сестра Марко IV.
Герцогиня Алекса, вдова прежнего герцога, мать Марко IV и невестка принца Алонцо.
Принц Алонцо, регент Венеции.
Госпожа Элеонора, двоюродная сестра Джульетты и ее фрейлина.
Марко III, известный как Марко Справедливый. Прежний, погребенный герцог Венеции, старший брат Алонцо и крестный отец госпожи Джульетты.

Венецианский двор
Атило иль Маурос, бывший лорд-адмирал Средиземного моря, советник Марко III и глава тайной службы венецианских убийц.
Господин Брибанцо, член Совета Десяти, внутреннего совета, который правит Венецией вместе с герцогом. Один из богатейших людей города.
Госпожа Десдайо Брибанцо, его дочь и единственная наследница.
Сэр Ричард Гленвил, представитель Кипра в Венеции и рыцарь ордена Белых крестоносцев.
Принц Леопольд цум Бас Фридланд, незаконнорожденный сын германского императора. Тайный вождь Волчьего братства.
Патриарх Теодор, архиепископ Венеции и друг Атило иль Мауроса.
Доктор Хайтаун Кроу, алхимик, астролог и анатом герцога.
А'риал, стрега герцогини Алексы (ее ручная ведьма).

Дом Атило
Якопо, слуга Атило и член Ассасини.
Амелия, рабыня-нубийка и член Ассасини.

Таможня
Родериго, капитан Доганы, без денег с тех пор, как отказался брать взятки.
Темучин, его сержант-полумонгол.

Уличные воры
Джош, пятнадцатилетний главарь банды.
Розалин, его тринадцатилетняя напарница.
Пьетро, младший брат Розалин

ЧАСТЬ 1

…О, целый ад каких-то чар опасных,
Отец, в одной слезе его был скрыт…[1]
Жалоба влюбленной, Вильям Шекспир
Венеция, вторник, 4 января 1407 года.

Голый мальчик висел на деревянной стене, кандалы обхватывали обе лодыжки и одно запястье. Он несколько дней пытался освободить левую руку, обжигаясь о раскаленный наручник в надежде высвободить пальцы. Эта борьба вытянула из него все силы и, честно говоря, нисколько не изменила его положения.
— Помогите мне, — молил он. — Я сделаю все, что попросите.
Его боги молчали.
— Я клянусь. Жизнью клянусь.
Но его жизнь и так принадлежала им, даже здесь, в тесной клетке, где грудь горела при каждом вдохе, а кислый воздух становился все кислее. Боги забыли о нем.
Может, если бы он вспомнил их имена, дело пошло бы лучше.
В иные дни он сомневался в их существовании. А если они все же существуют, то полны своих забот. Ярость мальчика сменялась горечью и отчаянием, потом обращалась в призрак надежды и вновь сменялась новой волной ярости. И так раз за разом, снова и снова.
Левую руку жгло как огнем.
Какую бы магию ни использовали похитители, она сильнее его желания освободиться. Цепи новые и прочно крепятся к стене. Каждый раз, когда он хватался за цепь и дергал ее, пальцы шипели, как будто касались добела раскаленного железа.
— Милостивые боги! — прошептал он.
Как здорово было бы вернуть назад все те оскорбления, которыми он осыпал богов.
Он уже кричал на богов, проклинал их, призывал себе в помощь демонов — в отчаянии просил о помощи любого, кто услышит его крики. Какой-то уголок его сознания безумно желал снова забыться в крике, выплеснуть горечь и отчаяние. Но он уже давно сорвал голос. Да и кто придет в эту крошечную камеру без дверей? А даже если кто-то захочет прийти, то как он войдет?
Убийство. Изнасилование. Измена…
За какие еще преступления могут замуровать заживо?
Но в чем смысл наказания, если заключенный не может вспомнить свою вину? Мальчик не помнил своего имени. Не помнил, почему его замуровали в клетку чуть больше гроба. Он даже не помнил, кто заключил его сюда.
Земляной пол покрывали засохшие нечистоты.
Прошло уже несколько дней с тех пор, как ему хотелось мочиться; губы покрывала спекшаяся сухая корка. Мальчик хотел спать почти так же сильно, как и освободиться, но, засыпая, он всякий раз падал на свои цепи и просыпался от обжигающей боли. Он сделал что-то плохое. Очень плохое. И теперь даже смерть не хочет принять его.
Только бы вспомнить, что именно.
«У тебя есть имя. Какое?»
Вспомнить не проще, чем вернуть надежду и дотянуться до свободы. Следующие часы мальчик провел в лихорадочном бреду. Некоторые мысли оказывались неожиданно четкими, но большинство лишь освещало пустыню его памяти.
Вместо воспоминаний — ускользающие тени и неразборчивые голоса.
«Прислушайся, — сказал он себе. — Слушай».
Он попытался. Голоса слышались снаружи, из-за деревянных стен. Много людей, и они спорили. До него доносились звуки, не громче шепота, однако он понимал: язык ему незнаком. Один голос приказывал, другой возражал. Потом что-то ударило в стену прямо напротив него.
Как будто топор или молот.
Второй удар был еще сильнее. За ним последовал третий. Деревянный мир мальчика распался, внутрь ворвался свежий воздух. Сквозь узкую щель хлынул яркий свет, и мальчику показалось — боги наконец-то пришли к нему.
Позднее лето 1406 года.

Почти за четыре месяца до того, как мальчик очнулся и обнаружил себя в ловушке душной деревянной камеры, юная венецианка спешила по ветхим фундаментам на северной окраине города. В некоторых местах этого странного города дорожки вдоль каналов были сделаны из кирпича или даже камня. Здесь поверх свай, вбитых в илистое дно лагуны, лежала простая земля.
После заката солнца в Венеции повсюду небезопасно, особенно для пятнадцатилетней незамужней девушки, живущей в другом районе. Но рыжеволосая венецианка надеялась успеть к солеварням до заката. Она рассчитывала выпросить себе место на одной из барж, перевозящих соль на материк.
Бордовое платье покрывали пыль и потеки пота.
Она шла не больше часа, но попала в совершенно иной мир, тот, где шелковое платье притягивает завистливые взгляды. Ее старое платье дороже, чем лучшая одежда во всем кампо гетто. Надежда на безопасный путь испарилась, когда навстречу ей из тени выступила небольшая группа детей.
Госпожа Джульетта распахнула плащ и сдернула с шеи золотой медальон.
— Возьмите его, — сказала она. — Продайте. Вы сможете купить еду.
Мальчик с ножом криво усмехнулся:
— Мы воруем еду и обходимся без твоих побрякушек. Ты ведь нездешняя?
Джульетта помотала головой.
— Ты еврейка?
— Нет, — ответила она. — Я…
Она собиралась сказать… наверняка какую-нибудь глупость. Нелепый день. Находиться здесь — глупо. Останавливаться — глупо. Даже воспринимать его вопрос всерьез — глупо.
— Я вроде вас, — неубедительно закончила она.
— Ну да, конечно, — усмехнулся мальчик с ножом. Остальные рассмеялись. — Откуда у тебя эта вещь?
— Моей… — она запнулась. — Госпожи.
— Ты его украла, — заявил мальчик помладше. — Вот почему ты бежишь. От ублюдков из Стражи. Тебе стоит пойти с нами.
— Нет, — ответила Джульетта, — мне лучше идти дальше.
— Знаешь, что случится, если Стража схватит тебя? — спросила девочка. Она подошла вплотную и зашептала Джульетте в ухо. Если хотя бы половина была правдой, девушке следовало убить себя, лишь бы не быть схваченной. Но самоубийство — грех.
— А если даже Стража не схватит тебя, то…
Младший прикрыл рот, поймав взгляд своего вожака.
— Оглянись, — резко сказал тот. — Уже темнеет. Что я говорил?
— Прости, Джош.
Старший мальчик ударил его:
— Мы не называем имен рядом с чужаками. Мы не говорим о… Не перед закатом.
Он перевел взгляд на стоящую рядом девочку.
— Я избавлюсь от него. Клянусь. И плевать, что он твой брат.
— Я уйду с ним.
— Ты никуда не уйдешь, — ответил Джош. — Твое место рядом со мной. Твое тоже, — сказал он Джульетте. — К югу отсюда есть старый кампо. Мы успеем вовремя.
— Если нам повезет, — заметила девочка.
— Нам всегда везло.
— Всегда везло, а теперь не повезло, — послышалось из теней.
Голос, старый и усталый, звучал как сухой ветер на пыльном чердаке.
Из теней выступил Мавр, одетый в десятки оттенков серого. Аккуратно подстриженная бородка подчеркивала худобу лица, с которого смотрели глаза солдата, много повидавшего и уставшего от жизни. За плечами меч, на бедрах стилеты, а в руке арбалет — маленький, почти игрушечный, с зазубренной стрелкой размером с ее палец.
Мавр кисло улыбнулся, прицелился Джошу в горло и только потом обратился к девушке:
— Госпожа моя, не очень-то хорошо с вашей стороны…
— Нехорошо?
Госпожа Джульетта, стиснув кулачки, боролась со своим гневом.
Она уже привыкла сдерживать гнев на людях. Зато за закрытыми дверями он выплескивался в полную силу в рыданиях и криках о ее предстоящем замужестве. Ее мать вышла замуж, когда была на два года младше Джульетты. Девушки из благородных родов шли под венец в двенадцать и ложились в постель мужа в тринадцать, иногда чуть позже. По крайней мере у двух подруг Джульетты уже были дети.
Ее выпороли за отказ идти к алтарю.
Лишили еды, заперли в комнате, пока она не заявила, что убьет себя. Когда же ей напомнили, что самоубийство — грех, она пообещала вместо себя убить своего мужа.
Тетя Алекса, вдова прежнего герцога Марко III, печально покачала головой и послала за горячей водой и травами для успокоительного питья. А дядя Алонцо, младший брат покойного герцога, отвел Джульетту в сторону и заметил, что она очень кстати упомянула об этом…
Ее мир померк, стал мрачным, ужасным местом. Она не только должна выйти замуж за чужестранца, которого никогда не видела. Ее научат, как убить его в постели.
— Ты знаешь, чего от меня ждут?
— Госпожа, не мое дело…
— Конечно, нет. Ты просто лающий пес, сгоняющий скот в стадо.
Его глаза вспыхнули, и она улыбнулась. Он не пес, и она — не скот. Она госпожа Джульетта деи Сан Феличи ди Миллиони — племянница регента, двоюродная сестра нового герцога, крестница герцогини Алексы. Вся ее жизнь определялась связями с другими людьми.
— Скажи им, ты не смог меня отыскать.
— Я следовал за вами с той минуты, как вы сбежали.
— Почему? — девушке нужен был ответ. Только в последние полчаса ей казалось, что за ней кто-то следит. Неужели Мавр позволил ей пройти через всю Венецию, хотя мог остановить задолго до того, как она переберется на материк?
— Я надеялся, вы повернете назад.
Джульетта потерла висок. Лучше бы за ней послали молоденького офицера. Тогда она смогла бы накричать на него или очаровать, какими бы скудными ни были ее чары.
— Как я могу выйти замуж за человека, которого я никогда не встречала?
— Вы же знаете…
Джульетта топнула ножкой. Она понимала: каждая дочь — капитал. И дочери благородных родов — в большей степени, чем прочие. Но это просто… Может, она слишком начиталась поэзии. А вдруг она кому-то предназначена? Едва она задала вопрос, как уже пожалела о нем. Мавр промолчал, но презрение, мелькнувшее на его лице, говорило лучше всяких слов.
А если он живет на другом конце света или вообще еще не родился? А если умер сто лет назад? Или любит другую? Политику не интересуют девичьи фантазии. Даже фантазии принцессы.
— Позволь мне уйти, — взмолилась Джульетта.
— Госпожа моя, я не могу, — он печально покачал головой, не прекращая целиться в Джоша. — Попросите о чем-нибудь другом.
— Мне больше ничего не нужно.
Атило иль Маурос купил ей пони. Качал ее на коленях. Своими руками вырезал для нее медведя, сражающегося с лесорубом. Но он вернет ее в дом Дукале, таков его долг. Атило исполнял свой долг без страха или пристрастий. Это сделало его фаворитом прежнего герцога и принесло ему ненависть Алонцо, нового регента. Джульетта не представляла, что о нем думает тетя Алекса.
— Если ты меня любишь… — сказала она невыразительным голосом.
Господин Атило взглянул на арбалет в своей руке, потом на оборванных воришек и потянул Джульетту в сторону, подальше от их ушей, не прекращая целиться в главаря банды.
— Госпожа моя.
— Послушай меня, — ее подташнивало. Она устала, еще немного, и расплачется. — Король Янус — крестоносец. Черный крестоносец.
— Я знаю.
— А я узнала это из сплетен слуг. Они собираются выдать меня за бывшего палача, который нарушает принятые обеты бедности и целомудрия. Он позабыл об очищении страданиями. — От отвращения она скривила губы.
— Чтобы стать королем, — просто ответил Атило.
— Он чудовище.
— Джульетта… Германцы жаждут Венецию. И византийцы. Мамлюки хотят ваши колонии. Даже мой народ, мавры, будет счастлив, когда увидит, как тонет ваш флот. Король Янус был Черным совсем недолго. А нам нужен Кипр.
— Нужен? — презрительно переспросила она.
— Сила Венеции в ее торговых путях. Кипр ей необходим. И потом, тебе все равно придется выйти за кого-нибудь.
— И лучше — за него?
Мавр кивнул, и она спросила себя, видит ли он ярость в ее глазах. Злость сдерживала страх. Страх перед Черным крестоносцем.
— Мой господин, — вмешался Джош.
Атило приподнял арбалет:
— Разве я разрешал тебе говорить?
Его палец двинулся на спусковом крючке.
— Пусть говорит.
— Госпожа моя, вы не в том…
— …положении, чтобы приказывать? — горько продолжила госпожа Джульетта. Насколько она понимала, она никогда не была в таком положении. По крайней мере, со дня смерти матери. Джульетта — Миллиони. Принцесса с золотым детством. Каждый завидовал ей.
И она все отдала бы ради…
Госпожа Джульетта до крови прикусила губу. Бывали дни, когда жалость к самой себе вызывала отвращение даже у нее самой. Похоже, сегодня именно такой день.
— Давай выслушаем его, — предложила она.
Атило опустил крошечный арбалет и кивнул мальчику. Помилование, пусть и на краткий срок.
— Лучше ему сказать что-то стоящее.
— Мой господин, нам нужно уйти с улиц.
— И это все? — судя по голосу, Атило был удивлен. — Таков твой вклад в беседу? Только секунда отделяет тебя от смерти. И ты говоришь, нам следует уйти с улиц?
— Уже почти стемнело.
— Они боятся Стражи, — сказала Джульетта.
Неудивительно. «Тебя избивают, выкручивают руки, и так до тех пор, пока ты не сделаешь то, чего они хотят». Слова девочки звучали так, будто она испытала все на себе.
— Не Стражи, — отмахнулся младший мальчик. — Сейчас их уже можно не бояться. Они не выходят после темноты.
— Но они Стража.
— Подумай получше, — ответил он. — Они не связываются с тем, что выходит оттуда.
— С чем? — спросила она. Возможно, мальчик не заметил, как Атило предупреждающе нахмурился. А может, ему все равно.
— С демонами.
— Нет, — возразила его сестра. — Они чудовища.
— Атило… — ей не следовало называть старика просто по имени, без «мой господин» или какого-то титула. Пусть даже регент сместил его с должности адмирала Средиземного моря, которую Атило занимал при покойном Марко III… Все так сокрушались о герцоге Марко III. Его сын, нынешний герцог Марко IV, несчастный двоюродный брат Джульетты, был припадочным дурачком.
— Что? — сухо переспросил Атило.
— Мы не можем их здесь бросить.
— Можем, — ответил он. — Можем. — Слова прервало уханье совы, и его плечи чуть расслабились.
Атило тоже ухнул, сова ответила.
— Это тебя мы не можем бросить, — с горечью сказал он.
— Но если…
— У меня здесь пятнадцать клинков. Лучшие мои ученики. Мой заместитель, его заместитель, и еще тринадцать. Отличные солдаты. И я буду счастлив, если в живых останется хотя бы половина из них.
Джульетта не узнавала того пожилого человека, который вырезал для нее деревянные игрушки. Таким Атило видели в битве.
— Мы идем в безопасное место?
Он повернулся и посмотрел на нее. Тяжелый взгляд чуть смягчился.
— Госпожа моя, в эту ночь безопасных мест не будет. Не здесь и не сейчас. Я лишь надеюсь уберечь вашу жизнь.
— А дети?
— Они уже мертвы. Оставьте их.
— Я не могу… Мы не можем… — она вцепилась в его рукав. — Пожалуйста.
— Вы хотите спасти их?
— Да, — с признательностью ответила она, решив, что он передумал.
— Тогда отпустите их. У них больше шансов остаться в живых, если они сейчас спрячутся. Правда, ненамного. Но если они останутся с вами, тогда у них шансов нет вовсе. Казалось, госпоже Джульетте стало нехорошо.
— Наши враги охотятся за вами. Вы — их цель.
Он снял с бедра стилет, неуловимым движением перевернул его и протянул рукоять Джульетте. «Боже милостивый, — подумала она. — Он серьезен». Только усилием воли она не позволила клубку в животе овладеть ее телом. Еще чуть-чуть, и она опозорится прямо перед Атило.
— Найдите дубильную яму, — бросил Атило компании Джоша. — Не рядом, подальше отсюда. Залезьте в нее по уши. Не двигайтесь. Молчите, пока не наступит утро.
— Демоны ненавидят воду?
— Они охотятся по запаху. От вас воняет мочой. Найдите дубильную яму, и, может, вам повезет.
Атило отвернулся, тут же забыв о маленьких разбойниках. Может, им и вправду удастся уйти подальше.
— Держитесь рядом со мной, — сказал он Джульетте.
Атило шел по соттопортего, туннелям под жилыми домами, направляясь к маленькой площади. Несколько дубов на противоположной стороне не позволяли ей сползти в узкий канал. Атило обрезал веревку и оттолкнул потрепанную гондолу, так что она встала поперек канала, как шаткий мостик. Едва госпожа Джульетта перебралась по нему, Атило перерезал оставшуюся веревку и перепрыгнул на безопасную сторону. Лодка медленно поплыла по каналу.
— Куда мы направляемся?
— У меня есть дом, — ответил он.
— Особняк иль Маурос? — Ее сердце упало. Им придется дважды пересекать Большой канал на гондоле или обходить его, удвоив путь, пролегающий по самым опасным улицам Венеции.
— Другой дом, — бросил он.
Он взял ее за руку, но не ради того, чтобы успокоить или ободрить. Атило стиснул ее кисть и потащил вперед. Он хотел идти быстрее.
— Атило, ты… — Джульетта умолкла.
Старик пытается спасти ее. Он в ярости, таким она никогда его не видела. Лицо превратилось в боевую маску, глаза пронзают тьму.
— Прости, — сказала она.
Он замер, и Джульетте показалось… На мгновение ей показалось, сейчас он не удержится и ударит ее. Но уже в следующую секунду она увидела странную фигуру, следящую за ними из теней приближающегося квартала.
— Сюда.
Рывок направил ее к переулку. Но путь уже перекрыт, как и тот, которым они пришли.
— Убей себя, — произнес Атило.
Джульетта уставилась на него.
— Не сейчас, дурочка. Если погибну я и погибнут они…
Он указал на силуэты, появляющиеся из темноты. Кто-то стоял рядом с гротескными существами, преграждающими им путь, другие — на крышах или балконах.
— Не дай захватить себя.
— Они меня изнасилуют?
— Насилие можно пережить. Но ты не переживешь того, что с тобой сделают Волчьи братья. Хотя живой и здоровой ты можешь оказаться для них более полезной. А значит, ты точно должна убить себя.
— Самоубийство — грех.
— Позволить схватить себя — худший грех.
— Перед Господом?
— Перед Венецией. Это намного важнее.

Серениссима, имя Светлейшей Республики Венеции, придуманное поэтами, не отличалось точностью. Город уже давно не был светлым, а в нынешние дни не был и республикой.
По мнению Атило, Венеция больше напоминала бурлящий котел, в который откуда-то с небес все подбрасывали и подбрасывали горстки риса. И хотя каждое утро у стен находили тела нищих, на дне каналов новорожденных младенцев, а бедняков выбрасывали умирать прямо на улицу, чтобы не платить за похороны, город оставался таким же людным, тесным и дорогим, как и прежде.
Летом люди спали на крышах, балконах или под открытым небом. Когда наступала зима, они скапливались в убогих домах. Они испражнялись, совокуплялись, ссорились и дрались на виду как у чужих, так и у собственных детей. Лестницы таких домов всегда пахли особым запахом бедности. Немытое, воняющее сточными водами, засаленное страдание. Оно пропитывало кожу человека, пока та не становилась похожа на выделанную шкуру.
Дюжина ученых рисовала карты Венеции. В их числе был и китайский картограф, присланный Великим Ханом. Хан прослышал о городе, где каналы использовались вместо дорог, и пожелал узнать, много ли тут правды. На поверку все карты оказывались неточными, к тому же половина улиц имела больше одного названия.
Атило иль Маурос, обратившийся в мыслях к Венеции, недоумевал, почему же он всегда так неохотно покидал этот город, и думал о жизни, которая прошла в нем. Может, все дело в том, что не такой он видел свою смерть? В убогом кампо, рядом с ветхой церковью, поскольку в каждом кампо есть своя церковь. Хотя обычно не настолько запущенная. Церковь, разрушенный колодец, полуразвалившиеся кирпичные дома…
Он надеялся умереть в своей постели через много лет.
Его жена, прекрасная в горе, освещенная нежными лучами осеннего солнца; печальный мальчик у изножья кровати. Правда, для этого ему нужна хотя бы жена. Жена, сын и наследник, может, несколько дочерей, если они не доставят слишком много хлопот.
После осады Туниса герцог Марко III предложил ему сделку. Герцог пощадит город, а Атило поступит к нему на службу в качестве адмирала. А если он откажется, каждый мужчина, женщина и ребенок в городе, в том числе семья Атило, будут убиты. Великий пират Берберского побережья предаст тех, кого любит, и спасет их или останется верным и обречет их на смерть.
«Ублюдок», — с восхищением подумал Атило.
Даже сейчас, десятки лет спустя, он помнил, с каким трепетом встретил жестокое предложение Марко III. В тот день Атило произнес слова развода, отказался от своих детей, сменил религию и оказался на всю жизнь прикованным к Венеции.
Он принял звание адмирала Средиземного моря и спас людей, которые возненавидели его на всю оставшуюся жизнь. На публике он был советником Марко III. Мало кто знал, что вдобавок Атило является главой его ассасинов. Вначале враг, позже — хозяин, а потом — друг. Атило отдаст жизнь за его племянницу.
Никогда прежде Атило не видел такого сборища Волчьих братьев, тем более в своем городе. Он успел полюбить этот город. Сражение будет оплачено дорогой ценой. Сойтись с псами войны в открытом бою значило уничтожить Ассасини. Скорее всего, Атило уже никогда не дождется наследника. А уничтожить Ассасини — значит оставить Венецию без всякой защиты.
Стоит ли ее жизнь так дорого?
Пятнадцатилетние принцессы не должны сбегать, желают они быть невестами или нет. У них даже мысли такой возникать не должно. Если Джульетта выживет, ее ждет жестокая порка, когда Атило расскажет правду о ее побеге. Алонцо настоит на порке, даже если ее тетушка будет возражать. Для женщины, которая так любила травить своих врагов, Алекса слишком многое прощала своей племяннице.
— Мой господин…
Из темноты появился одетый в черное мужчина с луком в руках. Он быстро взглянул, какое оружие приготовил его командир, и немного расслабился, увидев арбалет.
— Мой господин, наконечник серебряный?
— Разумеется.
Мужчина посмотрел на Джульетту и замер, увидев у нее в руке стилет Атило.
— Она знает свой долг, — сказал Атило. — А твой — умереть, но защитить ее.
В скуолу[2] Ассасини входил двадцать один человек, включая самого Атило. Вначале он называл своих людей буквами греческого алфавита, но, когда в скуоле появились выходцы из беднейших слоев Венеции, плохо знающие даже собственный алфавит, буквы сменились числами.
Мужчина средних лет, стоящий перед ним, имел номер 3.
Номер 2 сидел в кипрской тюрьме по обвинению, которое невозможно доказать — либо его освободят, либо он просто исчезнет. Зная короля Януса, последнее наиболее вероятно. Номер 4 отправился в Вену убить императора Сигизмунда. Скорее всего, он не справится. Номер 7 охраняет штаб-квартиру. Номер 13 — в Константинополе. А номер 17 — в Париже, пытается отравить принцев Валуа. Теоретически для сохранения скуолы Ассасини достаточно, чтобы выжил один из них.
Шестнадцать Ассасини против шести врагов.
При других обстоятельствах в победе никто бы не сомневался. Но Атило хорошо знал, кто такие императорские кригсхунды.[3] Его клинки будут погибать в обратном порядке. Самые младшие постараются измотать чудовищ, тогда старшие получат шанс на победу. Судьей, определяющим условие победы, был Атило. В эту ночь победить — значит уберечь госпожу Джульетту от рук врагов.
— Пошли умирать, — приказал он своему заместителю.
Ухмылка мужчины исчезла в темноте.
— Числа! — услышал Атило его крик, и перед ними разверзся ад. Рычащие звери, покрытые серебристым мехом, бросились на площадь, оставив в переулке стонущий кусок мяса, мало похожий на человека.
— Что это? — слишком громко спросила Джульетта.
— Кригсхунды! — рявкнул Атило. — Еще одно слово, и я ударю тебя.
Он вскинул арбалет и выстрелил. Зверь уклонился от серебряного болта и метнулся к одному из Ассасини, заходящему со слепой стороны. Все произошло быстро. Лапа зверя ударила парня по голове, подтягивая ближе. Чудовищные челюсти сомкнулись на шее, едва не оторвав голову.
— Я думала, они выдумка, — прошептала Джульетта, но тут же зажала рукой рот и попятилась от Атило.
Мавр горько усмехнулся. Ее можно было бы обучить. Отдай они ему девушку на несколько месяцев, и он вернул бы дяде и тете личность, ценную не только фактом своего существования. Но им это не нужно. Им нужен товар, который можно продать подороже.
Призрак удачи и плохой расчет. Третий из самых младших Ассасини нырнул под лапу зверя и сумел ударить его мечом в бок, прежде чем кригсхунд достал парня, сломав шею и разорвав грудь.
— Убей чудовище, — взмолилась Джульетта.
— У меня нет лишних стрел.
Атило скользнул взглядом по окружающим домам. Не меньше полусотни людей смотрели на них из-за жалюзи или ставень. В бедных домах нечасто встретишь застекленные окна, так что люди не только прекрасно все видят, но и слышат.
Никто из них не придет на помощь. Да и с чего бы?
— Смотри, — сказал Атило, указывая Джульетте на ближайшего кригсхунда. Зверь начал изменяться, морда становилась плоской, а плечи сужались. Джульетта не сразу осознала увиденное. Вольфинг превращался в человека. Вой оборвался, обнаженный мужчина пытался запихнуть обратно внутренности, вываливающиеся из распоротого живота.
— Теперь мы убьем его.
Из темноты выступил один из Ассасини, меч взлетел и снес оборотню голову. Фонтаном брызнула кровь.
Бой был жестоким. Люди и звери рубили и рвали друг друга на куски. В грязи оставались лежать тела. Большинство — в клепаных доспехах, несколько — голые.
— Мой господин…
Джульетта, обратившись к Атило по правилам этикета, вернула себе присутствие духа. В лунном свете она по-прежнему казалась бледной. На взгляд Атило, они все казались слишком бледными. Но, по крайней мере, она перестала дрожать и уверенно сжимала стилет. Сейчас девушка походила на прежних принцесс Миллиони.
— Они атакуют…
— Я знаю, — ответил он, поднимая арбалет.

Офицер, получивший приказ в самом начале, поднял глаза и слегка поклонился в ответ на кивок Атило, как будто попрощался с ним. Потом прозвучал сигнал, и оставшиеся Ассасини разом бросились на врага.
Финал боя был кратким и яростным.
Мечи рубили, кинжалы втыкались под ребра, кровь брызгала во все стороны. Вонь стояла, как на скотобойне: дерьмо, кровь и распоротые кишки. Люди Атило умирали достойно, но они умирали. На земле лежали тела, и только некоторые из них голые. Один полутруп, покрытый мехом, дернулся к Атило. Из бока зверя торчала рукоять кинжала.
— Убей его, — взмолилась Джульетта.
Атило прицелился и выпустил болт в горло чудовища.
Зверь пошатнулся, рванул вперед и встретился со вторым болтом. Атило взвел арбалет и вложил третий болт, но огромная лапа кригсхунда выбила оружие из его руки.
«Неужели это моя смерть?»
Мысль пришла и исчезла. Сразиться с чудовищем из ада — не худший способ уйти из жизни. Но за его спиной племянница Марко III, и он не может просто так…
— Не надо! — вскрикнул Атило, но опоздал.
Джульетта, выступив вперед, на всю длину воткнула стилет в бок зверя и дернула лезвие вбок, расширяя рану. Лапа чудовища ударила ее по голове, и девушка отлетела назад. Зверь согнулся, уже наклоняясь к ней, когда перед ним промелькнуло, шурша неоперенными крыльями, нечто, спустившееся с чистого неба. Атило воспользовался моментом и вонзил кинжал в сердце оборотня.
— Алекса?..
Крылатое существо приземлилось на ставни первого этажа, пролезло между ржавыми прутьями решетки и повисло вниз головой. Оно завернулось в крылья, сразу став намного меньше; золотистые глазки взирали на мир с явным отвращением.
— Джульетта жива?
Атило опустился на колени и приложил пальцы к горлу девушки.
— Да, госпожа моя.
— Хорошо. Сейчас она слишком ценна для нас.
Летучая мышь, глазами которой тетка Джульетты следила за схваткой, обернулась, чтобы посмотреть на агонию кригсхунда.
— Ты расстроил его, — слова чуть слышны, как шепот ветра. Горло летучей мыши не приспособлено для разговоров.
— Он умирает.
— Глупец, его хозяина. Леопольд снова попробует похитить ее.
Сегодня германский принц не похищал Джульетту, мысленно отметил Атило. Девушка сбежала сама.
— Тогда мы выследим Леопольда и убьем его.
— Он защищен, — прошептала мышь. — Теперь он предупрежден. Он станет осторожнее. Воссоздаст Волчьих братьев. И тогда все начнется сначала. Растерзанные дети и Ночная стража, страшащаяся выполнять свой долг. До тех пор, пока мы не устанем и не согласимся на предложенные условия.
— Это наш город.
— Да, — ответила мышь. — Но он — бастард германского императора.

Атило постучал в дверь дважды, но никто не отозвался. Тогда он просто вышиб дверь и вошел, держа в руке кинжал.
— Вскипяти воду, — приказал он. — И достань мне нитки.
Вид оружия, командный тон и абсолютная уверенность в том, что приказы будут выполнены, — все это вместе заставило хозяина дома отложить железный прут, низко поклониться и отправить жену на кухню.
— Кто спит там? — палец Атило указывал поверх головы хозяина.
— Моя дочь…
— Приведи ее сюда.
— Мой господин.
В голосе хозяина слышался страх.
— Мне не нужна твоя проклятая дочь, — грубо отрезал Атило. — Только ее кровать и тишина. Оставь горячую воду, иголку и нитку перед дверью.
— Нитку, господин?
— Найди конский волос, — вздохнул Мавр, — прокипяти его и иголку заодно. Постучи в дверь, когда все будет готово. — Он исчез в темноте за дверью, но вскоре вернулся, неся на руках Джульетту. Ее лицо заливала кровь из раны на голове.
— Вы знаете, кто я?
Мужчина, женщина и их только что разбуженная дочь разом кивнули. Дочери было не больше двенадцати, она куталась в одеяло и вздрогнула, когда Атило посмотрел на нее.
— Вы видели бой?
— Мой господин, никто из нас ничего не видел.
— Правильный ответ, — заметил Атило, направляясь к спальне.
Новый, 1407 год.

В те дни, недели, а затем месяцы после сражения между Ассасини и Волчьими братьями, сражения, о котором мало кому стало известно, полным ходом шли приготовления к свадьбе Януса, короля Кипра, и госпожи Джульетты.
В день, когда старый год подходил к концу и начинался новый, иными словами, двадцать пятое декабря, в Рождество Христово, Атило иль Маурос зализывал раны и размышлял, как же сохранить в тайне разгром Ассасини.
Девушка, за которую они погибли, ждала встречи с будущим мужем. Однако сам Янус, разумеется, не приехал. В качестве своего представителя он отправил англичанина, сэра Ричарда Гленвила.
Посланник прибыл в середине декабря и задержался в герцогском дворце до Рождества, пока согласовывались условия и велись переговоры об отъезде Джульетты. Сэр Ричард отметил окончание переговоров, объявив о призе в сто золотых монет на гонках гондол. Так иностранцы обычно пытались снискать расположение венецианской публики.
Однако его щедрость не впечатлила госпожу Джульетту, которой пришлось выйти из теплых комнат на холодный зимний ветер. Девушка почти не скрывала своего раздражения. Она не подозревала, насколько понедельник, третье января, изменит ее жизнь. Ее беспокоил только дождь со снегом — он портил прическу, пока Джульетта была вынуждена любоваться окончанием этой глупой гонки.
— Говорят, крестоносцы предпочитают мужчин.
Простой нагрудник сэра Ричарда был наполовину скрыт плащом его ордена. Из украшений он носил только кольцо, связывающее рыцаря с его приоратом. Капитан эскорта Джульетты, в отличие от англичанина, нарядился в красные рейтузы, алые туфли и короткий парчовый дублет, открывавший гульфик. Оба мужчины любовались женой какого-то торговца.
— Госпожа моя, вы в этом уверены?
— Элеонора… — Джульетта собиралась возразить своей фрейлине, но затем просто пожала плечами. — Возможно, сэр Ричард — исключение.
— Возможно, слухи лгут.
— Он тебе нравится!
— Госпожа.
— Определенно нравится!
Тринадцатилетняя Элеонора была двоюродной сестрой Джульетты. Темноглазая, темноволосая и с оливковой кожей, характерной для тех, в ком смешалась кровь севера и юга; верна своей госпоже, но вполне способна постоять за себя.
— Он — Белый крестоносец.
— И что же? — потребовала продолжения Джульетта.
— Крестоносцы соблюдают целибат.
— Якобы.
— Как вы думаете, о чем они говорят? — поинтересовалась Элеонора, пытаясь сменить тему. Однако Джульетта только сильнее нахмурилась.
— О моей помолвке. Все только о ней судачат.

— А она интересная.
Капитан Родриго удивленно посмотрел на жену торговца. Светловолосая, с розовой кожей, большегрудая и ширококостная. Ее бедра — хорошая подушка для мужчины. Но интересная?
— Я говорю о вашей госпоже Джульетте.
Оба мужчины обернулись к принцессе Миллиони.
Уже пять поколений ее семьи носили беретум, шапку странной формы, принятую прежними дожами. Раньше герцогов избирали, какими бы продажными ни были выборы. Но наследники Марко Поло считали, что герцогство принадлежит им по праву рождения. Их дворец больше, чем у Медичи. Поместья на материке обширней владений Папы. Семья Миллиони, агрессивная и алчная, обожала интриги. Наилучшие качества для герцогского рода. К этим трем они добавили четвертое — смертоносность. У семьи были длинные руки, и они сжимали острые клинки.
— Миллиони хранят нашу свободу.
— А кто же покушается на нее? — в голосе Ричарда слышалось удивление.
— Все. Венеция балансирует на канате, а внизу, в яме, ждут своего часа хищники. Они видят, как мы танцуем, элегантно, изящно, в своих лучших одеждах, и никогда не задумываются о том, как нам удается оставаться на канате.
— И кто эти хищники?
Родриго резко обернулся:
— Германский император — на севере. Византийский — на юге. Папа, который объявил Миллиони фальшивыми принцами и тем самым развязал руки кающимся грешникам с острыми кинжалами и нечистой совестью. Мамлюки жаждут наложить лапу на наши торговые пути. Король Венгрии желает вернуть свои колонии в Далмации. Каждый из них предлагает нам защиту от всех остальных. И кто же, по-вашему, хищники?
— Так вы выдаете Джульетту замуж за Януса ради защиты торговых путей? Бедный ребенок…
Джульетта заметила их взгляды и отвернулась.
— Она даже не пытается казаться счастливой, — заметил Ричард, пожав плечами. — Да и с чего бы? Янус намного ее старше. Думаю, она мечтает о флорентийце.
— Козимо?
— Он… Что? На пару лет старше ее? Образован, любит музыку, прекрасно одевается. Его даже считают красивым.
— Ей никто не нравится, — заявил Родриго. — Даже, — продолжил он, стараясь приукрасить правду, — такой привлекательный, закаленный ветеран, как я.
Сэр Ричард фыркнул.
— В любом случае она не может выйти за Медичи. Флорентийцы — наши враги.
— И мы были врагами, пока ваш посол не предложил эту партию на похоронах нашей королевы. Януса несколько удивил выбор момента.
Посол Венеции на Кипре отличался терпением затравленного медведя и деликатностью разъяренного быка. Он получил назначение, поскольку герцогиня Алекса не вынесла его присутствие в своем городе.
— Послушайте, — заметил Родриго. — Вам следует поведать Джульетте об изумительной красоте Кипра. И о Янусе, онемевшем при виде ее портрета.
— Я Крестоносец, — печально ответил Ричард. — Мы не лжем.
— Вы должны увлечь ее.
— Вы бывали на острове Януса? Тогда вам известна правда. Знойное лето, унылая зима. Только скалы и козы, зато в изобилии. Я не стану приукрашивать правду, чтобы произвести впечатление на принцессу.
Родриго вздохнул.
— Но поговорим о другом, — предложил Ричард. — Кто займет десятое кресло?
Родриго посмотрел по сторонам, демонстрируя, насколько неудачным он счел вопрос, и прошептал:
— Пока сказать невозможно. Но решение, несомненно, будет мудрым.
— Несомненно.
Одно место во внутреннем совете города оставалось вакантным. Вполне очевидно, распоряжаться им должен Марко IV, правящий герцог Венеции и принц Серениссимы. К несчастью, Марко не слишком интересовался политикой.
— У вас ведь наверняка есть какие-то мысли?
— Это зависит от…
— От чего же?
Родриго снова быстро огляделся и ответил:
— Кто примет решение — регент или герцогиня.
Воцарилась неприятная пауза. Мужчины шли в полном молчании, пока сэр Ричард не остановился у дверей церкви, к которым было прибито объявление.
Разыскивается
Аксель, мастер-стеклодув.
Пятьдесят золотых дукатов любому, кто его схватит. Смерть любому, кто поможет ему бежать. Таково правосудие Десяти.
В описании внешности говорилось о мужчине плотного сложения, с большим животом, седыми висками и уродливым шрамом на левой руке. Если у него есть хоть капля мозгов, он острижет волосы. Вдобавок, если он скрывается в страхе за свою жизнь, его живот вскоре станет намного меньше. А вот шрам скрыть куда труднее.
— Вы поймаете его?
— Обычно мы их ловим.
— А его семья?
Родриго убедился, что его подопечные идут впереди рука об руку: одна угрюмо, другая настороженно. Быть фрейлиной Джульетты — большая честь, но это нелегкий труд.
— Разумеется, их допросят.
— А разве их еще не допросили?
— Конечно… — Родриго говорил громко, и госпожа Элеонора обернулась. — Да, — процедил он сквозь зубы. — Их уже допрашивали. Его зять и внук уже мертвы. Завтра Совет допросит остальных.
— И тогда?..
— Смерть между львом и драконом.
Две колонны отмечали край пьяцетты, маленькой площади, примыкающей к значительно большей — Сан-Марко. Одну колонну венчал крылатый лев, на верхушке другой святой Тодаро поражал дракона. На этом месте казнили изменников.
— Но зачем их убивать, если они ничего не знают?
— Что вам известно о Мурано?
— Немного. У вас не жалуют чужестранцев.
— На острове стекольщиков собственные суды и собор, своя монета, свой епископ. У них даже есть собственная Золотая книга.[4] Их тайны — источник немалой части богатств Венеции.
Капитан Родриго замолк, желая подчеркнуть сказанное.
— Это единственное место во всем мире, где ремесленники — господа, а умелые руки дают право прилюдно носить меч.
— Но за все приходится платить?
Порядочность удержала Родриго от лжи. Стеклодувы не могли оставить Мурано без разрешения, а наказанием за попытку уехать из Венеции была смерть.
— А разве вам не требуется разрешение приора, чтобы покинуть Кипр?
— Я Крестоносец, — вопрос удивил Ричарда. — Я ем, сплю и сражаюсь по приказу моего приора. И нам пора прекращать беседу. Мы забываем про госпожу Джульетту и тем самым мешаем ей забыть о нас.
Родриго рассмеялся.
— Она еще молода. А Янус… — на минуту он задумался. — У него своеобразная репутация.
— Вы слышали, ему нравятся мальчики?
— А еще — боль.
— Последнее — определенно ложь.
— Неужели он женился на своей покойной жене по любви?
— Он спал с ней только единожды. И сильно переживал, когда она умерла. Но вашу госпожу Джульетту ждут нелегкие времена.

Кудрявый парень и его товарищ-нубиец первыми вырвались из вод Большого канала и быстро приближались к пьяцетте. Они опередили своих преследователей настолько, что уже могли не бояться соперничества.
Возможно, малочисленность команды восполнялась легкостью их лодки.
Там, где гребли трое, пятеро или даже семеро, справлялись всего двое. Оба стояли, каждый держал одно весло. В Венеции насчитывалось десять тысяч гондол. Их число было известно, поскольку с каждой взимался ежегодный налог.
Сто пятьдесят лодок приняли участие в гонке по маршруту вокруг городских окраин и обратно, по изгибу Каналассо, как венецианцы называли свой Большой канал. В большинстве именно гондолы, но передняя лодка выглядела совсем по-другому.
— Что это? — поинтересовался у Родриго сэр Ричард. Затем, вспомнив о манерах, добавил: — Может быть, ее светлость подскажет нам?
— Элеонора?
Фрейлина покачала головой, она тоже не знала.
— Випера, — подсказал Родриго. — Чаще всего используется для контрабанды.
— Випера, — спокойно повторила Джульетта. — Чаще всего используется для контрабанды.
— Она может плыть в обе стороны?
Родриго кивнул.
— Гребцы просто разворачиваются в лодке, пока мои люди пытаются повернуть свои гондолы. Виперы нечасто увидишь при свете дня.
— Есть в ней что-то от змеи.[5]
— Да, они стремительно жалят.
— Контрабандисты, которые стремительно жалят… Или на этих лодках плавают не только они?
Родриго улыбнулся, услышав сухое замечание сэра Ричарда. Венеция известна как город золота, стекла и убийств. Вся Италия знала, почему мчащиеся к финишу лодки черного цвета. Одиннадцать лет назад, в лето от Рождества Христова 1396, какая-то гондола промелькнула рядом с богато разукрашенной лодкой, в которой плыла мать Джульетты, Зоэ деи Сан-Феличе. Арбалетный болт пронзил гребца навылет и убил ее. Когда гребец подполз к Зоэ, единственная сестра прежнего герцога уже умерла.
Сословный закон, принятый в тот же вечер, гласил: все гондолы должны быть выкрашены в черный цвет. В Венеции цветом смерти считался красный. Но Зоэ любила черный цвет, и, дабы почтить ее безупречный вкус, все гондолы стали черными. Правда же заключалась в другом: Марко III хотел обеспечить безопасность своей семье, сделав все гондолы похожими одна на другую.

Мальчишки в випере были уже совсем близко, когда ближайшая к ним гондола неожиданно качнулась и накренилась, с шумным всплеском высыпав свою команду в воду. Кудрявый парень обернулся и что-то крикнул, нубиец расхохотался.
— Та гондола — Дольфино, — произнес Родриго, как будто это все объясняло. — Он не вынесет поражения.
— Вы хотите сказать?..
Госпожа Джульетта поджала губы:
— Это не случайность.
— Дольфино, — добавил Родриго, — сокращал разрыв и был близок к победе. Но парни пожертвовали своим вторым местом ради друзей.
— Давайте заканчивать, — заявила Джульетта.
Она подобрала платье и, сойдя с деревянной дорожки на скользкие кирпичи, направилась к финишной черте. Сэр Ричард последовал за ней, размышляя, как король Янус справится со своей своенравной невестой.
— Как вас зовут? — спросил Родриго.
— Якопо, мой господин. — Кудрявый парень, небогато одетый, но свежевыбритый, поклонился с ленивой грацией, достойной придворного. — А это… раб.
Раб поклонился низко, в восточном стиле. Десятки туго заплетенных косичек на его голове украшали серебряные наконечники.
— Молодец, — сказал сэр Ричард.
Кудрявый парень улыбнулся.
Широкое лицо и карие глаза. Сильные руки и… Узкие рейтузы, пропитанные солеными брызгами, подчеркивали его мужественность.
— Элеонора, — заметила Джульетта. — Ты пялишься.
Девушка смутилась и покраснела.
— Дистанция? — быстро спросил сэр Ричард.
— Девять mille passum,[6] мой господин. Семь тысяч шагов по краю и примерно две тысячи через канал. Когда шли на север, встретили серьезные волны, но она хороша… — парень с гордостью кивнул на виперу.
— Твоя?
— Моего хозяина.
Наступившая тишина сама по себе означала вопрос, и парень добавил:
— Господин Атило иль Маурос. Он…
Ричард знал его.
— Твой выигрыш, — сказал он, протягивая кошелек.
Юноша снова поклонился и не удержался от искушения взвесить кошелек в руке. Еще одна улыбка — белоснежные зубы и морщинки вокруг глаз.
— Элеонора…
— Я не единственная, кто пялится.
Джульетта резко обернулась к своей фрейлине.
— И возьми это, — поспешно добавил Родриго, стягивая свой парчовый дублет. Куртка давно вышла из моды и носила следы штопки, но победитель изумленно распахнул глаза. Потом нахмурился.
— Мой господин, здесь серебряное шитье.
Потрепанная парча не вызовет вопросов. Но серебряная нить, равно как и золото, мех, эмаль или шелк, приведет его в руки слуг закона.
— Вряд ли Стража захочет арестовать сегодняшнего победителя гонок, а вечером ты сможешь отдать дублет своей женщине, чтобы она избавилась от серебра.
— Мой господин, у меня нет женщины.
— К вечеру будет, — пообещал сэр Ричард.
Когда госпожа Джульетта, радуясь, что больше не нужно стоять на холодном ветру, двинулась прочь от соленых брызг и пляшущей на волнах лодки, капитан Родриго услышал за своей спиной шаги.
— Господин мой…
Он обернулся и увидел кудрявого парня.
— Якопо, не так ли?
Юношу явно обрадовало, что капитан запомнил его имя.
— Да, мой господин. Прошу простить меня. Я полагаю, вы знакомы с госпожой Десдайо?
Родриго кивнул.
— Близко, мой господин?
Капитан яростно оскалился, и Якопо отступил назад.
— У меня нет сомнений в чести госпожи Десдайо! — рявкнул Родриго. — Никто не смеет сомневаться в ее чести. Ты понял меня?
Якопо кивнул и низко поклонился, признавая свой проступок. Потом прикусил губу и замялся, как уличный мальчишка, каковым, возможно, он и являлся. Типичное для Венеции лицо. Изгиб рта и проницательные глаза в обрамлении кудрявых волос. Прямой, несломанный нос встречался гораздо реже. Парень либо избегает драк, либо очень хороший боец.
— Так что ты хотел сказать?
— Она обручена с моим хозяином.
Родриго умел владеть собой.
Он хорошо справлялся со своей работой. Регент и герцогиня прибегали к его услугам, когда им требовался надежный офицер. Он начал службу младшим лейтенантом и добился своего поста главы венецианской таможни тяжким трудом. Но сейчас в его глазах мелькнул мрак. Родриго перевел взгляд на елочку кирпичной кладки, устилающей пьяцетту. Люди на площади, поймавшие его взгляд, быстро отворачивались.
— Когда это случилось?
— Вчера, мой господин… Я узнал сегодня утром, когда готовился к гонке. Господин Атило пришел пожелать мне удачи.
— Я понял, — с трудом выдавил Родриго.
Десдайо Брибанцо, полногрудая, пухленькая и жизнерадостная, являлась его идеалом красоты. Дьявол, она идеал всего города. Единственным ее недостатком был цвет волос: каштановый, а не столь любимый в Венеции золотисто-рыжий.
В отличие от других девушек, она наотрез отказывалась красить волосы.
Десдайо в свои двадцать три года обладала неотразимым сочетанием достоинств: огромные глаза, очаровательное личико, прелестная улыбка и огромное состояние, наследницей которого она являлась. Ее отец импортировал больше перца, корицы и имбиря, чем любой другой дворянин города. И само собой, у нее имелось больше поклонников, чем у любой из ее соперниц. Родриго входил в их число. Они были знакомы с детства, и Родриго думал, что она к нему неравнодушна.
— Почему ты рассказал мне?
— Я слышал… Ваша доброта. Дублет… — Якопо замешкался и вновь принялся переминаться с ноги на ногу.
— Господин Брибанцо дал свое согласие?
— Господин мой, он все еще в Риме.
— В таком случае посмотрим, что он скажет. Она будет не первой, кто отдаст свое сердце одному мужчине, в то время как отец отдаст ее тело другому.
— Сейчас все намного сложнее, — Якопо осторожно выбирал слова, сохраняя нейтральное выражение лица, как будто ожидал вопроса «почему?».
— Скажи мне все, — прорычал Родриго.
— Она переселилась в дом иль Маурос.
— Господи Боже. Ее отец…
— Будет в ярости, господин мой. Тем не менее если она проведет там хотя бы одну ночь без сопровождения, то даже родительский гнев не сможет избавить ее от последствий.
— У нее есть золото, — спокойно ответил Родриго. — Его будет достаточно.
Якопо втянул воздух сквозь сжатые зубы, будто признавая: пути женщин, особенно знатных и богатых, выше его понимания. И кто такой Якопо, чтобы спорить с утверждением храброго капитана?

При строительстве дома Дукале использовали колонны, оконные рамы и двери, награбленные в других городах. Тем не менее архитектурный стиль этого здания был уникальным. Круглые арки православного Востока сочетались здесь с мавританской резьбой и стрельчатыми окнами западной готики. Такую смесь можно отыскать только в одном городе мира — Венеции.
Сам по себе грабеж — еще не оскорбление.
Многие части дворца и его базилики похитили из мечетей, синагог и даже церквей, но и это еще не оскорбление. Как здесь часто говорили, Венеция стоит на первом месте, а христианство — на втором, так можно ли ожидать иного?
Оскорбление было более тонким.
Дворец объявлял иноземным правителям: вы прячетесь за толстыми уродливыми стенами своих замков. Я живу на острове посреди моря. И мощь моя столь велика, что я могу позволить себе жить за тонкими, будто стеклянными, стенами.
Такая мысль не приходила в голову капитану Родриго, пока сэр Ричард не озвучил ее.
— Сэр Ричард, возможно, вы…
Родриго незаметно указал на Джульетту, а затем на ближайшую дверь дворца:
— Меня ждет служба.
— Вы не отужинаете с нами?
— Как я уже сказал, меня призывает долг.
Сэр Ричард нахмурился:
— Мне не кажется, что…
— Герцог, — ответил Родриго, — может обойтись без меня. А вас он ожидает на ужине. Ну, — уточнил он, — уверен, вас ждут регент и герцогиня Алекса. Его высочество…
Иных слов не требовалось.
— Ваши дела связаны с таможней?
Родриго указал головой в сторону дюжины судов, пришвартованных в отведенной для карантина части лагуны. С того момента, как шесть лет назад гнев Господень[7] унес половину Венеции, все прибывшие суда ожидали там, пока власти не убедятся в отсутствии заразы.
— Мы считаем, один из них мог взять на борт стеклодува. Сегодняшним вечером мы поднимемся на судно.
— Которое?
— Видите, вон то?
Сэр Ричард вгляделся в пелену мокрого снега. Спустя несколько секунд Родриго обнаружил, что к ним присоединились Джульетта и ее фрейлина.
— Мавры, — заметила Элеонора.
Джульетта покачала головой.
— Мамлюки, — поправила она. Потом, заметив удивление сэра Ричарда, добавила: — Когда вам нечего делать, кроме как следить за кораблями, вы довольно быстро запоминаете их флаги. Тут любой неуч справится.
С лица сэра Ричарда исчезли всякие эмоции.
Он должен подтвердить соглашение, забрать новую жену короля и сопроводить ее до Фамагусты. Там она сможет полюбоваться на суда, которые направляются на север из венецианских портов, нанизанных, как жемчужины на ожерелье, между Родосом и самим городом. А потом характер Джульетты станет проблемой короля Януса. И такая перспектива нисколько не огорчала Ричарда.
— А что не так с этим судном?
— Абсолютно ничего, — ответил Родриго госпоже Элеоноре. — Они приплыли, выждали, сколько приказано, и последовали за нашим лоцманом, даже не возразив против цены…
— И все? — фрейлина Джульетты явно удивилась.
— Они заплатили портовые сборы, купили пресную воду. И даже не пытались сунуть взятку, чтобы их побыстрее выпустили из карантина…
Леди Джульетта фыркнула. Весьма подозрительно.
В здании таможни, знаменитой венецианской крепости Догане, после захода солнца начали собираться люди. Родриго появился последним.
— Хей, старший…
Человек, произнесший эти слова, был ниже своего командира и намного уже в плечах. Широкое лицо, монгольские глаза и сальная кожа достались ему в наследство от отца. Он прожил на земле Господней уже полсотни лет, но все еще разговаривал как его мать, торговка с Риальто.[8]
— Что?
— А вот и ответ пришел.
— Какой еще ответ?
— Да я уж собрался спросить, все ли у тебя в порядке.
Когда Родриго встретил Темучина, тот, в доску пьяный, просил милостыню на улице. За два года Темучин из уборщика поднялся до сержанта. Он предпочитал сражаться без правил, много пил и всегда платил свои долги; отряд уважал его за эти качества или, по крайней мере, держал любые возражения при себе.
— Все здесь?
— Один болен. Я заменил его.
Темучин указал на мужчину с крысиным лицом, одетого в халат. Поверх халата был напялен такой грязный жилет, что в безлунную ночь его владелец будет просто незаметен. За плечом у мужчины висел композитный лук и колчан стрел. Капитан уже много лет не видел стрел такой формы. Взглянув внимательнее, Родриго приметил характерный разрез глаз мужчины.
— Я могу найти кого-нибудь еще.
— Не нужно.
Монголы держали в городе фонтего, торговое представительство, где действовали монгольские законы. И как все остальные народы, они порождали полукровок.
Родриго взял вяленую рыбку и принялся жевать. Ему захотелось вина, смыть послевкусие, но единожды поддавшись соблазну выпить, он не сможет остановиться.
Атило иль Мауросу не меньше шестидесяти пяти. Его имени нет в Золотой книге, перечне благородных, имеющих право восседать в Совете. Более того, он даже родом не из Серениссимы. Он говорит на итальянском с андалузским акцентом.
— Найди мне вина, — распорядился Родриго.
Темучин с сомнением взглянул на него, но все же отправил солдата за новым кувшином.
Родриго наполнил бокал на низкой ножке, на котором поблекшие святые казались призраками, и вернул кувшин:
— Отдай остальным.
— Старший…
— Ладно. Хорошо. Пусти его по кругу. Но если кто-нибудь напьется, я его выпорю. А если кто-нибудь погибнет из-за пьяного дурака, я его повешу. Убедись, что они это понимают.
Мужчины выслушали, но все равно наполнили свои кружки.
— Лодки готовы?
Разумеется, лодки готовы. Лодки всегда готовы. Но Темучин все же удостоверился, прежде чем коротко кивнуть капитану и спросить, не нужно ли чего-то еще.
«Чего-то кроме головы Атило на пике?»
В кабинет наверху, занятый капитаном Доганы, вела пожарная лестница, и сейчас перед ней на коленях стояла полная женщина. Ее, полагал Родриго, можно и уложить без особого труда. Мария была женщиной Темучина и неофициальной служанкой на таможне.
Широкие бедра, большая грудь. Грудь колыхалась, когда женщина двигалась по комнате, зажигая свечи. У нее даже почти все зубы сохранились. Она повернулась, все еще сидя на корточках, и Родриго увидел темное пятно между ее бедер.
— Желаете еще чего-нибудь, мой господин?..
— Нет, — бросил Родриго.
Он желал Десдайо. А кто нет?
В углу стояла пара точильных кругов.
Один грубый, а второй очень тонкий, Родриго еще не доводилось видеть такого. Их общий вес велик, и раскрутить камни непросто, зато потом они крутятся намного дольше, чем одиночный камень. Родриго точил меч с привычной сноровкой, пока кончик и лезвие не стали достаточно острыми, чтобы резать кожу — обычный для моряков доспех.
Темучин постучал в дверь, когда пробило полночь.
— Старший, мы ждем приказа.
Сержант уже проверил оружие своих людей, но капитан Родриго проверил все заново. Если этого не сделать, Темучин здорово удивится.
После душной крепости ночь казалась еще свежее. Капли дождя стучали по листьям. Если повезет, дождь сменится мокрым снегом, летящим в лицо мамлюкам. Тогда людям Родриго будет проще незаметно приблизиться к судну.

Родриго, подставив лицо ветру, чувствовал на щеках злые слезы. Он проклинал себя за глупость и благословлял темноту. На его глазах Десдайо из балованного ребенка становилась молодой женщиной, отчаянно жаждущей свободы, которой все еще обладали ее юные кузины.
Разумеется, ему бы очень пригодилось состояние Десдайо. В его собственном доме царит разруха: жалованье в Догане меньше его расходов. И в то же время Родриго не лгал Десдайо, когда говорил, что любит ее. Ее, сбежавшую в дом другого мужчины.
В постель другого мужчины.
— Старший…
— Чего?
Две его лодки качались рядом на легкой зыби. Темучин держал крючья, сцепившие борта и не позволяющие лодкам разойтись. Почувствовав злость в голосе капитана, все замерли. А ведь сейчас та самая минута, когда Родриго должен отдать последние приказы — выбрать первую лодку, сказать людям, что именно он ожидает найти.
— Старший, особые приказы будут?
Родриго обыскал вместе с Темучином не меньше сотни судов, всяких, от мавританских галер и торговых парусников из Византии, до русских ладей и даже фелук, прибывших сюда из устья Нила. Так чем этот раз отличается от прочих? Сержант заслуживает хоть какого-то объяснения, понял Родриго.
— Девушка, с которой я знаком, выходит замуж.
— И все? — на лице Темучина отразилось отвращение.
— У них красное золото, — ответил Родриго. Как будто и не было последних слов. — Еще серебро мамлюков. Все указано в грузовом манифесте. Три леопардовые шкуры, небесный камень для закалки стали и сундучок с рубинами. Но меня беспокоит, что они скрывают. Я хочу сказать, уж если мамлюки не пробуют подкупить…
— Старший, можно я скажу кой-чего?
— Мне это вряд ли понравится.
— Не понравится, точно. Старший, забудь девку. Она просто дырка, смазливая там или нет. Нельзя хандрить перед делом. Верный путь к смерти.
Родриго ненавидел, когда Темучин был прав.
Лодки расцепились. Одна направилась навстречу ветру, к дальнему концу «Куайи», принадлежащей мамлюкам. Темучин вел отсчет, равномерно, будто шагая в полночь по площади Сан-Марко.
— Пятьдесят.
Родриго вытянул из кармана тяжелую перевязь, повесил через плечо и поправил на бедре. Венецианский офицер, ступающий на борт иностранного судна, обязан носить такую перевязь. Она превращала оскорбление, нанесенное офицеру, в оскорбление города. А оскорбление города есть оскорбление герцога.
Это упрощало работу.
— Сто, — продолжал Темучин.
— Пошли.
Весла толкнули лодку вперед, борт «Куайи» надвинулся и внезапно навис над люггером, будто угрожая раздавить его. Якорный канат, гудящий от напряжения, тянулся вверх. Там они и высадятся.
— Я пойду первым.
— Старший…
— Ты меня слышал.
Даже Темучин, поклявшийся защищать Родриго, не собирался оспаривать приказы, данные на поле боя. Когда капитан добрался до палубы, один из его людей со второго люггера уже стоял над мертвым мамлюком.
— Чисто сработано, — произнес Родриго.
Он подал знак, и остальные полезли на палубу.
— Хорошо, — сказал Темучин приглушенным голосом. — Ты и ты — к тому грузовому люку, ты — вон к той двери… Эй, ты, почему твой арбалет не заряжен?
— Сейчас, дай мне… — зашипел мужчина, лихорадочно взводя тетиву.
Секунду сержант свирепо глядел на него, но уже в следующее мгновение откуда-то сверху просвистела стрела, и злость сменилась потрясением. Темучин уставился на древко, торчащее из его груди.
— Снасти! — рявкнул Родриго.
Темучин упал на колени, кровь стекала по пальцам, прижатым к груди. Тем временем новый член отряда встал уверенно, вскинул собственный лук и замешкался:
— Живым или мертвым?
— Убей его.
Мужчина пустил стрелу в щель между досками «вороньего гнезда», в пах мамлюку-лучнику. Тот упал на палубу с глухим стуком. Ему следовало стрелять сразу, как только они высадились на борт, или, наоборот, дождаться удачной минуты.
— Лучше бы живым, — на губах Темучина пенилась кровь. — Тогда бы его прикончил один из этих ублюдков, за никчемность. Если мы оставим кого-нибудь в живых. Знаешь, он нам здорово подсобил. А то нас могли отыметь.
— Помогите Темучину встать.
Двое солдат исполнили приказ. Стрела была в ярд длиной, наконечник вышел сзади, у поясницы сержанта. Родриго убедился, что наконечник не отравлен, облегченно вздохнул и, не говоря ни слова, резко отломил оперенный конец.
— Прибинтуй стрелу прямо в ране, — сказал он стражнику.
— Господин…
— Смотри, — дверь приоткрывалась. С полдюжины арбалетов нацелились в ее сторону. — Ждать приказа! — скомандовал Родриго.
Дверь открылась еще немного, потом внезапно начала закрываться и вдруг замерла. Человек за дверью должен понимать, насколько слаба его защита. Окованные болты пройдут насквозь.
— Именем Марко IV, — громко произнес Родриго. — Покажись. Мы ищем сбежавшего стеклодува. У нас есть основания подозревать, что он может быть на борту. Любые попытки помешать нам будут расценены как враждебные действия.
Дверь с гулким ударом захлопнулась.
— Бог мой, — прошептал кто-то из стражников. — Мы его нашли.
Похоже, все именно так. По крайней мере, Родриго на это надеялся. Хотя стеклодув умрет ужасной смертью, его дети и внуки — те, кто еще жив, — избегнут такой участи.
Из-за двери послышались странные слова.
Голос, гортанный и темпераментный, звучал слишком молодо для капитана судна, тем более такой громадины, как «Куайя». Родриго не ответил, и фраза прозвучала вновь. Насколько он мог судить, человек повторял одно и то же, слово в слово. Проблема заключалась в том, что Родриго не имел ни малейшего представления, были ли слова вопросом, заявлением или похвальбой, угрозой сражаться до смерти.
— Кто-нибудь понял?
Новичок кивнул.
— Как тебя называют?
«Бато» звучало как прозвище.
— Скажи ему, я ищу стеклодува. Мы думаем, он мог пробраться на судно.
Несколько фраз, затем Бато повернулся:
— У них его нет.
— На каком языке он говорит?
— На тюркском. Хороший тюркский. Официальный. Очень правильный.
— Скажи, я начальник Доганы и собираюсь обыскать его судно. Если его слова — правда, он сможет дождаться окончания карантина или уплыть с завтрашним приливом. Мы сочтем его мертвеца и раны нашего сержанта платой за непонимание.
Прозвучавший ответ был намного спокойнее.
На борту судна нет стеклодува. Грузовой манифест, переданный Догане, точен. В любом случае они позволят венецианцам искать всюду, где те захотят. Им скрывать нечего.
— Скажи, если бы дело касалось только меня, я бы поверил его слову и немедленно ушел.
Неправда, само собой, но Родриго готов произносить любые сладкие речи, если они помогут поскорее покончить с делом и доставить Темучина к доктору Кроу. В эту минуту дверь отворилась, и из темноты показался мамлюк с тонкими чертами лица, прищурившийся от лунного света. Его одеяние украшала серебряная вышивка, на голове красовался алый тюрбан.
Он выглядел немногим старше мальчишки.
Мамлюк, выделив Родриго по его перевязи, коснулся рукой своего сердца, рта и лба в официальном приветствии, а затем жестом пригласил капитана Доганы внутрь.
Судно устроено точно так же, как и десятки тех, которые им доводилось осматривать раньше. Каюта капитана на корме, помещения для экипажа под палубой. Половина этого пространства отводилась под груз. Еще ниже находился лаз, «подполье», где корпус изгибался к килю. Под ним — вонючая яма, наполненная камнями для балласта.
Родриго проверял все. Тяжесть от предательства Десдайо давила его сердце, будто камень. Двое из отряда помогали Темучину добраться до верхней палубы, когда Родриго внезапно остановился, рявкнул приказ, и его люди тоже замерли, а по лицам мамлюков пробежал отблеск паники.
Длина лаза — двадцать один шаг. Грузовой палубы — девятнадцать. Если бы речь шла о другом конце, Родриго мог бы списать разницу на носовой изгиб. Но здесь?
— Скажи ему, мы собираемся сломать доски, — Родриго указал на кормовую переборку.
Поток страстных тюркских слов. Мамлюк заступил дорогу и встал у переборки.
— Он говорит, его судно утонет, и мы все умрем. Вы будете виноваты, и его страна вступит в войну с Серениссимой. Тысячи кораблей переплывут Адриатику и разграбят все колонии Венеции.
— Скажи, я рискну.
На поиски подходящего топора ушло минут пять. К этому времени вокруг них собрался весь экипаж, безмолвными призраками взирая на солдат. Только заряженные арбалеты людей Родриго удерживали команду от нападения.
— Давай! — приказал капитан.
Бато взмахнул топором.
— Еще.
Второй удар расширил пролом.
— Что-то воды не видно, — прорычал Темучин.
Доски слишком тонкие для корпуса «Куайи», а древесина — слишком свежая. Венецианские корабелы хранили бревна не менее двух лет, прежде чем распустить их на доски и высушить.
— Руби ниже.
Бато встал покрепче и нанес удар, способный обезглавить лошадь. Еще удар… В проломе была темнота. В нос ударил крепкий запах застоявшейся мочи и дерьма. Бато, не дожидаясь новых приказов, ухватился за край доски и потянул его. Дерево подалось, доска со скрипом выскочила из креплений.
За ней последовала еще одна.
— Свет! — потребовал Родриго.
Он перешагнул через обломки досок и вошел в зловонный отсек за переборкой. В следующую секунду за ним двинулся мамлюк.
Родриго исполнилось тридцать. Ему было четырнадцать, когда он сражался в своем первом бою, а первую женщину взял годом раньше. Видел, как грабили города, как флорентийского лазутчика раздирали дикие лошади. Он ожидал увидеть сбежавшего стеклодува. Он…
Капитан перекрестился.
В цепях висел обнаженный юноша, запястья вокруг оков разодраны до сырого мяса. Ему, должно быть, лет семнадцать, от силы — девятнадцать. Длинные серебристо-пепельные волосы наполовину скрывали лицо, прекрасное, как у ангела. Тело блестело, как мокрый мрамор. Такое прозрачное, почти алебастровое.
Палубу у его ног устилала черная земля.
Темучин, протолкнувшись мимо своего командира, протянул руку и поднял голову юноши к свету.
Глаза мальчика резко открылись. Янтарные, с крапинками.
Не успел чужеземный капитан выкрикнуть приказ, как Темучин выхватил кинжал и перерезал ему горло, брызнула кровь.
— Темучин…
— Убить всех! — скомандовал сержант.
Солдаты снаружи повиновались без промедления. Щелкали арбалеты, летели стрелы, кинжалы отыскивали сердца. Пятнадцать секунд адской бойни. Запах крови, тела мамлюков на палубе и Бато со своим луком, отправившийся охотиться на оставшихся.
— Сожгите судно.
Родриго уставился на Темучина.
— Старший… Возьмем все ценное для регента и герцогини и сожжем остальное. И его — тоже. Я знаю, что это. Это существо нельзя приручить. Во времена моего деда Хан владел одним таким. Оно убило его.
— Сержант.
Темучин умолк.
Его глаза горели лихорадочным огнем, грубая повязка на груди потемнела от крови. Только сила воли и потребность убедить Родриго удерживали сержанта на ногах.
— Не хочешь объяснить, почему ты убил капитана?
Вопрос сильно задел Темучина. Сержант с трудом опустился на корточки и расстегнул одежду мертвого мамлюка, высвободив женскую грудь.
— Не простая баба. Командовала судном и везла это.
Темучин имел в виду ее пленника.
— Ее не должны найти. И поверь, старший, ты не захочешь, чтобы кто-то нашел это. Убьем его, сожжем проклятое судно и уберемся отсюда.
— Если бы все было так просто.
— Так оно и есть.
Родриго покачал головой.
На полпути через лагуну, когда отряд по большей части думал о том, как бы побыстрее доставить сержанта к доктору Кроу, мальчик сделал свой ход. Он встал в лодке и просто перевалился через борт.
— Убить его! — крикнул Родриго.
Ни у кого не оказалось взведенного арбалета.
К той минуте, когда Бато наложил стрелу, его цель унесло коварными течениями венецианской лагуны. Окажись горящее судно мамлюков поближе, шансы были бы лучше. Но Бато все равно выстрелил.
От удара стрелы у юноши перехватило дыхание. Боль в плече открыла его сознанию призрачное, затянутое дымкой видение.
Женщина в вуали улыбнулась ему сквозь дымку, потом нахмурилась, возмущенно взмахнула рукой и исчезла.
Когда женщина вновь появилась, она уже сидела на низеньком троне вместе с худощавым молодым мужчиной. Тот, весь в черном, держался за ее колени.
— Присоединяйся к нам.
— Где я? — спросил юноша.
Женщина казалась озадаченной, будто он имел в виду совсем не то, что сказал.
Но мысли юноши уже занимало иное. Он складывал воедино обрывки воспоминаний, старался понять, почему его заперли за фальшивой переборкой на корабле. Огонь и лед, земля и воздух. Все начал огонь. Огонь перепрыгивал со здания на здание. Один мужчина убивал другого. Кислолицая женщина, которая ненавидела его еще сильнее, чем прежде. Юноша мучительно пытался вспомнить, кто она.
Вспомнить, кто он.
Но прежде, чем мутная вода лагуны поглотила юношу, в памяти всплыло только одно слово: Бьорнвин. Смысла в этом слове было не больше, чем в видении женщины под вуалью. Люди, прорубившие юноше свободу, удалялись в одном направлении, а течение несло его совсем в другом.
Интересно, что будет дальше. Наверное, он умрет. Может, стоит прекратить барахтаться?
Юноша перестал бить ногами, и кандалы немедля потянули его вниз.
Он почувствовал соль и погрузился еще глубже. Муть вверху, тьма внизу. Пальцы ног коснулись жидкой грязи на дне канала. В Венеции боковые каналы чистили раз в десять лет, судоходные русла и большие — по мере необходимости. Юноша ничего не знал об этом. Только чувствовал мягкое под ногами.
Он погрузился глубже и ощутил гальку.
Вода хлынула в легкие, но она несла жизнь.
Тело пронзили молнии, в глазах вспыхнуло пламя. Юноша чувствовал, как тело сражается помимо его воли, не имея знания, как выиграть эту схватку за жизнь. Он натолкнулся на обломки корабля, которые рассыпались под рукой, и едва увернулся от падающих досок.
Горящее судно осталось далеко позади, перед юношей выстроились ряды домов. Над ними, среди облаков, мерцало бессчетное множество звезд.
Юноша доплыл до Большого канала, не осознавая, где он и что он. Не осознавая ничего. Перед глазами стояла пелена, его трясло, внутренности пытались извергнуть грязную воду. Юноша обнял прилив и позволил увлечь себя.
Потом желудок скрутил спазм. Небо стало сиреневым, лунный свет больно бил в глаза, рот наполнила горечь.
— А вот и ты…
Он не произносил этих слов.
Они незваными пришли в его разум, а вместе с ними — образ той женщины, которую он видел, когда тонул. Старуха с юной улыбкой. Девушка с глазами старухи. Ее лицо, как вуаль, пересекали тонкие струйки дыма, но едва юноша вгляделся, они исчезли.
— Алекса? — произнес он.
— Кто сказал тебе мое имя?
Он не знал, не помнил и сейчас ощутил, как она старается отыскать разгадку в его разрушенной памяти. Но она не нашла ничего, кроме его прежних имен.
— Беловолосый — слишком описательно. Ты — местоимение. Тадси на старо-норвежском — каламбур с дерьмом, а Тичет означает «идиот». Здесь мы произносим это имя как Тико, — в ее голосе звучало мрачное веселье. — Оставим последнее. Оно тебе подходит.
Тико заставил ее голос исчезнуть.
Лунный свет мерцал на воде Каналассо, изящного канала, разделяющего надвое город — город, в который пылающий корабль доставил Тико. Свет отражался от плавающих листьев. А его блики играли на стенах рыбного рынка на противоположной стороне. Но трое детей, стоящие на скользких ступенях Большого канала, не замечали этой красоты.
Они сосредоточились на зоне прилива у подножия ступеней, где скапливался мусор и обломки. Сегодняшним уловом была девочка-утопленница, ее длинные серебристые волосы покачивались на легкой зыби.
— Давай, доставай ее.
Джош обращается к ней, догадалась Розалин. По крайней мере, смотрел он на нее. Розалин подоткнула платье и вошла в грязную воду.
— Холодно.
— Давай-давай.
Джош говорил, трупы можно продать.
Наверно, некромантам. Розалин не могла представить, кому еще они понадобятся. Она ахнула, когда холодная вода дошла до бедер, но все еще не дотягивалась и шагнула глубже, ухватив утопленницу за волосы.
— Дай руку, — попросила она.
Джош не шелохнулся, но Пьетро, ее брат, влез в воду, чтобы помочь подтащить тело к ступеням.
— Господи, — промолвила Розалин.
Мальчик, его член свисал набок, грудь плоская, пупок идеальной формы. Если бы не пупок, мальчик мог быть ангелом, которому отрезали крылья. Девочка еще никогда не видела подобной красоты.
— Его подстрелили.
— Подумаешь.
Но она все равно выдернула стрелу.
— Мы не сможем это продать, — выпалил Джош. — А что у него на руке?
Розалин нагнулась и увидела блеск металла в лунном свете.
— Наручники. По-моему, там серебро.
— Не будь дурой. Никто не станет…
Розалин придвинулась поближе и одернула платье. Ей не нравилось, как Джош, будто невзначай, посматривает на нее. Спустя секунду она опустилась на колени.
У Джоша всегда был тяжелый нрав. А после той ночи в Каннареджио, когда они прятались от демонов в дубильной яме, его характер стал еще хуже. С каждым днем он все меньше сочувствовал тому, что с ней сделала Стража. Девочка чуть расслабилась: наверное, Джоша обрадует их находка. Мертвый юноша казался бледным и очень-очень мертвым; на руках под наручниками плоть содрана до кости.
— Куда ты пялишься?
Розалин снова сжалась.
— Смотри, — сказала она. Кровь, вытекающая из раны от стрелы, казалась черной, ее истинный цвет неразличим в темноте.
— Он ведь чужестранец. — Джош повернулся к Пьетро. — Дай ей свой нож, а ты кончай трусить и отрежь ему руку.
Розалин знала, это проверка. Джош много раз говорил: она слишком глупа, чтобы жить своим умом. И ее брат скоро ему поверит.
— Я срежу наручник.
Она не прошла проверку. И Джош этого ожидал.
— Розалин…
Сейчас он приказывал ей отрезать кисть, как будто речь шла о разделке украденной свиной ноги. Удивительно, но он всего лишь с отвращением втянул воздух.
— Поторопись.
Она согнула руку трупа и схватила наручник. Твердое дерево, инкрустированное серебряной проволокой. Странно, но замок наручника не закрыт, а запаян. В конце концов она сломала пайку, размышляя, почему же мальчик этого не сделал. Может, у него не было ножа.
«Нужно уходить отсюда», — подумала она.
«Нужно уйти от Джоша».
Розалин замерзла, мокрые лохмотья облепили бедра и ягодицы. Ей было страшно. Мочевой пузырь переполнился, и, похоже, скоро она начнет кровить. Дай-то Бог.
— Почти готово.
— Давно пора.
Розалин, проталкивая лезвие снизу, отковыряла проволоку. Резкое движение, и она распорола себе палец до кости. Боль пришла сразу. Девочка отшатнулась, и кровь брызнула на лицо мертвого юноши.
— Ну что еще? — спросил Джош, когда услышал ее вздох.
Темные, с янтарными крапинками глаза открылись. Мертвый юноша внимательно смотрел прямо на нее. Розалин отшатнулась, ей показалось, что желудок сейчас выскочит наружу. Потом его глаза закрылись.
— Порезалась, — чуть слышно произнесла она.
— Отпихни его подальше.
— Кто-то идет, — ответила Розалин. — Пока нам везло. Давай уйдем побыстрее.
К счастью, Джош согласился.
Уличные дети. Их следовало пожалеть, но у Марии они вызывали только тревогу. Она тщательно прислушалась. Компания, о чем-то споря, удалялась в лабиринт переулков.
Впереди еще одна часовня. Плохо. Пять часовен за несколько минут означают, что в этом приходе опасно и патриарх хочет напомнить людям — Бог следит за ними. Наверное, подумала Мария, Бог был бы потрясен, хорошенько разглядев улицы Серениссимы. Начать хотя бы с обнаженного тела на ступенях у канала.
Еще одно убийство, которое предпочла не заметить Стража.
В Венеции редко душили. Венецианцы верили в проклятье, падающее на убийцу, если его плоть коснется плоти жертвы. А вот зарезать кого-нибудь — обычное дело. К чему рисковать, если известно, что кинжал не подпустит призрака? В проклятье верило так много людей, что зачастую жертву вначале избивали до полусмерти, а потом добивали кинжалом. Разумно, не так ли?
Мария, жена башмачника-кордована,[9] остановившись у статуи Мадонны, прошептала молитву за покойника. Когда она обернулась, обнаженный юноша стоял рядом с ней. Вода стекала с его тела в грязь.
Она просто не могла не завизжать.
Визг замер, когда он одной рукой закрыл ей рот, ухватил за плечо и, развернув, потащил к двери. Только что Мария стояла перед алтарем Богородицы, а в следующую секунду она и юноша, которого она сочла мертвым, смотрели на вход в какую-то таверну. Из двери выбрался пьяница, огляделся по сторонам и нырнул обратно.
Странный юноша не походил на монгола, не те глаза. Для мавра слишком бледен и точно не иудей, хотя Мария и не смогла бы сказать, почему она так решила. Если бы ей пришлось описывать незнакомца, она начала бы со славянских скул, как у пришельцев из Далмации, оседающих в городе. Юноша взял ее за подбородок и развернул лицом к свету часовни. Взгляд Марии встретился со взглядом его глаз в янтарную крапинку.
— Разве тебе не больно? — спросила она, прикоснувшись пальцем к ране на его руке. Неожиданно юноша обнял девушку, уткнулся лицом ей в плечо. Он убрал руку с ее груди в ту самую секунду, когда Мария заплакала.
— Не обижай меня.
— …обижай меня, — его голос эхом повторил ее мольбу.
Мария, у которой не было фамилии — у таких, как она, не бывает фамилий, — родилась пятнадцать с половиной лет назад. Сейчас она находилась в едва знакомом приходе, хотя ей уже давным-давно следовало вернуться домой. А в этом переулке слишком много часовен. Мария задумалась и наконец осознала, где она.
Канал Терра деи Ассасини.[10]
«Мне нужно сосредоточиться», — решила она.
Странный юноша вновь стоял перед ней. Она — замужняя женщина, уже стемнело, а он определенно чужеземец. Когда она попыталась обойти юношу, он напрягся. Мария вспомнила наготу юноши, быстроту его движений и то, как хмурился ее отец, прежде чем выйти из себя.
— Сейчас ты должен дать мне уйти.
Юноша отпустил Марию и смотрел, как она спешит прочь. Она сдерживалась, пока не решила, что уже в безопасности. Потом она громко разрыдалась, и юноша едва не пропустил звук чужих шагов. Кто-то преследовал Марию.
Люди, кравшиеся по переулкам, напоминали призраков — беспомощные, с ввалившимися глазами. Они следят и ждут. Но эта женщина, несомненно, жива, и Тико решил тоже последовать за ней.
— Капитан… сюда.
Молоденькая шлюха, потрясенная дерзкими словами, умолкла.
Родриго узнал мужчину, несмотря на его яркую маску. Судя по проститутке рядом и кувшину в руке, слуга Атило весело праздновал свою победу. Как и большинство венецианских мужчин, Родриго прибегал к услугам шлюх. Эта, по крайней мере, была стройной, полупьяной и приятно улыбалась.
— Якопо.
— Мой господин.
Якопо повернулся и произнес:
— Это капитан Родриго. Он начальник Доганы.
В ответном взгляде шлюхи явственно читалось: «Не говори чепухи». Потом она осознала, что ее клиент серьезен, и склонилась в глубоком поклоне, который выставил на обозрение большую часть груди и несколько улучшил настроение Родриго.
Рива дельи Скьявони лежала на южном берегу Венеции.
Сюда шли капитаны в поисках припасов и материалов для своих судов. Здесь располагались продуктовые лавки, торговцы канатами и тележки с бочонками дождевой воды из городских цистерн. Здесь продавали рабов, нанимали экипажи. И сюда же направлялись моряки в поисках шлюх. Неудивительно, что красавчик-слуга Атило праздновал победу во вчерашней регате на набережной Скьявони.
За минувшую ночь Якопо лишился не только дублета, подаренного ему Родриго, но и шляпы сэра Ричарда. Вместо них он обзавелся подбитым глазом и разукрашенным кинжалом, наверняка нарушающим законы о роскоши. И двумя шлюхами.
Вторая подошла, когда Родриго разглядывал кинжал. Оказалось, Якопо все-таки сохранил дублет. Он был накинут на плечи его подружки, защищая от холода ее обнаженную грудь.
— Мой господин, вы видели тот пожар на судне?
— Да, — ответил Родриго. — Видел.
— Говорят, шпионы мамлюков подожгли корабль с Кипра.
«Уже говорят?» Родриго угрюмо улыбнулся. Он приказал своим людям не трепать языком, но такие слухи ему вполне подходят.
— Зачем?
— Ну… — протянул Якопо. — Госпожа Джульетта выходит замуж за Кипр. — Локоть, на который он опирался, соскользнул, и Якопо едва не свалился на пол. — А Кипр, — с трудом продолжил он, — союзник Византии. А теперь и наш, конечно.
Византия и мамлюки враждовали, что вполне естественно для двух соседствующих империй. А Венеция, теоретически, союзник Византии. Для пьяного достаточно, чтобы придумать целый заговор.
— Почти верно. Но горело судно мамлюков, и я бы поставил на мавров.
Почему бы и нет? Мавры — еще один враг султана мамлюков.
— Я слышал…
— Поверь мне. Это лазутчики мавров.
Якопо уже открыл рот, желая возразить, но одна из шлюх ткнула его локтем под ребро. Он и вправду был сильно пьян.
— Я угощу вас.
— В другой раз…
— Вы идете спать?
Родриго кивнул.
— Тогда вам нужно помочь попасть в рай, верно?
Останавливать декламацию Якопо было уже поздно, а после первой фразы к нему присоединились обе шлюхи.
— Тот, кто хорошо пьет, крепко спит. Кто крепко спит, не замышляет зла. Кто не замышляет зла, не творит зла. Кто не творит зла, попадает в рай. Так выпей же…
— И рай будет твой, — закончил за них Родриго.
Из пятиминутного монолога Родриго узнал, что Якопо служит Атило уже восемь лет. Он хочет повышения. Он заслужил повышение. Иногда — только никому не говорите — он чувствует себя почти рабом. Народ Атило имел рабов. Само собой, капитан это знает.
«Как и все мы», — подумал Родриго. Половина людей, работающих снаружи на погрузке, связана договором с главарями словенских банд, набережная недаром звалась Скьявони. Крестьянам на материке указывали их господа. Неужели Якопо считает, что эти шлюхи работают сами по себе? Родриго отхлебнул из стакана и скривился от горечи.
Он уже уполовинил кувшин, когда понял, почему вино настолько паршивое.
Если бы его мысли не занимала вчерашняя катастрофа, он бы заметил, что мужчины приходят сюда не за выпивкой. Делить таверны — традиция Серениссимы. Публичные дома жили по более сложным правилам. Он, пребывая здесь, нарушал с полдюжины законов.
— Мне нужно идти…
— Вы послали мою подружку за сержантом.
Да, так и есть, вспомнил Родриго.
Якопо похлопал оставшуюся шлюху по колену. Она пожала плечами. Очевидно, его внимание немного значило.
«Что я здесь делаю?» Стоило вопросу промелькнуть в голове, как Родриго уже знал ответ. Он ведет себя подобно любому венецианскому дворянину, которого пригласил выпить победитель вчерашней гонки.
— Мой господин, кажется, вино вам не по вкусу.
— Так и есть, — спокойно ответил Родриго.
Когда Якопо вернулся, в руке он сжимал новую бутыль.
— Франкское, — пообещал он. — Лучшее из их погреба. Простите, мне следовало догадаться.
— О чем?
— Вино, которое мы пьем, не для желудка дворянина. Я не подумал.
— Оно же не твое, — устыдившись, ответил Родриго. — Вчерашние новости о госпоже Десдайо расстроили меня… — Он чокнулся с Якопо и понял: парень прав. Это вино намного лучше.

Родриго, с усилием подняв от стола голову, смотрел на приближающуюся служанку. Или она работает в лавке? Неважно, все равно она окажется в его постели. Он патриций, и его дворец стоит на Большом канале.
Небольшой дворец. Узкое трехэтажное здание, стиснутое двумя массивными соседями. Но все же дворец и с видом на Каналассо, главную артерию Венеции. Бывали дни, когда Родриго сам себе не нравился, и сегодня был один из таких дней.
Прошлой ночью дела шли неплохо, пока Темучин не поймал стрелу. А когда они нашли того мальчишку, все стало еще хуже.
Кто знает, где он сейчас.
Хорошо бы утонул.
Лагуна сверкала под утренним солнцем. Медленно, лениво, как расплавленный свинец, на берег надвигалась волна прилива. Родриго даже не заметил, как опустела зала. И собутыльник его исчез.
— Якопо?
— Девчонку убили. Яко пошел посмотреть.
Довольно странный интерес для города, где прохожие по утрам перешагивали через тела.
— А что тут особенного?
— Убийца. Парня видели неподалеку. Голый и с серебристо-серыми волосами. Стража думает, это он.
Когда Тико проснулся, его мочевой пузырь был полон, член встал, а яички болезненно набухли. Он помочился. Неужели его моча так сильно воняет?
Потом он осознал, что все запахи слишком сильны.
Дым от потушенных на ночь очагов. Ароматы пирогов и жаркого из общественных печей на каждой улице. В этом новом мире роскошь смешивалась с грязью. И люди, тысячи странно одетых людей, живущих своей недоступной для него жизнью.
Плоский горизонт редко проглядывал сквозь туман. Здесь всегда туман. Может, эти острова на краю мира. Или единственные острова в мире. А может, и нет никакого мира, кроме них.
Крыша склада, где он спал, протекала. Половину помещения занимал мусор, остальное пространство — дерево, сложенное для просушки. Боковой канал, на который некогда выходила пристань, обветшал и зарос. Мост в его устье, преграждающий вход, был старым, но полуразрушенный склад еще древнее.
Юноша провел в своем укрытии четыре ночи. Уличные беспорядки продолжались уже шестой день. Но в эту ночь впервые пошел снег, и Тико по крышам направился на юг. Его гнали голод и осознание: город принесет ему что-то более важное, нежели стрела в плечо.
Он научился использовать тени, его дыхание не касалось падающего снега. Мужчины, молодые и старые, не замечали его, как кинжал, занесенный над головой, или тишину в небе. С девушками, кошками и старухами сложнее, но ведь всем известно, они видят суть вещей.
Николетти воевали с Кастеллани.
Если корабелы гордились своей гильдией, то Николетти — своим приходом, Сан-Николо деи Мендиколи, самым трудным и упрямым в городе. Никто в точности не знал, с чего началась вражда, но порожденные ею уличные бои кипели уже четыре сотни лет. Герцоги не поощряли ее явно, но и не запрещали. Стоило подняться приходам с одного берега Каналассо, приходы другого тут же вставали, желая сокрушить их.
А в эту ночь для схватки нашелся повод.
«Красные» Кастеллани обвинили Николетти в убийстве Марии, жены башмачника-кордована. «Черные» Николетти обвинили своих врагов в попытке вытянуть плату за кровь, в которой они неповинны.
И вот в полночь, когда снег падал так густо, что бунтовщики были не в силах разглядеть другой берег канала, начиналось новое сражение. Традиция диктовала время. Она же требовала — перед началом лучшие бойцы должны встретиться на мосту. Они разбрасывали снег и подбрасывали монету, решая, чей удар будет первым.
Последний час перед полуночью люди готовились к схватке. Они искали мужество в спиртном и распаляли гнев разговорами о добродетелях Марии или, напротив, о бесстыдном требовании платы за кровь. В этот час Тико добрался до дымохода на крыше Фонтего деи Тедески, к северу от моста Риальто. Здесь компанию ему составили мертвый голубь и живая кошка. Благодаря голубю кошка сможет протянуть еще несколько дней.
Трубы, не меньше десятка, каждая в два человеческих роста, заканчивались каменными воронками, откуда истекало тепло. Тико притянул сюда шум, который он услышал еще в самую первую ночь в городе. Стук механического сердца.
Мерный шум повлек Тико к дальнему концу крыши Фонтего, потом на холодные плитки двумя этажами ниже, а затем в переулок. Замерзшая грязь, укрытая снегом, резала ноги. Стены отражали звук, и он стал еще громче. Тико, не раздумывая, распахнул дверь и переступил порог. В механической мастерской царил мрак, лишь в дальнем углу горела единственная свеча. Оттуда послышался какой-то вопрос.
Задавший его голос казался старым и горделивым. Он звучал так, будто вторжение чужака вовсе не беспокоит человека. Только потом Тико узнал, о чем его спрашивали, и сожалел о том, как получил это знание.
— Моя печатная машина.
Живот книгодела свидетельствовал о том, что мужчина хорошо питается и мало двигается. Его щеки отвисли, глаза водянистые и бледные. Волосы густые, но совсем седые.
— Единственная печатная машина во всей Серениссиме.
Тико молча смотрел на него.
— Ты не понимаешь?
Он не понимал. Уже выбежав из здания, он воссоздаст разговор из вспышек и осколков памяти. Но будет уже поздно.
— Его изобрели китайцы. А я переделал, и сейчас его приводит в движение вода, — мужчина указал на движущуюся ленту, уходящую в пол и вновь появляющуюся на расстоянии шага.
Лента вращала колесо, которое крутило шестерни, подающие листы бумаги под падающий пресс. Этот звук Тико и слышал с улицы.
— Будущее. Моя машина — шаг в будущее. С приливом мы можем отпечатать пятьдесят страниц Малой Азии, потом сменить пластину и к отливу отпечатать еще пятьдесят копий Китая.
В его голосе звучала гордость. Тико понял ее позже, когда старик уже не мог ничем гордиться. Мастер, увидев, что Тико изо всех сил пытается понять его слова, перешел с венецианского наречия на материковый итальянский, потом попробовал немецкий, греческий и латынь. Наконец он пожал плечами и вернулся к родному языку.
— Выгравирован франками, напечатан на китайском прессе, усовершенствован венецианцем. Основан на фактах, доставленных лучшими мореплавателями Португалии, Венеции и Мавритании. Надеюсь, мой первый атлас приобретет принц Алонцо.
На подставке рядом с прессом лежал титульный лист с ярким рисунком. Больше всего он походил на рыбу. Северный вход в канал был ее ртом, южный выход — жабрами.
— Сан-Поло, — произнес мужчина, указав на ее голову.
Каннареджио стало ее хребтом. Дорсодуро, Сан-Марко и Арзанале — животом. Остров Сан-Пьетро превратился в хвост.
Тико не сразу осознал, что смотрит на тот новый мир, в котором очутился. Сердце затопила надежда, и его лицо смягчилось.
— Бьорнвин?..
Водянистые глаза изучали Тико. Книгодел заставил его повторить название. Потом открыл последние страницы атласа. Их пересекало множество отпечатанных списков, походивших на тюремные решетки. Старик, держа палец на маленьких буковках, повел его вниз…
Тико помотал головой.
— Бьорнвин.
— Хорошо, хорошо… — старик вытащил еще одну книгу, совсем старую, обложка едва не расползлась под его пальцами. Просмотрел другой список, теперь рукописный. И третья книга ничем не смогла помочь. Ответ нашелся только в четвертой.
— Город в Винланде. Его сожгли сотни лет назад.
Старик прочитал запись, перечитал ее вновь и покачал головой.
— Здесь есть записи о найденных руинах, — он переложил несколько свитков и развернул один. — Сэр Джон Мандевиль пишет о встрече с купцом, который их видел. Это было пятьдесят лет назад. Город сожгли дотла.
Его слова ничего не значили для Тико.
— Бьорнвин.
Старик цыкнул зубом.
— С чего бы тебе так интересоваться… — Он остановился, разглядывая Тико, будто лишь сейчас заметил, как странно и чуждо тот выглядит. — Невозможно. Тебе должно быть… Сколько, восемнадцать? И плюс еще сотня.
В голосе старика впервые проявилось беспокойство.
— Купи себе еды, — настойчиво сказал он. — Найди какое-нибудь место, где можно укрыться от холода и выспаться.
Мастер порылся в кармане, нашел несколько мелких монет и вложил их в руку Тико. Старик отскочил, когда Тико швырнул его подарок на пол.
Одна из монет была серебряной.
Когда Тико сломал мэтру Томасу шею, воспоминания старика потоком хлынули в сознание юноши. Вместе с ними в его разум вошли язык и суть Венеции. Ее место на карте. И понимание.
Он увидел то, что сейчас произошло, с другой стороны. Глазами старика.
Снег, лежащий у фондаменто, напоминал мрамор, отполированный десятками ног, и обжигал босые ступни Тико.
Но юноша едва ли замечал холод.
Его разум заполняли воспоминания мэтра Томаса. Рука бессознательно сжимала нож, прихваченный во время бегства из печатной мастерской. И только случай привел юношу к месту уличной драки.
В ту январскую ночь Тико встретил трех женщин, навсегда изменивших его жизнь. Если, конечно, можно считать женщиной рыжую девчонку-стрегу…[11] А вот рабыню-нубийку — определенно. Как и пятнадцатилетнюю Джульетту ди Миллиони. Но эта, последняя, встреча была совсем короткой.
— Без клинков, — возмутился чей-то голос.
На Тико смотрела девушка. Черная, как безлунная ночь, заплетенные в косички волосы увешаны серебряными украшениями. Взгляд хищника. Одна рука на бедре, другая обхватила замерзшее дерево на краю канала. Из ссадины над глазом сочится кровь. Кивок в сторону ножа, который держит Тико, и серебро в волосах танцует с новыми силами.
— Чего уставился? — спросила она. — Никогда не видел нубийцев?
— Никогда.
Хотя даже малейшее касание серебра обжигало кожу Тико, он поднял руку и коснулся пальцем кровавой полоски у нее на лбу. Но когда он потянул палец ко рту, запястье сжала стальная хватка.
— Нет, — произнесла девушка.
Ее косички колыхались, как водоросли в канале, удерживая внимание Тико. В ноздри проник ее запах — смесь вина, чеснока и зловония. Несмотря на грязные ноги и оборванное по колено платье, она выглядела опасной и изысканной. Но в основном — опасной.
Сколько ей лет?
Видимо, достаточно, чтобы участвовать в уличной драке. Она забрала у него нож и швырнула в канал.
— Ты знаешь закон.
Да. Мэтр Томас хорошо знал законы, а сейчас воспоминания книгодела, переданные в миг смерти старика, принадлежали юноше. Хотя многие уже угасали. Когда Тико поднял взгляд, нубийка изучала его, ее глаза сверкали в свете звезд. Она приняла его за Кастеллани из-за украденной туники.
— Который из приходов твой?
Все и ни один. Он живет везде и нигде. Подальше от троп чужаков, Стражи или тех, кто охотится на него. Кажется, ей нужен другой ответ.
— Как тебя зовут? — спросил Тико.
— Амелия, — она ухмыльнулась, когда он сменил тему.
— А где ты живешь?
— Поблизости. Я камеристка. Ну, с тех пор, как госпожа Десдайо переехала.
Девушка не походила на камеристку. Хотя Тико знал о камеристках лишь благодаря осколкам чужой памяти.
— Госпожа?..
— Десдайо, моя хозяйка.
— Какая она?
Амелия глубоко вздохнула:
— Сладкая, чистый мед, да еще добавь ложку сахара. Я бы ее ненавидела, но это просто невозможно.
— Звучит ужасно.
— Должно бы, — ответила Амелия. — Но она вовсе не ужасна. Огромные глаза и большие сиськи. За нее я дам разрезать себя на куски. Вдобавок она ходячий кошелек. Хотя мужчин в ней привлекают не только деньги и тело…
— Она богата? — внезапно спросил Тико.
Амелия закатила глаза.
— А то. Она наследница старика Брибанцо. Шкатулки с драгоценностями, сундуки с монетами, бесконечные бархатные платья, рулоны шелка, картины… Мужчинам больше ничего и не нужно. Знаешь, что случается с девственностью? — вдруг спросила девушка.
— Она исчезает?
— Кто-нибудь крадет ее.
— Так было и с тобой?
— Дерьмо, — ответила она. — Дурацкий вопрос.
Амелия подняла глаза и улыбнулась. Позади Тико в арке пылал факел, и глаза девушки сияли в его свете. На шее пульсировала жилка.
— Ну, поцелуй меня.
Он сбежал. Ее оскорбительные выкрики преследовали Тико, пока он путался в лабиринте улочек, нырял в узкие проходы и выскакивал на широкие аллеи. За это время ночное небо сменило цвет с красного на привычный темно-синий, зарево вокруг домов исчезло, и тяжесть в желудке пошла на убыль.
У него хватило ума, чтобы понять: его гнев и его голод — суть одно и то же, разные способы описать тот кисловатый вкус во рту, когда нубийка запрокинула голову и подставила шею для поцелуя.
Статуи, фрески и мозаики.
Вдоль Каналассо выстроились величайшие дворцы города. Богатые здания, отделанные резьбой и маленькими квадратиками цветного стекла. Многие дворцы раскрашены. Резьба, статуи и картины не походили ни на что виденное им раньше. В обрывках его памяти дома всегда деревянные или земляные.
Стены большого зала сложены из двух слоев бревен, между которыми забита земля. На грубых балках — торфяная крыша. Зимой толстый слой снега помогал хранить тепло. А в Венеции снег совсем неубедительный, Тико едва узнал его.
Как его дом мог сгореть сотни лет назад? Он помнил Бьорнвин. Не идеально, конечно, нет, но в его памяти город был реальным и вовсе не древним.
А затем?..
Он помнил топор, врезающийся в доски судна. Мгновение слепоты, когда в его тюрьме вспыхнул свет. Тико даже не подозревал, как изменились его глаза. А пока он не бросился в воду из лодки, не осознавал, насколько быстро он теперь двигается. Ему казалось, все люди еле ковыляют по переулкам, не в силах разглядеть свой путь во тьме.
Наверное, с этими неуклюжими людьми что-то не так, думал он поначалу. Но сейчас, складывая воедино фрагменты своей памяти и воспоминания мэтра Томаса, Тико задумался, а человек ли он сам.

— Кто идет?
Тико скрылся в глубине теней. Вокруг сомкнулась темнота, но он видел мерцающий свет, отраженный колоннами. Конические стальные шлемы, подбитые куртки с железной чешуей. Пятеро стражников — двое с кинжалами, еще у двоих пики. У сержанта на поясе молот. На ногах сапоги с шипованными подошвами, чтобы не скользить по льду.
— Я кого-то видел.
— Где? — небрежно спросил сержант.
— Там, — настойчиво сказал молодой парень, указывая в сторону Тико.
Сержант вгляделся в темноту.
— Командир? — произнес другой.
— Ничего там нет, — сержант отвесил парню легкий подзатыльник. — Собственной тени боится.
Тико последовал за ними через засыпанную снегом площадь, бесшумно и незаметно. Сапоги стражников скрипели на нетронутом снегу, заглушая его шаги. Он, следуя за ними, мог бы обойти всю площадь, если бы не заметил коней.
Четырех коней.
Они били копытами воздух, готовясь прыгнуть с балкона базилики Сан-Марко. Тико сразу узнал коней, поскольку их прекрасно знал мэтр Томас. А разве могло быть иначе? Они, некогда украшавшие афинский ипподром, были увезены в Византию, а потом доставлены сюда в качестве трофея. Тико никогда еще не видел лошадей вблизи.
Спасибо каменщикам, которые разукрасили резьбой фасад базилики. Тико, переставляя ноги с одной опоры на другую, легко поднялся на балюстраду балкона. Позади него остались каменные ангелы с отпечатками грязных ног на головах. Перед ним, как и ожидалось, высилась четверка бронзовых коней. А вот рыжеволосую девочку, сидящую у подножия скульптуры, он увидеть не ожидал.
Она подняла глаза и усмехнулась:
— Вот это да. Какой сюрприз.
Девочка съежилась у огня, дрожащего на ночном ветерке. Пламя горело в ее сложенных ладонях, но между ними виднелась только пустота.
У девочки были грязные волосы и непроницаемые зеленые глаза. Тико замер — одна нога на балюстраде, вторая все еще на голове каменного ангела.
— Впечатляют, верно? — она погладила копыто жеребца. — Римляне украли их у греков, потом романизированные греки украли их у римлян, а потом мы украли у них…
— Мы? — переспросил Тико.
— Ну, по правде говоря, они, — девочка посмотрела на Тико, зависшего на балюстраде. — Боишься ведьм?
Когда Тико нахмурился, ее улыбка стала шире. Он перелез через балюстраду, сожалея об утерянном ноже книгодела.
— Странный город, — произнесла она. — Странная жажда, которую ты не осознаешь… Ты не зря боишься. Я не виню тебя.
— Я не боюсь.
— Ну конечно.
Она сомкнула ладони, погасив пламя, и достала из-под халата кусок хлеба. Халат распахнулся, открыв тощие ребра. «Одиннадцать, — подумал он, — может, двенадцать, если она голодала».
— Приимите, ядите,[12] — насмешливо сказала она. — Или ты следуешь иному пути к спасению?
Он схватил хлеб и запихал его в рот. Корка — как старая кожа, мякоть — как опилки. На вкус — пепел с углем.
— Похоже на то, — рассмеялась она.
Девочка встала на ноги и, зачерпнув снежной слякоти с балконного пола, предложила Тико. Он выпил из ее рук, сам не понимая почему. Снег был свежим, хотя и с песком, но вкус во рту не изменился.
— Тебе не следует здесь быть, — сказала девочка.
— Тебе тоже.
— Ты должен идти домой, — она снова рассмеялась.
Глаза Тико заполнил снег. Снег, огонь и пепел.
— Ага, ты многое помнишь. — Девочка помолчала. Сейчас она впервые казалась неуверенной. — Алекса считает, ты утонул. Должна ли я сказать ей, что ты жив?
Он не знал ответа. И не понял вопроса. Вот она предлагает ему воду, а вот уже стоит поодаль. Этого он тоже не понял. Видимо, она двигается так же быстро, как и он сам. Может, ее тоже ранит солнечный свет.
— Я связывала ходячих мертвецов, — горько произнесла она, — магов-сельджуков, даже кригсхундов. Думаю, прошлой осенью это умение пригодилось больше прочих. Но ты…
Девочка, не раздумывая, глубоко, до крови прокусила себе запястье. Потом глубоко вздохнула и протянула окровавленную руку ему.
— Свяжи себя.
Мир стал красным.
Бронзовые кони скакали сквозь алый туман. Голод скрутил внутренности Тико. Выросшие клыки разрывали десны, и горло сжалось от вкуса крови. Все чувства внезапно обострились. Ошеломленный Тико покачнулся.
— Ты остановишься, когда я скажу. А не то — пеняй на себя.
Интуиция подсказывала Тико: девочка сомневается, что сможет выполнить свою угрозу. Под ее грязной кожей струились сотни тысяч рек крови, и он чувствовал каждую. Какие-то секунды он не видел ничего, кроме них.
Он схватил ее руку и присосался к запястью. Через секунду он сплюнул на пол и отер рукой рот. На вкус ее кровь оказалась противнее скисшего молока. Он никогда еще не пробовал такой гадости. От неожиданности кровавый туман исчез, Тико вновь окружала темная ночь. Он едва не заплакал.
Девочка вздохнула.
Она лизнула запястье, и кровотечение прекратилось. На месте ранки остался струп. Она обмакнула свой кусок черствого хлеба в лужицу и, оторвав половину, протянула ему.
— Иногда одна магия не нравится другой.
Тико, не рискуя говорить, кивнул.
Он все еще жевал хлеб, когда девочка подошла к краю балкона и уставилась на темное пространство площади Сан-Марко.
— Скоро рассвет, — заметила она. — Нам обоим пора идти.
— Скажи мне свое имя.
— Я предложила тебе свою кровь, — усмехнулась она. — И ты еще хочешь мое имя? Меня зовут А'риал. Я стрега Алексы. Ее ручная ведьма.
Прежде чем он ответил, А'риал исчезла.
Тико погладил шею жеребца и соскользнул с его бронзовой спины на край балкона. В лицо дул ветер. Внизу кого-то ждал паланкин, носильщики ежились от холода. Где-то вдали Стража все еще обходила площадь, пока карманники и воры в масках и темных плащах крались вдоль колоннады.
В лагуне хлопали на ветру полусвернутые паруса. Пятеро мужчин, подплывших к площади на низкой и узкой гондоле, заметили стражников и повернули назад. Падающий снег приглушил слабый плеск воды.
Тико прислушался.
Он сконцентрировался и уловил звук, доносившийся откуда-то изнутри базилики. Девушка плакала, и запах ее рыданий притянул Тико. Он ринулся туда прежде, чем осознал свой порыв, надеясь, что сможет проникнуть внутрь.
В глубине балкона он обнаружил запертую дверь. Дверь была крепкой, с надежным замком. Тико, не раздумывая, просунул под нее пальцы и, сняв с петель, прислонил к стене. Потом вошел внутрь.
Каменные ступени перекрывала кованая решетка. Здесь замок и петли оказались лучше. Тогда Тико пошел по коридору, и он привел его к внутреннему балкону, высоко над полом базилики. Крыса замерла на полпути, дожидаясь, когда он пройдет мимо.
На балконе пахло пылью, сырым деревом и благовониями из кадила, висящего над затемненным нефом. Под ним скручивались узоры мозаики, имитировавшей персидский ковер.
С купола смотрели Христос, его мать и апостолы, чьи имена Тико силился вспомнить. Суровые лица, орлиные носы и несомненное сходство с давно умершими римскими императорами. И все они взирали вниз, на девушку, стоящую на коленях.
Тико понял почему.
Она изумительна: рыжеволосая, в огненно-красном платье. Дева Мария, у ног которой незнакомка преклонила колени, молчала, как и все каменные девы. Поза просительницы выражала страдание, ее рыдания поднимались к небесам. Безнадежность на лице девушки свидетельствовала о том, что она сомневается в помощи Марии. Беседа была тихой, настойчивой, но односторонней.
— Моя госпожа, прошу тебя, — молила она. — Если ты не…
Голубые глаза на прелестном лице смотрели в небеса. Тико не знал, что она там ищет, но увидел, как отчаявшаяся девушка достала из-под плаща кинжал. Она сжала рукоять, сложила пальцы на головке, будто кто-то учил ее, и наметила точку на груди.
Когда она опустила кинжал, у Тико замерло сердце.
Сердце снова забилось, когда девушка расстегнула золотую застежку плаща и дала ему сползти с плеч. Потом распахнула платье, обнажив белую рубашку. Развязала бант. Стянула с плеча одежду, обнажив грудь, и вновь взяла кинжал.
Тико не знал, смотреть ли ему на клинок или на девушку, когда она приставила кинжал к сердцу. Он наблюдал за ее колебаниями, следил, как она проткнула кожу и по груди потекла кровь.
— Боже милосердный, — прошептала она.
Чувства Тико вспыхнули, голод заглушило желание, весь мир сконцентрировался на одной только полуобнаженной девушке. В ночном нефе сиял яркий свет, приторно пахло ладаном. Где-то наверху пугающе громко падали капли талой воды. Один прыжок, и он ухватился за цепь. Кадило раскачивалось во все стороны, пока Тико не соскочил на пол.
Девушка заметила его, только когда он повис на цепи.
Какое-то шестое чувство… Она вскинула руку, прикрывая грудь, и уже собиралась крикнуть. Но не успела. Тико в мгновение ока подскочил к ней, схватил кинжал и отбросил в сторону.
— Нет, — прорычал он.
Он хотел… ее, но как?
Клыки болели, рот Тико заполняла сладость. Шея совершенной формы, покрытая веснушками, напрягшийся розовый сосок, маленькая, но уже созревшая грудь. От девушки пахло лепестками роз. Тот самый запах, который притянул его.
Не только нагота. Не только красота.
Сочетание роз и голубых глаз напомнило ему… Кого? Кого-то оно напоминало. Тико вздрогнул и провел пальцем по каплям крови. Палец замер, только когда достиг ее груди.
— Ты знаешь, кто я? — требовательно спросила она.
«Откуда ему знать?» Тико знал только вкус крови, слизанной с пальца. А еще — дрожь, вызванную ее вкусом. Кровь — вот чего он хочет с той самой минуты, когда оказался в этом странном городе.
— Ну? Знаешь?
Она выдернула руку — лицо сердечком и яростные глаза, которые смотрят прямо на него. Тико не удерживал ее. Пока он ошеломленно смотрел на девушку, она натянула рубашку и прикрыла грудь. На белой ткани, словно розы, расцвели кровавые пятна.
— Знаешь, что с тобой сделает мой дядя?
Нет, и его это не беспокоило. Он снова спустил рубашку и поймал ее руку прежде, чем она ударила его. Он хотел причинить ей боль и одновременно защитить ее. Раздеть и овладеть ею, кричащей, на холодном полу. И умереть, храня ее от зла. Один только взгляд на струйку ее крови опьянял Тико.
— Ты слышал меня?
— Как тебя зовут?
Она решила, что он шутит. Но он не шутил. Он хотел узнать ее имя. Хотел сильнее всего на свете.
— Я госпожа Джульетта ди Миллиони.
— Джульетта?
— Мой дядя сдерет с тебя кожу.
Снаружи охранники притоптывали от холода. Повозка, запряженная волами, кряхтела и скрипела по тающему снегу. Скоро наступит рассвет — Тико пора прятаться. Но он остался.
— Я видел, как с человека содрали кожу, — припомнил он.
Госпожа Джульетта яростно оскалилась.
— Тебя ожидает тоже самое. Он прибьет тебя гвоздями к двери. Или сварит в масле, — она смотрела на Тико. — Может, ты видел и это?
— Нет, — ответил он. — А долго ли варят?
Она зашипела.
— Откуда я знаю? Я не видела и как сдирают кожу. Я вообще нечасто выхожу из дворца. — Она замолчала на полуслове. — Какая нелепость. Не понимаю, почему я вообще говорю с тобой.
— Ты не можешь иначе.
— Это…
— Правда, — закончил Тико. Он позволил ей снова натянуть рубашку.
Кровь все еще сочилась из ранки. На алом бархате платья оставались темные пятна. Тико коснулся самого большого. Джульетта не пыталась помешать ему, но застыла, когда он провел пальцем по груди в поисках источника под ее рубашкой. Он дочиста облизал подушечку пальца. Потом снова коснулся пятна и удивился, обнаружив, что кровотечение уже остановилось.
Дверь позади него приоткрылась.
— Иди, — взмолилась Джульетта.
Он ушел, унося с собой запах роз, воспоминания о чертах ее лица и вкус ее крови.
Когда она подняла глаза, юноша уже исчез. Госпожа Джульетта, презирая себя, бросила взгляд на большую мраморную колонну. Там, где она встречалась с балконом, мелькнула тень. Но в базилике Сан-Марко горели только свечи и масляные лампы, и девушка не могла сказать, видела ли она движение или просто игру теней.
— Моя госпожа…
Родриго выглядел усталым. Внешний вид девушки явно обеспокоил капитана, и он отступил назад. Никто не ставил под сомнение его храбрость, поэтому Джульетта решила, что Родриго дает ей время привести в порядок одежду. Капитан молчал, пока она закутывалась в плащ и убирала кинжал в потайные ножны.
— Да? — спросила она.
— У меня для вас послание.
Госпожа Джульетта вздохнула.
— Ну? — равнодушно произнесла она. От такой грубости капитан напрягся. «Ну и плевать».
— Регент интересуется, где вы.
— Что ему ответила моя тетя?
— Госпожа моя, я не…
— Разумеется, знаете, — перебила Джульетта. — Во дворце всем все известно. Они просто притворяются несведущими. Это тюрьма.
Нет, дворец — не тюрьма. Это она узница.
Ребенком ее водили смотреть на беззубого и голого патриция, который ютился в холодной камере, покрытый собственной мочой и испражнениями. В молодости Николо Пасо возглавил восстание. Так называемая Вторая республика протянула три года. В день ее падения обезглавили сотню сенаторов. Пасо пощадили.
Его нынешний вид был наглядным уроком: такова судьба тех, кто бросает вызов династии Миллиони. Джульетте доводилось слышать, что деньги на восстание Пасо получил от византийского императора. Но то же самое говорили о германском императоре. Еще упоминали короля Венгрии и султана мамлюков… Похоже, никому не приходило в голову, что Пасо мог решиться на восстание самостоятельно. Эту мысль Джульетта держала при себе.
— Я видела камеру Пасо, — произнесла она вместо извинения.
Она не могла не грубить. Хотя, наверное, могла, но не знала, с чего начать и зачем…
— Тьфу! — Джульетта наконец отыскала пуговицу.
Все это время Родриго смотрел девушке в лицо и только сейчас обратил внимание на ее дрожащие руки и сражающиеся с пуговицами пальцы.
— Госпожа моя, — произнес он. — Условия у господина Пасо хорошие.
И прежде, чем она смогла возразить, добавил:
— Бывает намного хуже…
— Хуже этого?
— Намного хуже. Особняк Дукале — не тюрьма. В городе есть места, по сравнению с которыми камера господина Пасо — почти дворец.
— Мне бы следовало знать о них. Вдруг мне понадобится настоящая тюрьма.
— Да, моя госпожа.
— Тогда расскажите мне о самой худшей. — Джульетта ненавидела покровительственный тон.
Родриго обдумал просьбу, потом пожал плечами и ответил:
— Яма Черных крестоносцев. Каждый прилив ее заполняет вода. Чтобы вычерпать воду, нужен не один час. Заключенные работают посменно, иначе им не успеть до следующего прилива.
— А если они не успеют?
— Они утонут.
— Ну, — ответила она, застегивая последнюю пуговицу, — я бы скорее предпочла качать воду, чем разговаривать с вами.
Казалось, Родриго еле сдерживается, чтобы не отшлепать ее. Ну и прекрасно — ей часто хотелось самой отшлепать себя.
Джульетта подавила дрожь и приказала капитану сопроводить себя во дворец. Там она выяснила, что тетя Алекса и дядя уже легли спать, и вернулась в свои комнаты. Элеонора собиралась помочь ей раздеться, но Джульетта отослала фрейлину и сама избавилась от платья с пятнами крови. Потом стянула с себя белье и надела свежее. Окровавленная рубашка отправилась под матрац. Джульетта упала в постель и укрылась тяжелыми мехами. Ей снились снега и горящие деревянные дома.
На следующее утро она проснулась, помочилась в ночной горшок и оделась настолько быстро, насколько позволяли все ее завязки, пуговицы и медлительность госпожи Элеоноры.
— Элеонора.
— У меня пальцы замерзли.
Фрейлина возилась с лентами на рукаве платья, но вдруг замерла, так и не затянув ленту. Она оттянула рукав. Под ним на запястье Джульетты красовался синяк.
— Госпожа моя…
— Да?
— Он похож… — Элеонора колебалась.
— Ну? — сердито произнесла Джульетта. — На что он похож?
— На отпечатки пальцев.
Госпожа Джульетта ударила девушку.
Джульетта отослала фрейлину прочь и сама завязала ленты. Получилось слишком туго и криво. Она подумала, не стоит ли ей вызвать фрейлину и сообщить, что девушка уволена, причем навсегда. Но Джульетта не решилась затеять разговор. Вдобавок Элеонора наверняка не хочет ехать на Кипр и только обрадуется таким новостям.
Так что она промолчала и, отправившись в зал с картами, надолго углубилась в изучение фрески, изображающей Кипр. На фреске во всех направлениях спешили крошечные парусники. Художник изобразил ее будущий дом скалистым и бесплодным: несколько селений, еще меньше городов. Наблюдения обрадовали ее не больше, чем ссора с Элеонорой.
Это смешно и нелепо, будто она девица из песен трубадуров. Но Джульетта не могла избавиться от ощущения, что тот юноша в базилике одним прикосновением похитил часть ее души, а взамен оставил часть своей. И она так горька, что о ней невозможно забыть.
Тетя Алекса слишком занята, ее нельзя беспокоить.
В результате Джульетта провела остаток дня, с пугающей энергией практикуясь в игре на клавесине, пока стража у дверей не начала вздрагивать от каждого аккорда. Девушки заговорили друг с другом лишь на следующее утро и только через три дня окончательно помирились. О синяках больше никто не упоминал.
— Где моя тетя?
Родриго взглянул на встревоженное лицо госпожи Джульетты и уже собирался сказать, что не знает.
— Вы не знаете, верно?
— Да, госпожа моя.
— Идиот, — сердито бросила она. — Сегодня вечером все идиоты. Я знаю, она не с герцогом, потому что он в своей комнате.
Родриго не рискнул спросить, откуда она знает. Даже Джульетте требовалось разрешение для посещения Марко после заката.
— А вы спрашивали у регента? — поинтересовался он.
Джульетта развернулась на каблуках.
Очевидно, предложение оказалось неудачным.
— Госпожа моя, — сказал Родриго в спину уходящей девушки, — если я встречу герцогиню, следует ли мне упомянуть о вашем желании увидеть ее?
— Да, — бросила она на ходу. Не обернулась, не поблагодарила его.
Да и зачем? — подумал он. Она — Миллиони. Принадлежит к богатейшей семье Европы. А он?.. Бедный дворянин, который занимает одну комнату в десятикомнатном дворце, поскольку остальные девять еще холоднее, пустыннее и отвратительнее.
В полдень он встречался с ее дядей. Очень неприятная встреча. Что-то недоговаривали, что-то не произносили вслух. Принц Алонцо разрывался между яростью и беспокойством, практически такой же была и реакция посла мамлюков. Оба вели нервную перепалку. Родриго чувствовал бы себя намного лучше, да и спокойнее, если бы знал, о чем они умалчивают.
Посол мамлюков потребовал от Десяти расследовать обстоятельства пожара на судне своего хозяина. Он наотрез отказался считать происшествие несчастным случаем.
— Мамлюки не пьют вина, — сердито заявил он, когда герцогиня Алекса предположила: пьяный матрос мог перевернуть лампу и вызвать пожар. В тавернах вдоль набережной Скьявони можно отыскать достаточно пьяных мамлюков, арабов и мавров, чтобы счесть эти слова ложью. Но в целом они были правдой.
Посол твердо стоял на своем.
Султану не нравится, когда сжигают его суда. И тем более ему не понравится отказ Десяти провести расследование.
Герцогиня выразила надежду, что это не угроза. Посол с холодной гордостью ответил: нет, всего лишь предупреждение. Хотя он советует Венеции отнестись к предупреждению серьезно.
— Вам хорошо известно, — заявил Алонцо, — как я уважаю вашего повелителя.
— В прошлом султан был вашим другом.
Возможно, только Родриго услышал в словах мамлюка «но сейчас наша дружба закончена».
— Мне не хотелось бы разочароваться, — заметил принц Алонцо, — увидев, как отвергают мое предложение дружбы.
— Разочарования — часть нашей жизни.
Принц Алонцо изумленно уставился на посла:
— Обе страны много потеряют, если нам не удастся разрешить это затруднение.
— На все воля Божья, — ответил посол.
Принц Алонцо сумел взять себя в руки. Он еще раз заявил: пожар на судне мамлюков — несчастный случай. Капитан Родриго в этом уверен.
— Разумеется, — подтвердил Родриго.

— Госпожа моя… — послышался за спиной масленый голос. Словно твой елей, подумала госпожа Джульетта и вздрогнула от мысли о скользкой жиже. Она ускорила шаги по лестнице.
— Его высочество ищет вас.
— Герцог? — она резко повернулась.
Секретарь регента сглотнул и опасливо посмотрел на ближайшего стража:
— Прошу простить меня. Я имел в виду его светлость, принца Алонцо…
Она знала, что дядя ее ищет. Потому и разыскивала тетю. Госпожу Джульетту начинало беспокоить то, как дядя Алонцо смотрит на нее. А еще его постоянные намеки на необходимость тихой уединенной беседы… И ответ тети, когда они разговаривали в последний раз, не избавил Джульетту от беспокойства.
— Нам тоже нужно поговорить, — сказала Алекса. — А пока каждую ночь ставь свечу своей матери. Положись на мать, она защитит тебя.
Все хотели поговорить. Но никто не уточнял когда, а время уже на исходе. Сэр Ричард отплывает с завтрашним приливом и забирает Джульетту. Соглашения подписаны, празднования завершены. Двор ждал, когда она уедет. Это было видно по глазам. Они ждут, когда ее хандра, злость и страдания исчезнут из их жизней.
Тетя Алекса настолько неуловима, что сейчас Джульетта подозревала — она тоже ждет ее отъезда. Герцогиня знала, как Джульетта относится к браку. О ее чувствах знал весь двор, даже те, кто обычно избегал любого знания, предпочитая счастье неведения. Так почему же Алекса отказывается встретиться?
«Если бы только у меня хватило смелости убить себя».
Тоненький, слабый голосок. Ее собственный.
— Госпожа моя.
— Что?
Этот противный дядин секретарь все еще здесь. Похож на ласку, почти лысый, с водянистыми глазами.
— Госпожа, мне кажется…
— Не стоит.
Он бы не решился высказать свое мнение, если бы не завтрашний отъезд Джульетты. В полдень ее уже здесь не будет. Чего ему сейчас бояться? Тетя неизвестно где, и вряд ли она может пожаловаться…
— Где мой дядя?
— В делла Тортура.
— Он кого-то пытает?
Вполне в его духе. Алонцо часто утверждал: он далек от грязи, крови и жестокости поля боя. «Хотя битва намного чище политики». Он пытался убедить всех, что вынужден править. Однако плел интриги и лгал вместе с остальными.
Зал делла Тортура находился на четвертом этаже, под самой крышей. Ниже располагались оружейная и государственные палаты. Поскольку Джульетта на втором, ей нужно преодолеть две лестницы и пройти мимо десятка стражей. И, конечно, каждый из них станет украдкой всматриваться в ее лицо, гадая, что же случилось сегодня.
На лестницах было холодно. Сквозняки трепали французские гобелены, заказанные прежним герцогом. Они изображали знаковые моменты его правления. На первом Марко III в обличье юного бога свергал Вторую республику, его враги злились и негодовали. На втором — свадьба с внучкой хана, которая стала потом Алексой ди Сан-Феличе иль Миллионе. Она приехала с тремя ящиками золота, ларцом черного чая и дюжиной императорских голубей. Ее дед полагался на эту породу, отправляя сообщения о завоеваниях или приказы своей армии. Тимур, новый хан всех ханов, делал то же самое.
Третий, и последний, гобелен разделили на три части: Небеса, Ад и Землю. На Земле сидел Марко III, вместе с Алексой и их сыном. С Небес им улыбались принцы Маттео и Чезаре, убитые Второй республикой. А внизу, в глубинах Ада, черти пытали республиканцев, а их сыновей и дочерей пронзали вертелами или подвешивали на крючьях.
От третьего гобелена в жилах госпожи Джульетты стыла кровь.
Лестница на следующий этаж выглядела не такой пышной. О фресках вдоль стен никто не заботился, и они растрескались. В гобеленах зияли дыры. Здесь девушке нравилось намного больше. Никто из стражей зала не позаботился открыть перед ней дверь.
Джульетта уже готова была впасть в ярость, но вспомнила: в свой последний приход сюда она заявила, что сама способна открыть себе дверь. Она все равно решила рассердиться.
— Откройте двери, живо.
Стражи выполнили приказ.
В жаровне горел огонь, воздух наполнял сладкий дым. По обеим сторонам зала с высоким потолком протянулся балкон. На нем стояли деревянные стулья для советников, которые пожелают присутствовать при допросе. Сверху свисала одинокая веревка, на ней подвешивали подозреваемых. Простые деревянные стены, потемневшие от дыма и времени. Каменный пол. Неуместная здесь кожаная кушетка отодвинута в угол и прикрыта персидским ковром. Рядом с ней — столик, заваленный бумагами и чинеными перьями, крышка чернильницы открыта. Мужчина за столом уверенными штрихами набрасывал гороскоп.
— Наконец-то вы здесь, — произнес доктор Кроу.
— Где мой дядя?
— Занят, — голос Алонцо донесся из ниши, скрытой занавесом.
— Я вернусь попозже.
— Нет, — сердито возразил он. — Ты подождешь. Я посылал за тобой час назад. Твое опоздание могло все…
— Что?
— Слишком усложнить.
Джульетта услышала, как позади открылась дверь, и обернулась, ожидая увидеть секретаря или одного из стражников. Но вместо них в дверях стояла кислолицая аббатиса, в белом плате своего ордена, а рядом с ней — пьянчужка, такая растрепанная, будто ее подобрали в ближайшем борделе. На грязной коже — следы пота и засохшего вина.
— Ты, — прошипела женщина, увидев алхимика.
— Синьора Скарлет, — улыбнулся доктор Кроу. Воздух потрескивал, предвещая бурю. Монахиня свирепо уставилась на них, и буря улеглась.
— Теперь все в сборе.
Принц Алонцо, откинув штору, вышел из алькова с гусиным пером в руке. Перо выглядело как писчее, за исключением неочиненного конца и полностью срезанной бородки.
— Ты уверен, что время благоприятно?
— Первый день после новолуния, — ответил доктор Кроу. — Лучшего времени нет.
— А она?
— Если ее горничная сказала правду. Скарлет может проверить.
Неряшливая пьянчужка подошла к Джульетте и нахмурилась, когда девушка отшатнулась от нее.
— Все пройдет легче, если ты не будешь сопротивляться.
— Что пройдет?
— Все, — сурово промолвил принц Алонцо. — Поверь мне. Для всех будет проще, если ты пойдешь нам навстречу. Аббатиса…
Аббатиса схватила Джульетту и вонзила палец в мягкую плоть руки. Пораженная девушка замерла.
— Только дернись, и я нажму сильнее.
У ног Джульетты растеклась лужица мочи.
— С позволения регента, — произнесла аббатиса. — Мы начинаем. Синьора Скарлет, вы же не собираетесь терять время зря?
Знахарка задрала платье и рубашку Джульетты и засунула руку между бедер девушки. Потом понюхала пальцы.
— Достаточно скоро. Перо свежее?
— А как ты думаешь? — ответил Алонцо, завязывая гульфик.
— Надежнее было бы…
Лицо регента потемнело.
— Ты хочешь, чтобы я стал проклятым? — зарычал он. — Это против правил родства. Тогда я могу заодно жечь церкви или есть мясо по пятницам.
— Вы не можете…
Джульетта резко замолкла. Монахиня с суровым лицом вдавила палец с такой силой, что девушка снова обмочилась. Позорная лужа на полу выросла.
— Прекрати хныкать, — бросила ей аббатиса.
— Разве это необходимо? — поинтересовался доктор Кроу. — И мне кажется, — добавил он с укором, — вы забыли упомянуть о несогласии вашей племянницы.
— Если бы она потрудилась ответить на мои вызовы, мы бы успели все обсудить. Но поскольку она не ответила… — конец фразы Алонцо повис в воздухе. Очевидно, он считал Джульетту виновной в ее собственной неосведомленности. — И я не собираюсь объяснять свои действия своему магу.
— Магу герцога Марко, — спокойно ответил доктор Кроу.
Госпоже Джульетте показалось, что сейчас дядя ударит доктора. Но регент промолчал. Либо алхимик намного сильнее, чем она подозревала. Либо ее дяде необходимо, чтобы затеянное им успешно завершилось. Ни то, ни другое не радовало Джульетту.
— Положите ее на диван, — сказала синьора Скарлет.
Джульетта сопротивлялась, но безуспешно. Ее уложили на спину, задрав до пояса платье и рубашку. Когда она начала кричать, регент вышел из себя.
— Заткните сучке рот.
— У нас нет времени.
— Займись этим, — приказал принц Алонцо доктору Кроу.
— Как пожелаете, — доктор прикоснулся к губам Джульетты и прошептал: «Молчание». И оно наступило. Рот девушки закрылся, язык замерз.
Когда синьора Скарлет начала силой раздвигать колени Джульетты, алхимик отвернулся, а потом направился к нише, в которой раньше скрывался Алонцо.
— Куда ты собрался?
— За вином. У вас же есть вино? — доктор Кроу пробормотал, что чертовски необходимо выпить, и исчез за шторами.
Синьора Скарлет подняла лодыжки девушки, пока аббатиса держала ее за запястья.
— Тебе некуда деваться, — примирительно сказала знахарка. — От сопротивления будет только хуже. Пожалей себя и не дергайся.
Джульетта, презирая себя за трусость, сделала, как ей сказали. Синьора Скарлет говорила правду. Доктор Кроу всего лишь положил руки ей на бедра, и девушка сразу же перестала их чувствовать.
— Давай, — приказал регент.
Синьора Скарлет взяла перо, достала из рукава рыбий пузырь и подула в него. Потом надела пузырь на перо. Второй конец пера она засунула между бедер Джульетты. Девушка начала вырываться с такой силой, что высвободила одну руку, и женщина чертыхнулась.
— Держите ее.
Хватка на ее плененной руке стала жестче.
— Столько суеты, — заметила монахиня. — Можно подумать, ты единственная девушка, которая служит своему городу.
Синьора Скарлет сдвинула перо и сжала пузырь, выдавливая его содержимое.
— Смотрите, — сказала она. — Не так уж плохо. И ты нетронута, как и в день своего рождения.
Она улыбнулась, будто это что-то меняло.
— Алхимик.
— Для тебя, женщина, доктор Кроу.
— Моя часть закончена, — заявила синьора Скарлет. — Я забираю свои деньги и ухожу.
Регент открыл рот.
— Я забираю деньги и ухожу, — повторила она.
Принц Алонцо швырнул ей кошелек.
— Ведьма, — прошептал он, когда за женщиной закрылась дверь.
— Если вы позволите, — произнес доктор Кроу, подталкивая аббатису обратно к дивану и показывая, что Джульетта не должна двигаться. Монахиня перекрыла дорогу, и Джульетта осталась лежать.
— Сын, — с нажимом сказал регент. — Ты понял? Она принесет Кипру сына. А если нет, я разгневаюсь. И тогда я могу неожиданно прийти к согласию с Папой Римским, который считает тебя еретиком.
Доктор Кроу проигнорировал его слова.
— Госпожа моя, — сказал он. — Первый ребенок часто рождается позже срока. Кипр ничего не заподозрит. И вы никогда не расскажете ему. Более того… — алхимик обернулся на регента, тот кивнул. — Вы никогда не заговорите о том, что здесь случилось.
Маг придерживал Джульетту, пока она не перестала трястись, потом коснулся ее лица и пробежал кончиками пальцев по губам.
— Как вы могли? — спросила она.
— Госпожа, мне нужно препарировать трупы. Регент предоставляет их и защищает меня от тех, кто считает мою работу мерзостью.
Следующей ушла аббатиса. А Джульетта должна была пролежать еще полчаса с задранными ногами и подушкой между бедер. Перед уходом монахиня опустила подол платья девушки, видимо испытывая потребность в соблюдении приличий. Но когда Джульетта наконец поднялась и повернулась к двери, чувствуя тошноту и отвращение, дядя приказал ей остаться. Ее задача — не просто дать Кипру сына, с чем не справилась его первая жена. Есть и другие соображения, вопросы политики. Дядя желал подробно объяснить, что именно потребуется от нее, когда она прибудет в свое новое королевство.
Джульетта, спотыкаясь, выбралась из зала и услышала чьи-то шаги. Она пошла быстрее, но в животе плескалась вода, подол платья вонял мочой, а к горлу подступала тошнота. Девушка отказывалась верить, что тетя Алекса знает о случившемся. Но если так, тогда почему же тетя не желает ее видеть?
Ее внутренности готовы исторгнуть содержимое, не с одного конца, так с другого. Это всего лишь вопрос времени. И когда это произойдет, Джульетта хотела бы оказаться где угодно, но только не на холодных ступенях и не под взглядами чертей с гобеленов.
— Подождите, — позвал доктор Кроу.
Джульетта ускорила шаги.
Он догнал ее в конце лестницы, ведущей на террасу. Это было несложно: она уже стояла на коленях у выхода из зала деи Ченсои и извергала свой ужин. От доктора Кроу потребовалось только подойти поближе и подождать.
— У вас шок, — заметил он.
Джульетта медленно поднялась и изо всех сил отвесила ему пощечину.
— Ты ничего не видел, — доктор Кроу обратился к приближающемуся стражнику. Мужчина держал алебарду и кутался в толстый плащ, как и подобает человеку, чьи обязанности включают неторопливые прогулки по открытому с двух сторон коридору среди зимы.
— Чего, господин?
— Молодец. Сходи, принеси мне воды для питья.
Доставка воды не входит в его обязанности, собирался заявить стражник. И это правда, его дело — патрулировать террасы. Однако доктор Кроу однажды превратил своего врага в черного кота и утопил его. Вдобавок он присматривал за новым герцогом во время приступов безумия. О которых никто не должен знать…
— Госпожа.
Джульетта приняла чашку у стражника и медленно отпила воду. Спустя секунду она сообразила и кивнула мужчине, отпуская его. Стражник повернулся и пошел против ветра, его плащ развевался как саван. Во дворце слишком много тайн. Наверняка он и не такое видел.
— Госпожа, прожуйте это.
Она взглянула на липкую таблетку, предложенную доктором Кроу.
— Она успокоит ваш желудок и уравновесит ваши соки.
Алхимик уронил таблетку в ее ладонь и накрыл рукой:
— Вам нужно спать, завтра силы вернутся к вам.
— Я не могу. Пока не могу.
У мага были глаза старика, затуманенные и водянистые. Но Джульетте, как и раньше, показалось, что он может читать ее мысли. Знает, что она скажет, прежде чем прозвучат слова. Но если так, он должен понимать, в какой она ярости. В каком негодовании. И уж подавно должен знать, чего от нее хотят.
— Мне нужно поставить свечку матери.
— Утром, госпожа моя.
— Утром я не успею, — горько ответила она. — Я, сэр Ричард и госпожа Элеонора к полудню будем на борту и отплывем с приливом. Утром нас ожидают прощания. Официальный завтрак в зале. Мне нужно сказать моей…
Она боролась со слезами.
— Попрощаться с ней?
Госпожа Джульетта порывисто кивнула.
— Госпожа моя, еще не…
— Не смейте! — выкрикнула она. — Не смейте говорить, что я еще увижу Венецию. Что все делается ради общего блага. И то, что вы со мной…
Ее голос заглушили рыдания.
— А если это правда?
— Всеобщее благо? — выговорила сквозь слезы Джульетта.
— Нет. Вы покинете город, и вы вернетесь. И то и другое нелегко, но вернуться будет труднее… А сейчас задумайтесь о постели. Ваш дядя откажется предоставить вам стражников для ночной прогулки. Вы же знаете, они не двинутся с места без подписанного приказа.
— Я собираюсь не на прогулку, — возразила она. — Там всего сотня шагов. И стражники не его, а Марко.
— Однако вы все равно нуждаетесь в них.
— Нет, не нуждаюсь.
Алхимик уже открыл рот для возражений, но Джульетта продолжила:
— Я воспользуюсь проходом в часовню Девы.
Доктор Кроу казался потрясенным.
«Он не предполагал, что я знаю о проходе», — сообразила Джульетта. Очевидно, сам доктор знает о нем. А вот ей — не следовало.
— Дверь будет заперта.
— Вы сможете ее открыть.
— Госпожа моя…
— Или мне следует поведать всему Кипру, что вы режете трупы?
Джульетта не забыла, как алхимик лишил ее дара речи. Но если не считать того раза, сейчас девушка впервые видела его колдовство. Не принимать же за магию огонь, выпущенный из пальца? На такое способен любой фокусник на площади Сан-Марко.
Дверь находилась за гобеленом, в стене, примыкающей к базилике. Пока Джульетта следила за стражей, старый алхимик опустился на колени и потер руки. Потом приложил пальцы к пластине замка.
— Поторопитесь, — сердито прошептала она.
Послышался резкий щелчок, пружина освободила язычок, и он отошел назад. Доктор Кроу открыл дверь, прикоснулся к замку с противоположной стороны и что-то пробормотал.
— Захлопните ее, когда уйдете, — сказал он. — Замок запрется сам.
С этими словами он исчез. Шаркающие шаги, серый бархат и затхлый запах старика, которому некому стирать одежду.

Базилика Сан-Марко, самая роскошная за пределами Византии, считалась личной часовней герцога. Ее открывали в День всех святых и по большим праздникам, но в остальные дни доступ в нее имело только семейство Миллиони. Так повелось еще с той поры, когда Венеция была имперским городом, а на материке хранили верность императору Востока.
В те времена не существовало императора Запада. По крайней мере, такого, которого признавала Византия. Тогда императора Востока называли просто императором. Все изменилось, когда франки основали империю Тедески,[13] известную еще как Священная Римская империя. Франки — французы, а Тедески — германцы, так что госпожа Джульетта не очень понимала, как все получилось. Но отец Диомед любил пускать в ход розги, и девушка научилась не прерывать вопросами его уроки.
И вот Венеция, пойманная в ловушку между двумя могущественными правителями, стала хитрить и изворачиваться, поскольку только так могла сохранить свободу. Она выбрала святого, никак не связанного ни с папским престолом, ни с Тедески, ни с Византией, и заявила: отныне Венеция не отдает предпочтений никому и торгует со всеми.
Так и повелось.
Джульетту приветствовали все те же стеклянные звезды вокруг головы Богоматери и все та же мягкая улыбка. Девушка присела в реверансе и направилась к украшенному драгоценностями занавесу, скрывающему высокий алтарь от чужих взглядов. Джульетта надеялась отыскать отца Зенона, одного из немногих мамлюков, допущенных стать священником. Отец Зенон молод и всегда ей улыбается. Он выслушает и не станет перебивать. Но вместо него Джульетта встретила патриарха. Точнее, ее встретил патриарх Теодор.
— Дитя мое… — дребезжащий голос из темноты заставил ее подскочить. — Что ты делаешь здесь в такой час?
— Я… — она собиралась сказать, что ищет отца Зенона, но это бестактно и приведет к возможным домыслам. Не все ли равно, с каким священником она поговорит. К тому же Теодор — патриарх.
Если он ничего не знает…
— Взыскую помощи.
Старик огляделся, а потом улыбнулся.
— Ты нашла не самое плохое место, — согласился он. — А беспокойный ум не помышляет о часах.
Он взял масляную лампу, повернулся, и Джульетта обнаружила, что следует за ним в пространство за алтарем.
— Это…
— Здесь самое теплое место.
Девушка вошла в крошечную ризницу, которую никогда раньше не видела. Часть пола покрывал старый персидский ковер, на стене висело потрепанное знамя. А на сундуке со священническим облачением стоял золотой потир, украшенный изумрудами и рубинами. Чаша была выложена пластинками лазурита, по ободку бежали сапфиры. В ней лежало обручальное кольцо.
Джульетта сразу узнала его. С этим кольцом герцог Венеции каждый год сочетался браком с морем, чтобы успокоить воды и принести попутный ветер кораблям. С момента основания города обряд совершался ежегодно. Так говорил ее учитель.
— Сколько ему лет?
— А сколько лет топору, если тебе придется заменить рукоять и лезвие? Кольцо недавно чинили. А потир на моем веку сменил основание, ножку и большую часть камней. Оригиналам около шести столетий. Может, меньше. Записи о том, когда герцог впервые взял в жены море, определенно лгут.
Старик увидел, как потрясена Джульетта, и рассмеялся.
— О таком не говорят на уроках истории. Поведай, зачем ты здесь и почему воспользовалась тайным проходом? Я даже не подозревал, что тебе известна эта дверь.
— Я случайно нашла ее.
Она задумалась, почему он улыбается.
— Праздность угодна дьяволу. И, между нами, тетя Алекса и дядя Алонцо держали тебя в праздности дольше, чем следовало. Впрочем, девушка твоего возраста может открыть и что-нибудь похуже, чем потайную дверь.
На секунду Джульетте показалось, сейчас он наклонится и потреплет ее по голове. Но патриарх вздохнул и, поставив лампу рядом с потиром, огляделся в поисках стула.
— Итак, — он уселся, — поведай о своих тревогах.
Возможно, патриарх ожидал каких-то сомнений, связанных со свадьбой, Господь знает, их у Джульетты достаточно, или опасений, связанных с отъездом из Серениссимы. Их тоже немало. Но едва прозвучали несколько первых фраз, как улыбка патриарха и блеск в глазах исчезли. Под конец старик замер, как змея перед броском. Но он гневался не на Джульетту. Она поняла это, когда увидела, как патриарх изо всех сил старается улыбнуться ей.
— Позволь мне немного поразмыслить.
Джульетта не упомянула о синьоре Скарлет, суровой аббатисе и гусином пере. Вдруг доктор Кроу в самом деле навсегда украдет ее голос? Но и остальное было достаточно неприятно.
— Возможно, ты что-то неправильно поняла?
— Нет, — уверенно ответила она. — Приказы дяди Алонцо ясны. Как только родится наследник, я должна отравить мужа и править как регент, пока ребенок не подрастет и не станет править самостоятельно. А дядя будет сообщать мне, какие решения следует принять.
— И как ты?..
— Этим, — Джульетта достала два горшочка. Один маленький, второй еще меньше, с наперсток. — Здесь, — она указала на больший, — три сотни зерен яда.
— Чтобы убить мужа?
— Нет. Чтобы приучить к яду себя.
Она споткнулась на странном выражении доктора Кроу. Архиепископ Теодор, казалось, задумался. Может, в ее словах он услышал эхо слов алхимика. При встрече патриарх приветствовал доктора Кроу с холодной вежливостью. Но за этим, осознала Джульетта, крылась ненависть.
Она следила, как патриарх открывает меньший горшочек. Крышечка запечатана воском, внутри какая-то паста.
— Розовый бальзам для губ. Когда ты будешь уверена, что ребенок здоров, ты просто… — он изобразил, как намазывает бальзамом губы. — И примерно с неделю тепло встречаешь Януса?
Джульетта кивнула.
— Он действует медленно?
— Ложная чума… Я буду пробовать его еду, Элеонора — мою, а дегустатор — ее, — мрачно сказала Джульетта. — Я останусь здоровой, и никто не заподозрит яда. Особенно если буду сама ухаживать за Янусом.
Она смахнула слезы и спросила:
— Что же мне делать?
— Оставайся здесь.
— В Серениссиме? Но завтра отплывает мое судно. Сэр Ричард не согласится.
— Нет. Останься здесь, сейчас. Не двигайся с места, пока я не поговорю с Алексой. Она наверняка не знает… И я заберу эти штуки, — патриарх взял горшочки с ядом, потом остановился. — Ты же не думаешь, что Алекса знает?
Джульетта надеялась на обратное. Но ведь все дни ей не удавалось ни отыскать тетю, ни поговорить с ней. Каждый раз, когда девушка отправлялась на поиски, тетя Алекса была занята или оказывалась совсем не там, где ее видели слуги. А в последние несколько встреч в глазах Алексы явно читалась настороженность.
— Я не уверена…
— Ты не?..
Джульетта глубоко вздохнула.
— Тетя ненавидит дядю Алонцо сильнее, чем вы ненавидите доктора Кроу. Он жаждет трона. Она хочет оставить на троне Марко. Ну а Марко интересуют только его игрушки. И когда Алонцо что-то нужно, тетя обычно оказывается против.
— Но?..
Джульетта поколебалась, но ответила:
— Это тетя Алекса первой предложила мне выйти замуж за Кипр.
Сейчас девушке снова захотелось расплакаться.
— Сколько тебе лет?
Странный вопрос. Ведь он сам в день ее именования вынес младенца и показал толпе, собравшейся на площади Сан-Марко.
— Пятнадцать.
— И ты уже понимаешь, как живет Венеция, — печально улыбнулся архиепископ Теодор. — Тебя следовало бы…
— Что?
Отправить в монастырь? Чаще пороть? Или, может, утопить сразу после рождения, как котенка? Обычные дядины предложения. Свою долю порки Джульетта пережила. Труднее принять презрение регента. Тетя Алекса мечтала, чтобы она была братом Марко. Тогда между принцем Алонцо и троном стояли бы два Миллиони. Двух наследников убить труднее, чем одного.
А Джульетта просто хотела родиться мальчиком.
Это желание возникло у нее давным-давно. Еще до того, как тетя Алекса предложила выдать ее замуж. И задолго до того, как дядя Алонцо приказал ей убить своего мужа.
— Если бы, — вздохнул патриарх, — твоя мать была жива. Так ты думаешь, герцогиня Алекса все знает?
— Не исключаю.
Часы на южной башне пробили один раз. Лампа чадила, пламя умирало и вновь возвращалось к жизни. Патриарх Теодор вздохнул.
— Тогда мне стоит начать с твоего дяди. Возможно, Алекса знает, возможно — нет. Но сначала я поговорю с принцем Алонцо.
Когда маленькая нищенка впервые кивнула Тико, он счел это случайностью, но второй кивок явно был намеренным. Она посмотрела на юношу из-под длинных волос, наклонила голову и пошла дальше.
Ночные улицы заполоняли люди, которые ловили чужие взгляды и отворачивались. Взглянуть мельком, чуть кивнуть. Тико вступил в клан тех, кто не хотел большего. Никто не пытался, никто не желал заговорить. Кивок говорил: я тебе не враг. Тико посмотрел на нее и понял — она не опасна. Она слишком слаба духом, она враг только самой себе.
Интересно только, почему девочка не считает врагом его.
Когда они встретились в третий раз, она улыбнулась. Еле заметной, хрупкой улыбкой. Нищенка хотела, чтобы он утешил, успокоил ее, хотя бы просто улыбнулся в ответ. Дни для него слишком яркие, свет опасен для глаз. Интересно, почему она тоже бродит по ночам. Этот город полон и в то же время пуст. Он принимает разные формы.
В городе живых за людными главными улицами тянулись другие, пустые. Толпы заполняли центр, но их не хватало на окраины. Однако там скрывался совсем другой город. Совершенно пустой. С такими же улицами и вымощенными кирпичом площадями, с такими же храмами и приземистыми башнями. Когда Тико вошел в него, все живое исчезло, а небо стало серебристым. Все в этом пустом городе вблизи казалось основательным и прочным, но стоило отдалиться, как оно истончалось, становилось полупрозрачным. Те, кто проходили по городу живых, на улицах пустого города казались тенями.
Есть ли здесь какой-то глубинный смысл, гадал Тико, или же мир просто устроен так, и никак иначе. Несколько дней за ним следовали мертвые дети, выкрикивая неслышные мольбы. А потом, в одну из ночей, они исчезли. Другое воспоминание относилось к нубийке с серебряными украшениями на кончиках косичек. Если только она не одна из призрачных детей. А сейчас исчезла и большая часть этих воспоминаний.
Нищенка на ночной улице выглядела совсем юной, в грязном платье, с голыми ногами, обмотанными тряпками. Вокруг лодыжек завязаны веревочки. Иногда Тико встречал ее одну, иногда — с сердитым мальчиком постарше. Изредка с ними вместе шел совсем маленький мальчик.
Она улыбалась, только когда была одна.
За время с новолуния до почти полной луны Тико научился входить в пустой город, прятаться в тенях и красть продукты, в которых нуждался. Все бы ничего, если бы он мог радоваться своим успехам.
Но еда на вкус не отличалось от пепла.
Юноша пил воду по привычке, ел, когда вспоминал о еде. Но его моча почернела, а кишечник не работал уже несколько дней. Тико должен умирать от истощения. Однако он просто голоден. Понять бы только, чего требует его желудок…
— Ты, — произнес Тико.
Она остановилась, повернулась к нему и улыбнулась.
— Ты меня знаешь? — спросил он. Улыбка сползла с грязного личика. Девочка, даже не осознавая этого, огляделась. Ищет, куда сбежать. Переулок позади рыбного рынка длинный и узкий, большая часть толпы идет им навстречу. Девочка попыталась сбросить его руку с плеча, но потом позволила затащить себя в дверной проем.
— Ну? Знаешь?
— Да… — должно быть, выражение его лица напугало девочку, поскольку она тут же начала отрицательно мотать головой. — Я хочу сказать, нет. Я приняла тебя за другого.
— Откуда ты меня знаешь?
Нищенка смотрела на него, обдумывая ответ. Потом все же сказала правду, скорее из страха. Она боялась Тико. Боялась того, что он может с ней сделать.
— Я вытащила тебя из канала.
Тико уставился на нее.
— Ты не помнишь? Я думала, ты умер. А потом ты открыл глаза и посмотрел прямо на меня… — она покраснела. Вряд ли кто-то, кроме него, мог заметить, как изменился цвет ее щек. Но рядом все равно никого не было.
— Ты вытащила меня из канала? В ту ночь, когда я…
Тико повернул ее лицо к лунному свету и посмотрел прямо в глаза. Девочка покраснела сильнее. От нее пахло соленой смесью страха и возбуждения. Когда он принюхался, она стала совсем пунцовой. Сейчас только его руки удерживали ее от бегства.
Под тонким халатом виднелись маленькие грудки. Короткий подол открывал больше, чем принято для девушки ее возраста. Тико попытался представить ее обнаженной. Или полуобнаженной — одна грудь открыта, и под ней видна струйка крови.
— Мне больно.
Нет. Если бы он хотел сделать ей больно, она сразу бы это почувствовала.
— Как тебя зовут?
Девочка колебалась. Поморщилась, когда его пальцы впились глубже.
— Розалин, — ответила она. — И прости за свой наручник… Джош его продал, — добавила она. — Я украла, но продал Джош. Извини.
— Какой наручник?
Она действительно его видела.
Тико смутно припомнил цепи. Его схватили во тьме и быстро сковали. Огонь, потом цепи.
— Наручники, которые ранят…
Розалин взяла его запястье и подняла к лунному свету. Вместо глубоких шрамов на руке была гладкая кожа. Тико увидел, насколько она потрясена, и вспомнил: там и вправду должны быть шрамы. Он уже почти согласился, но девочка вырвалась из его хватки и метнулась в толпу, опустив голову и не оглядываясь.
Тико позволил ей уйти.
Масло в лампе уже почти закончилось, когда Джульетта услышала шаги. Может, здесь и самое теплое место в базилике, но она уже замерзла и устала ждать. Пальцы совсем заледенели, и ей пришлось спрятать руки под мышками.
— Вам удалось поговорить с дядей Алонцо?
Она не ожидала, что миссия патриарха окажется успешной. Патриарх мог войти в Сан-Марко в любой момент, его неофициальный палаццо позади базилики делил небольшой сад с герцогским дворцом. Однако все это уступки Марко Поло, сделанные ради признания законности его семьи. Сан-Пьетро ди Кастелло, кафедральный собор Венеции и официальная резиденция патриарха, не зря находился на окраине города.
Обычно дядя Алонцо получал желаемое. Если, конечно, не возражала тетя Алекса. Но тогда бы она уже вмешалась. К такому выводу пришла Джульетта, пока грела руки и переминалась с ноги на ногу. Прежде чем прийти сюда, надо было хорошенько подумать.
Сейчас войдет Теодор и сообщит ей плохие новости. Однако в дверях появился не патриарх, а какая-то фигура, закутанная в плащ с капюшоном. На секунду Джульетте почудилось, что вернулся юноша с серебристыми волосами. Но он не такой высокий…
За первой фигурой появились другие.
«Волчьи братья», — с ужасом подумала она. Потом мужчина повернулся. Джульетта услышала, как рукоять кинжала зацепилась за дверной косяк, и поняла свою ошибку. Кригсхунды не носили оружия. По крайней мере, те, которые до сих пор возвращались к ней в ночных кошмарах. Когда мужчина вытащил кинжал, Джульетта, прося прощения у Господа, схватила алтарный крест.
Мужчина рассмеялся.
Девушка изо всех сил ударила его крестом. Мужчина закрылся рукой, на наруче появилась глубокая вмятина. Кинжал зазвенел по полу.
— Ну, посмейся еще, — сказала она.
Мужчина отступил, и Джульетта разглядела его лицо в свете лампы. Крючковатый нос, острая бородка и жестокая улыбка. Девушка вздрогнула.
— Вы сожгли наш корабль, — громко произнес мужчина. — Сейчас мы убьем тебя. Или ты пойдешь с нами…
Его спутник поднял арбалет.
— Я должна оставить крест, — ответила Джульетта.
Джульетта положила на место серебряный крест, взяла потир и поцеловала его, как будто совершала какой-то непонятный обряд. Потом поставила чашу обратно на сундук и незаметно вытащила из него обручальное кольцо.
— Ты уверен, что нам нужна именно она?
Вожак подтащил девушку поближе и повернул ее голову к свету. Она чуть не упала, но сильная рука удержала ее. Взгляд Джульетты притягивала золотая серьга в ухе мужчины.
— Да, — ответил он. — Это она.

Весла хлопнули по воде. Джульетта ощутила, как качается отошедшая от причала лодка. Девушку завернули в ковер, и из темноты она слышала гортанный мужской голос, но не смогла разобрать ни слова. Потом до нее доносились только скрип весел и плеск воды.
Спустя несколько минут Джульетта осознала, что все еще сжимает кулак. Она не смела на это надеяться, однако кольцо осталось при ней.
Дядя Алонцо может проклинать ее хоть всю жизнь. Но он придет за священным кольцом. А иначе как Марко женится на море?
— Ну? — ярость регента прорывалась даже сквозь дверь зала Скарлатти. Ее было слышно и в дальнем конце коридора. А поскольку коридор выходил на внутренний двор, его голос доносился до стражников, слуг на кухне и кота, крадущегося по заснеженным булыжникам двора.
Кот раздраженно зашипел. Стражники и слуги лучше чувствовали обстановку. Они ничего не слышали и ничего не видели.
— Ну так что? — сейчас Алонцо ревел чуть тише.
— Мой господин… Мы ищем.
— Ищите лучше.
Капитан Родриго вышел и, только затворив за собой дверь, рискнул выдохнуть. Могло быть и хуже. Он остался в живых, в чем сомневался, когда входил в зал. Принц приказал обыскивать корабли быстрее, словно от этого будет какой-то толк. Люди Родриго и так действуют на пределе возможностей.
В Сан-Николо и Кастелло Стража обшаривала приходы, в которых не появлялась уже полсотни лет. Притоны разбегались, детские бордели захлопывали двери, шулеры выбрасывали утяжеленные кости в каналы. Безумие продолжалось до тех пор, пока содержатели притонов и короли нищих не поняли: дело не в них.
Весь город, сверху донизу, знал: Стража что-то ищет. Но лишь немногие знали истинную цель поисков. Десять получили новые сведения о пропавшем стеклодуве, утверждали одни. Нет, где-то в городе спрятан философский камень, настаивали другие. Некий монах вызвал беспорядки, когда заявил — дело в докторе Кроу. Якобы тот потратил все сокровища города в попытках создать эликсир бессмертия. Более разумные люди считали, что Стража охотится на шпиона.
Многие интересовались, почему Стража ведет свою охоту именно здесь, в кварталах иноземцев — среди мамлюков, сельджуков, мавров и иудеев, среди тех, чьи женщины скрывали свои лица, а матери, сестры или дочери прятались за закрытыми дверями. Капитан Родриго знал ответ на этот вопрос, но хранил его в тайне, надеясь тем самым сохранить свою жизнь.

— Нам следует выселить их…
Антонио Кове походил на черного таракана, на маленького, старого и горбатого таракана или на навозника, если бы тот вдруг превратился в человека. Однако граф был богат и знал, где похоронено большинство людей, мешавших Марко III, а потом — принцу Алонцо. Некоторых он похоронил сам. Антонио Кове был старейшим членом Совета Десяти, правящего Венецией под герцогом. Его мнение следовало уважать. Хотя иногда это давалось нелегко.
— Выселить кого? — поинтересовался принц Алонцо.
— Евреев. Мамлюков. Словенцев. Цеха кожевенников. Вонючие ямы дубильщиков. Почему бы нам просто не выселить их всех на материк? Мы можем…
— Граф.
Мужчина умолк.
— У нас есть более важные темы для обсуждения.
— Да, — продолжила герцогиня Алекса. — Есть. Объясни мне еще раз, почему моя племянница пряталась в базилике? Почему здесь нет патриарха? И почему ты отправил архиепископа Теодора в его дворец Сан-Пьетро в сопровождении своей гвардии? Уверена, мой сын с удовольствием выслушает ответы.
Герцог Марко IV, номинально возглавляющий внутренний совет, с большим интересом разглядывал свои ногти.
— Это дело духовенства, — заявил регент.
— И поэтому Теодор слег в постель?
— Он стар. Потрясен известиями о Джульетте. — Принц Алонцо задумался. — Не удивлюсь, если новости убьют его. Но сейчас нам следует сосредоточить усилия на том, чтобы вернуть ее.
— Сначала нам нужно узнать, кто ее похитил.
— Именно, — ответил Алонцо. — И я хочу узнать ваше мнение.
Он посмотрел в глаза герцогине.
— Авраамиты, — горько промолвил граф Кове. — Кто же еще? Страшно представить, как эти изверги…
У него на губах появилась пена.
— Сомневаюсь, — сказала Алекса. — Наш город — один из немногих, где им позволено жить в мире. Зачем им разорять собственное гнездо? Должен быть лучший ответ. Помните, что всегда говорил Марко?
Судя по угрюмому лицу принца Алонцо, он был не слишком доволен упоминанием о брате. И так ясно, какого Марко она имеет в виду. Никто не станет цитировать дурачка, который сосет свои пальцы и стучит каблуками по креслу ее покойного мужа.
— Уверен, вы напомните нам его слова.
— Кому выгодно? — спокойно сказала Алекса. — Вот что всегда спрашивал Марко после нападения или убийства. «Кому выгодно?»
— Никому, — провозгласил таракан. — И именно поэтому…
Прежде чем Алекса успела остановить графа, в дверь громко постучали.
Родриго преклонил колено перед герцогом, поклонился принцу Алонцо и Алексе и кивнул остальным, извиняясь за внезапное вторжение. Капитан был бледен и старался ни с кем не встречаться взглядом.
Марко IV, герцог Венеции, перестал болтать ногами. По его лицу расплылась милая улыбка:
— В-вы н-нашли мою бабочку?
— Нет, ваше высочество.
Марко заговорил? Все были настолько потрясены, что едва расслышали ответ Родриго.
— Но мы нашли это, — капитан достал из-под плаща кинжал и осторожно положил его у ног герцога.
Стража дернулась вперед, но Алекса остановила их.
— Вы знаете закон, — сказал принц Алонцо. — Никакого оружия в присутствии герцога.
— Да, господин. Я подумал…
Герцогиня Алекса встала с кресла, остальные поднялись следом за ней. Она присела на корточки и, приподняв вуаль, изучила клинок.
— Мамлюки, — заявила она. — Возможно, сельджуки или мавры. Где его нашли?
— У набережной Скьявони.
Она подождала, пока капитан не объяснит значение находки.
— Если похитители госпожи Джульетты направились на север, через сад патриарха, а затем выбрались на улицу Сан-Проволо, они могли срезать путь к югу и добраться до набережной Скьявони, не привлекая внимания. А в этот час ночи…
Все знали — в этот час ночи набережная забита пьяными моряками с судов, стоящих на якоре в лагуне.
— Что-нибудь еще? — спросила Алекса.
— Перед рассветом через отмель проскользнуло судно без флага. Гребцы вывели судно против течения.
— Ты говоришь о галерных рабах, — сердито пробурчал Алонцо.
На галерах Серениссимы плавали свободные люди. Мамлюки и мавры, византийцы, киприоты и генуэзцы использовали рабов. Некоторые венецианцы, захваченные на море, служили берберским пиратам. Но их немного. Марко III с такой яростью мстил за нападения на свои корабли, что сейчас пленных венецианцев значительно меньше, чем в былые времена.
— Как вы это допустили?
Вопрос, от которого зависела жизнь Родриго.
Капитан понимал: стоит кому-нибудь узнать, что в действительности произошло в ту ночь, когда сгорело судно мамлюков, и Родриго немедленно расстанется с жизнью. Принцесса мамлюков убита. А сейчас они из мести похитили принцессу Миллиони, и их судно ускользнуло в ночи. Эти нити не должны лечь к болтающимся ногам герцога Марко, поскольку принц Алонцо способен связать их воедино.
— Вы сами видели, как уплыл этот корабль? — слова Алексы источали яд.
— Нет, госпожа моя. Мне сообщили.
— Какому народу он принадлежал?
— Мы не знаем, — выдохнул Родриго.
— Почему? — потребовал объяснений регент. — К чему нужен начальник Доганы, если суда в лагуне не записывают по мере их появления?
— Мой господин, сейчас там пять сотен судов. У нас зачастую уходит целый день только на размещение в зоне карантина.
— Меня не интересуют оправдания.
— С деталями мы разберемся позже, — твердо заявила Алекса. — Если капитан Родриго допустил небрежность, он будет оштрафован. Если его люди плохо справились со своими обязанностями, их выпорют. Если мы отыщем изменника, он умрет. Вопрос в другом. Допустим, Джульетту похитили мамлюки. Спрашивается, почему?
— П-п-почему? — спросил герцог Марко. — Даже п-по-чему почему?
— Потому что, — терпеливо ответила его мать, — пока мы не поймем, зачем они ее похитили, мы не узнаем, что за нее хотят.
— Она славная. Наверно, они просто хотят оставить ее себе.
— Долго еще он будет здесь сидеть? — прошипел принц Алонцо.
— Без него не будет и Совета.
— Входи! — крикнул герцог. — Милая пташка.
Принц Алонцо и герцогиня все еще глядели друг на друга, когда неожиданно послышался стук и дверь распахнулась. В зал суетливо вошел мягколицый мужчина в алых одеждах, волоча за собой темноволосую девушку, одетую для прогулки. Пухленькая, розовощекая и пышущая здоровьем девушка, очевидно, не сопротивлялась пожилому мужчине. Судя по ее смущению, смешанному с вызовом, предположила герцогиня, мужчина — ее отец. Алекса имела определенный опыт в таких вопросах.
— Господин Брибанцо?
Старик прошел в глубину зала и только тогда поклонился, полуобернувшись назад, будто ожидал, что его пленница вырвется и убежит.
— Прошу простить за такое позднее появление, — он колебался. — В моей семье возникли трудности. Конечно, если сейчас неподходящее время…
На лице принца Алонцо замерла улыбка человека, который занял у господина Брибанцо пятьдесят тысяч золотых дукатов и все еще не вернул их.
— Для вас мы всегда найдем время.
— А это — ваша дочь? — поинтересовалась Алекса.
— Да, госпожа моя, моя дочь.
Да. Так и есть.
— Она вошла в Совет и мне ничего не сообщили?
Опасный вопрос. Даже погруженный в свои заботы Брибанцо осознал опасность.
— Нет, госпожа моя. Конечно, нет…
— Но вы считаете свой вопрос делом Десяти?
Вынести вопрос на рассмотрение Совета — обоюдоострое решение. Совет был законом в Венеции, ее владениях на материке и отдаленных колониях. Совет мог встать на вашу сторону. Или пойти против вас. Но любое решение Совета не подлежало обжалованию.
— Мне причинили обиду, — заявил Брибанцо.
— Наверное, нежелательный жених?
— Можно сказать и так… — Брибанцо, смирив свой гнев, развел руками. — Госпожа, здесь кроются политические осложнения для нашего города. Я был в Милане, с разрешения принца Алонцо.
«Ну и как тебе это?»
— Герцог Милана — наш враг, — нахмурилась Алекса.
— Союзы меняются, — ответил Алонцо. — Милану нужен доступ к Адриатике. А нам пригодится союзник на севере. Вражда между нашими городами бессмысленна. Я всегда так думал.
Алонцо, насколько мог, приблизился к прямой критике политики покойного брата.
— Так вы дали согласие на путешествие господина Брибанцо?
— Мы приобретаем союзника и лишаемся врага. Милан приобретает герцогиню, Десдайо. Герцогиню, рожденную в Венеции, — усилил натиск Алонцо. — Притом ее отец — член Совета Десяти.
«А герцог Джан Мария Висконти получает приданое Десдайо?»
Ничто иное не убедит нового герцога Милана согласиться. Джан Мария недавно закончил разорительную войну. Золото Брибанцо будет ему очень кстати. Связь его дочери с Венецией — не очень.
— Месяцы переговоров, — протестовал Брибанцо. — Недели на прочие тонкости. — Он имел в виду суммы, которые потребовал Джан Мария. — И все впустую, если мы не сможем замять это.
— Замять что?
— Ее погубил язычник. Похитил мой цветочек, мою гордость и… — Брибанцо умолк, не в силах продолжать.
— Оскорбил ее? Или оскорбил вас?
Молодая женщина уставилась в пол, покраснев до корней вьющихся каштановых волос. Привлекательная, свежая. Такая грудь, полная и крепкая, нравится мужчинам. Широкие бедра и мягкий живот. Когда она ходит, наверняка покачивает задницей.
— Они обручились! — гневно воскликнул ее отец.
«Да, он серьезно расстроен», — подумала герцогиня.
Кладовые Брибанцо ломились от золотых дукатов, скоро ему придется укреплять фундамент. Хотя золоту не страшна морская вода, наводнения грозят особняку Брибанцо, как и любому другому дому.
— Джан Мария Висконти — ваша идея?
— Или Козимо де Медичи. Он тоже годится.
Кто-то фыркнул, и Брибанцо вздернул подбородок. Его амбиции не знают границ. Как отец Козимо сумел бы уберечь Флоренцию, не будучи богатым и беспощадным?
— Вы считаете, Венеция не в состоянии предложить подходящего юношу?
Господин Брибанцо знал, что ступил на опасную почву. На сей раз ответ потребовал большего времени и прозвучал почти спокойно:
— Госпожа моя, многие достойные венецианцы желали бы такого союза. И любой из них лучше, чем этот… мамлюк.
— Он не мамлюк, — в первый раз открыв рот, заявила госпожа Десдайо. — И я не оскорблена…
— И кто же он тогда? — спросил Алонцо.
— Мавр, господин мой, — поклонилась регенту девушка.
— Разница невелика, — фыркнул Алонцо. — Они создают больше проблем, чем следовало бы. Пора напомнить язычникам о нашей силе. Венеция — великий город. Хороший город. Добрый, — он огляделся, проверяя, все ли внимают его словам. Брибанцо и граф Кове кивнули. Даже стражники у дверей смотрели на Алонцо, хотя традиции требовали от них ничего не слышать. — Но мы не желаем, чтобы нашу доброту принимали за слабость.
Алекса открыла было рот, желая возразить, но передумала. Она слышала такие речи много раз.
— Вы накажете его?
Господин Брибанцо хотел не просто вернуть свою дочь. Он желал возмещения за оскорбленные амбиции. Он желал предупредить каждого, кто попытается наложить руки на его состояние.
— Хотя бы публичной поркой?
— Стража! — приказал Алонцо. — Приведите этого человека.
— Мой господин… — Брибанцо пытался выглядеть признательным, а не смущенным жестом поддержки со стороны регента. — Я уже послал за ним.
Регент задумался. Господин Брибанцо действовал в рамках своего права: член Совета Десяти мог призвать любого жителя города.
— Тогда мы подождем, — сказал Алонцо.

Древка алебард стукнули по мраморному полу: стража у дверей преградила путь арестованному и его сопровождению.
Алекса услышала, как один из прибывших объявил, по какому делу они явились.
В ответ раздался скрип металла: охранник поворачивал огромную дверную ручку. В этот момент Алекса осознала, что ее сын ухмыляется. Марко, распластавшись на троне, как огромный черный паук, закинул ногу на подлокотник. Его плечи искривились под каким-то немыслимым углом. И он ухмылялся во весь рот.
Герцог заметил беспокойство матери и подмигнул ей.
— Марко…
Он кивнул на дверь.
Вошедший старик носил мавританский халат, тюрбан и кожаные туфли с задранными носами. На поясе висели пустые серебряные ножны, оружие отобрали при аресте. Старик красил бороду, но на висках проглядывали седые пряди.
— Атило…
Герцогиня вскочила на ноги, но здравый смысл возобладал. Она уселась обратно и стиснула ручки кресла.
Принц Алонцо улыбнулся.
— Вы знали? — со злостью спросила она.
— О чем?
Герцог обратился к Брибанцо:
— Вы заявляете, что это злодей, ответственный за?..
Атило шагнул вперед.
— Позже, — бросил герцог. — Молчите, пока вас не спросят. Я обращаюсь к господину Брибанцо. Итак?
— Это он, он самый.
— Тогда обручение недействительно. Вы не можете обручиться, если брак запрещен. Подходящие претенденты на руку госпожи Десдайо — чужеземные принцы и семьи из Золотой книги. Господин Атило не является принцем и не внесен в Золотую книгу. Мы не даруем разрешение.
Говоря «мы», принц имел в виду Совет Десяти. Алекса, по крайней мере, надеялась на это.
— Однако, — добавил Алонцо, — мой брат, прежний герцог, верил его способностям. Посему он будет избавлен от публичного наказания.
Господин Брибанцо нахмурился. На секунду, не больше.
— Неужели он вообще не понесет наказания, господин мой?
— Он оказал моему городу некоторые услуги.
«Моему городу? Некоторые услуги?»
К счастью, вуаль скрывала ярость герцогини.
Атило выиграл десяток битв. Не говоря уже о службе в качестве главы Ассасини. И разве он не пожертвовал почти всеми своими людьми, пытаясь уберечь Джульетту от рук Волчьего братства? Чего еще хочет Алонцо?
Алекса жалела, что не прислушалась к своим инстинктам, — Алонцо следовало убить в то же утро, когда умер его брат. Если бы только муж не взял с нее обещание сохранить Алонцо жизнь. Марко был известен как Мудрый и Справедливый. Но в этом его решении не хватало ни мудрости, ни справедливости.
— Я прав, — продолжал Алонцо, — ваше имя не записано в Книге?
— Нет, мой господин, — покачал головой Атило, его лицо помрачнело.
— Тогда все решено. Господин Брибанцо может забрать свою дочь. А теперь пусть Совет займется более важными делами.
— Вы не можете меня заставить!
Крик Десдайо отразился от деревянных панелей зала. Ее отец и Атило разом шагнули к ней, чтобы успокоить и утешить, замерли и уставились друг на друга. Десдайо безутешно рыдала, ее плечи вздрагивали.
«Маленькая дурочка», — подумала Алекса.
Но хорошенькая дурочка, того самого типа, который венецианцы находят неотразимым. Поклонники слетались к ней, как мотыльки к лампе, сгорая от желания. В глазах фаворита прежнего герцога читалась нешуточная боль. Атило иль Маурос, обративший в бегство германскую конницу на венецианских болотах, не выстоял перед эфемерными чарами женщины в три раза его младше.
Герцогиня вздохнула.
Десдайо бросилась к подножию герцогского трона и крепко ухватилась за него, будто стражи уже пытались вытащить ее из зала.
— Пожалуйста, — взмолилась она, — помогите мне.
Герцог громко стукнул каблуком, посмотрел на свою мать, потом на Атило, на свободное кресло — пустое позолоченное кресло. Он откинулся назад, засунул палец в рот и, не скрываясь, почесал промежность, затем закрыл глаза.
— Полагаю… — начал Алонцо.
Но герцогиня уже встала. Она прошла по залу и остановилась напротив Атило; весь двор отодвигал свои кресла, спеша подняться вслед за ней. Герцогиня выдержала длинную паузу, усиливая напряжение в зале, а затем хлопнула Атило по плечу.
— Вот мой выбор, — громко заявила она. — Десятое кресло для старого советника моего мужа, верного слуги города.
В комнате воцарилась тишина.
— Алекса… — принц Алонцо колебался, осторожно подбирая слова. — Это неразумно. Тебе известно почему…
— Сейчас моя очередь.
— Нет, — промолвил Брибанцо. Его мясистое лицо покраснело от попытки сдержать эмоции. — Вы не можете.
— Господин мой… — голос Алексы мог заморозить море. Брибанцо замер. Он был лет на пять старше Атило, но на этом их сходство заканчивалось. Господин Брибанцо был амбициозным, но все же трусом.
— Вы считаете себя вправе указывать мне?
Пока Брибанцо пресмыкался, Алекса оглядывала зал, выискивая тех, кто посмеет возразить, и на секунду взглянула на сына. Герцог лучезарно улыбался, и Алекса могла поклясться, что он послал Десдайо поцелуй.
— Вы принимаете кресло? — спросила герцогиня.
— Госпожа моя…
— Принимаете?
Атило иль Маурос опустился на колени и поцеловал обручальное кольцо герцогини.
— Как и прежде, я к вашим услугам. — И уточнил, немного исправившись: — К услугам герцога, регента и вашим.
— Рад слышать, — заметил Алонцо.
Алекса обернулась к писцу:
— Имя господина Атило должно быть внесено в Золотую книгу немедленно. Он возглавит поиски моей племянницы.
— Родриго будет сопровождать его, — твердо сказал Алонцо.
— Прошу вас, смиритесь, — обратилась к Брибанцо герцогиня. — Мою племянницу необходимо найти, а десятое кресло — занять. Атило — доверенный слуга. Как и вы.
Слова показались неискренними даже самой Алексе.
Было бы уместно вложить в них хоть немножко тепла, улыбнуться Брибанцо. Тогда он примет их за обещание будущих милостей. К несчастью, Алекса терпеть не могла этого человека. Она предпочитала худых и голодных фаворитов.
— А моя дочь?
— Милан ее не получит, — заявила Алекса. — А другие женихи… если в них есть хоть капля разума, то они смирятся с поражением, чтобы не рассердить нового члена Совета Десяти и одного из самых опасных людей, которых я знаю.
— Вы можете у-удалиться, — заявил герцог. Он вынул палец изо рта и указывал им на Брибанцо. — Сейчас.
У двери господин Брибанцо повернулся. Его слова слышали внутри, в зале Совета, и снаружи, в коридоре. К утру о них знал весь город. Брибанцо возненавидел Атило, но излил весь яд на свою дочь:
— Я отрекаюсь от тебя.
Он шипел, как змея. В глазах — безумная ярость. В эту минуту Брибанцо мог без сожаления убить девушку.
— Ты никогда не была моей. Сегодня ты не умерла для меня. Ты никогда не рождалась.
Известие о вражде Брибанцо и Атило отошло на задний план перед другими слухами. Мамлюки похитили госпожу Джульетту ди Миллиони, чтобы не допустить ее брака с королем Кипра, поскольку союз с Кипром откроет Венеции устье Нила. По мере того, как дни превращались в недели, вместо «похищена» стали говорить «похищена и, наверное, изнасилована», а потом — «похищена, изнасилована и, скорее всего, убита».
Посол Кипра попрощался.
Сэр Ричард Гленвил, полный сочувствия, но непреклонный, сел на свой корабль, поднял цвета своего короля и своего Ордена, прошел через отмели у входа в лагуну и исчез в Адриатике.
Его судно было единственным, которому разрешили отплыть.
Корабль, тайком ускользнувший из лагуны, преследовали, остановили и взяли на абордаж. Он действительно принадлежал мамлюкам, но госпожи Джульетты на борту не оказалось. Никто не сходил на берег в Венеции, клялась команда. Капитан умер под пытками, продолжая утверждать, что ничего не знает о похищении. Он был обычным контрабандистом.
Торговля в лагуне замерла впервые с тех пор, как пятьдесят лет назад Марко Жестокий уничтожил Мятежную Республику. Только чайки качались на волнах и бакланы ныряли за рыбой. Все остальное замерло. На материке скапливалось продовольствие. Никто не забирал ночные отходы. Горожане отправили депутацию, заявляя о потерянных доходах. Делегаты вернулись, возмущенные презрением, с которым принц Алонцо отнесся к их заботам.
Городские рыбачьи сети, известные не менее, чем Сан-Марко, сохли на козлах. Лодочки, обычно встречавшие рассвет в море, лежали на илистых берегах. Суда стояли на якоре. Те, кто хотел войти в лагуну, ожидали снаружи или искали другой порт. Баржам с солью запретили отплывать на материк. У причалов на материке стояли другие баржи. Их груз, вяленая рыба, солонина и сухофрукты, уже начинал портиться.
— Ты должен показаться, — сказала герцогиня Алекса регенту. — Пусть люди тебя увидят. Убеди их.
— Покажись сама.
— Я в трауре.
— Уже три года, — сердито ответил он. — Хватит прятаться в темных комнатах и отказываться появляться на публике. Возьми Марко и выйди с ним.
— Это невозможно, — сказала герцогиня. — Ты знаешь…
— Что его нельзя показывать людям?
— Алонцо…
— А разве нет? И, по правде говоря, уж не ты ли стоишь за этой историей?
— Какой?
— За похищением Джульетты.
— С чего бы мне ее похищать?
— Ответь мне.
— Если ты помнишь, — сквозь зубы промолвила Алекса, — ее брак с Янусом был моей идеей. Нам нужен Кипр, нужно защитить торговые пути. От них зависит наше благосостояние. А ты, кажется, в дружеских отношениях с послом султана. Не следует ли мне задать тот же вопрос?
— Поверь, ситуация уже изменилась…
Алонцо подошел к балкону и посмотрел сквозь резные ставни на толпу, собравшуюся на Моло, водной террасе дворца. Левее не меньшая толпа заполняла набережную Скьявони. Большинство из них — Арсеналотти.
— Венеции нужен герцог, который в состоянии управлять ею, — произнес Алонцо.
— Ты говоришь о себе?
— Ты не можешь занять трон.
— Потому что я женщина?
— И монголка. Ты знаешь, как они к этому относятся.
Сделка, которую Марко Поло заключил с Кублай-ханом ради товаров из Китая, принесла Венеции огромные доходы. Признательность богатеющих купцов укрепила трон Марко. Дож превратился в герцога, вместе с титулом пришла власть. А Совет из хозяина стал его слугой.
Кублай-хан извлек из соглашения две выгоды: торговое представительство — фонтего хана рядом с Риальто, и гарантии, что ко всем монголам Венеции будет применяться закон хана, независимо от места и тяжести преступления. Брак Марко III подсластил сделку для обеих сторон. Но Марко правил железной рукой в бархатной перчатке.
— Им нужен настоящий герцог, — сказал Алонцо.
— У них уже есть один.
— Люди видят его раз в год, после того как его с трудом успокаивают. Набелят, как шлюху, дадут опиума, и он дергает руками, как сломанная марионетка.
— Мой сын никогда не отречется от престола.
— Хочешь сказать, — бросил Алонцо, — ты никогда не позволишь ему отречься.
Регента приводило в бешенство отсутствие племянницы, а вовсе не само похищение. Все его планы, его прекрасные замыслы просто испарились. Он бы не стал возражать, если бы эту маленькую сучку похитили с какой-то пользой…
Джульетта повернулась на кровати, сдернула с себя одеяло и встала. Маленькая комната закружилась перед глазами, и девушка села обратно. Желудок сводило от голода, потому она и проснулась. Сегодня она должна заставить себя поесть.
В камине уже горел огонь, на подставке стояла большая миска с теплой водой для умывания. Миска поменьше, для мытья рук, будет ждать ее на столе с завтраком. Еще одну поставят к обеду. Не таким она представляла себе плен.
В первый день девушка отказалась от помощи при одевании.
Но пожилая женщина в дверях выглядела такой несчастной, что вчера Джульетта смягчилась и позволила ей немножко помочь. Конечно, у Джульетты по-прежнему всего одно платье. Уже потрепанное, хотя все же чище, чем в ту ночь в базилике. Сейчас на платье не было ее крови.
Кровь на платье… Она вспомнила, как странный седой юноша спрыгнул с потолка базилики и застал ее полуголой. Возможно, подумала Джульетта, он позволил бы ей убить себя, если бы знал о планах дяди Алонцо.
Джульетта яростно потерла глаза. Только бы не заплакать.
Этот зал в особняке Дукале назван очень удачно. То, что сотворили над ней в зале делла Тортура, иначе как пыткой и не назовешь. При одной только мысли о силой раздвинутых коленях ее охватило чувство беспомощности.
Она боялась думать и в то же время не могла избавиться от воспоминаний. И всякий раз, вспоминая, чувствовала тошноту. Магия доктора Кроу работала: Джульетта не могла говорить о той ужасной сцене даже сама с собой.
По крайней мере, вслух.
Но это не имело никакого значения: старуха, которая ухаживала за Джульеттой, была глуха и нема. Ее муж — тоже. Сложно сказать, сколько им лет. Джульетта считала старыми всех людей старше ее самой.
Старуха бережно отерла слезы Джульетты, умыла ей лицо влажной тканью и помогла одеться, завязывая ленты трясущимися руками. Пуговицы Джульетта застегнула сама. Иначе еда совсем остынет.
Сегодня на завтрак был свежий хлеб, сыр, сушеное яблоко, кусок пирога с цукатами и горячее вино с мускатом, чтобы отогнать прохладу. Вино сильно разбавлено водой. Для пожилой пары она, очевидно, еще ребенок. Яблоко уже очищено, пирог порезан. Ножа сегодня нет.
— Я хочу прогуляться, — заявила Джульетта.
Мужчина посмотрел на женщину: все решения принимала она. Старуха задумчиво склонила голову.
Джульетта подошла ближе, встала перед ней и сказала: «Пожалуйста».
Они оба читали по губам, а значит, понимали по-итальянски. Наверное, раньше они говорили или слышали, а может, и то и другое. Интересно, кто же они? Она — пленница, тут нет никаких сомнений.
Пленница в теплой, богато украшенной тюрьме посреди…
На этом знания госпожи Джульетты заканчивались. Очевидно, она в каком-то месте. Однако она не выходила на улицу, ставни заперты, а в слуховое окно видны лишь облака. Как она может сбежать, если даже не знает откуда?
— Пожалуйста, — попросила она. — Позвольте мне погулять.
Вдруг «пожалуйста» поможет?
Должно быть, они знали: это не то слово, которым легко бросается принцесса Миллиони. Старик обменялся взглядом со старухой. Женщина кивнула, и старик принес плащ из белоснежного меха. Плащ озадачил Джульетту еще больше. Такая редкая вещь стоит целое состояние.
Ее тюрьма состояла только из спальни и маленькой комнаты, где они ели. Но сейчас женщина достала из кармана ключ, взглянула на старика, ища поддержки, и открыла выход во внешний мир.
Небольшой зал был заставлен мебелью, и Джульетте пришлось протискиваться боком между деревянным стулом и сундуком. Мужчина снял с гвоздя тяжелый ключ, отпер входную дверь и отступил назад.
Ее держали в небольшом храме.
Деревянный храм посреди сада, окруженного стеной. Пятна снега, голые ветви. Часть деревьев сильно запущена, остальные кажутся засохшими. Ни одного знакомого Джульетте. Стена, окружавшая это запустение, была выше ее роста. Намного выше.
— Где я?
Старик посмотрел на нее.
— Скажите мне. — Поскольку старик нем, Джульетта не знала, какого ответа она ждет. Потом заметила его взгляд, брошенный на стойку ворот.
Видимо, это и есть ответ. Со стойки, утопающей в снегу, свисали пучки травы. Серебро на стойке почернело, и Джульетта предположила, что они висят там уже давно. Небо казалось знакомым, воздух, как и положено, пах солью.
— Я еще в Венеции?
Когда старик отвернулся, она зашла к нему с другой стороны. Мужчина вздохнул. Прямой вопрос будет лучше, решила Джульетта.
— Я в Венеции, верно?
Он покачал головой, потом кивнул.
— И что это должно значить? — спросила она.
Старик улыбнулся. Улыбка была доброй, но такой же бессмысленной, как и противоречащие друг другу отрицание и согласие. Тогда она направилась к стене, слыша, как он торопится, пытаясь не отстать. Всего одна дверца, и, само собой, заперта.
— Открой ее.
Старик покачал головой.
— Пожалуйста, — попросила Джульетта. — Я только выгляну туда.
Она не сможет сбежать, если не будет точно знать, где находится. Поэтому ей просто необходимо, чтобы он отпер дверцу. Но старик вновь покачал головой. Госпожа Джульетта быстро поняла, он будет качать головой на все ее просьбы. И не важно, станет ли она умолять, визжать или приказывать, как принцесса Миллиони. Он просто не готов отпереть ворота.
— Кто-то приказал тебе не отпирать?
Он кивнул.
— Кто приказал? — потребовала она.
Похоже, он одинаково хорошо тряс головой при каждом произнесенном имени. И ей никак не узнать, называет она неверные имена или он просто не собирается отвечать. День близился к концу, а девушку не оставляло чувство, будто она поймана в волшебной сказке. После ужина Джульетта решила: ей нужна еще одна прогулка.
— Пожалуйста, — сказала она.
Старик посмотрел на женщину, та покачала головой.
— Тогда я смогу поспать подольше, — упорствовала Джульетта. — Вы же хотите, чтобы я хорошо спала?
Старуха вздохнула, мужчина улыбнулся.
Он снял со стены ключ, а женщина принесла плащ. Они укутали Джульетту, и старик отпер дверь в темноту.
А вместе с темнотой в дом вошел демон.
Когда регент в сумерках вышел на улицы, желая показаться людям, у него было отвратительное настроение. Родриго вновь начал опасаться за свое будущее. Принц Алонцо винил капитана в промедлении с поисками Джульетты. Если бы Родриго хорошо выполнил свою работу, судно мамлюков не ускользнуло бы из порта. Несколько дней потеряно впустую. Серьезные поиски Джульетты могли бы начаться раньше. Как эти упреки могли прозвучать, при том что стража уже перевернула бедные приходы города сверху донизу, оставалось для Родриго загадкой.
Настроение в тавернах было угрожающим. Кастеллани помогли мамлюкам похитить госпожу Джульетту, заявляли Николетти. Они скорее полягут до последнего человека, чем позволят подонкам Николетти обвинить себя в измене, объявили Кастеллани.
В устьях каналов натягивали цепи, отгораживая один приход от другого. Возводили баррикады. Из мостовых выковыривали кирпичи — уличные банды запасались боеприпасами.
— Итак, — произнес регент. — Как вы предлагаете справиться со сложившейся ситуацией?
— Мой господин, вызовите Стражу.
— Родриго, скоро начнутся бунты. Ты считаешь, Стражи достаточно? — Алонцо, насупившись, смотрел на него. — Капитан, я задал вопрос. Думаешь ли ты, что Стражи будет достаточно?
— Нет, господин.
— Стража плюс твои люди?
В Догане немного людей. Но они хорошо вооружены, дисциплинированы, а городская беднота их побаивается. Хороший хребет, но даже если нарастить на нем мышцы Стражи, он все равно может сломаться. И вряд ли регент согласится оставить особняк Дукале без охраны.
— Можно позвать наемников, мой господин.
— Они дорого берут, Родриго. И поиски стоящих вояк займут слишком много времени.
— Господин, так что же нам следует делать?
Хороший вопрос. Алонцо выпрямился и расправил плечи, будто стоял на поле боя, глядя на вражеские ряды.
— Мы продемонстрируем крайнюю жестокость.
— Но, мой господин?..
У венецианских приходов была долгая память. А память бередила открытые раны этого города во вполне венецианском духе. Деньги могли бы купить симпатию горожан: и ненависть Кастеллани к Николетти, и ненависть Николетти ко всем остальным, и бедные приходы, державшие друг друга за горло. Но акт жестокости со стороны Миллиони запомнят все. Не один патриций умер за грехи своих предшественников.
— Дурак, не приходам.
Отец, дед, брат и сестра Алонцо пали от кинжала. Обе Республики начались с убийств и закончились ими. Как шутили в Риме, в Венеции больше убийц, чем каналов. Регент не имел ни малейшего желания вдохновить город на Третью республику. Наметившееся было хорошее настроение бесследно исчезло.
— Вы обыскивали фонтего деи Мамлюк?
— Вчера, мой господин.
— Мы обыщем его снова. Прямо сейчас.
Родриго поклонился. К чему повторять, что они тщательно проделали свою работу. Если принц Алонцо хочет заново обыскать склады мамлюков, это его дело.
Неподалеку от ла Вольта, на левом берегу Большого канала, опасно углубившись на территорию Николетти, они встретили вооруженную группу Кастеллани, смешавшихся с Арсеналотти.
— Вы, — приказал принц Алонцо. — Со мной.
Когда люди узнали этого широкогрудого человека в кирасе, толпа притихла. Некоторые с мечами, большинство с кинжалами, у одного — тесло корабельного плотника. Навстречу вышла группа Николетти, но никто не думал о драке. Присутствие регента ошеломило черные шапки, заставило заключить угрюмое перемирие.
В толпе нарастало возбуждение. Никто не знал, чего ждать. Но все чувствовали — сейчас что-то произойдет. Родриго начал догадываться: Алонцо собирался не просто обыскать фонтего мамлюков. Его подозрения подтвердились, когда толпа остановилась перед зданием.
— Ломайте дверь, — приказал регент.
Половина черношапочников Николетти бросилась к причалу фонтего: никто не должен ускользнуть по малым каналам. Арсеналотти в красных шапках развернулись веером рядом с регентом. Если регент хотел быть замеченным, у него получилось. Когда к двери двинулся каменщик с кувалдой, улицы начали заполняться зрителями.
— Мой господин, не следует ли нам назваться?
— Если люди султана не хотят вести себя по-дружески, то и я им не друг. Родриго, если бы они хотели поприветствовать меня, — заявил регент, — они бы уже открывали дверь.
«Только если хотели бы умереть», — подумал Родриго.
Купцы-мамлюки, вероятно, надеялись остаться в стороне, пока волнение в городе не уляжется. Вчера у них хватило мужества открыть двери Родриго и его людям. Но они знали Родриго и имели дела с Доганой. Прибытие принца Алонцо с толпой означало только одно.
Госпожу Джульетту не нашли.
Сейчас толпа жаждала мести. Сам Родриго сомневался в вине мамлюков. Султан способен на жестокость — в конце концов, он задушил старшего и младшего братьев, — но все знают, он блестящий стратег. Ему было бы стыдно за такую неумелую интригу. Что он приобретет, превратив Венецию в своего врага?
Фондак султана, как мамлюки называли фонтего, был обширен. Здание с трех сторон обхватывало центральный двор, четвертая сторона открывалась на Большой канал. Там, на маленькой набережной, мамлюки разгружали баржи с товарами. Часть толпы, вероятно Николетти, уже готовила люггеры. Люди заявляли, что люггеры не позволят баржам сбежать, хотя, скорее всего, на них собирались вывозить награбленное.
Фасад фонтего облегчали бесконечные округлые арки, облицованные истрийским камнем. Обычно в Венеции для уменьшения веса здания использовали колоннады. Иначе деревянные сваи фундамента просто тонули в грязи и иле.
Мастера ревностно хранили тайны своего дела, поэтому патриции и горожане, рискнувшие пренебречь советами гильдии каменщиков, быстро становились владельцами груды дорогих руин. И вот сейчас к окованным железом дверям фонтего подошел крупный человек в кожаном фартуке каменщика и поднял молот.
Принц Алонцо кивнул Родриго, тот, в свою очередь, кивнул сержанту. Кожа и костяные пластины панциря Темучина скрывали недолеченное плечо. Судя по бисеринкам пота на лбу, каждое движение причиняло ему боль.
— Давай! — приказал Темучин.
Каменщик сплюнул, давая понять, что он думает о приказах каких-то полумонголов, а потом ударил молотом в каменную арку, примерно в трех четвертях высоты от земли.
— Бей в дверь! — зарычал Темучин.
— Нет, — тихо ответил Родриго, — он знает свое дело.
После третьего удара камень треснул.
Каменщик ударил снова, и блок развалился. Из обломков показался железный штырь. Он выглядел почти новым, будто его установили только вчера. Удар молота загнал штырь внутрь, расщепляя дверь.
— Стрелы готовь!
По приказу Темучина восемь стражников Доганы взвели арбалеты, уложили болты и без лишних слов разошлись по сторонам, обеспечивая прикрытие.
— Сейчас, — заметил Родриго, — он сломает замок.
Каменщик, будто услышав эти слова, ударил молотом в пластину замка. Зазвенел металл, дверь вздрогнула. Второй удар вмял пластину, изнутри донесся чей-то крик.
— Раньше нужно было открывать! — бросил Алонцо.
Толпа вокруг закивала, как будто принцу требовалось их согласие. В голосе Алонцо звучали азарт, ярость и возмущение пропажей племянницы. Но взгляд его был ледяным. Когда принц посмотрел на капитана, тот отвел глаза.
— Будьте наготове, — прошипел Родриго.
В следующую секунду его приказ передал сержант, в основном упирая на то, что он сделает со стражниками, если те не справятся. Каменщик ударил молотом в последний раз, и замок не выдержал. Еще мгновение дверь держалась на оставшейся петле, а затем рухнула на землю.
Первая стрела, вылетевшая из здания, ударила в каменщика.
«Я бы сделал то же самое», — подумал Родриго.
Каменщик выронил молот и неуверенно потрогал стрелу, будто не решаясь вытащить ее из горла. Мамлюки умрут. А теперь у них есть шанс умереть быстро. По крайней мере, Родриго надеялся на это. После осады Луки он видел, как разъяренные солдаты убивают медленно. Но тогда он был среди толпы и луканцы ничего для него не значили.
— Захватите здание! — приказал Алонцо.
Собравшуюся толпу не требовалось упрашивать. Они сгрудились позади регента, готовясь броситься в арку. Темучин поймал кивок капитана и пропустил их. Троица, которая первой добралась до арки, вывалилась обратно со стрелами в груди.
Похоже, о них позаботился один лучник.
Луки мамлюков вполовину короче английских, их изготавливали из прочного дерева и рога. Стрелы летели далеко, а зазубренные наконечники оставляли ужасные раны.
— Старший, хочешь, я разберусь с их лучником?
Родриго покачал головой. Пусть с этим справится толпа. Люди вновь рванулись вперед, но дело было не в храбрости. Задние напирали с такой силой, что у тех, кто шел впереди, не оставалось иного выбора.
— Мы охраняем регента.
Темучин кивнул.
Принц Алонцо вряд ли подвергался большой опасности. Грудь прикрывала кираса, горло — латный обод, голову — шлем с гребнем. На предплечьях — тяжелые наручи. На одном боку висит меч, на другом — кинжал. Бородка и доспехи делали принца похожим на кондотьера.
Наверняка намеренно.
Приземистый мужчина схватил рыбачью острогу, взвесил ее в руке и метнул с привычным умением старого солдата. Импровизированное копье пронеслось над головами и нашло свою цель.
Темучин одобрительно крякнул.
— Теперь войдем мы!
Регент уже передвинул перевязь и высвободил кинжал, так что сержант не ошибся.
— Пропустите меня, — прорычал Алонцо.
Один из Кастеллани толкался, пока не обернулся и не узнал принца. Регент схватил красную повязку мужчины и повязал на руку, ухмыляясь оторопевшему человеку и реву толпы. «Я один из вас», — говорил его жест.
Разумеется, если забыть о дворце. И богатствах Миллиони. И слепоте закона, когда соперники регента внезапно исчезали.
— Старший…
— Ничего, — ответил Родриго.
Им преградил путь купец в полосатом халате.
За его спиной стояло полдюжины солдат-мамлюков. Ровно столько, сколько имел право держать их фонтего для защиты от воров. Шесть для чужеземного фонтего. Одиннадцать для венецианского. Тринадцать — для патриция. Закон был ясен и неукоснительно соблюдался.
— Собираешься выстрелить и в меня? — спросил Алонцо.
— Господин мой… — Купец поклонился, но тут же счел приветствие недостаточно уважительным и исправился: — Ваше высочество.
Глаза регента полыхнули пугающей страстью. На секунду Родриго подумал, что этими словами мамлюк купил себе жизнь, а может, и свободу. Но его следующая фраза оказалась ошибкой:
— Возможно, ваша племянница просто сбежала?
По мере того как люди пересказывали друг другу его слова, в толпе зарождался гневный рев. Джульетта была принцессой Миллиони и собиралась стать королевой. Неужели мамлюки так глупы? Или это вовсе не глупость?
Регент, сочтя слова личным оскорблением, выхватил меч и шагнул вперед. Купец взмолился о пощаде, но Алонцо с размаху нанес удар.
— Давай! — приказал Темучин, и его солдаты принялись резать мамлюков, пока те еще не опомнились. Родриго, взглянув наверх, увидел на балконе двух мальчишек, тянущих денежный сундук. Сейчас они столкнут сундук с балюстрады.
— Господин…
Родриго бросился вперед и с такой силой толкнул регента плечом, что тот пошатнулся и выронил окровавленный меч. Сзади послышался глухой удар, в стороны полетели куски булыжника. Сундук упал в точности туда, где секунду назад стоял Алонцо. Вся толпа, как один, бросилась на раскатывающиеся монеты, набивая карманы серебряными дирхамами. Сундук с деньгами был самым тяжелым предметом, который удалось найти мальчишкам.
— Ты спас мне жизнь, — произнес Алонцо.
Возможно, Родриго только почудилось, что в голосе принца звучит удивление. Но в следующую минуту кондотьерская бородка оказалась совсем близко, а плечи капитана стиснули крепкие руки.
— Назови награду, — потребовал Алонцо.
— Мой господин, госпожа Джульетта… То судно мамлюков…
— Ради Бога, дружище, забудь о нем. — Они с регентом говорили о разных кораблях. — Твой особняк разваливается, верно?
— В нем нет ни одной сухой комнаты.
— Тогда решено. Две тысячи дукатов. Скажешь казначеям, я приказал выдать эту сумму. У тебя есть титул?
— Армигер,[14] мой господин.
— Я сделаю тебя бароном. Разумеется, после одобрения Марко.
Толпа подбирала дирхамы, мальчишки-мамлюки замерли на балконе, слишком испуганные, чтобы бежать. А Родриго низко поклонился. Так низко, чтобы принц Алонцо не видел его лица.
Родриго поднимался по ступенькам следом за регентом и просчитывал последствия случайного выбора стороны во вражде Алексы и Алонцо. Теперь у него хватит денег на ремонт крыши. И еще титул. Первое заметно улучшит его шансы на удачную женитьбу. А вместе со вторым шансы превратятся в реальность. Хотя Десдайо все равно для него недоступна. Родриго не планировал примкнуть к той или иной стороне. Но герцогиня вряд ли поверит в случайность.

Фонтего деи Мамлюк имел три этажа. На нижнем разгружали и хранили товары, там же с лотков продавали специи и алую кожу. Сейчас все лотки подожгли.
На этаже, к которому они сейчас подошли, находились гостиные и библиотека. Но толпа рвалась наверх. Там размещались кухни: так дым из печей сразу уходил в небо. А еще там хранились все ценности, живые и неживые. И, по слухам, жили луноликие красавицы, столь прекрасные, что им приходилось всегда закрывать лица вуалями, дабы избавить мужчин от искушения. Эти мысли гнали толпу вверх. Тела мальчишек так и остались лежать на балконе.
— Вам нельзя входить.
Навстречу им вперевалку бежал толстяк, безволосый, в алых шароварах и жилете с золотисто-синими павлинами. В ухе висело золотое кольцо.
— Евнух, — прошептал Темучин, но Родриго и сам догадался.
— Мой господин, — толстяк, расставив ноги пошире, пытался не пропустить принца Алонцо в гарем. — Так не подобает. Прошу вас…
Он умер от стрелы в горло.
— Старший, стрела не наша.
Какой-то Кастеллани прихватил охотничий лук мамлюков. Алонцо наверняка знает, подумал Родриго, потом толпу придется разоружить. Но сейчас принц предпочитал заигрывать с ними.
— Угощайтесь, — заявил регент.

О чем он говорил? Угощайтесь женщинами? Едой на кухне? Или золотом, спрятанным в тайниках? Толпа недолго думая решила угоститься всем сразу.
Венеция только что объявила войну, подумал Родриго. Но вряд ли они это понимают.
— В тебе кровь мамлюков?
Тико отрицательно покачал головой.
— Говорил же вам, — гордо заявил Пьетро. Он отбросил с лица черные волосы, еще сильнее размазав по физиономии грязь.
— Они убивают мамлюков, — пояснил он. — Розалин думала…
Мальчик говорил, не прекращая озираться по сторонам.
— Ну, Стража-то тебя ищет. И еще черная девушка с косичками. Вот Розалин и подумала, ты, наверно, мамлюк…
— А если нет, — сказала Розалин, — тогда он должен быть рабом.
— Так и есть, — кивнул Джош. — А твой хозяин такой важный, что обратился к Страже… Но он же не из Десяти? — вдруг забеспокоился мальчик.
Розалин вскочила на ноги.
Тико остановил ее, и девочка оскалила зубы. За ее спиной Пьетро подобрал обломок кирпича:
— Ты делаешь больно моей сестре…
— Я не стану, — Тико положил руку на голову Розалин. Джош помрачнел и прищурился.
— Я об этом, — сказал Пьетро.
Тико кивнул, но его рука лежала на прежнем месте.
«Я могу, — сказал он себе. — Если у меня получилось случайно, то получится и намеренно». Он дал вопросу ручейком протечь по всему телу и просочиться сквозь пальцы в ее мысли. Черная девушка, о которой говорила Розалин, та самая нубийка. Стражи выглядели как обычные головорезы.
— Колдовство, — выдохнула Розалин, отступая на шаг.
Пьетро поднял кирпич, Джош потянулся к кинжалу на поясе.
Возможно, Тико пришлось бы драться с ними, возможно — убить одного, но их остановила луна. Она вышла из-за тучи, и на полуразрушенный склад пролился мягкий свет. Он озарил лицо Тико, и Розалин, почти неосознанно, встала между Тико и Джошем.
— Подождите.
Они остались стоять: Пьетро со своим кирпичом, оскалившийся Джош и сам Тико. Розалин смотрела в его мрачные глаза.
— Ты раб? — требовательно спросила она. — Поэтому за тобой охотятся?
— Я был рабом, — признался он. — Но не здесь.
— А твоя мать, конечно, была принцессой? — злобно выплюнул Джош. — А твоего отца пленили в бою? И уж, конечно, твой дед жил во дворце. — Он насмешливо закатил глаза. — Еще ни разу не встречал беглого раба, который не называл себя принцем.
Тико задумался, со многими ли рабами говорил Джош. И сколько же беглых рабов в Венеции? Десятки, сотни или еще больше? И что случалось, когда их ловили?
— Так ты был принцем?
— Розалин… — раздраженно протянул Джош.
— Я просто спрашиваю. У тебя был дворец? И твоя мать принцесса?
— Моя мать-рабыня умерла, когда я родился. Не знаю, была ли она когда-то принцессой. Женщина, которая вырастила меня, называла ее госпожой…
Розалин склонила голову набок:
— Может, это правда. Иначе он стал бы рассказывать про огромный дворец.
— Или он просто лукавит, — отрезал Джош. — На вид умный. Может, он иудей. У него странные волосы.
— Иудеи не рабы.
— А зря, — сплюнул Джош.
Розалин покраснела, прикусила губу и обхватила себя руками. Этот жест приподнял ее маленькую грудь. Джош ухмыльнулся. Что-то странное было в отношениях детей. Холодный ночной ветерок донес до Тико запахи, и он хотел найти их источник, даже если Розалин решит сбежать.
— Ты голоден? — спросила она.
Тико покачал головой.
— Розалин.
— Чего? — девушка опасливо посмотрела на…
«Кого? — подумал Тико. — Любовника? Брата?»
Одиночки, которых свел вместе случай? Он присмотрелся внимательнее. Наверное, брат и сестра. Определенное сходство есть. Или все дело в голодных взглядах и грязи?
Розалин, как будто подслушав его мысли, сказала:
— Джош — мой вожак. Пьетро — мой брат. Мы идем в Сан-Микеле. Можешь тоже пойти.
— Это остров, — добавил Пьетро.
— Он знает…
— Откуда? — спросил Джош. — Он чужак. Он ничего не знает. И я говорю, мы оставим его здесь.
Тико мог сказать, что ему больно пересекать текущую воду, даже по мосту. Но он не хотел делиться знанием и просто смотрел им вслед. Розалин обернулась, Джош зарычал на нее.
Разграбление фондака султана продолжалось до рассвета. Речь идет об обычной междоусобице, мог бы подумать чужестранец. Но пространство внутри стен принадлежало мамлюкам. Другая страна, как Франция или Византия. Только грабить легче и добычу тащить ближе.
Крики подсказывали, что Тико уже совсем близко.
Он заметил молнию и прислушался, ожидая громового раската. Грома не было, в небе висела луна, и Тико неожиданно задумался.
Из его жизни исчез голод.
Венецианцы чавкали украденными гранатами и удовлетворенно облизывались. Нищие отпихивали друг друга от сушеных фиг, будто скряги над грудой золота. Собаки дрались за печенье, надкушенное мародерами и выброшенное из-за непривычного вкуса. И это зрелище подсказало Тико, чего же он лишился.
Он больше не чувствовал вкуса. Ел он или нет, разницы никакой. Теперь ему не требовалась пища. Однако он солгал Розалин, сказав, что не голоден. Но его голод не утолить даже самым роскошным пиршеством. Он тянулся за Тико как тень, неясный и едва заметный миру живых.
Мертвецы ушли. Либо они покинули его, либо он их. Тико старался не посещать больше тот, пустой город, слишком чужой, слишком одинокий, слишком похожий на него самого. Бродящие в нем чудовища пугали Тико. Он боялся встретиться со своими страхами в этом кривом зеркале.
Конечно, пустой город призывал его.
Но слабее, чем женские крики впереди. Тико уже почти добрался до их источника, когда его остановила нубийка с серебряными украшениями.
— Ты и сейчас не собираешься поцеловать меня? — улыбнулась она. — Похоже, нет.
Она потянулась к нему, и Тико вздрогнул, отшатнулся от серебряных колпачков, сверкающих в лунном свете.
— Не показывай свою слабость, — промолвила она. — Только силу. А если до сих пор не знаешь, в чем она, молчи.
«Молчание — мой самый близкий друг», — хотел сказать Тико, но она еще не договорила.
— Изменения болезненны. Но не меняться…
— Смерть?
— Такого выбора у тебя нет. Чем дольше ты борешься с собой, тем труднее идет превращение. Поверь мне, — сказала она. — Мы настолько разные, что даже похожи.
Чем ближе она подходила, тем больше запахов узнавал Тико. Пот, нечистоты, чеснок, гвоздика и…
Нубийка мягко рассмеялась:
— Что движет твоим голодом?
— Не знаю.
— Большинство парней желают этого, — она скользнула рукой под юбку, потом провела пальцем по его лицу и рассмеялась. — Но ты совсем другой.
— Нет, я не другой, — солгал он.
— Ты хочешь… Чего? — она посмотрела на луну. — Не Богиню. Хотя твой голод прирастает вместе с ней. Но ее кровавые приливы — не та кровь, которая нужна тебе, — казалось, эти слова произносит не молодая женщина.
Тико вздрогнул.
— Ты будешь кормиться, — сказала она.
— Я пробовал есть…
Он дернулся от пощечины.
— Слушай меня, — прошипела девушка. — Второй раз я помогаю тебе. Первый — по дружбе, сейчас — нет. Когда мы встретимся снова, мы будем чужими друг другу. Ты понял меня?

Нет, он не понял.
— Где я?
— Тут, — ответила она, — а значит, не там. Пыль, пепел и мертвецы, вот и все. Что Бьорнвин посеял, то и пожал. Ты никогда не вернешься. Никто не вернется. Никто не сможет. Некуда возвращаться. А сейчас иди, кормись.
Если бы не снег и неудачное расположение фонтего, его защитники продержались бы дольше. Но сторона, открытая на Каналассо, делала здание доступным для нападения не только с земли, но и с воды. Три люггера, набитые Кастеллани, покачивались у берега, не позволяя баржам мамлюков спастись бегством. Баржи уже пылали, а крики свидетельствовали о том, что их подожгли вместе с командами. Из-за снега никто не беспокоился о пожаре, который может случайно перекинуться на соседние дома. Искры падали в воду или шипели в размокшем снегу.
Само здание осталось целым. Разграбленное, растерзанное, загаженное. Но его не жгли. Город сможет дорого продать его, а покупатель наймет работников и приведет все в порядок.
Во внутреннем дворе, с трех сторон окруженном колоннадой, зарево от горящих барж высветило молодую женщину. Тико показалось, что она ровесница той девушки из базилики, но на этом сходство заканчивалось. Эта — темнокожая, с водопадом иссиня-черных прямых волос. Та девушка тоненькая, а эта — широкобедрая и полногрудая. И с яростью смотрит на людей.
— Маленькая сучка, — произнес мужчина. Он стер плевок со щеки и стряхнул его на землю. — Родриго, пусть твои люди держат ее. И пусть нагнут как следует. Посмотрим, как ей это понравится.
Двое стражников схватили девушку. Она содрогнулась, когда мужчина в стальной кирасе начал развязывать шнурки на своем гульфике.
— Сорвите с нее одежду.
Приземистый мужик шагнул вперед.
Тико помнил его. Он освободил юношу на корабле, но потом собирался вновь сделать узником. Тико натянул шапку пониже, обернул вокруг шеи грязный шарф и смешался с толпой.
— Быстрее…
Капитан схватил девушку за ворот и дернул с такой силой, что стражники на мгновение выпустили ее из рук. Пока стражники пытались вновь схватить ее, она повернулась и плюнула в лицо человеку в кирасе. На этот раз плевок попал ему в губы. Мужчина неторопливо отер губу тыльной стороной ладони. В его глазах пылала ненависть.
— Прибейте ее к дереву. И сдерите кожу, — прорычал он, обращаясь к Родриго.
— Мой господин?
— Ты слышал меня, Родриго.
— Мой господин, она почти ребенок. И дом уже ваш. Перережем ей горло и покончим с этим. Если желаете, вначале возьмите ее.
— Доброта — это слабость. Скажи своему человеку содрать с нее кожу, и поживее. Через час я должен быть на богослужении. Пойдешь со мной.
Один стражник отправился за молотком и гвоздями, другой исчез в поисках подходящего ножа и точила. Стражник заметно успокоился, когда Родриго приказал ему передать оба предмета Темучину.
Сержант выругался.
— Что он говорит?
Родриго казался смущенным.
— Что там бормочет твой человек?
— Я поручил это дело монголу, мой господин. Он рад служить.
Вряд ли слова сержанта были переданы верно. Хозяин Родриго скривился, видно, тоже не поверил. Он мельком взглянул на сержанта и, обернувшись к толпе, принялся всматриваться в лица. Взгляд мужчины остановился на Тико.
— Ты, — приказал он, — подойди сюда.
Люди начали выталкивать Тико вперед.
— Я принц Алонцо, регент этого города. Ты слышишь меня?
Тико медленно кивнул.
— Типичный деревенский дурачок, — пробормотал регент. — Дайте ему нож и объясните, что делать. И побыстрее.
Тогда, на судне, было темно. Вдобавок сейчас у Тико испачкано лицо, на голове украденная шапка, а волосы жирные и спутанные. И все же сержант почти узнал его.
— Бонасера,[15] — сказал Тико. Он говорил как Николетти, как сын покойного книгодела. Темучин дернул плечом.
— Порежь ее немножко. А потом поскорее убей. Только не слишком быстро…
Он мотнул головой в сторону принца Алонцо и добавил:
— Хочет послушать крики. Такие, как он, это любят. Ладно, вы двое, привяжите ее за руки к дереву.
Темучин приставил к кисти девушки гвоздь и стиснул молоток, так что побелели костяшки пальцев. Звук удара показался едва ли не громче крика жертвы. Другая рука, второй гвоздь и новый вопль. Тико двинулся к ней с ножом.
Девушка корчилась от боли.
— Пожалуйста, — взмолилась она. Тико едва разбирал слова. — Не надо.
Она знала — он идет мучить ее.
В памяти Тико неожиданно всплыли картинки. Кровавый сапог снимают с лодыжек, красные рукавицы — с рук, ободранное седло — с…
— Давай, делай, — прошипел Темучин.
Тико быстро надрезал кожу вдоль позвоночника, потом сделал второй разрез, еще один — сверху, и дернул. Все заняло не больше секунды. Когда он рванул кожу, девушка закричала с такой силой, что сорвала голос.
За спиной у Тико кого-то вытошнило.
«Пожалуйста…» — слово билось в его голове.
Детский шепот, заглушаемый звериным воем. От ее тела хлынула боль, как свет ангельских крыльев. Ярче, чем могли вынести его глаза.
«Пожалуйста, — молила она. — Пусть все закончится…».
Тико сделал, как она просила, и принял свет в себя. Почувствовал ее потрясение, когда разум покинул окровавленное тело, прибитое к дереву. Сейчас она была двумя людьми. Один молча скрылся в Тико. Второй выл как зверь.
Перед Тико легла вся жизнь девушки. Вкус пищи, которую он никогда не пробовал, шумный дом в Египте, увиденный глазами ребенка. Обрывки ее языка. Воспоминания о счастливом детстве, потом — тревога, когда любящий отец превратился в вечно раздраженного. И фонтего, ее мир и тюрьма.
Тико чувствовал, как растут его клыки.

Ночь — его время. Ночь, город, мир… Все принадлежало ему, и он шел сквозь свои владения. Юноша тек сквозь город с невозможной скоростью, и даже вода под мостами едва могла смутить его. Улицы разматывали свой клубок и погружались в память. Он давал имена местам, которые знал, и изучал те, о которых только слышал. За его спиной осталась молчащая толпа. Ошеломленные стражники и принц, ужаснувшись, провожали его взглядами.
Энергия переполняла тело Тико, слух стал настолько острым, что даже настороженный кот не мог с ним соперничать. Время растягивалось, извивалось и становилось пластичным. Потом оно совсем замедлилось, и Тико овладел не только секундами, но и паузами между ними. Он знал звезды, маленькие солнца, ярко сияющие на ночном небе. Вот только небо было красным.
И красным был весь мир.
Красные стены и вода, сжатая красными набережными каналов. Верхний мир, нижний и мир мертвых наконец-то стали едины. Посмотреть куда-то — все равно что очутиться там. Он мог убивать, мог наблюдать, мог касаться. Пьяные парочки прелюбодействовали в подъездах, ноги елозили по слякоти. Воры в масках собирались ограбить утонченного горожанина. Старик тащился через весь город с украденным добром, которое никто не хотел покупать. И, свет во тьме, дети, играющие при свечах жемчугом на каменном полу. Мальчик погладил девочку по лицу и поцеловал ее, сам в ужасе от своей смелости, даже не подозревая, как долго она ждала от него поцелуя. Сладкий, тошнотворно-сладкий воздух. Тико был и богом, и дьяволом.
Эйфория спала, когда до рассвета оставалось совсем чуть-чуть. Опасно мало.
Слишком поздно возвращаться в убежище. Он нашел пустой чердак в доме какого-то ювелира, ставни надежно защищали помещение от солнца. Уселся в углу, подложил руку под голову и скрестил ноги.
Сейчас он сильнее, чем раньше, и уже не голоден. Но он помнил, каким путем получил это божественное счастье. Тико открыл рот и провел пальцем по зубам. Все нормальной длины. Существо, которое так уверенно двигалось в ночи, исчезло. Но воспоминания о его силе, скорости и великолепии остались. Он думал, главное — вспомнить, кто он такой. И ошибался, совсем как ребенок. Этот вопрос бледнел на фоне кровавой ночи. Что он такое… вот настоящий вопрос.
Львиная морда между двух крыльев украшала замковый камень арки над дверью старого дворца. Сейчас этот дворец, лежащий на левом берегу Каналассо, ниже ла Вольты и слева от Сан-Грегал, восстанавливали. Почти напротив него располагался разграбленный фонтего мамлюков. Всего лишь случайность, не более.
Лев и крылья летучей мыши, заключенные в круг.
Патера. В Венеции их было несколько тысяч, составленных из сотен эмблем. Каждый житель города знал льва, читающего книгу. Лев — Венеция, книга — Евангелие от Марка. Святой Марко являлся покровителем города. Патера символизировала Венецию и потому присутствовала повсеместно.
Она увенчала Догану ди Мар, дворец Реале с одной стороны площади Сан-Марко, где собирались городские власти, и больницу Орсеоло — с другой. Патера украшала Зекку, где чеканили дукаты, и Кампаниле, колокольню, которая служила не только маяком, но и местом, где вывешивали тела предателей.
Патеры практически душили букинторо, церемониальную барку Марко IV. Неповоротливое и неустойчивое, судно еле-еле плавало по Большому каналу, а в открытом море немедля пошло бы ко дну.
Дворцы носили символы своих хозяев.
Богадельни и школы гильдий имели собственные знаки. Их имели и Арсеналотти, и даже Николетти и Кастеллани, чьи патеры признавали просто в силу повсеместного использования. В мире, где читать умели единицы, а храмы пользовались фресками, чтобы лучше донести свои учения, большинство венецианцев могли опознать по меньшей мере десяток патер. Кое-кто знал два-три десятка. Горстка ученых без особых усилий могла назвать шестьдесят и даже больше.
На улице Писцов, где иудеи-переписчики смешивали чернила, точили перья и хранили тайны букв, которые могли прочитать шепотом за один гроссо, жил раввин, знающий две сотни патер. Но встречались патеры-загадки, источенные ветрами, изъеденные солью и дождем; последние ученые, знавшие ответ, давным-давно обратились в прах.
Маска с крыльями летучей мыши была одной из таких загадок.
Атило знал ответ и радовался, что прочим он не известен. Он купил дворец поблизости от Доганы, поскольку на особняке, ныне зовущемся иль Маурос, красовалась одна из двух сохранившихся патер Ассасини. По крайней мере, горожане могли видеть только две. Мастер Ассасини, приказавший вырезать эту патеру, давным-давно умер, а поколения его наследников так и не узнали, что она символизирует. Они нехотя продали особняк, когда ремонт стал им не по карману.
— С тобой все будет хорошо?
— Дорогая… — Атило подобрал складки халата, поцеловал любимую в обе щеки и улыбнулся. — Все будет хорошо.
Десдайо подняла голову, он на мгновение коснулся ее губ своими и отступил на шаг.
— Я собираюсь во дворец на пару часов. Ничего важного.
— Ты теперь один из Десяти…
Атило считал свою победу над германским флотом намного важнее любых бесед, которые он может вести вместе с остальными девятью советниками. Однако мы в Венеции. Хотя герцогу Марко IV принадлежало истрийское побережье от Австрии до Византии, его двор больше интересовался собственными, внутренними делами. Один лишь взгляд на любовников, освещенных пламенем свечей в небольшой комнате с видом на Каналассо, вызывал больший интерес, нежели чужеземный принц, убитый по приказу Венеции в сотнях миль отсюда. Внешний мир воспринимался как место, откуда в город текут деньги. Если сделка удалась, значит, все в порядке. А ее обстоятельства в лучшем случае вызывали лишь легкое любопытство.
— Я вернусь к вечерне.
— Ты будешь есть?
Атило вздохнул. Если он проголодается, в особняке Дукале найдется еда, но Десдайо явно хотела поужинать вместе.
— Что-нибудь легкое.
— Я приготовлю.
— Десдайо. У нас есть кухарка.
— Это совсем другое… — дочь господина Брибанцо открыла для себя радости одевания без чужой помощи, расчесывания волос, умывания и приготовления пищи. Работа по дому сгубила мать Атило, которой не повезло оказаться женой поэта-звездочета. Он тратил все деньги на инструменты, пока дети носились по грязи, а хозяйство приходило в упадок.
Атило находил заботу Десдайо непривычной и странно трогательной.
— Тогда яйца.
Несмотря на холодный январь, она осталась стоять на ступенях; туфли мокли от брызг. Атило уселся на скамью. Якопо низко поклонился Десдайо, обшаривая ее глазами. Потом взял весло, отвязал веревку и оттолкнулся. Гондола взлетела на одну из волн, из-за которых устье Большого канала считалось нелегким для гондольеров. Казалось, юноша сосредоточенно ведет лодку по неспокойной воде, но Десдайо не могла отделаться от мысли, что он по-прежнему смотрит на нее.
Если Якопо будет и дальше смущать ее, она попросит Атило подыскать ему другую работу. Или совсем от него избавиться. А вот Амелия ей нравилась. Не красавица, но привлекает взор. Чернокожая, худощавая, волосы заплетены в косички и украшены серебром. Интересно, Атило… Внутри все скрутилось в тугой ком, и Десдайо не стала заканчивать мысль. Ее будущий муж жил как монах, прежде чем начал ухаживать за ней. Это всем известно. И она тоже в это верила.

— Амелия, мне нужна твоя помощь на кухне.
— Госпожа?
— Покрошить кое-что.
Глаза молодой нубийки метнулись к окну, где день уже сменялся ранним вечером, а очертания десятков далеких гондол были почти неразличимы.
— Госпожа, я подумала, вы сказали, господин Атило хочет яйца.
— Я добавлю яйца.
— Если вы прикажете мне покрошить… — Девушка замялась, потом отвернулась, предпочитая не заканчивать фразу.
Они даже ни разу не разговаривали, осознала Десдайо. Несколько приветствий, случайные пожелания доброго утра и попытки Амелии сделать реверанс. Десдайо не знала, где родилась ее рабыня и даже христианка ли она.
— Где твои родители?
Амелия дернулась. Прошептала извинения… Десдайо схватила ее и обняла. Амелия сопротивлялась, но только до тех пор, пока щека Десдайо не прижалась к ее щеке.
— Глупая, — проговорила Десдайо. — Это же я. Мне жаль.
Амелия рассмеялась сквозь слезы:
— Госпожа. Якопо и я… Мы сироты. Как все слуги адмирала.
— И кухарка, Франческа?
— Да, госпожа, — кивнула Амелия.
— А что ты собиралась сказать? Про готовку?
— Франческа позволяет вам ходить на кухню, потому что…
— Не может запретить?
— Да, госпожа. Вы здесь хозяйка. А мне на кухне не рады. И никому другому. Франческа давно служит господину Атило. Но даже он стучит, когда заходит на кухню.
— Ну, тогда мы тоже постучим, — весело ответила Десдайо.
Уже второй раз за несколько дней Джульетту душил персидский ковер. Еще ни разу она не чувствовала себя такой беспомощной. Даже когда аббатиса держала ее за руки, доктор Кроу заморозил язык, а синьора Скарлет раздвигала колени…
К горлу подступили горячие слезы. Теперь дышать стало еще труднее. Хотя под ковром и так душно. Джульетта старалась сосредоточиться на звуках, доносившихся снаружи. Видимо, она на каком-то судне. Но была ли это маленькая лодочка или же большая галера…
Откуда ей знать?
Киль судна проскрежетал по гальке. Они достигли земли, поняла Джульетта. Вот и ответ. Маленькая лодка и короткое путешествие. Ее вытащили на берег; душную тюрьму опустили на землю, но тут же вновь подняли.
— Он персидский. Я плачу не за то, чтобы вы его засрали, — прошипел злобный голос.
Кто-то ответил, похоже, словенец.
Ковер закинули на плечи и двинулись вверх по небольшому склону. Джульетта, с кляпом во рту и руками, плотно прижатыми к телу в завернутом ковре, слышала проклятия мужчин, которые спотыкались на илистой земле. Путешествие оказалось таким коротким, что девушка заподозрила, что она вернулась обратно — в Венецию или же во владения Венеции на материке. Нет, похоже, она неподалеку от набережной Скьявони.
Дядя Алонцо? Тетя Алекса? Патриарх Теодор?
Кто же сотворил с ней такое и зачем?
Кто привез ее в тот маленький храм с садом? Те же люди, что похитили ее из базилики? И если да, то кто же они? И почему они в союзе с кригсхундами? Всю жизнь госпожа Джульетта мечтала о приключениях: во время уроков отца Диомеда, на воскресных службах в Сан-Марко, официальных семейных обедах. Ей нужна подлинная жизнь, а не этикет и сплетни. И сейчас, получив желаемое, она мечтала только об одном: вернуть свою прежнюю скучную жизнь назад.
Где-то позади… Среди старой мебели прихожей маленького храма, на кожаном диване зала делла Тортура и на вонючей дороге через Каннареджо. В мимоходом брошенных словах, приказе убить мужа, если уж она не в силах убить саму себя. Где-то там лежали осколки ее разбитого детства.
Джульетта, не в силах сдержать себя, разрыдалась.
Старик умер сразу. Чудовище в дверях одним махом вырвало ему горло. Второй снес мужчине голову. В ушах Джульетты до сих пор стоял хлюпающий звук, с которым голова упала на пол. Старуха в ужасе зажала рукой рот. Потом резко повернулась к девушке.
— Прячься… — шептали губы. Джульетта замерла, и старуха толкнула ее к спальне.
«Ты можешь пережить насилие».
«Но ты не сможешь пережить то, что с тобой сотворят кригсхунды».
Смерть старика, жестокие слова Атило и собственный страх заставили Джульетту двигаться. Она выхватила ключ из замка, захлопнула за собой дверь и задвинула внутренний засов. Подтащила к двери сундук, потом подперла его кроватью. И, наконец, огляделась.
У нее есть кровать, одеяла, матрас. Миска с водой для умывания — воду можно пить. Ночной горшок. Толстая дверь, отделяющая ее от чудовищ. И никакого оружия.
В дверь начали колотить.
— Уходите! — закричала Джульетта. — Убирайтесь!
Но к этому времени ее крики слышало только чудовище за дверью.

Рыдания, ярость и обещания Господу сменились удивлением, когда к утру, после часового затишья, кто-то осторожно постучал в дверь ее спальни. Стук сопровождался голосом, мягким и определенно человеческим. Мужчина по ту сторону предлагал ей безопасность. От Джульетты требовалось только отпереть дверь, отодвинуть засовы, лечь на пол и закрыть глаза.
— А чудовище?
Красноречивая тишина, а потом — глубокий вздох:
— Разве у тебя есть выбор?
— А если я не доверяю вам?
— Чудовище вернется.
Конечно, он прав. Какой у нее выбор? Когда вообще у нее был выбор? Вся жизнь госпожи Джульетты состояла из обязанностей и подчинения требованиям. С чего бы сейчас оказалось иначе? Однако, как ни удивительно, она жива. И даже не в пути на свадьбу с королем Янусом… Всегда следует думать о хорошем, говорил патриарх. А остаться в живых после похищения — это ведь хорошо, правда?
Джульетта отперла дверь, легла на пол и закрыла глаза. Она почти ожидала, что в комнату ворвется чудовище. Но вошел человек. Он заткнул ей рот, завязал глаза и завернул в ковер, который лежал на полу в ризнице.
И вот сейчас, после недолгого плаванья, она оказалась здесь. Где бы это «здесь» ни находилось.
— Господин, — услышала она шепот словенца.
— Не сейчас, — прошептал кто-то в ответ. — Еще немного.
— Жди здесь, — приказал Атило.
Якопо поклонился, проверил, крепко ли привязана гондола, и с тоской посмотрел на ряды лотков, выстроившихся вдоль набережной Скьявони.
Зимой темнело рано. Но город ел допоздна.
Набережная была запружена народом: моряки искали подходящую работу, а капитаны новые команды. Десятую часть платили вперед, и деньги немедленно исчезали в руках шлюх, курсирующих вдоль набережной. Пятую часть платили на борту, а остальное — по окончании плавания.
— Я не шучу, — заметил Атило.
Якопо удивленно взглянул на него.
— Жди здесь. Если хочешь, купи себе пирог, — Атило бросил монету и с интересом наблюдал, как Якопо проверяет, бронза это или серебро. — Но никаких таверн или борделей. Когда вернусь, ты должен быть здесь.
Якопо поклонился еще ниже.
Атило оставил слугу у черной гондолы и протиснулся между каким-то капитаном и арабом; араб утверждал, что знает каждую песчаную отмель в устье Нила. Когда Атило обернулся, Якопо с тоской смотрел на трех монахинь из монастыря, в котором, как известно, все послушницы симпатичны и дружелюбны.
Атило цыкнул, но вовсе не сердито, и двинулся дальше.
Прозвучал ночной пароль, и стражник у дверей отступил в сторону. Мавр перешагнул порог, сразу повернул направо и прошел вдоль скамей пустого зала для приемов. Точнее, его вестибюля. Сам зал сегодня заперт. Атило убедился, что коридор пуст, и скользнул за гобелен. Дворец герцога пронизывали потайные ходы и ниши для подслушивания, скрытые панелями или стенами. Большинство потайных дверей вели с одного этажа на другой: прятать винтовые лестницы проще, чем строить проходы.
Однако проходы здесь тоже были.
И сейчас Атило шагал по одному из них, вытянув пальцы и сметая ими паутину с кирпичной кладки. Прикосновения подсказывали, насколько далеко он ушел: через каждые десять шагов на стене была вырезана патера с крыльями летучей мыши. Во всей Венеции можно увидеть лишь две такие патеры, но в одном только этом коридоре их было десять.
Атило являлся носителем пятивековой истории, имен двадцати семи предыдущих мастеров Ассасини, и боялся, что не сможет назвать следующего. Каждый мастер предлагал своего преемника. Окончательный выбор делал герцог, но за пятьсот лет не отклонили ни одной рекомендации.
Якопо умел скрывать амбиции за улыбкой. Многие мастера считали это одним из важнейших качеств. Улыбка открывает двери, которые захлопнутся перед хмурым лицом. Атило не открыл бы никому. В его глазах — таких же немолодых, как и он сам, — не было ничего важнее способности держать в тайне свое занятие.
Этим вечером на Каналассо соберутся патриции старых родов, украсивших Золотую книгу за пять веков до постройки особняка Дольфини. Они будут льстить хозяину дома, чей дед подкупом проложил путь в их общество. Одной из причин их признания являлось состояние Дольфини. Другая причина заключалась в правильно выбранной стратегии поведения — многозначительные подмигивания, продуманное бахвальство и своевременное молчание, в то же время туманные намеки на то, что он якобы является Клинком герцога. Его сын Николо уложил в постель немало девственниц из семей, попавших в беду. Они надеялись на помощь Ассасини.
Поскольку новый герцог не мог отдавать распоряжений, истинный Клинок получал указания как от Алексы, так и от Алонцо. Основные правила были просты. Эти двое не отдают приказы убивать друг друга или же кого-то из их ближайшего окружения. Приказ одного хранится в тайне от другого. Долг Атило — сообщать о нарушениях соглашения. Обязанность, которая тяготила его.
Он старел. Ну, по крайней мере, становился все старше.
Он был достаточно стар, чтобы знать: ангел смерти наблюдает за ним и запишет в свои скрижали сегодняшнее дело Атило. Мавр часто задумывался, будут ли сосчитаны и взвешены те, кого он убил в бою. Или только убитые по приказу его хозяина? Иногда он задавался вопросом, за который сам же себя презирал, — взял ли на себя часть этого греха старый герцог?

Быстрее было бы пройти через маленький садик позади особняка Дукале. Каждый новый герцог грозил уничтожить сад и расширить за его счет Рио ди Палаццо, Дворцовый канал, и ни один не решался это сделать.
Намного проще пройти через сад, потом — через еще один, принадлежащий городской резиденции патриарха. Но кто-нибудь мог заметить, как Атило входит в малый кабинет…
Город окружало море. Его сдерживали отмели, укрепленные тысячами вбитых в песок свай. Этот город не мог позволить себе впустую тратить место на большие сады. Единственный тополь в уединенном кортиле, внутреннем дворике, представлял собой сад патриция. Три дерева на кампо — большего венецианцы не могли себе позволить. По крайней мере, что касалось суши. Сады часто устраивали на крышах домов. Там ставили горшки с цветами; среди них сидели женщины, дожидаясь, когда солнце выбелит им волосы.
В особняке Дукале сад являлся предметом гордости. У патриарха тоже был сад, но только потому, что Марко I из уважения к Церкви разделил полосу вдоль набережной Палаццо на две части и отдал патриарху меньшую.
Письмо регента подняло патриарха Теодора с постели в Сан-Пьетро ди Кастелло. Это облегчило работу Атило, избавив его от необходимости навещать восточную окраину города.

— Старый друг, — патриарх отложил щипчики и уже начал вставать, но снова сел. — Ты знаешь о моей болезни?
— Надеюсь, ничего серьезного?
— Старость. Больное сердце. Ты знаешь, как это бывает.
Атило знал. Он подобрал со стола молоток с круглым бойком и осматривал его. Слишком маленький для гвоздей, даже самых крошечных.
— Для работы по металлу, — зачем-то добавил патриарх. На верхней части кадила была вмятина, филигрань изогнута.
— Провост говорит, его уронил служка. Парень все отрицает.
— Если бы кадило упало, оно сломалось бы у основания.
— Именно так и сказал служка. Провост его выпорол. Зря, конечно. Парень только сильнее разнервничался. Но, разумеется, я не могу…
— Конечно, нет.
Изменить наказание служке — все равно что признать его незаконным сыном патриарха. Расплата за краткий миг слабости несколько лет назад, когда патриарх не выдержал одиночества. Во дворце Сан-Пьетро холодно, и послушнице, недавно приехавшей с материка, показалась теплой постель патриарха. Патриарх и раньше не всегда справлялся с одиночеством. Однако остальные его незаконные дети выросли вдали от отца.
У Теодора было несколько «племянников» и «племянниц». Как и у большинства епископов.
Патриарх оглядел комнату, заваленную латинскими и греческими манускриптами, и сказал:
— Вряд ли он подходит для служения Церкви. Я тут подумал… Если вдруг со мной что-нибудь случится. Не мог бы ты…
Атило посмотрел на него.
— Я ничего не утверждаю, — печально продолжил Теодор. — Но все же. Ты известен своей добротой к сиротам. Меня всегда интересовало, — смущенно добавил он, — не покаяние ли это своего рода. Если ты, возможно… Наверно, все мы что-то искупаем.
«Неужели он знает?» — подумал Атило.
— Посмотри сюда, — сменил тему патриарх. Он приподнял лампу, осветив стол, и снял ткань с простым узором. Под ней стоял потир, которым пользовался герцог, когда заключал брак с морем.
— Поврежден?
— Да, как и многое другое нынче.
Обод помят, два драгоценных камня исчезли. Третий треснул. Глубокую царапину на чаше нужно скорее заделывать, чем полировать.
— Ты знаешь, я ведь учился на ювелира.
Да, Атило знал. Известная история. Еще юношей будущий патриарх услышал призыв Господа, когда помогал отцу чинить крестную перегородку перед алтарем Сан-Марко. Он отказался от денег, которые его отец заплатил за ученичество, и вступил в орден Белых крестоносцев. Делал мечи и давал последнее утешение умирающим от лихорадки или ран.
Теодор постучал по кадилу.
— Вот это, мой старый друг, я могу исправить. Немного постучать молоточком, немного пайки, ничего сложного, даже для моих старых рук. А вот здесь… нужен кто-то получше меня. Намного лучше, даже если бы я до сих пор работал ювелиром.
— А в чем сложность?
Патриарх поманил Атило, призывая встать ему за спину, потом поправил свет лампы.
— Видишь?
Основание обвивал барельеф из виноградных листьев и плодов; золото и рубины. Он треснул в том месте, где три лозы сплетались в сложную косу.
— Как думаешь, мне попробовать? — спросил Теодор. — Или оставить это кому-нибудь другому?
— Лучше оставь.
Патриарх печально кивнул.
— Ты не против, если я кое о чем спрошу?
— Спрашивай, — ответил Атило.
— Ты не задумывался, почему потир остался на месте? Если похитители увели Джульетту и унесли кольцо, почему они оставили потир?
— Мамлюки?
— Если это были они.
— Что ты слышал? — резко спросил Атило.
— Я ничего не слышал, — мягко ответил патриарх Теодор. — А о своих подозрениях не могу рассказать, не нарушив тайну исповеди. Ты же не ждешь от меня…
Он немного пригасил лампу и предложил выйти на свежий воздух и продолжить беседу там, если, конечно, Атило здесь ради беседы. Патриарх не взял лампу с собой, и Атило не стал этого предлагать. В саду патриарх опустился на колено и принялся завязывать шнурки. Он не вставал слишком долго, и Атило понял: патриарх все знает. Так или иначе, Атило не мог оставить его в живых.
Он перерезал старику горло — дернул его голову назад и вел кинжал сквозь хрящ, пока не уперся в кость. Атило мог поклясться, что в последнюю секунду патриарх улыбался.

— Спасибо, дорогая…
Атило закончил мыть руки в миске с водой, взял полотенце, предложенное Десдайо, и принялся осторожно вытирать каждый палец. Как и вся Венеция, он мыл руки до и после каждого приема пищи. И лицо — каждое утро и каждый вечер. И, конечно, он вымыл руки, прежде чем вернуться в особняк иль Маурос.
Он думал о том, что случилось после убийства.
Шум?.. Должно быть, именно он заставил Атило вернуться. Едва войдя в кабинет патриарха, он внезапно остановился и поспешил обратно. Сделал несколько шагов, которые изменили его жизнь.
Атило отпускал комплименты Десдайо, хваля яйца, лапшу и соленую баранину, пил вино и мечтал, чтобы буря в его голове поскорей улеглась. Только тогда он сможет отделить значимое от всего остального. Он вернулся обратно.
И увидел юношу.
Вот в чем суть.
Юноша опустился на колени рядом с Теодором, обнял его.
На мгновение Атило решил, что парень прислушивается к последним словам патриарха. Но люди с перерезанным горлом не разговаривают. Они пытаются вздохнуть, истекают кровью и умирают. Однако это не помешало мальчишке задать вопрос:
— Скажи мне, где она?
Теодор что-то пробулькал.
— Девушка, — прошептал мальчишка, — из базилики. Где она?
Теодор не ответил, и мальчишка, опустив голову, впился в горло патриарха. Атило, хотя и достал кинжал, не приближался к странному и страшному свидетелю.
В эту минуту из-за туч показалась луна. Рядом с патриархом на коленях стояло существо с лицом ангела и глазами демона. Его серебристо-седые волосы, заплетенные в косички, напоминали десятки змей. Из открытого рта торчали длинные окровавленные клыки.
Инстинкт заставил Атило перехватить кинжал за лезвие. Он резко метнул кинжал, целясь туда, где в следующую секунду должно оказаться это существо. Клинок прошел мимо.
— Отлично, — произнесло существо. — Я сам найду ее.
Оно выглядело как мальчишка, говорило, как мальчишка, но ни один человек не двигается настолько быстро. Его взгляд метался от Атило к стене, от сада к маленькому дворцу патриарха. Быстрый расчет. И неожиданный выход.
Вот оно стоит здесь.
А в следующую секунду? Атило покрутил головой. Царапающий звук за спиной заставил его обернуться. Существо уже преодолело половину высоты дворца патриарха и цеплялось за резные перила балкона. Стена слишком гладкая, по ней не залезешь. Однако балкон слишком высоко, по-другому до него не добраться.
Пока Атило смотрел, существо перекатилось на балкон, запрыгнуло на перила и присело, как дикий зверь. Оно посмотрело вверх, на край крыши, примериваясь к прыжку. Потом нашло невидимую точку опоры и исчезло.
Атило солдат уже пятьдесят лет. И двадцать семь — Клинок герцога. И вопреки всему он до сих пор жив. Хотя его не единожды пытались убить. И вот за каких-то двадцать секунд его победило… что? Существо с ангельским лицом, совершающее невероятные прыжки. Существо, помоги Боже, которое питается смертью.
Что ж, пусть будет так.
Атило сделал свой выбор. Это существо станет следующим мастером Ассасини. Однако вначале оно должно пройти ученичество. А значит, Атило нужно его выследить.
Мавры, мамлюки и сельджуки возглашали первый призыв к утренней молитве в тот миг, когда в предрассветной тьме можно уже различить одну черную нить. Лишь немногие венецианцы знали название этого времени. Любой из них, выглянув из окна в предпоследнее воскресенье января четвертого года правления Марко IV, решил бы, что еще ночь. Однако именно тогда ночь уступала свои права дню. И хотя почти полную луну скрывали тучи, а солнце только поднималось, природа темноты изменилась.
В этот миг черной нити произошли сразу три события.
Наименее значимое — седовласый юноша избавился от туники и шапки Арсеналотти и обмотался лохмотьями, как прокаженный. Защита от города, прочих нищих и от наступающего солнца. Если бы он лучше понимал происходящее с ним, то защищал бы себя от Луны. Именно она пробудила его голод и заставила следовать на запах, принесенный ветром. Запах привел его в квартал к югу от Сан-Поло, где переулки вели в никуда, а единственный выход — тот путь, которым он пришел.
Второе было более важным. Атило с трудом поднялся с колен, всю ночь молившись за архиепископа Теодора. Его убийство потрясло весь город. Сегодня, после пяти дней месс и траура, патриарха похоронят в нефе Сан-Пьетро. Атило, недавно ставший членом Совета Десяти, поскольку никто не осмелился спорить с выбором герцогини Алексы, должен там присутствовать. Хотя он, как старинный друг патриарха, в любом случае пришел бы на похороны.
Якопо и Амелия прочесывали город в поисках юноши, которого Атило встретил в саду патриарха. Последнее испытание Амелии, завершающее ученичество. И вот она бродила по безымянным улицам, одетая как Арсеналотти, Николетти, а то и как словенка из Далмации — в любой одежде, позволявшей войти в тот или иной район города. Еще шестерым бывшим ученикам Атило, сиротам, ныне нашедшим безопасную работу в качестве поваров, торговцев-лоточников или рыбаков, было приказано сообщать обо всем увиденном.
Один из них, Юно, который рыбачил в делла Мизерикордия, почти квадратном заливе на северном берегу, прислал сообщение о третьем, самом важном событии этого утра. Зятю Юно повезло с ночной рыбалкой. Точнее, он так считал, пока не вытянул всю сеть и не обнаружил в ней человека.
Один выловленный раздувшийся труп — неудача. Два — уже жестокость жизни. Зять Юно не мог просто вернуть тела приливу. По крайней мере, после того, как увидел под одеждами мамлюков кольчужные безрукавки. Хотя знай он, что кольчуги миланские, то выбросил бы тела обратно.
И вот он вытащил тела на берег, послал весточку Страже, и ее капитан в то же утро отправился на поклон к герцогине. Архиепископа Теодора похоронили к полудню следующего дня. Тико вернулся в свой подвал, благополучно пережив еще один приступ возбуждения. Зять Юно под пытками признался в убийстве двух солдат и попытке скрыть тела в море, и вскоре его казнили. А капитану Стражи, который был полезен городу, просто приказали обо всем забыть.
Никакой рыбак не находил миланских наемников в одеждах мамлюков, возможно похожих на одежды похитителей госпожи Джульетты. И, разумеется, за ее исчезновением не может стоять никто, кроме мамлюков.
Капитан Стражи донес эти слова до подчиненных. Просто ошибка, сказал он своим людям. Они ценили свои жизни и потому согласно кивали.

Четвертое, и последнее событие произошло несколько дней спустя. Атило получил отчет своей рабыни-нубийки и решил использовать уличных детей в качестве приманки. И вот с наступлением ночи Атило и Родриго вошли в подземный ход и направились к югу от кампо Сан-Поло. Одна из приманок неудержимо хвасталась, вторая молчала, а третья заливалась слезами.
— Я ж говорил, — сказал Джош. — Он на кого-то охотится. Стоит и нюхает воздух, как собака. Вот и сказал, что знаю. Говорю, он туда приходит почти каждую ночь. Что ж мне, врать? — Он повернулся к Розалин. — Я же не мог им соврать.
Она отвернулась.
Джош нахмурился:
— А вы сдержите слово?
— Какое? Не убивать тебя?
Подросток пристально посмотрел на Атило. Еще с той ночи в Каннареджо он понял — это большой господин и с ним приходится быть настороже. Однако Джош все еще жив, на что и не надеялся в ту ночь в прошлом году. И уж подавно он не ожидал остаться в живых, когда перед закатом старик появился вновь, приставил к его горлу кинжал и, ухватив за волосы, стащил с неподатливых бедер Розалин.
— Отпустить нас, — ответил Джош. — Вы обещали.
В лунном свете мальчишка выглядел еще младше, чем помнил Атило. Маленький, узколицый и хитрый, с тонким носом. Он чуть пожал плечами, будто подтверждая: двое других сделают все, что он захочет. Иерархия нищих.
— Вы, трое, помалкивайте. Иначе… — Темучин изобразил, как перерезает глотку. — И не вздумай бежать, крысенок, — он ухмыльнулся Пьетро и чуть приподнял лук. — Стрелу не обгонишь.
— Сержант!
— Это правда, — Темучин покосился на Атило. — Стрелу и лошади не обогнать. Недаром мой народ завоевал полмира.
— А потом опять потерял.
Не совсем так. Когда-то Золотая Орда завоевала земли от Китая до Западной Европы, включая Индию, и до сих пор владела бы большей частью своей империи. Но вплоть до недавнего времени ее разрывали на части наследники Великого хана, которые сражались между собой с той же яростью, что и с чужеземцами. А сейчас Ханом Ханов стал Тимур, известный как Тамерлан, в лучшем случае ублюдок младшей ветви.
— Говоришь, здесь вниз?
Джош кивнул.
— Вперед, — сказал Родриго Темучину, убедившись в согласии Атило. Сам Родриго пошел следом, а Атило остался на прежнем месте. Взгляд мавра не отрывался от линии крыш над ними.
— Не убивать! — приказал Атило. — Он мне нужен живым.
Родриго щелкнул пальцами, подтверждая приказ. И все могло бы пройти хорошо, если бы Розалин, едва Темучин и Родриго направились к подвалу, не закричала изо всех сил:
— Пожар! Пожар! Пожар!
— Вот дерьмо! — взъярился Родриго.
Старик выхватил нож и ударил ее по голове рукоятью.
— Останови его! — зарычал Мавр.
Кого?
Не прошло и секунды, как Темучин и Родриго поняли.
У входа в туннель стоял тощий силуэт, озаренный лунным светом. Существо посмотрело на Темучина, потом — на Атило и ухмыльнулось. И тут оно заметило лежащую в грязи Розалин.
Ухмылка потухла. Он слишком далеко зашел в погоне за запахом. Слабый след на ночном ветру привел его сюда и исчез. Глупо было оставаться так долго на одном месте. Тико знал это, но не мог уйти. А сейчас кошмары догнали его.
Старик из сада. Освободивший Тико солдат. И кряжистый монгол, приказавший содрать кожу с девушки. Ее воспоминания до сих пор преследовали юношу. Вдобавок у ног старика лежала девчонка, которая вытащила Тико из канала, а потом улыбалась ему в ночных переулках.
Конечно, он может убежать.
Позади — разрушенный двор, руины домов. Шаткие стены, неустойчивые перекрытия. Тико вскарабкается по ним быстрее любого человека.
— Он собирается бежать, — заметил сержант.
— Куда? — высокомерно спросил тот, кого они называли Родриго.
Сержант поднял лук и ответил:
— Прямо на нас. Если я не получу приказа стрелять.
— Темучин!
— Сам знаешь, старший, я прав.
Люди здесь пользовались настоящими именами, даже не подозревая, какой подвергаются опасности. Знать настоящее имя — значит владеть частичкой человека. Все великие шаманы использовали это знание в своей магии. Тико не мог поверить, что люди так спокойно расстаются со своей силой.
— Господин Атило? — произнес Родриго.
Тико двинулся.
— Старший!
Тико увернулся от захвата, быстро и жестоко ударил локтем Темучина и секунду спустя стоял перед Атило. Атило присел в стойке и поднял кинжал. Неужели старик считает его дураком? Приказ взять Тико живым — ошибка Атило, его слабое место. Ему следовало желать смерти Тико.
Тико обогнул Атило и остановился перед Джошем.
— У меня не было выбора, — в отчаянии взмолился Джош. — Он меня сделал.
«А Бьорнвин сделал меня, — подумал Тико, — и посмотри, во что он меня превратил». Одна рука легла Джошу на затылок, вторая — на подбородок; резкий рывок. От лежащего на земле тела внезапно запахло дерьмом.
— Впечатляет, — произнес Атило.
Тико схватил старика, другой рукой он уже тянулся к его шее, но тут Родриго метнул нож. Тико увернулся, но упустил свою жертву. И едва не расстался с жизнью: Атило ударил кинжалом, целясь в горло. Тико едва успел присесть, и кинжал прошел мимо.
— Тебе нравятся такие игры, — прорычал Атило. — Верно?
Кому-то они определенно нравились.
Но Тико сомневался, что этот кто-то — он сам.
За его спиной опять оказался дворик. Атило все еще сжимает кинжал. Родриго в нерешительности. Темучин встает на ноги. С остальным проще: Джош мертв, Пьетро застыл в луже мочи, а Розалин…
Шевелится.
— Она умрет, — заявил старик, — если ты не сдашься.
Как старик распознал его слабость? И правда ли это?..
Атило спокойно, даже с приязнью, смотрел на него; Темучин наложил стрелу и прицелился в девушку на земле.
— Он ждет только моего приказа.
Что делать? Пусть ее убьют? Или сдаться? Все решил триумф в глазах старика. Тико схватил Атило за руку, не ломая, но фиксируя кинжал. Он заслонился стариком от лука Темучина и прижался лбом ко лбу Атило.
«Убей Розалин, — подумал он, — и я сдеру кожу с твоей женщины».
Потрясение и страх. Но страх быстро исчез. В сознании Атило крылся целый склеп шепчущих тайн. Крылья летучей мыши и львиные морды. Тысячи покойников, шеренгами уходящих до горизонта минувших лет.
И три девушки. Две, сразу понял Тико, уже мертвы.
Третья ждала дома, не зная, почему Атило не может прийти к ней. Почему не может просто жениться на ней и взять ее в постель, как и должно любящему ее человеку.
«Спроси монгола. Он видел, как я это делаю».

В его лицо бил ветер; он нес приторные ароматы города, возбуждающие и отвратительные. В мансарде кто-то крикнул, но Тико исчез прежде, чем они распахнули ставни. Тень среди теней, быстрее облаков, бегущих по ночному небу.
Он прыгнул, не оглядываясь, смеясь, скатился со второго этажа и приземлился на ноги, чуть не надорвав сухожилия. Возбуждение ушло, а может, он просто перестал его замечать. Тико перепрыгнул канал, осмотрелся и решил, что крыши лучше. Поэтому он взобрался на стену дворца, перескочил узкую улицу и полез еще выше, пока не оказался на самой верхушке бронзового купола. У его ног лежала Венеция, впереди ждала ночь.
Атило будет искать его.
И Родриго с сержантом-монголом. Они не забудут и не простят. Он знает их тайны, их ошибки. Возможно, ему надо беспокоиться. Но о чем? Он — здесь, вместе с созданиями ночи. А они — внизу, в грязи.
Весь дворец, за исключением ночной стражи, спал; те же, кто не ночевал в своей постели, тихо расползались, чтобы изобразить предутреннюю дрему. Алекса была одна, за спиной — пустая постель. Казалось, герцогиня не слишком рассержена. Может, она заметила, как у Атило трясутся руки.
— Итак, вы нашли его?
— Да, госпожа моя.
Герцогиня Алекса поставила свой чай и отодвинула крошечную фарфоровую чашечку подальше. Потом откинулась назад:
— Мне не понравятся твои слова, не так ли?
— Мы его упустили.
— И ради этого ты меня разбудил? — весело спросила она, будто потрясение стражника и возмущение фрейлины, вызванное появлением Атило, были изящной шуткой.
— Дело в природе нашего упущения.
— Природа упущения, — она улыбнулась. — Тебе следовало бы стать поэтом. Говорят, Магриб — страна поэтов, фонтанов и дворцов, высоких гор и пышных апельсиновых рощ…
— Нищих, — продолжил Атило, — и хвастунов, братьев, которые на людях обнимают друг друга, а втайне ненавидят. Все как и везде. Но, — он поколебался, — эта страна прекраснее многих.
— Зачем же ты ушел?
— У меня не было выбора, — Атило ожидал ее кивка, но понял — она не знает его истории. — Я всегда считал…
— Мой муж отличался скрытностью. Иногда я подозреваю, что никто в его Совете не знал всего. Он сам так устроил дела.
Похоже, обсуждение побега мальчишки временно отложено. Алекса немногое делает по случаю. Значит, на то есть причины. Ей нужно расстроить планы деверя и защитить сына. Во многих случаях это одно и то же. Ей нужно усилить собственное влияние, привязать Атило к своему лагерю, в качестве ответа на решение Родриго поддержать регента. Тяжелый удар: капитан Доганы, хоть и теоретически, контролирует денежные потоки, поступающие в Венецию. Очевидно, Атило уже на стороне герцогини, ведь она выдвинула его кандидатуру в Совет. Так или иначе, все сводится к одному. Алекса перевернет небо и землю ради молодого герцога, раз он не может защищаться сам.
— Что же заставило тебя покинуть родину?
Атило принял предложенную чашечку и пригубил напиток из заваренных листьев. Герцогиня пила этот настой по нескольку раз в день. Тончайший фарфор просвечивал насквозь. Часть ее приданого. Как и первый ящик черного чая. Когда ящик наполовину опустел, Марко III послал за новым.
Герцогиня Алекса плакала от умиления добротой мужа. Во всяком случае, так говорили.
— Ну же! Неудачный роман? Азартные игры? Желание исследовать мир? Или властная жена?..
Атило сдался и осторожно поставил чашку на столик.
— Это венецианские причины, — пренебрежительно ответил он.
— Тогда вопросы чести?
Атило улыбнулся. Герцогиня, не произнося вслух, признавала: чужеземцы считают Венецию городом, лишенным морали. Однако приходится выбирать — быть образцом морали или богатейшим городом Средиземного моря.
— Мой отец женился повторно.
— И ты ненавидел мачеху?
— Мне нравилась первая. Но я не доверял второй.
— Второй?
— Первая умерла вскоре после того, как вторая стала ее фрейлиной. Мы жили в блистательном убожестве, пока мой отец разыскивал в небесах новые звезды. Эмиры приходили, чтобы узнать свое будущее. Принцы посылали дары из франкских земель. Лучше бы они отправляли нам еду.
— Он был ученым?
— Собирателем знаний. Возможно, это одно и то же.
Герцогиня кивнула. Пламя свечей сглаживало очертания ее халата. Ночной ветер играл им, но лицо Алексы скрывала вуаль. Атило догадывался о ее мыслях исключительно по языку тела. Вот она чуть склонила голову набок, значит, внимательно слушает.
— Ты испугался?
Атило задумался.
— Да, — наконец признал он. — Мне было тринадцать. Озлобленный, непослушный ребенок. Моему сводному брату — одиннадцать. Вскоре после того, как она стала моей новой мачехой, в зернохранилище начали дохнуть крысы. Потом — кошки. За ними — мой охотничий пес. В ту зиму я заболел, и она настояла, что будет ухаживать за мной. Я понял — пришло время бежать. Выполз из кровати и до наступления ночи прятался в водоводе.
— Яд, жестокость, предательство. По мне, вполне венецианский набор.
— Наверное, вы правы.
— Так почему же ты разбудил меня?
— Вы приказали сообщить, если удастся схватить убийцу патриарха.
Алекса внезапно напряглась. Почувствовала недосказанное?
— Но ты не схватил его.
— Нет, госпожа моя. Я оплошал.
— Ах… — герцогиня хлопнула в ладоши, вызывая девушку с серебряным кувшином кипятка и прогретым железным чайником. Атило наблюдал, как герцогиня насыпает в чайник листья и заливает их водой.
— Тебе не нравится мой чай?
— Я пил его раз пять, и всегда в вашем обществе. Уверен, однажды я смогу его оценить.
— Принеси господину Атило вина.
Атило с признательностью кивнул.
— Итак, — сказала она, когда служанка ушла. — Меня интересует, как он сбежал.
— Госпожа…
— Атило, я тебя знаю. Большинство людей скрывают свои промахи. Ты поднял меня с постели ради сообщения о своей неудаче. Мне следовало бы рассердиться. Но что-то подсказывает мне — ты считаешь его побег важнее своей оплошности. Я права?
— Как всегда, госпожа моя.
— Не пытайся льстить, — резко ответила она, атмосфера в комнате стала заметно напряженней.
— Хорошо, — безыскусно ответил Атило. — Но мне нужен ваш совет.
— Какой?
— Кем легче управлять? Ангелом, упавшим на землю? Или демоном, сбежавшим из ада? Этот парень — не человек.
— Кригсхунд?
— Не кригсхунд и не ночной ходок, — покачал головой Атило. Он допил вино и откинулся на спинку стула, ощущая бремя каждого года из прожитых лет. — Госпожа моя, кто же он?
Чашечка замерла у губ герцогини. Алекса обдумывала свой ответ так же тщательно, как Атило обдумывал свой.
— Почему ты спрашиваешь меня?
— У капитана Родриго из Доганы ди Мар, — Атило, извиняясь, пожал плечами, — есть сержант-полумонгол. Он был с нами, когда то существо убегало. Он пустил стрелу…
— И она чудесным образом упала на землю?
— Нет, госпожа моя. Существо поймало стрелу в воздухе и метнуло ее обратно.
— А сержант?
— Стрела ударила в грудь. Он бы погиб, но его спасла туника из вареной кожи с роговыми пластинами.
— У отца была такая, — задумчиво сказала герцогиня. — Он сделал еще одну для моего брата. Хотя к тому времени повсеместно пользовались клепаными кольчугами. Тунику и композитный лук. А какой у него лук?
Атило описал оружие Темучина.
— Он самый, — подтвердила она. — Итак, это существо поймало стрелу и бросило ее с такой силой, что стрела расколола роговую пластину? Пластина ведь раскололась?
— Да, госпожа моя.
— Расскажи мне еще… Нет, — она сердито покачала головой. — Расскажи мне все. Особенно подробности, которые кажутся несущественными.
Атило рассказал ей все, с начала и до самого конца. Напоследок он добавил: этот мальчишка или существо, чем бы оно ни было, мог и не убивать патриарха. Возможно, он только видел убийцу. И потому, заметила Алекса, она прекрасно понимает, как сильно Атило хочет отыскать его. Атило не нашелся что ответить.
— И оно убило нищего, который привел вас туда?
— Сломало ему шею. И чуть не сломало мою.
Герцогиня задумчиво смотрела в пустоту.
— Убить, не проливая крови, тем более при полной луне, и пощадить нищенку и ее брата. Это говорит…
— О чем, госпожа моя?
— О самообладании.
— Оно практически открутило мальчишке голову.
— Поверь, если бы оно захотело, то оторвало бы ему голову напрочь.
— Вы знаете, кто он? — дурацкое замечание, подумал Атило. Конечно, знает.
— Наш ответ кригсхундам.
Алекса рассмеялась, глядя на потрясенного Атило.
— Мы слишком долго проигрывали в тайной войне. Пришло время, когда мы можем нанести ответный удар. Думаешь, я не заметила, как ты заменил «убил архиепископа Теодора» на «возможно, видел убийство»? Ты ненавидишь моего деверя… Не отрицай, не трать время. Однако ты позволил его капитану помочь в поисках. Всем известно, Теодор был твоим другом. Но ты не сентиментален. И определенно не стал бы ради него охотиться за этим мальчишкой. Сомневаюсь, что ты вообще когда-либо руководствуешься чувствами. Не считая, возможно, той девчонки, на которой ты собираешься жениться.
Атило вспомнил угрозу парня и вздрогнул.
— Тогда зачем ты на него охотишься? Ответ прост — ты считаешь это существо полезным. Я права?
— Он мой преемник.
Герцогиня Алекса замерла.
— Все вожделеют древней магии. Но никто не знает, что она принесет. Хватай, попробуй. Мы обсудим эту возможность позже. А тем временем я напишу племяннику… — она имела в виду Тимура, нынешнего Великого Хана Ханов и завоевателя Китая. — Я спрошу о таких существах его библиотекарей. Пока мое письмо доставят, проведут изыскания и пришлют ответ, пройдет год.
Алекса задумалась. Атило не знал, какие сомнения мучают ее, но за это время успел наполнить стакан и неторопливо выпить вино. Он пил и разглядывал ее небольшую комнату, картины, статуи и гобелены. За них можно купить целый город. И все они, осознал Атило, принадлежали ее покойному мужу.
Герцогиня приняла решение и подалась вперед.
— Некогда, — начала она, — бились в небесах ангелы. И битвы их шли в пустоте, среди звезд. Было это давным-давно. Когда по земле открыто бродили боги, а среди людей правили старейшие из древних королей. Страшные дела происходят, когда сила встречается с силой. Умирали боги, умирали короли и ангелы… Целые леса сгорали в мгновение ока.
Атило вытаращился на нее.
— Сказание из моего детства. Как боги стали единым богом, который следит за всем, но редко вмешивается. Горстка ангелов в горечи сбежала, чтобы одиноко бродить в пустыне. Они двигались быстрее молнии. Убивали не задумываясь. Относились к людям, как мы относимся к животным.
— Как к пище?
— Среди прочего. Но последний из них умер в те времена, когда родился Кублай-хан. Библиотекари моего племянника должны знать правду. Вот почему я напишу ему. У тебя есть год.
— Чтобы поймать это существо?
— Нет, господин Атило. Поймать, сломить его дух и сделать из него наш ответ кригсхундам. А если не получится, убить его. Однако я сочту его смерть неудачей.
Герцогиня заглянула в кувшин с водой и обнаружила, что он опустел. Она потянулась к колокольчику, собираясь вызвать служанку, но передумала.
— Марко, мой муж, верил, разговоры о демонах приносят несчастье. Зло приходит, когда слышит свое имя. Он ошибался. Злу требуется приглашение. И вот вопрос… Кто пригласил его?
Атило еще никогда не слышал от нее таких речей.
Она никогда не называла прежнего герцога просто по имени, никогда не говорила «мой муж». И ни разу еще, на людях или в личной беседе, она не заговаривала о своем детстве, о жизни монголки, чужестранки. Его это тревожило.
— Иди сюда, — сказала она, похлопав по сиденью.
Он должен подчиниться или найти повод уйти. Если он согласится, то однажды она может стать его врагом. Если уйдет, то оставит ее в одиночестве. Когда герцогиня Алекса подняла вуаль, она улыбалась. Атило замер. Ее лицо было столь прекрасно, что у него перехватило дыхание. «Слова поэта, — сердито упрекнул он себя. — Я не один из них». Однако лицо могло принадлежать девушке едва ли четверти настоящего возраста Алексы. Ясноглазое и невинное, понимающее и зовущее. Атило вздрогнул.
— Иди ко мне, — приказала она.
Так он и сделал.

Безупречное лицо, сияющие глаза, тело юной девушки. Кожа Алексы ди Миллиони была желтой, как свежевыделанный пергамент, и мягкой, как марокканские кожи. Алекса запрокинула голову и, скрыв лицо в безопасную тьму, унесла Атило в такие дали, о которых он и не мечтал. Да, в небе и на земле сокрыто больше, чем может присниться мудрейшему из мудрецов, и сейчас Атило постигал эту истину.
— Твоя очередь, — сказала она.
Атило, чувствуя боль в каждом позвонке, обхватил женщину за талию и уложил на постель, сам оказавшись сверху.
— Ты уже так делал.
— Госпожа моя, мне шестьдесят пять. Я делал все на свете.
— Я могла бы сказать, — промолвила она, — сколько мне лет. Но ты не поверишь. И могла бы сказать, что мне доводилось делать раньше. Но лучше бы ты и этому не поверил.
Больше она не сказала ничего. Атило сменил позу, она выдохнула и обхватила его бедра, яростно двигаясь ему навстречу. Он, сам себе удивляясь, глубоко вспахивал ее и, когда все закончилось, устало обмяк. Но испытанное удовольствие оказалось скорее привычным, чем неизведанным.
— Похоже, ты еще не спал со своей девчонкой.
Атило приподнялся на локтях и посмотрел на обнаженную женщину, распростертую под ним. В голосе слышалась насмешка, заставившая схватить ее за плечи. На этот раз он брал женщину грубее, выжимая из нее стоны, пока не рухнул, уткнувшись лбом в подушку.
— Видимо, нет, — сказала она.

Атило проснулся ранним утром, услышав, как Алекса мочится в ночной горшок. Горничная, которая явилась за распоряжениями на день, подрезала свечи, принесла свежий чай и уже исчезла, ни единым жестом не выдав, что заметила в постели своей хозяйки кого-то еще.
— Ты встречался с моей стрегой? — спросила Алекса, опуская платье.
Он изумленно покачал головой. У Алексы есть стрега?
Дикое дитя-ведьма…
— Тебе нужно с ней встретиться, — сказала герцогиня. — Точнее, ты должен. Отправь Десдайо послание, что тебя задержали дела Совета. И прикажи домашним вести себя как обычно. Пора придумать план.
— На вечер?
— Нет, — ответила Алекса, коснувшись губами щеки Атило. — У нас есть месяц, чтобы приготовить ловушку. Взять из сокровищницы серебро и сделать из него проволоку. Отправить проволоку в Арзанале, на их машину. Из проволоки сплетут сеть, я распоряжусь. Остальное — мои заботы.
Атило едва не вздрогнул.
Бархат пачкается. Джульетта никогда раньше не осознавала, насколько он легко пачкается. Ей никогда не доводилось надевать одну и ту же одежду два дня подряд. На ней, запертой на холодном чердаке, по-прежнему был тот же красный упленд[16] и тонкая шерстяная сорочка, что и в ночь перед похищением. А значит, и в тот день, когда она встретилась в базилике со странным юношей.
Там, где она приставила к груди кинжал, на платье осталась маленькая дырочка. Джульетта до сих пор помнила, как дрожащими руками расстегивала перламутровые пуговицы и стягивала сорочку, собираясь приставить острие к коже. Девушка покраснела.
Она не могла избавиться от воспоминаний о юноше с серебристыми волосами. В глубине души Джульетта верила, что он разыскивает ее. Конечно, были и другие привязанности. Другие увлечения. Изящный лютнист с каштановыми волосами и пленительным взглядом карих глаз. Он обнимал ее за плечи и целовал прямо в губы. Сладкий грех. Если бы кто-нибудь узнал, их обоих непременно выпороли бы. Но Джульетта не рассказывала никому, кроме Элеонор, а та умеет хранить секреты.
Но сейчас она думала совсем о других глазах. Их владелец вовсе не изящен. Скорее, жилист. Джульетта представила, как его руки ложатся ей на плечи. И не только на плечи…
Всего один взгляд, и такие обжигающие воспоминания.
Джульетта сердито одернула себя. Трудно придумать более дурацкую тему для размышлений. Вместо этого она подумала о матери. Еще хуже. По лицу потекли слезы. Джульетта приказала себе не плакать, но слезы все равно текли еще очень, очень долго. Мать ничем не может ей помочь.
«Исполненные желания убивают», — прошептала однажды мать.
Джульетта свернулась калачиком на полу и попыталась уснуть, но воспоминания не желали уходить. Мать убили через три дня после того, как она прошептала эти слова, в возрасте тридцати шести лет. Ее брак с Висконти был неудачен.
Смерть оказалась избавлением.

Старое герцогство включало саму Венецию, а также города, деревни и поместья на материке в пределах дня езды на быстрой лошади. Поместья гордились укрепленными домами из кирпича. Города, которые не выстроили защитных стен, за следующие несколько поколений восполнили свое упущение.
Случилось так, что задолго до возвращения торговцев, привезших в Серениссиму китайские пушки, создатели первых городских стен предусмотрели защиту от оружия из будущего. Каменные плиты раскалывались, но плотно забитая внутрь земля выдерживала удар пушечных ядер.
Девушка, лежавшая на чердачном полу, плотно сжав бедра и прижав грудь к холодным доскам, владела двумя поместьями, тремя городками, а деревень было и вовсе не сосчитать. Если постараться, она могла вспомнить названия тех, через которые проезжала в детстве.
На рассвете Джульетта оставила попытки заснуть и подобралась как можно ближе к единственному окну. Сквозь щель в запертых ставнях виднелись прохудившиеся крыши незнакомой части города. Чуть подальше высилась колокольня, готовая упасть в любую минуту. Дома напротив, разрушенные или близкие к этому, выглядели нежилыми.
Джульетта расстегнула платье и взвесила на руке одну грудь, как лавочник взвешивает пухлого каплуна. Грудь определенно стала больше. Год назад Джульетта была бы в восторге. Сейчас она просто испугалась. Соски, обычно бледные, стали ярко-розовыми и болезненно отзывались на прикосновение.
«Ты в безопасности», — говорилось в записке, которую она нашла при пробуждении.
Джульетта не чувствовала себя в безопасности. Записка запрещала выходить за пределы круга. Девушка не сразу сообразила — речь идет о соли, рассыпанной большим овалом по периметру комнаты. Такое количество чистой соли стоит немалых денег. Джульетта повиновалась, боясь того, что может произойти, если она не выполнит указание.
Грудь болела, кровотечения прекратились, и, она могла поклясться, живот вырос. Вдобавок она уже много дней вынуждена носить то же платье. В мире, где бедные женщины носили тряпье, которое гнило от пота под мышками, под грудью и на ягодицах, в этом не было ничего особенного. Но Джульетта регулярно меняла одежду, ежедневно умывалась и раз в неделю принимала ванну. По крайней мере, до той ночи в соборе.
Сейчас она воняет, как служанка. Ее еда на грязной оловянной тарелке — позор для любой богадельни. Черствый хлеб нужно размачивать, а прогорклый сыр забивается под ногти.
В углу стояло ведро, накрытое сорочкой Джульетты. У нее был выбор: оставить сорочку и мучиться от вони собственного дерьма или снять сорочку и мерзнуть. Она решила накрыть ведро и, судя по отметкам на стене, страдала от холода большую часть времени из шести недель.
— Ты дура, — сказала она себе.
Так любил говорить ее дядя. Столько воспоминаний, и совсем мало хороших.
— Ты здорова, — выпалила Джульетта. Что-то такое часто повторяла ее нянька. Тогда присказка казалась бессмыслицей. Она жива и здорова.
«Ты ведь и не надеялась на это?»
Она разговаривала сама с собой. Все равно больше говорить не с кем. Она вспомнила госпожу Элеонору, свою многострадальную фрейлину…
Ну, сама Джульетта не считала ее многострадальной. Но она слышала, как ее жалеют, и не раз. Тогда она ужасно обиделась и, едва они встретились, отвесила Элеоноре пощечину; Элеонора должна немедленно признаться, что же такое она рассказывала о своей госпоже, потребовала Джульетта. Сейчас воспоминания заставили девушку устыдиться. По крайней мере, она сочла это чувство стыдом. Обычно ее пробуждение на чердаке сопровождали ярость, страх или отчаяние.
Джульетта ни разу не видела, кто забирал ее ведро. Не видела, кто приносил еду. Однажды она решила не спать, но ведро осталось полным, а тарелка — пустой. Никто не пришел убрать грязь, когда она в ярости опрокинула ведро. Тогда ей пришлось вытирать все самой, и воспоминания об этом надежно удерживали от повторных попыток.
«Черт побери!»
Она могла кричать, звать на помощь. А толку? Во время последней попытки Джульетта сорвала себе голос и под конец издавала какое-то лягушачье кваканье: горло пострадало настолько, что было больно глотать. Она сломала все ногти, царапая раствор вокруг двери своей тюрьмы. Кто-то обо всем позаботился. Грязная комната, пол покрыт голубиным пометом, на потолке липкая паутина, в которой запутались дохлые мухи и высохшие пауки.
Только дверь — совсем новая, петли обильно смазаны маслом. Когда она очнулась в этой комнате, все еще завернутая в ковер, и вылезла из него, именно петли первыми бросились в глаза. Сейчас больше бросался в глаза ковер. Он все еще лежал здесь, дорогой и совершенно неуместный.
«Как и я сама», — подумала Джульетта.
Однако она на удивление хорошо уживается с окружающим убожеством. Сейчас грязь ее почти не беспокоит. От ведра воняет, но еще немного, и она предпочтет тепло. А ведь Джульетту считали очень чувствительной. Она менялась, и это пугало. Девушка не осмеливалась задумываться о том изменении, которое пугало ее сильнее всего.
Ее затопила волна страха, сметая по пути прочие чувства и угрожая смыть ее саму. А если… Глаза снова наполнились слезами. Что, если все еще хуже, чем она думает?
Люди говорили, доктор Кроу призывает демонов и заключает джиннов в бутылки.
А если она сама превращается в чудовище?
Тико ждали. Группы стражников Доганы сменялись каждые пару часов. Стражники были счастливы, когда сдавали посты следующей группе. Кто знает, что сказал им капитан? Наверно, предупредил о демоне.
Ветер нес запах, на который он охотился.
Такой слабый, такой неуловимый. Тико ощущал его как совершенный аккорд, как колокольчик, звенящий в тишине. Он не в силах пренебречь им. Не в силах остаться в стороне. Ничто в жизни не наполняло Тико таким чувством. Пустота и голод точили его, подводили к самой грани отчаяния.
Полная луна едва проглядывала сквозь пелену туч. Тико с признательностью думал о них. Солнечный свет обжигал, но луна тоже причиняла боль, хотя и другую. Тико стоял в убогой комнате на втором этаже и разглядывал кампо через сломанные ставни. Он старался овладеть собой, отыскать запах, за которым следовал.
Рыжие волосы, голубые глаза и вызывающий взгляд. Тико чувствовал ее аромат, но прекрасно понимал — запах в его памяти не в силах соперничать с запахами мира.
Из-под гнилых половиц на него уставились чьи-то глаза. Тико поймал взгляд.
Кот моргнул первым. Тико не единственный хищник в развалинах, зато самый крупный. Кот песочного цвета, худющий, кожа да кости. Египетский пустынный, сбежавший с корабля.
Местные коты игнорировали их обоих. А мелкие животные старались держаться подальше. Мышиная суета внизу всегда предупреждала Тико о приближении людей.
Немногие настолько глупы, чтобы случайно забрести в эти руины. Еще меньше приходило сюда по собственной воле. Тико, заслышав осторожные шаги, знал: у человека нет выбора.
Юноша обострил свои чувства и, отпустив запах, который привел его сюда, сосредоточился на приближающихся людях, инстинктивно, неосознанно. Прогнившие двери и сломанные ставни, выходящие на кампо, стали совсем близкими, он мог разглядеть снующих по ним жучков. А прерывистое дыхание девушки, ступившей на площадь, казалось громким, как волны на галечном берегу.
Обнаженная. Между бедер клок черных волос.
Дрожащая от страха Розалин. Тико мгновенно почувствовал ее ужас, как влажный воздух перед грозой.
«Прямо здесь, наверху», — подумал Тико, выйдя из теней.
Розалин увидела его, и какой-то предмет выскользнул из ее пальцев на землю. Она всхлипнула и упала на колени, в отчаянии шаря по земле руками.
«В темноте она слепа».
Ну конечно. Как он мог забыть, что люди не видят в темноте? Когда-то и он был таким. Сейчас он с трудом отличал обычное от странного.
«Позволь мне помочь».
Тико в три прыжка достиг груды щебня, скользнул на землю и остановился в десятке шагов от девушки. Она уже рыдала, плечи вздрагивали, лицо сморщилось.
— Я не причиню тебе боли.
«Причинишь». Слова звучали в его разуме. Тико пытался понять, откуда они берутся, но тут девушка наконец-то нащупала кинжал. Она поднялась, лицом к нему, и в эту минуту луна вышла из-за туч.
— Не надо, — сказал он.
Но она не послушалась.
Розалин подняла клинок и приставила кончик к плечу. Тико не успел остановить девушку. Она рубанула себя кинжалом по диагонали, от ключицы до бедра, глубоко разрезав грудь. По гладкой коже потекла кровь.
Приступ голода.
Такой сильный, что Тико еле удержался на ногах.
Он прищурил глаза, спасаясь от яркой луны, и одним прыжком оказался на коленях перед Розалин. Все мысли об управлении голодом мгновенно исчезли. Тико впился клыками в ее рану, девушка содрогнулась от боли. Он обхватил ее за бедра, удерживая на месте. Она стонала, а он кормился. По лицу текла кровь, пока двор не скрылся в красном тумане, а небо не стало бледно-розовым.
Тико поднял голову. Ее губы не кривились от сдерживаемой боли, а были плотно сжаты.
Он с трудом встал. Ноготь, возникший из ничего, разомкнул ей губы, не поранив.
— Сзади, — прошептала Розалин.
Каждая нить сетки обжигала кожу. Серебряные грузики, привязанные к углам, поймали его в мучительное объятие. Вопли Тико всполошили всех крыс, голуби взлетали с окрестных крыш и метались в воздухе. Он боролся с сетью, обжигаясь при каждом рывке, пытался найти, где заканчивается ядовитое серебро, чтобы избавиться от боли. Наверное, он сделал ошибку. Ему следовало броситься бежать. Но кровь во рту прокисла, розовое небо закружилось. Он падал, горя в огне и продолжая кричать.
Через минуту его крики превратились в хныканье, а вскоре и оно затихло. Ни один Николетти не пришел взглянуть, что происходит. Кампо разрушен и небезопасен, к тому же там никто не живет. Некоторые наблюдали из окон, как стражники вынесли накрытое кресло. У остальных было больше здравого смысла, и они ничего не видели.

— Вымойте его как следует, — сказала герцогиня Алекса.
А'риал нахмурилась.
Рыжая ведьмочка сломала печать на бутылке и плеснула фиолетовой жидкости на мокнущие ожоги. Она не успела еще заткнуть бутылку пробкой, как ожоги начали заживать. Тем временем герцогиня Алекса размотала нитку из конского волоса и продела ее в иглу. Нужно обеспечить молчание нищенки.
— Встань! — рявкнула Алекса.
Нищенка, покрытая кровью и мочой, прижималась к полу, покачиваясь взад и вперед, пока герцогиня не ухватила ее за волосы и не дернула вверх.
— Порез неглубокий, — заметила она. — По крайней мере, ты все сделала правильно. Но он заживет быстрее, если сейчас ты встанешь и мы сделаем все как положено. Как тебя зовут?
— Розалин, госпожа.
— Еврейка? — герцогиня вздохнула. — Вряд ли тебе это известно. Хотя ты можешь знать свой возраст и имя отца. Ну, и матери, конечно.
— Ее звали Мария.
— Ну разумеется, — промолвила Алекса. — Матерь Божья. Непорочная. Удивительно, сколько шлюх в городе носят это имя.
— Она не была шлюхой.
А'риал с ухмылкой обернулась.
Ее хозяйка подняла вуаль и ласково посмотрела на ведьмочку. Та немедленно вернулась к ранам Тико.
— А ты? — поинтересовалась герцогиня. — Ты шлюха?
Розалин возмущенно затрясла головой.
— Ну так, маленькая не-шлюха, кто же ты?
— Я Розалин, — ответила девочка, сдерживая слезы, когда герцогиня воткнула ей в плечо иголку, протянула нить и завязала узелок; все это делалось с привычной легкостью. Боль от зашивания была сильнее, чем от самого пореза.
Розалин смотрела, как рыжая девчонка уложила обнаженного Тико и, протерев ему лицо, принялась обмывать тело.
— Он умер? — спросила девушка, ее нижняя губа задрожала.
А'риал ухмыльнулась.
— Он пьян, — ответила герцогиня. — От крови и опиума, лунного сияния, чуточки сурьмы и капельки белены, — она явно веселилась. — И, конечно, от мандрагоры. Чтобы спутать его мысли. Хотя они и так в беспорядке. Печально…
— Госпожа?
— Ты не та.
— Не та для чего? — спросила Розалин, склонив голову и бессознательно копируя позу Алексы.
Герцогиня затянула последний узел. Она отступила, изучая свою работу, и удовлетворенно кивнула. Все получилось. Алекса вытащила из кармана крошечную баночку, сняла крышку и вытащила тугую пробку.
Розалин замерла, глядя на баночку.
— Хочешь посмотреть?
— Госпожа, пожалуйста.
Герцогиня набрала немножко мази, закрыла крышку и, вручив баночку Розалин, начала втирать мазь вдоль шва.
— Камфара, — сказала она Розалин. — Так пахнет камфара.
Но Розалин просто крутила баночку в руке. Страх, боль и швы — она забыла обо всем. Девушка прослеживала изгибы золотого дракона, обвивающего горлышко. На каждой лапе дракона было по семь когтей.
— Такой красивый…
— Эта вещь времен прадеда моего прадеда. Она принадлежала императрице династии Мин. Ее нашли в развалинах садов Чань-ан.
Только сейчас Розалин поняла, что даже не знает, кто эта женщина. Она явно очень богата. Ее носят в кресле, и у нее есть свои стражники. Открыто говорит о своей ведьме, хотя ведьм казнят. И она чужестранка — носит вуаль и говорит с незнакомым Розалин акцентом.
— Госпожа. Кто вы? Могу я спросить?
— Я — сорняки средь мостовой, — улыбнулась женщина под вуалью. — Кирпичи в этом… — она кивнула на разрушенный склад. — Женщины в постелях, и дети, рожденные в жалких домишках за твоей спиной. Я стук молота в кузницах Каннареджо. Пот мастеров, варящих кожу для дешевых доспехов.
— Госпожа?
— Обращайся ко мне «госпожа моя», — почти ласково произнесла женщина.
Она провела пальцем вдоль шва на груди Розалин и вздохнула. Потом откинула вуаль, открывая лунному свету свое лицо.
— Я Алекса ди Миллиони, и всем этим должен быть мой сын, а не я. Будь верна, и я окажу тебе покровительство. Предашь меня — и пожалеешь, что не умерла сегодня ночью.
Розалин взглянула в холодные глаза женщины и поверила.

В те дни, когда венецианцы носили лохмотья, а Венеция была сборищем рыбачьих хижин на сваях посреди грязной лагуны, когда жители больше думали о том, как остаться в живых, нежели о строительстве дворцов, захватчики стояли на пороге, а вокруг рассыпались последние осколки Западной Римской империи, основу торговли составляли соль и рыба. В то время соль соскабливали с камней. Сейчас ее производили в промышленных масштабах: неглубокие пруды, заполняемые приливом, во множестве плодились за Каннареджо. Очень кстати, поскольку для обновления соляного овала в комнате Джульетты требовалась месячная добыча из одного такого пруда.
Если бы Джульетта, изнывая от тоски в своей тюрьме, не нарушила круг — просто из любопытства, — она никогда бы не увидела разыгранный во дворе ночной спектакль. Вспыхнувший гнев сжег страх и отчаяние: серебряноволосый юноша почти нашел ее, и только ради того, чтобы его остановила ее тетя, поклявшаяся защищать Джульетту после смерти матери.
Спуск с чердака занял у госпожи Джульетты сорок минут. Но прежде ей пришлось разбить толстое оконное стекло. Сейчас дом был полуразрушен, но, по всей видимости, некогда здесь жили богачи, которые могли позволить себе застеклить окна.
К счастью, участники представления уже исчезли.
Джульетта во тьме спускалась по лестнице на первый этаж, пробуя ногой ступеньки, скользкие и гнилые. Она считала, сложнее всего выбраться из чердачного этажа на крышу, проползти по черепице и спрыгнуть в слуховое окно этажом ниже. Но все это оказалось не таким уж сложным.
Второй пролет лестницы оказался сломан. Джульетта спрыгнула, но пол прогнил, и одной ногой она пробила доски, как бумагу. Тоже не слишком сложно. Равно как и не стучать зубами и сдерживать дыхание. (Ведро по-прежнему опустошали, а тарелку наполняли, значит, кто-то присматривал за девушкой). Сложнее всего решить, как поступить теперь, когда она сбежала.
Дядя предал ее, тетя, скорее всего, тоже. И даже если нет, что Джульетта могла рассказать ей? Ничего. Она до сих пор не могла воплотить мысли в слова, стоило только подумать о зале дела Тортура. Джульетта знала точно. Она уже пыталась…
«Я не могу пойти к лекарю», — в ужасе подумала девушка. Лекарь осмотрит ее, найдет девственность нетронутой и либо возвестит о чуде, либо проклянет ее, как околдованную. Знахарка? Синьора Скарлет была одной из них. А вдруг они сплетничают друг с другом? Они не годятся, не годятся священники и наверняка доктор Кроу. Если кто-нибудь узнает о тайнах принца Алонцо, дядя убьет Джульетту.
А женщина, к которой она всегда обращалась…
Женщина, на чьи колени она склоняла голову, которой поверяла свои детские беды. Джульетта едва узнала тетю Алексу, когда та зашивала рану девочки. Под откинутой вуалью было лицо незнакомки. Такое прекрасное в лунном свете. Такое невероятно холодное.
Джульетте потребовалось двадцать минут, чтобы пролезть сквозь неровную дыру в полу, повиснуть на руках и спрыгнуть на кучу мусора. Девятнадцать из них она собиралась с духом. Но в конце концов, горько подумала девушка, она прыгнула от отчаяния.
На камнях кампо, где обнаженная девочка разрезала грудь, застыла лужица крови. Рядом виднелись следы коленей — там стоял юноша со странными волосами, уткнувшись ей в живот. Джульетте следует подумать о многом, но ревность ей определенно ни к чему.
Тысячи событий происходили в городе следующим утром. Рыбачьи лодки швартовались на северной окраине Венеции и развешивали сети. Сегодняшний улов предназначался городу, поскольку тот, кто ест мясо в пятницу, мостит себе дорогу прямо в геенну огненную.
Три покойника, чьи тела попали в сети, при жизни ничего не значили, поэтому никого из рыбаков больше не трогали.
Мастера-корабелы ворочались на своих матрасах и подстраивались под бочок к супругам, чтобы урвать еще минутку тепла, пока не зазвонили колокола Арзанале. Ученики и подмастерья скатывались со своих женщин и уходили, практически пообещав жениться и, вполне возможно, уже заделав им ребенка.
Переходы и мостики, сухие доки и верфи Арзанале были источником могущества Венеции. Старики все еще называли все это Дарсиной, от арабского Дар-аль-Сина, а кое-кто и сейчас произносил название на арабский манер. По всему городу чужестранцы, в том числе и арабы, заканчивали молитвы и принимались устанавливать лотки, разгружать лодки или развозить товары по переулкам, запутанностью не уступавшим лабиринту Минотавра. Белые мужчины, черные, желтые. Десяток очертаний лиц и два десятка разных языков. Их законы не предписывали поститься по пятницам, однако большинство соблюдало этот обычай. Так было выгоднее, хотя вслух ссылались на вежливость.
Золотари грузили свою вонючую добычу на баржи, отплывающие на материк. Мясники резали свиней, укрываясь от мороси под парусиновыми навесами. Церковь могла запрещать свинину по пятницам, но ничего не имела против разделки туш и заготовки мяса на следующий день. Была ли парусина или нет, но земля под ногами у мясников все равно очень скоро превращалась в жидкую кашу из крови, кишок и помета, покидающих свиней вместе с жизнью.
Шлюхи ругались, брызгая водой меж зудящих бедер. Бордели закрывались или ждали свежую смену. Неудачники вываливались из игорных домов, заложив свои уже перезаложенные поместья. Шулеры вытряхивали карты из рукавов или кидали утяжеленные кости на удачу, просто из удовольствия.
Чистили очаги. Готовили растопку.
В предрассветные часы Венеция преображалась, как игрок, который надевает маску, чтобы ускользнуть от кредиторов, и стремится в очередное злачное место.
Холодное и бледное солнце вставало над краем лагуны, где некогда стояли первые хижины. Жалкая насмешка над прежним, летним солнцем, сиявшим, как расплавленный металл. А вдоль набережной Скьявони, стараясь не думать о теплом лете, шла девушка в полумаске.
Порванная маска была подобрана среди мусора пару минут назад. Грязные туфли и испачканный бархатный упленд заставляли заподозрить, что девушка зарабатывает себе на жизнь, лежа на спине. Госпожа Джульетта ди Миллиони привыкла любоваться Венецией с каналов. Ее Венеция, разукрашенная и позолоченная, мелькала за алыми шторками гондолы. А в те редкие случаи, когда Джульетта пешком покидала особняк Дукале, она всегда направлялась на площадь Сан-Марко.
Эта Венеция, вонючая, странная и бедно одетая, была ей совершенно незнакома. Не помогал и слишком низкий вырез на платье. Пока Джульетта шла от Риальто до начала набережной, не меньше десятка мужчин приняли ее за шлюху. Она уворачивалась от повозок, а моряки-мавры кричали ей, предлагая свою цену. Моряки сторожили скованных за лодыжки женщин. «Преступницы», — подумала Джульетта, но потом заметила их скулы и темные волосы. Похоже, их захватили где-то в диких землях за Далмацией и сейчас везли на невольничьи рынки Леванта.
Рядом с берегом, между Понта делла Палья, почти у особняка Дукале, и мостом перед Арзанале, стояли полтора десятка кораблей. Французские, германские, византийские, андалузские, английские… Джульетта узнавала орлов, львов, лилии и леопардов. Не увлекись она прикладной геральдикой, она бы, возможно, не столкнулась с французским офицером, занятым десятком больших бочек с пресной водой.
Офицер развернулся, положив руку на меч.
Джульетта отскочила назад, и словенцы дружно рассмеялись. Лицо офицера потемнело, он решил, что девушка дразнит его. Во всяком случае, торговцы занимались именно этим. Словенцы были самой большой, не считая венецианцев, группой в городе. Когда Серениссима заявила свои права на побережье Далмации, она дала торговые права местным жителям. Новый каменный причал, который тянулся вдоль южной окраины города, стал пристанищем для множества словенских купцов. Они строили церкви, скуолы и больницы, основывали богадельни и поддерживали десятиной монастыри. Кроме того, они построили самую большую в городе водяную цистерну. Как заявляли их конкуренты, цистерна дала словенцам нечестное преимущество. Впрочем, венецианцы считали, что у всякого, кто перехватил у них хорошую прибыль, есть нечестное преимущество.
— Смотри, куда идешь…
Госпожа Джульетта оглянулась. Ухмылка молодого француза ширилась. Девушка попыталась обойти его, но француз вытянул руку, загораживая ей дорогу. Джульетта замахнулась, но мужчина перехватил ее руку и отвесил девушке хороший шлепок по заднице.
— Хорошая подливочка для гусятинки, — заметил он.
— Да как ты посмел?
— Посмел противиться пощечине? — ухмылялся мужчина. — Или не позволить тебе уйти без извинений? — в этот момент он осознал, что все еще держит девушку за руку.
Офицер отступил назад и покосился на группу словенцев. Только сейчас до Джульетты дошло: он просто желает восстановить ущемленное достоинство.
Первая мысль, пришедшая ей в голову: «О, эти мужчины». И лишь потом она подумала, что стоит извиниться. Так она и сделала, едва ли не первый раз в жизни. «Неужели я и вправду извиняюсь?» Джульетта припомнила, как она шла, не глядя перед собой, и налетела на мужчину.
— Да, — добавила она. — Мне очень жаль.
Оторопевший офицер не нашелся что ответить и повернулся к словенскому торговцу:
— Так мы договорились?
Он вытащил пять гроссо и пару дукатов из поясного кармашка, дважды пересчитал деньги и вложил монеты в подставленную руку торговца.
— Доставьте их туда, — он указал на потрепанный люггер.
Откуда ему знать, все ли бочонки полны? Неужели он и правда собирается уйти, даже не проверив, сколько бочонков торговцы погрузят в лодку? Откуда Джульетта, ни разу в жизни ничего не купив, знала, что ему следует делать, когда он сам этого не знал? Она — венецианка, а он — нет, вот и все. Торговцы водой тоже не были венецианцами, но сотня лет под рукой Венеции накладывает отпечаток. О словенцах даже ходила шутка. Как заработать на словенце? Заплати за него столько, сколько он стоит. Продай за столько, во сколько он себя оценивает. На разницу купи дом.
— Эй, ты, — сказала Джульетта.
Словенец странно посмотрел на нее.
— Отправь верное число бочонков. И убедись, что все они полны. — Судя по хмурому лицу, торговец не собирался делать ни то ни другое.
Джульетта двинулась дальше, подняв голову, расправив плечи и изо всех сил стараясь не поддаться отчаянию. Девушка, лавируя между повозками со свиньями, прошла под лебедкой, поднимающей свинью на судно, и ее едва не окатило. Кто-то засмеялся. Джульетта отвернулась, скрывая слезы, и смех стал громче.
По ту сторону набережной Скьявони и ворот Арзанале лежал остров Сан-Пьетро ди Кастелло, где стоял главный кафедральный собор Венеции. Именно туда сейчас направлялась Джульетта. Когда она собрала все мужество и попыталась зайти в маленький дворец около Сан-Марко, назвавшись другом патриарха, ее обозвали пронырливой шлюшкой и прокляли за дерзость. Джульетта настаивала на том, что ей необходимо встретиться с патриархом, и услышала в ответ насмешливое предложение попытать счастья в Сан-Пьетро.
На это ей потребовалось около двух часов. Она еще ни разу столько не ходила пешком, тем более в одиночку, по незнакомому городу, занявшему место родного. В Сан-Пьетро она узнала, что ее духовник мертв, а тело его лежит посреди великолепия собора и будет погребено под нефом. Кислолицая монахиня, слишком похожая на ту, другую, только закатила глаза при виде внезапно разрыдавшейся Джульетты и отослала ее прочь, угрожая выпороть. Но все это оказалось далеко не самой важной частью дня.
Самое важное событие последовало немного позже.
Она пошла от Сан-Пьетро ди Кастелло обычной дорогой. У илистого берега перед Арзанале приткнулись два судна. Одно конопатили просмоленным канатом, у другого в борту виднелась дыра, в которую могла пройти лошадь. Поодаль ругались двое мужчин.
Джульетта обошла ворота верфи, надеясь уклониться от новых насмешек. Она счастливо избежала лебедок со свиньями, но все равно забрызгалась дерьмом, утопая по щиколотку в мягком рыжеватом иле.
— Госпожа моя…
Она изумленно обернулась.
Ее поклонником оказался крепкий мужчина, бородатый и скуластый. На нем красовался алый дублет, черные облегающие рейтузы и мягкая шляпа, а его гульфик был исключительно выдающимся и богато разукрашенным. Мужчина перехватил взгляды моряков и лениво осклабился в улыбке.
— Голубю не место в вороньей стае, — заметил он.
— Вы меня знаете?
— Я узнаю породу.
Джульетта, почувствовав насмешку, опустила глаза.
— Поверьте, — промолвил он, — это не оскорбление.
Странно, но он нагнулся ближе и вдохнул ее запах, как будто от нее пахло свежим сеном или изысканными духами. Потом взял за руку и отогнул пальцы, чтобы увидеть кольцо, повернутое камнем внутрь. Камень был бесценным. Его вставили в очень давние времена, оправа сильно истерлась.
Мужчина улыбнулся и пожал плечами. Улыбка оказалась приятной, пожатие плечами изящным.
— У меня есть… определенная способность предсказывать места. Ваша красота привлекла мой взор. Еще один взгляд, и я знал…
— Знали что? — потребовала ответа Джульетта.
Он указал на суматошную пристань. На загоны со свиньями и на сумрачных рабов, на шлюх, выглядывающих из дверей, на словенцев, мамлюков, греков.
— Ваше место не здесь. Оно во дворце.
Вполне возможно, расплакаться — не самая разумная реакция. Но Джульетте стало легче. Мужчина обнял ее и прижимал к своей груди, пока слезы не улеглись.
— Принц Леопольд цум Бас Фридланд, — представился он. — Посланник германского императора в Серениссиме.
— Сигизмундов…
— Да, — ответил мужчина. — Бастард императора.
Он наклонился и осторожно поцеловал Джульетту в бровь. Она вздрогнула. Но что-то внутри нее не просто дрогнуло, а, казалось, растаяло.
— Я госпожа Джульетта Сан-Феличе ди Миллиони.
— Я знаю, — ответил он. — На ловца и зверь бежит.

Они направлялись на север. Джульетта даже не подозревала о существовании этих переулков, но Леопольд ориентировался в них, будто прожил тут всю жизнь. В одном из таких переулков Джульетту вытошнило. Она успела отвернуться к какой-то стене и, пока ее рвало, молотила кулачками по кирпичам.
— Вы больны? — спросил принц Леопольд.
Девушка с несчастным видом покачала головой. Из глаз вновь потекли слезы, и она отвернулась.
— Тогда в чем же дело?
Возможно, ее молчание уже было для него ответом. Он шагнул вперед и мягко коснулся ее живота. Джульетта замерла. Потом под его рукой что-то толкнулось, и Леопольд побледнел.
Дворец Атило располагался в Дорсодуро, между Большим каналом на севере и каналом Гвидекка на юге. Некогда здесь лежала небольшая илистая отмель. Потом мелкое русло углубили и сделали полноценным каналом. Края укрепили дубовыми столбами, заложили камнем и превратили в фондаменто, внутренние стенки, идущие вдоль большинства каналов. Кирпичный дом был облицован камнем. Изящные открытые галереи выходили на фонтан из красного мрамора, господствующий в центральном кортиле, дворике, столь любимом патрицианскими семействами. Балконы скрывали от мира наружные окна.
Кортиль окружали мраморные колонны. Они поддерживали арки, украшенные искусно вырезанными цветами, листьями и звериными мордами. Узкие столбики переходили в трилистные окна этажом выше. Все вместе напоминало ажурное каменное кружево.
В особняке было два порте д'аква. Один, богато украшенный, на Большом канале, и второй, не такой помпезный и чаще используемый, — на набережной Форначе. Двери на нижнем этаже выходили на Догану, так что до нее не более нескольких минут ходьбы. Хотя само собой, из любого места в городе можно попасть пешком в любое другое.
Атило не занимался торговлей, что большая редкость для Венеции, и окруженный колоннадой кортиль был пуст, а слуги немногочисленны. Атило принимал гостей в пиано нобиле, отделанной деревянными панелями гостиной на первом этаже. Пол в комнате был выложен в шахматном порядке черной и белой плиткой, у стены — огромный камин, а узкие окна тянулись от пола до высокого потолка. Мебели в гостиной было немного, но на стенах висели муранские зеркала и картина авторства Жентиле де Фабриано, на которой молодой адмирал Атило занимал почетное место среди круглолицых мадонн и страдающих святых.
Большую часть пола скрывал огромный персидский ковер. Прямо над гостиной находились две небольшие раздельные спальни, принадлежавшие Атило и Десдайо. Кладовая для ценностей и комнаты для гостей занимали оставшуюся часть этажа. В одной из них все еще стояли нераспакованными вещи Десдайо.
Выше располагалась кухня с железной плитой, дым от которой уходил в небо. Кроме нее, на этом этаже были комнаты слуг, кладовые и лестница на чердак — им пользовались только голуби, крысы и мыши. Несколько недель назад Атило, сильно озадачив Десдайо, вызвал работников, чтобы выкопать подвал. Ни у кого нет подвала. В таком городе, как Венеция, подвал — просто нелепость.
Но к концу весны работники прибыли.
Они выкопали подвал там, где приказал Атило. Крепкий молодой сицилиец, который цыкал зубом и разговаривал сам с собой, набросал план, потом несколько раз перечеркивал и чертил снова. И хотя мужчины втихомолку посмеивались над его привычками и акцентом, они рыли там, где он указывал. В конце концов они соорудили подвал с двойными стенками и без окон. Пространство под полом первого этажа и полости между первой, кирпичной стенкой и обшивкой заполнили плотно утрамбованной глиной, чтобы не дать воде просочиться внутрь.
И в «Грифоне», и в «Крылатом льве», и в «Бедрах блудницы», которую часто называли Афродитой, мужчины пили, ссорились и толковали о странной кладовой Атило иль Мауроса. Сошлись на том, что она предназначена для сокровищ госпожи Десдайо, раз уж Атило не строил ее для собственных. Присмотрись работники как следует к той глине, которую утрамбовывали босыми ногами, они могли заметить в ней тонко истертое серебро. Его вполне хватило бы несколько раз заплатить им за труды. А когда они сделали дело и ушли, в конце коротенькой лестницы, ведущей из кортиля в подвал, поставили тяжелую дверь с серебряной ручкой, запорами и петлями.
— С какой стати держать его в погребе? — спросила Десдайо.
— Ради его же блага.
— В темноте? Взаперти?
Атило глубоко вздохнул, подбирая убедительную причину. Он мог сказать, что новый раб слишком опасен. Но тогда она захочет узнать, зачем Атило вообще привел его в их дом.
— Только на время. Пока он не перестанет бояться дневного света.
— Это не наказание? — засомневалась Десдайо.
— Нет, это помощь, — уверенно сказал Атило. В определенном смысле так оно и было. Либо обучение у Атило, либо смерть. Герцогиня Алекса ясно обозначила свою позицию. Атило нужен мальчишка, как ученик и как преемник. И только от Атило зависит, удастся ли подготовить его и к тому, и к другому.
У него есть год.
Скорее всего, срок она выбрала произвольно. Просто способ напомнить: он может делить с Алексой кровать, но его жизнь по-прежнему в ее руках. Редко удается понять, что на самом деле в голове у Алексы.
— О чем ты задумался? — немедленно поинтересовалась Десдайо.
— Ни о чем, — заверил Атило. Хотел бы он думать о чем-нибудь другом. До нее доходили слухи. До всего города доходили слухи.
Каждый раз, когда он отказывался от разговора, между ними росло отчуждение. Он уже заметил, какими несчастными глазами смотрит на него Десдайо. Вот почему он так долго отказывался от повторного брака, ложась в постель только с женщинами, которых не любил. А сейчас любовница охотится за его снами, а невеста — за дневными размышлениями.
— Отец часто запирал меня в темноте.
Атило заинтересованно посмотрел на нее. Он слышал только, как она избалована, как окружена слугами, игрушками и няньками…
— Ты его совсем не знаешь, — сказала Десдайо. — Он тщеславен, амбициозен и труслив…
Опасная смесь. Эти ее слова заставили Атило по-другому посмотреть на девушку, которую просил стать его женой. Ясноглазая, внимательная, нежная. Но, кажется, ее ум намного острее, чем можно предположить с первого взгляда.
— Мы живем в опасные времена.
Они стояли в пиано нобиле, глядя в окно на кортиль. Мастер закончил устанавливать дверь и собирал инструменты. Десдайо кивнула, показывая, что слушает.
— Иногда приходится заключать непростые союзы.
Атило краешком глаза следил, как медленно движется ее рука. Вот пальцы, будто случайно, коснулись его руки и замерли. На лице Десдайо не отразилось ничего.
— Союзы, которые ты не стал бы заключать в другое время?
— Да, — ответил Атило.
— Понимаю, — промолвила она. — Наверное.
Атило достал небольшую деревянную шкатулку и открыл ее. Он наблюдал, как Десдайо достает из шкатулки богатое ожерелье и встряхивает, чтобы последние лучи солнца заиграли на серебряных чешуйках с золотой чеканкой. Ниже чешуек спускалась грушевидная подвеска, украшенная рубинами, жемчужинами и квадратиками нефрита.
— Серебро? — удивленно спросила Десдайо.
— У меня тоже, — Атило распахнул плащ и показал новую цепь, висящую на месте обычной, золотой. — Я знаю, как здесь относятся к серебру, но у меня на родине считается, что оно приносит удачу. К тому же оно идет тебе больше, чем золото. Серебро оттеняет твои глаза и волосы.
— Я уберу все свое золото, — улыбнулась Десдайо.
— Нет-нет, носи его. Но носи и это.
В глазах Десдайо блеснули слезы, подбородок задрожал. Атило взял ее руку и нежно поцеловал. Увидел, как у нее по щекам потекли слезы. Десдайо отвернулась. Шелест ткани, щелчок дверной ручки, и девушка молча исчезла в своей комнате.
Она определенно умнее, чем думают. Сразу поняла его слова о союзах, признала их необходимость. Вопрос только в одном: верит ли в это сам Атило?
Судно, на котором Атило в тот вечер приплыл домой, было больше виперы, но меньше сандолино. Мастер-корабел с учениками сделали его по чертежам доктора Кроу за половину дня. Мастер получил указания лично от герцогини Алексы, и мужчины работали не покладая рук и не задавая лишних вопросов.
Судно оснастили маленькой каютой без окон.
Атило не сообщили, какие указания дал мастерам доктор Кроу. Член Совета Десяти мог это выяснить. Глава Ассасини уже должен знать. Сказать, что Атило разрывался между двумя ролями, значило сильно упростить дело. Его слава старого лорда-адмирала Венеции, новый пост в Совете Десяти и обязанности главы Ассасини напоминали три побега ядовитого плюща, которые душили друг друга. А сейчас к ним добавился новый — любовник герцогини Алексы, и Атило не представлял, как ему теперь быть.
— Приготовь веревку.
Судно мага двигалось само. Хотя доктор Кроу заявлял, что карлик, спрятанный в заднем отсеке, крутит рукоятку, а вращение по сложной цепочке шестеренок передается на винт и он толкает судно по волнам.
Атило слабо верил в такое объяснение.
Якопо размахнулся, накинул петлю на кнехт, удерживая свободный конец веревки, и осторожно подтянул странное судно к причалу.
— Отлично сработано.
Довольная улыбка Якопо исчезла, когда дверь каюты со скрипом отворилась. Внутри было темно.
В узкой щели на мгновение появились глаза, защищенные закопченным стеклом, и тут же исчезли. Хайтаун Кроу сообщил Тико, что кратковременное пребывание на солнечном свете сейчас безопасно. Но Тико явно сомневался. Даже его волосы, заплетенные в косички, густо покрывало масло. Сейчас Атило не видел ничего, кроме косичек — юноша закрывал лицо руками, пытаясь защититься от дня.
— Здесь безопасно, — раздраженно заметил Атило. — Давай быстрее.
Он просил за это существо, как за своего преемника. Теперь его нужно обучать. Тико не должен стать его разочарованием. Ему следовало быть осторожнее в своих желаниях. Нельзя выказывать сомнения, точащие душу Атило, и тем более в присутствии герцогини Алексы.
Очарованные луной поэты часто встречались в разных историях.
Но очарованный луной убийца? Неужели герцогиня и вправду верит, что он — падший ангел? Если, конечно, Атило уловил суть иносказаний ее легенды. Протеже герцогини Алексы, едва ступив на землю, принюхался, и в следующую секунду его плечи поникли. Здесь запаха не было.
Поверх шелкового дублета юноша натянул кожаный плащ — оба одеяния черные и пропитаны маслом. Рейтузы тоже шелковые и тоже промасленные. Сапоги и перчатки из тончайшей марокканской кожи. Безумно дорогой наряд для раба.
Выбор Хайтауна Кроу.
На поясе Тико висел мешочек. Внутри пурпурный дракон обвился вокруг горшочка с мазью, составленной лично доктором Кроу. Герцогиня объяснила, что требуется сделать. Доктор выбрал для снадобья цинковые белила, камфару, толченый кварц и виноградное масло. Смесь должна была защищать кожу Тико в течение часа. Алхимик гордился своим творением. Он дважды рассказал Атило, из чего состоит смесь. Кожаный плащ и промасленный шелк прикрывали тело юноши, перчатки — его руки.
Но мазь защищала лицо Тико.
— Следует ли мне сообщить госпоже Десдайо о новом домочадце? — спросил Якопо и отступил на шаг, услышав рык Атило.
— Он раб.
Якопо низко поклонился и направился к порта д'аква особняка иль Маурос, оставив своего хозяина с новичком, который все еще вглядывался в призрачное солнце, скрытое далекими тучами.
— Я владею тобой, — сказал Атило. — Понимаешь? Сейчас неважно, кто ты и откуда. Твоя жизнь и смерть принадлежат мне.
Тико пожал плечами.
— Ты понял меня?
Плечи юноши выпрямились. «Ему уже приказывали, — подумал Атило. — Это хорошо». И плохо. Те, кто проходил через особняк иль Маурос, чаще всего попадали в него совсем юными и еще не сформировавшимися. Десяти-двенадцати лет, бездомные, голодные и беззащитные.
Признательность помогала им пройти через первые, самые тяжелые, недели обучения. Благодаря этому девочки, менее склонные к жестокости, преодолевали свои опасения. Большинство девушек, приведенных с улицы во дворец странного, но определенно богатого патриция, знали, чего следует ожидать. Но когда понимали ошибку, то накрепко привязывались к Атило. Мальчишки меньше боялись судьбы. Атило приписывал это недостатку воображения.
— Ну?
— Я понял.
Какая-то нотка в голосе юноши обеспокоила его нового хозяина.
— И что же ты понял?
— Вы верите в свои слова.
Атило уставился на него.
— Завтра утром мы начнем обучение, — наконец произнес старый воин. — Оно будет жестоким. Если будешь ошибаться, тебя накажут.
Мавр говорил простыми предложениями, не зная, насколько его слова понятны Тико. Он ждал, что юноша согласно кивнет и выразит какую-то признательность. Признательность и уважение. Еще лучше признательность, уважение и страх — узы, связывающие ученика с его мастером.
Но Тико покачал головой:
— Лучше ночью.
— Почему?
— Я лучше вижу в темноте, — мальчишка коснулся своих очков. Он задумался и явно решил, что сказанного недостаточно. — Наверно, и убиваю тоже. Если дело в этом.
— Он странный, — заметила Десдайо.
Атило взял еще запеченной оленины и скорее почувствовал, чем увидел, улыбку девушки. Она собственноручно разделала мясо, нарубила корнеплоды, размолола индийский перец и нарезала черствый хлеб — его подкладывали снизу вместо тарелки. Все это могла сделать кухарка. А служанка стояла бы сзади и наполняла стакан, в который Десдайо сейчас подливала вино из кувшина.
Атило сидел во главе длинного дубового стола в пиано нобиле, Десдайо — справа от него. Свет канделябра сверкал на его стакане, однако не достигал высоких балок потолка. Они сидели в ярком круге, но за его пределами двигались тени. Оба во время еды пользовались вилками. Такую привычку Византия переняла у сарацинов, своих врагов. В Венеции она появилась вместе с принцессой, вышедшей замуж за дожа, около двух столетий назад.
— Возможно, трех, — допустил Атило.
Десдайо кивнула, показывая, что слушает его.
Вся остальная Италия по-прежнему ела с ножей и пальцами. Там двузубые вилки рассматривали как доказательство порочности Венеции, вызванной ее связью с Левантом. Как издевался Джан Мария Миланский: «Зачем человеку нужна вилка, когда Господь дал ему руки?» Варварское происхождение этого прибора только усиливало дурное впечатление.
— Попозже мне придется уйти, — произнес Атило, откладывая серебряную вилку и вытирая рот. Десдайо расстроилась. Она отыскала арфиста из Бретани. Наверняка сбежал от чего-нибудь, предположил Атило. Сегодня вечером музыкант собирался играть для них. Его выступление должно было стать сюрпризом.
— Это не может подождать?
— Вряд ли, — сказал Атило. — Дела Совета.
Десдайо, дочь венецианского дворянина и правнучка богатого горожанина, сникла. Десять — превыше всего.
— Ты возьмешь Якопо?
— Тико, — ответил Атило. — Я возьму Тико.
— Он странный, — сказала Десдайо. Атило, как и раньше, промолчал, дав ей возможность собраться с мыслями. Люди считали Десдайо очаровательной простушкой. Она не была простушкой. Просто медленно думала.
— Он меня пугает, — наконец призналась она.
— Чем? — заинтересовался Атило.
— Чем-то внутри него, — Десдайо прикусила губу. Она помолчала, подбирая слова. — Он похож на принца. Когда не сидит в углу, как нищий. Я не говорю, что он принц. Но иногда, когда он на нас смотрит…
— Он кажется… величественным?
— Не смейся надо мной. Он ест кастрадину[17] руками, но встает, когда я захожу в комнату. И он всегда наблюдает. Я встречаю его в комнатах и не знаю, как он туда попал. Он как тень. Если он есть, то всегда рядом.
— А Якопо тебя не пугает?
— Это совсем другое дело.
— В каком смысле?
Десдайо покраснела и уставилась в камин, будто ее внимание внезапно привлекли упавшие поленья. «Все мужчины смотрят на меня». Вот что она имела в виду. Якопо — просто один из многих.
— А он должен меня пугать? — спросила она.
«Он убил десяток мужчин, по моему приказу без колебаний перерезал горло ребенку. Он чаще избивает шлюх, чем просто уходит, не заплатив. Если он думает, что я его не вижу, он пялится на тебя так, будто готов раздвинуть тебе ноги прямо здесь.
И не дай Господь, чтобы мне пришлось приказать убить тебя. Едва Якопо услышит приказ, он зарежет тебя, набьет мешок с телом камнями и сбросит в Гвидекку, а потом спокойно пойдет завтракать».
— Нет, это только пример.
— Тико странный, — повторила Десдайо.
— Он жил на улицах, — заметил Атило. — Откуда нам знать, что там с ним сделали.
— Меня больше беспокоит, что он сделал с другими. Нет, я ничего не знаю. Просто… Он почти не говорит.
— Дай мне месяц, — сказал Атило. — Если он все еще будет беспокоить тебя, я отдам его Черным крестоносцам.
Разумеется, Атило солгал. Он не мог отдать мальчишку Черным, равно как не мог сообщить герцогине: «Я передумал и решил отказаться». Но и это неправда. Атило нужен мальчишка, но только на своих условиях.
— И ты позволишь Крестоносцам замучить его?
— Дорогая, — начал было Атило, но передумал. Пусть лучше она поймет его так. Сам он имел в виду, что характер Тико вполне позволит ему вступить в Орден.
Скорее всего, она позволит Тико остаться, если альтернативой окажется служение Ордену. Десдайо ненавидела Черных, не понимая, какой цели они служат. Белый орден защищал Кипр и охранял караваны на Ближнем Востоке. Черный вытягивал пытками каждый грех, прежде чем отпустить все скопом. Черный орден не позволит ни одному заключенному предстать перед Богом с нечистой совестью.

— Грести умеешь? — спросил Атило, когда они с Тико вышли к площадке у водных ворот особняка иль Маурос.
«Нет, конечно, нет…» Юноша покачал головой.
— Тогда учись побыстрее! — рявкнул Атило, забираясь в виперу. На ясном небе сияли мириады звезд. Старая луна, повисшая над городом, поблекла и устала. — Когда я задаю тебе вопрос, отвечай. И обращайся ко мне «мой господин». Ты понял?
Тико молча кивнул, его слишком тошнило для слов.
Атило раздраженно зашипел.
Их путешествие через устье Большого канала оказалось кошмаром. Тико все время тошнило, и поездка заняла в пять раз больше времени, чем следовало, по мнению Атило. Тико сердито поглядывал на хозяина и думал, знает ли тот, что от неминуемого утопления его отделяет только страх Тико остаться в одиночестве среди воды. Кроме того, юноше обещали, что если он взбунтуется, то отправится к Черным крестоносцам. Когда Тико спросил, чем они занимаются, Десдайо только перекрестилась в ужасе.
Тико выпрыгнул из виперы, но поскользнулся на досках нового причала и упал навзничь. В щелях между досками виднелась темная вода. Тико несколько раз перекатился, пока не достиг твердой земли. Там он лежал, задыхаясь и глядя на звезды, которые плясали и кружились в небе.
Атило привязал лодку, подошел к Тико и пнул его ногой.
— Ты боишься воды?
Тико ответил, что рядом с водой ему плохо, и заработал второй пинок.
— Это просто нелепо.
— Вовсе нет, — доктор Кроу, вышедший из темноты, рывком поднял Тико на ноги и повернулся к Атило. — Разве я не подобрал сапоги, которые он должен носить? Разве не привез его в каюте с земляным полом?
Маленький толстый человечек с нелепой бородой, на носу проволочные очки. Но сейчас он напоминал мавру деревянную статуэтку безжалостного божка. Тем временем Тико вновь опустился на причал, прижимая руки к земле в надежде остановить вращение неба. Десяток ночных гуляк, оказавшихся поблизости, не обращали внимания на эту сцену, будто подобное происходило каждую ночь.
— Мы тренируемся босиком.
— Он должен надевать свою обувь. Если только вы не хотите, чтобы каждый раз, когда вы пересекаете лагуну, он выглядел так, как сейчас. Господи, да его тошнило даже на мосту Риальто. Разве можно быть таким глупцом?
— Зачем вы здесь? — сердито спросил Атило.
— Присмотреть за его прибытием.
Никто не должен наблюдать за ним. Но о сегодняшней тренировке знала только герцогиня Алекса, а значит, доктора Кроу послала она. Раз так, он останется. У Атило хватало мудрости не ввязываться в споры по пустякам.
Они разбудили какого-то сапожника в маленьком переулке к западу от площади Сан-Марко, совсем рядом с ла Вольта. Тот не сразу оправился от испуга, но, едва осознав, что они явились сюда не по его душу, а просто заметив вывеску, исчез и тут же вернулся с потрепанными сапогами и туфлями. Многие из них оказались просто каблуками, которые пришивали к штанам. Похоже, мужчина решил в точности выполнить приказ доктора Кроу и приволок все, что нашлось в его лавке.
— Попробуй вот эти, — предложил доктор Кроу.
Он выбрал самые мягкие и разношенные, но не потрепанные и приказал сапожнику снять подошву и каблуки. Потом отправился в церквушку ближайшего кампо. Там доктор открыл склеп, приложив руку к замку, вошел внутрь и соскреб землю с ближайшего старого гроба.
Сапожнику приказали вырезать новые подметки из лучшей кожи, разрезать посередине и пришить к остаткам сапог. Потом заполнить вырезанное пространство принесенной землей и пришить поверх старые подметки.
— Господин…
Доктор Кроу взял сапоги и протянул их Тико:
— Теперь тебе будет легче ходить по мостам.
Потом повернулся к сапожнику.
— Этого никогда не было. Ты понял меня?
— Я все понял, мой господин.
— Хорошо, — доктор Кроу швырнул ему немного серебра.
Они отошли от лавки на полсотни шагов, и тут Атило исчез. Через несколько минут он догнал их и бросил алхимику его деньги.
— Есть лучшие способы купить молчание, — сказал он, вытирая клинок о кусочек кожи.
Тико сразу узнал это место. Маленький сад патриарха, прилегающий к саду герцогского дворца. Особняк Дукале был ярко освещен. Однако дворец патриарха скрывала тьма. По мнению Атило, новый Папа Римский Григорий XII слишком занят попытками договориться о союзе папств со своим соперником, анти-Папой Бенедиктом XIII. Папе не до назначения нового архиепископа Венеции. Вдобавок он, как и большинство людей на материке, не слишком жалует Венецию и считает, что она может подождать…
Слабый ветерок шевелил ветви тополей; сад казался заброшенным. Однако кто-то взял на себя труд убрать все следы убийства архиепископа Теодора. Если, конечно, о них не позаботились дождь и мокрый снег, шедшие попеременно последние недели.
Под единственным в саду дубом стояли девушка, мальчик и мужчина с глазами мертвеца. Руки связаны за спиной, на шее у каждого — петля. Веревки, перекинутые через нижнюю ветвь дуба, привязаны к земле. Двое из троих были знакомы Тико. Розалин и Пьетро; в последний раз он видел их в ту ночь, когда его схватили. Третий, с изуродованным лицом, следил за приближением Атило взглядом человека, хорошо знакомого с насилием. Он кипел от злости.
Знают ли остальные, как он опасен, задумался Тико. Должны знать. Юноша шагнул вперед, но почувствовал на своем плече хватку, заставившую замереть. Атило надавил на какую-то точку, лишив Тико способности двигаться.
— Посмотри по сторонам. Всегда смотри по сторонам.
Под соседним деревом стоял лучник. Стрела наложена, лук поднят, пальцы на тетиве.
— Наконечник отравлен, — предупредил Атило.
Если руки Розалин стягивала одна веревка, то руки мужчины — две. Вдобавок к его лодыжкам толстой цепью был прикован железный шар. Если он попытается бежать, что кажется неразумным, второй лучник, стоящий неподалеку, не даст ему далеко уйти.
— Сад охраняется?
— Да, мой господин, — кивнул сержант.
— Тогда дай мне ключ, — приказал Атило. — И уходи.
Если взгляд сержанта и задержался на ученике Атило, то лишь по причине его непривычного вида. Судя по скорости, с которой мужчина поспешил убраться отсюда, для предстоящего зрелища у него недостаточно крепкие нервы.
— Урок первый, — произнес Атило, отпустив Тико. — У тебя нет друзей. Ударь ее, — он кивнул на Розалин.
— Не буду, — сказал Тико.
— Ты отказываешься ударить ее?
— Да, отказываюсь.
Атило вытащил из-за пояса кинжал и перехватил его острием к себе.
— Тогда порежь ей лицо, — сказал он. — Если не захочешь, тогда вырежешь ей глаз. Не захочешь глаз, тогда оба уха и нос. Если откажешься и от этого, лучник пристрелит тебя…
— Пожалуйста, — попросила Розалин, — сделай, как он сказал.
— Нет, — Тико помотал головой.
— Какой дурак, — прошептал доктор Кроу.
Атило небрежно полоснул кинжалом, и веревки на запястьях изуродованного мужчины упали. Второй взмах, и петля повисла на шее, как шарф. Атило бросил ему ключ.
— Освободи ноги… Хорошо, теперь меняемся.
Он поймал ключ и перебросил мужчине кинжал.
— Ты знаешь, что делать?
Взгляд мужчины скользнул к Розалин. И в этот миг Тико увидел за ее лицом голый череп. Из пустых глазниц безнадежно смотрели ее глаза.
— Не надо! — закричал он. Но когда юноша бросился на Атило, что-то ударило его сбоку по голове. Тико обернулся и увидел Хайтауна Кроу, поднимающего свою трость. Второй удар оказался еще сильнее, и юноша упал. Когда он попытался встать, доктор Кроу ударил его в третий раз.
— Оставайся там, черт бы тебя побрал.
— Сделай все быстро, — сказал Атило освобожденному пленнику.
Мужчина не нуждался в понуканиях. Он схватил Розалин за горло и воткнул ей под ребра кинжал Атило. Ее младший брат закричал, но Атило ударил его в живот, и мальчик умолк.
— Медленно было бы лучше, — заметил мужчина.
— И сколько теперь женщин?
— Восемь, господин мой.
— Наш друг мучил ту, которую убил последней. Вскрыл ее от паха до горла. Капитан Стражи сказал, она умирала не меньше часа.
— Дольше, — возразил мужчина. — Намного дольше.
Атило, стоя над Тико, произнес:
— Ты мог ударить ее и спасти. Мог порезать и спасти. Ты мог спасти ее. Но не сделал этого. Учись на своих ошибках.
Тико, не обращая на него внимания, подполз к умирающей Розалин.
Кровь, как слезы, капала на ее лицо со ссадины на голове Тико. А он смотрел, как из глаз девушки уходит жизнь. Рот наполнился желчью. От запаха ее крови челюсти разболелись так, будто его ударили с двух сторон сразу.
Луна покраснела. Между Тико, его яростью и всем остальным миром легла кроваво-красная пелена. И что-то еще… Впервые Тико ощутил, как его тело начинает изменяться. Что-то черное скользило внутри него, укрепляя мышцы, улучшая чувства.
Атило поднял Тико на ноги.
— Ты слушаешь?
— Нет, — ответил Тико.
Весь его гнев слился в одном ударе, раздавившем гортань убийцы Розалин. Тико воткнул большие пальцы в глаза мужчине и давил, пока глаза не вытекли. Когда Атило потянулся за кинжалом, Тико бросился, теперь уже целясь ему в глаза. Он промахнулся. Атило с невероятной для его возраста скоростью блокировал удар.
— Прекрати, — приказал Хайтаун Кроу.
Шею Тико обжег кончик меча. Он казался холоднее самого холодного льда. Меч держал доктор Кроу, достав его из своей трости.
— Серебро, — произнес он. — От двора Хана.
Он говорил о мече.
— Не чистое, конечно. Чистое серебро слишком мягкое.
— Доктор Кроу.
— Он должен учиться, — заявил доктор, опуская оружие.
— Металлургии?
— Всему. Таков приказ Алексы. Иное она сочтет неудачей. Вашей неудачей, — на всякий случай уточнил алхимик. — А теперь, когда вы так ловко убили единственного человека, которому он доверял, я предлагаю вам подумать над другими способами повлиять на нашего юного друга.
Только Десдайо удалось отчасти приручить его. Она неуверенно попросила Атило не называть Тико «существом». Она единственная предположила: раз дневной свет пугает Тико, ему следует поручать только те обязанности, которые можно выполнять в ночные часы, и неважно, помогает ли мазь или нет.
Атило всегда обдумывал каждое слово. Он судил других по замыслам, а не по речам. Атило взвесил слова Десдайо и осознал: она имеет в виду именно то, что говорит. Поразительно, насколько это его тронуло.
Сентиментальность и безжалостность — прерогатива старости. Иногда он задавался вопросом, осталось ли у него что-то еще.
Десдайо не стала бы отпирать дверь Тико, если бы знала, что он намеревался убить ее в отместку за смерть Розалин. А Тико, получив возможность, неожиданно понял, что не имеет желания.
Его война — война Тико с Атило, который куда-то уехал, заперев юношу в погребе и оставив Десдайо наедине с гобеленом.
— Мой господин Атило говорит, я должна остерегаться тебя…
— Меня? — переспросил Тико, с поклоном войдя в просторную пиано нобиле. В зале не было никого, кроме хозяйки. Одна, беззащитная, в платье, едва прикрывающем грудь, Десдайо сидела у огромного камина, держа на коленях вышивку. Столик рядом с креслом занимали вино, стаканы, хлеб и сыр. Ее лицо покраснело от близости огня и выпитого вина.
— И я немного боюсь, — продолжила она. — Глупо, правда?
Тико ждал, рассчитывая понять, чего она хочет. Похоже, ей хотелось подружиться с ним. Он — раб, она — беспредельно богата. Неужели только он видит, насколько это дурацкая идея?
— Чем ты занимался сегодня утром?
«Кромсал трупы в морге, пока нож не затупился, а от тел не остались одни ошметки… Может, стоит рассказать ей. Хотя бы посмотреть на реакцию». Он часами изучал, куда следует наносить удар, практикуясь на телах нищих, преступников и чужестранцев. Людей без друзей.
— Ну же? — спросила она.
— Я обучался у господина Атило.
— Это я знаю, — вздохнула Десдайо. — Чему ты учился?
— Госпожа моя, спросите его.
— Я спрашиваю тебя, — она нахмурилась, большая редкость. Она почти никогда не хмурилась, и сейчас казалось, с ее лицом что-то случилось — ноздри раздуваются, губы плотно сжаты, в углах рта залегли морщинки.
— Госпожа моя, — осторожно сказал Тико, — мне не позволено говорить вам.
— Так сказал господин Атило?
— Да, госпожа моя. — Атило в красках описал Тико его судьбу, если благодаря юноше Десдайо узнает об Ассасини. Но был и какой-то другой, внутренний, запрет.
— Зачем ты здесь? — спросила Десдайо.
Тико уже хотел ответить «Вы приказали мне прийти», но тут сообразил: она спрашивает о другом.
— Я не могу уйти.
— Ты мог бы сбежать, — небрежно сказала она, будто обсуждая какую-то игру. — Украсть лодку и доплыть до материка. Или улизнуть на корабль, — она взглянула в окно. — Здесь всегда много кораблей.
— Вода ранит меня.
— Ранит?
— Однажды она едва не убила меня. Но есть и другие причины…
— Правда? Какие же?
— Я ищу девушку…
Десдайо рассмеялась и потянулась к столу. Она нарезала сыр и разломила хлеб на куски. Когда она наполнила вином два стакана, Тико понял: она собирается накормить его.
— Госпожа моя, я не голоден.
— Амелия говорит, ты не ел, — резко отозвалась Десдайо.
Ах да, Амелия с серебряными косичками и двойной жизнью. Сейчас они были друг другу чужими, как и предупреждала девушка.
— Госпожа моя, я поел с господином Атило.
— Тогда выпей. Пей и рассказывай о своей жизни. Кто твоя семья? Где ты жил раньше? Я все хочу знать…
— Госпожа моя, я раб. — Интересно, знает ли она, что Тико использовал почти пятую часть драгоценного содержимого горшочка для защиты от последних лучей закатного солнца, пробивающихся в ее окно. Конечно, нет. Она ничего не знала ни о жизни своего будущего мужа, ни тем более о его методах обучения.
Хозяева бьют слуг, подмастерья — учеников, такова природа обучения. Атило показал ему плетку, которой наказывал Амелию и Якопо. А потом продемонстрировал плетку для самого Тико. В нее вплели серебряную проволоку. Один удар по голой спине, и Тико обмочился от боли.
— Об Амелии я знаю все, — легко сказала Десдайо.
Что она узнала? И насколько близко подобралась к правде? Он рассеянно потянулся к стакану и случайно поднял голову. Десдайо улыбалась. Она похлопала по своему двойному креслу.
— Садись сюда. И рассказывай.
Простое правило: не показывай своих чувств; оно помогало остаться в живых. Но сейчас, рядом с Десдайо, он испытывал огромное искушение рассказать, как очутился здесь. А вдруг Десдайо поможет узнать, кто же та девушка из базилики?
Это было бы стоящее открытие.
— Я не знаю своего имени, — начал Тико. — Настоящего имени. И воспоминания путаются. Я родился в прогнившем городе. Летом еды мало, зимой — еще меньше. За стенами жили демоны. А внутри — господин-калека, его пьяный брат, их стражники, их женщины и мы. Их рабы.
— Ты был рабом?
— Мне так кажется… Я был свободен, но недолго. Пока герцогиня Алекса не поймала меня.
— И что Алекса собирается делать? — внезапно помрачнела Десдайо.
— Я родился рабом, — быстро сказал Тико. — И стал псом. Вот сколько я уже вспомнил.
Его слова сделали свое дело. Из глаз девушки исчезла озабоченность. Она улыбнулась, рассмеялась, удивилась его серьезному лицу и вновь улыбнулась.
— Псом?
— Волкодавом. Волкодав убивает волков.
Десдайо наклонилась ближе. От жара камина она совсем раскраснелась. Движение сильнее обнажило грудь, желающую выскользнуть из выреза платья.
— И сколько волков ты убил?
— Трудно вспомнить… Я в прямом смысле, — добавил он, увидев, как Десдайо закатывает глаза. — Я был… болен, когда приехал сюда. Плохо помню.
— Может, ты просто хочешь забыть?
— Возможно.
Атило ушел по делам Совета, Якопо с ним. Амелия? Кто знает, где она. Наверное, воюет с Николетти. Кухарка на кухне, рада, что ей никто не мешает. Во всем особняке иль Маурос только три человека, один из которых месит тесто на верхнем этаже.
— Расскажи мне о волках, — нетерпеливо сказала Десдайо.
У старого волкодава господина Эрика был непредсказуемый нрав, помнил Тико. А потом он вспомнил и многое другое…
Когда овец не осталось, владеть волкодавами стало бессмысленно. Однако господа Бьорнвина приплыли с собаками и овцами, не говоря уже о рогатом скоте, лошадях, рабах и их ребятне — все необходимое для освоения новых земель. Они извлекли уроки из опыта прежних колоний. Исландия научила их: если хочешь, чтобы семьи стремились сюда, не называй страну холодной. Так Гренландия, которая напоминала ледяную страну намного сильнее, получила более приветливое имя.
В Винланде было вино, а еще зеленые поля, чистые ручьи и мягкие зимы. Намного мягче, чем в Гренландии или Исландии, где они становились все суровее с каждым годом. Но после Гренландии никто уже не доверял слухам от поселенцев. Викинги и их семьи так и не приплыли. Основатели колонии год за годом теряли земли и проигрывали в борьбе с дикой природой. Бьорнвин остался последним городом. И когда он падет, а в этом не сомневался никто, кроме господина Эрика и его двоюродного брата Лейфа, Винланд исчезнет.
Так шептались рабы-трэли.
Тихий и осторожный, беловолосый с детства, Тико рос среди истин, о которых нельзя говорить. Господин Эрик уже не мог зачать ребенка, но его скальд пел о будущих славных поколениях. Господин Лейф сражался пьяным, потому что трезвого его тошнило от страха. Но стихи прославляли его битвы со скелингами…
— Волки, — потребовала Десдайо.
— Вначале — волкодав. Старый, с непредсказуемым нравом… — Тико остановился: наверное, начинать следует с чего-то другого. — Нет, вначале — я, трэль. До семи лет я бегал голым. Мать ненавидела меня и не желала даже одевать. По крайней мере, я считал ее своей матерью. Может, она надеялась, что холод убьет меня.
Это едва не случилось. В одну из зим его спас пьяный мужик, который вывалился из большого дома. Он заметил ребенка, свернувшегося в снегу перед запертой дверью нужника, и решил смеха ради помочиться на него. С десяток его приятелей решили присоединиться к веселью. Мальчик проснулся, покрытый желтой ледяной коркой и лежа в глубоком снегу. Его спасло презрение других людей.
Тогда ему было три года.
Сейчас, когда он знал, что Сухорукая ему не мать, воспоминания не так ранили. Но тогда Тико верил: в ее ненависти виноват только он. Его братья следовали ее примеру. Но только не Африор. Она спасла ему жизнь.
Вечно голодный, с торчащими ребрами и грязными волосами. Его перестали называть беловолосым. Теперь к нему обращались «ты», «придурок» или «дерьмоголовый». Он раскапывал мусорные кучи в поисках чего-нибудь съедобного, еды было еще меньше, чем раньше. И тут Африор выкрикнула его имя. Тико поднял глаза и увидел своих братьев. Они ухмылялись.
Цепь волкодава крепилась к столбу. Ошейник — к цепи. Вот только ошейник оказался пуст. Тико мгновенно смекнул, чему радуются его братья. Он упал. Зверь, бросившийся сзади, промахнулся и только забрызгал мальчика слюной. Тико вскочил на ноги и побежал. Хитрость и ненависть заставили его устремиться прямо к братьям. Те бросились врассыпную. И волкодав, оставив Тико, помчался за одним из них.
Тико схватил Африор и толкнул ее в ворота.
Ворота были огромными, по крайней мере, для него. Но Тико, упершись пятками в землю, изо всех сил пытался закрыть створки, каждую секунду ожидая, что челюсти пса сомкнутся на бедре. Когда он обернулся, пес загнал его старшего брата в угол поленницы. Все случилось быстро. Зверь прыгнул, сомкнул зубы на шее мальчишки и, повалив его, вырвал горло.
Кидать в пса камни — глупо. Братья уже швырялись ими, и все без толку.
Наверняка волкодав убил бы еще кого-нибудь. Но Тико — голый, семилетний — подобрал глиняный осколок и перехватил зверя. Мальчик не пытался спасти своих братьев. Просто господин Эрик возвращался с охоты, а за спиной, за воротами, стояла Африор.
Тико воткнул осколок между челюстями зверя и вталкивал его все глубже, пока он не распер кости. Пес пытался укусить, но мышцы были порваны, а осколок не позволял челюстям сомкнуться.
— Эй ты, назад! — крик господина Эрика разом перекрыл весь шум.
Ему следовало повиноваться. Следовало выпустить осколок, оставить его между челюстей пса и отступить назад. Но вместо этого он выдернул осколок и полоснул волкодава по горлу. Слепая удача, но он попал в артерию, и теперь пес истекал кровью.
Господин Эрик выхватил у Тико осколок и посмотрел на него.
Четвертушка разбитой чаши; округлый край служил ручкой, а кромка с остатками глазури — острым лезвием. Там, где край встретился с собачьими костями, виднелись мелкие щербинки. Несколько секунд мальчику казалось, что сейчас господин Эрик перережет ему горло осколком. Но он указал на ошейник, валяющийся в грязи.
— Принеси его, — приказал Эрик.
Тико послушался.
— Кто расстегнул его? — требовательно спросил Эрик, жестко глядя на мальчика. Африор взглянула на среднего брата, но тот заметил предупреждение Тико.
— Мой брат, — сказал мальчик, указывая на тело рядом с поленницей.
Господин Эрик хмыкнул.
Сухорукая, подбежав, принялась причитать над старшим сыном, но когда хозяин уставился на нее, проглотила рыдания с икотой и умолкла.
— Твой мальчишка? — спросил господин Эрик, указывая на него.
Она молчала, но викинг схватил ее и развернул лицом к себе.
— Когда я спрашиваю, надо отвечать, — его голос был опасно тих. — Это твой сын?
— Да, господин.
Взгляд господина Эрика парализовал. Едва он выпустил женщину, Сухорукая уставилась в землю.
— Ладно, — сказал Эрик, примеряя ошейник к шее Тико, — теперь он мой волкодав…

— А что случилось с Африор? — спросила Десдайо.
Она посмотрела на застывшее лицо Тико и едва пригубленное вино в стакане. Когда она прикоснулась к его руке, Тико вздрогнул.
— В другой раз, — согласилась она. — Расскажешь в другой раз.
Она задумалась о чем-то, потом пожала плечами.
— Думаю, сейчас тебе лучше уйти. Это тяжелый рассказ.
Тико помнил серебряную плеть Атило, предупреждения, что случится с ним, если он окажется в венецианской тюрьме, и девушку, прибитую к дереву в саду фондака мамлюков. Он промолчал. Только у дверей он предложил Десдайо снова запереть погреб и не говорить Атило об их беседе. Он может огорчиться.
Тико вернулся в свой подвал. Теперь Атило задолжал ему две жизни. Первая — Розалин. А вторая — та, которую Тико сейчас отказался забрать.
В Венеции были десятки свинобоен. На одну из них жаркой летней ночью Амелия привела Тико. Эта бойня располагалась на северной окраине города, в десяти минутах к западу от делла Мизерикордия и почти напротив острова Сан-Микеле. Ее постарались убрать подальше от людского жилья. Иными словами, убрать от богатых кварталов.
Свинобойня стояла на берегу лагуны. Полы имели небольшой наклон, так что всю грязь можно было смывать в море. Хотя после разделки оставалось мало отходов. Снаружи, в вонючем загоне, свиньи толкались, хрюкали, сопели по колено в отходах, своих или предыдущей партии. После убоя мясо разделывали. В соответствии с правилами Гильдии его не продавали в первые сутки после убоя или позже десяти дней. Кровь, кишки и внутренности шли на сосиски. Кожу дубили и выделывали, из копыт и длинных костей варили клей.
Даже отдельные позвонки шли в суп. Метод мастера Робусты включал два разреза, по обе стороны от позвоночника, в то время как более распространенный метод предлагал один разрез вдоль него.
Большую часть свинины солили и продавали на суда, пришвартованные в бассейне Сан-Марко, поскольку для плавания на юг им требовался именно такой провиант. Лучшие куски продавались на лотках рынка Риальто, а сосиски ели бедняки по всему городу. Рабочее место мастера Робусты воняло, однако, не сильнее, чем на других скотобойнях, и уж подавно не так, как на сыромятнях. Вдобавок, в отличие от плавилен на западе, здешний воздух не ядовит и не убьет тебя во сне.
— Что привело вас сюда?
Амелия ткнула пальцем в Тико и нахмурилась, когда мастер Робуста ухмыльнулся при виде серебристых косичек и белой кожи.
— Не говори ничего. У тебя есть письмо?
Она подала мастеру записку Атило. Тот сломал печать, прочитал и поднес листок к огню, держа его в руках, пока бумага почти не догорела. Потом бросил остатки в очаг и смотрел, как они пляшут на углях.
— Каждый месяц?
— Я не умею читать, — пожала плечами Амелия. — Во всяком случае, я ничего не знаю.
Она взглянула на мастера и добавила:
— Я буду сопровождать его.
Ее тон ясно говорил, насколько ей нравится эта идея.
— Мы убиваем, режем и разделываем ежеминутно и ежедневно, исключая дни, запрещенные Церковью. Сейчас мы пользуемся мясницкими ножами. Твой хозяин просил в первую очередь научить тебя старым способам.
Мастер Робуста отошел к стойке и выбрал один из ножей.
— Возьми, — сказал он. — Слишком старый, его уже не испортишь.
Нож, может, и старый, но острый. Сточенное лезвие изгибалось, напоминая лунный серп. Плохой баланс.
— Ну как, подойдет? — мастер Робуста и Амелия следили за Тико. Мясник казался удивленным. По лицу Амелии читать намного труднее.
— Можно? — Тико кивнул на точильный круг.
— Он уже заточен.
Тико ожидал этого. Штучки с запечатанным письмом — просто игра. По крайней мере, со стороны мясника. Амелию, вероятно, поставили в известность еще позже, чем Тико, меньше часа назад. Юноша подошел к кругу, раскрутил его и начал снимать выступы на лезвии, пока нож не обрел нормальный баланс.
— Где ты такому научился? — Амелия заговорила с ним впервые после того, как они вышли из особняка иль Маурос. Вряд ли он мог ответить: «Следил за оружейником господина Эрика», и поэтому просто молча пожал плечами.
— Сюда, — сказал мастер Робуста.
С десяток мужчин подняли глаза, но они смотрели на Амелию. Она двигалась, как черная рысь, которая приближается к стаду, слишком глупому, чтобы оценить опасность пришельца.
— Возьмите по скамье.
— Я только наблюдаю, — покачала головой девушка.
Казалось, мясник готов возразить, но потом он пожал плечами и приказал ей встать в сторонке.
Разобравшись с этим, мастер кивнул на дубовую раму с двумя шкивами:
— Я покажу только один раз.
Маленький мальчик притащил свинью и зажал ее между колен. Потом затянул узлы на ее задних ногах и дернул веревку, бежавшую по трем шкивам. В мгновение ока его жертва повисла вниз головой.
Мастер Робуста пинком отправил таз на место, взял нож и, оттянув голову свиньи, перерезал ей горло. Он сразу принялся резать тушу, вскрывая живот, чтобы кишки падали в таз. Разделка заняла мало времени: два разреза вдоль позвоночника, передние ноги, плечи, бока, седло… Мастер умело и безжалостно отделял мясо от костей и разрывал суставы. За его движениями стоял опыт многих лет. Когда Робуста поднял глаза, Тико следил за его работой с пугающим вниманием.
— Думаешь, сможешь?
Тико кивнул.
— Тогда показывай.
Мальчик приволок вторую свинью и привязал ее за ноги. Визжащее животное повисло в воздухе. Мальчик, один из многих учеников, тут же исчез, отправившись помогать другому мяснику.
Тико ухватил свинью за рыло и полоснул ножом.
Он ждал кровавого тумана и движущихся теней. Страх, что его клыки начнут расти, жил в нем от моста Риальто и до самых дверей бойни. Но он ничего не почувствовал. Тико, не раздумывая, окунул руку в кровь, текущую из разрезанной шеи свиньи, и выпил. Кровь была противной и безвкусной. Яростное пламя, усиливающее все его чувства, исчезло.
Тогда он принялся в точности повторять все движения мастера Робусты. Вытряхнул внутренности в таз, сделал два разреза вдоль позвоночника и разделал тушу с безучастным умением, думая об окружающей его бойне.
Амелия нахмурилась. Мастер Робуста внимательно следил за ним.
Прочие мясники прекратили работу, чтобы посмотреть, но сердитый взгляд мастера заставил их вернуться к делу. Все новых свиней притаскивали, подвешивали, резали и разделывали. Свиньи отвратительно, а иногда просто невыносимо визжали. Запах крови, вонь дерьма, тепло от разделанных туш, смешанное с теплом летней ночи. У Тико на лбу выступил пот.
— Ты уже делал такую работу.
Тико покачал головой.
— Но ты убивал?
— Волков, — ответил Тико. — Людей.
Он посмотрел вокруг на бой, в котором участвовала только одна сторона, на лужи крови и дергающиеся туши.
— Но убивать свиней — почти то же самое.
Черепица выскользнула из-под ног и упала с края крыши. Тико, оттолкнувшись от свеса, последовал за ней, поймал на лету и бесшумно приземлился в садике какого-то маленького палаццо Сан-Поло.
Следом за ним скользнул лоскут черной кожи.
Тико пренебрег им. По его мнению, так следовало поступать с любой магией.
Прыжок на стену, перекат, и Тико оказался в укромном переулке, в конце которого виднелись кованые ворота. За ними начинался соттопортего, подземный ход. Поскольку Тико не мог перепрыгнуть железные ворота, он как можно тише снял их с петель, а потом повесил обратно.
Даже если бы владельцы сада особо озаботились поисками следов, они бы никогда не узнали, что в нем побывал Тико.
Два есть, еще три.
Он вскарабкался на верхушку первой же церкви за соттопортего. Лоскут черной кожи уже ждал, глядя на него янтарными глазами.
— Ты собираешься следовать за мной всю ночь?
Лоскут приоткрыл пасть, обнаружив крошечные зубки-иголки.
Тико, не обращая на него внимания, вдохнул ветер в поисках нужного запаха. Ему хотелось найти тот запах, на который он охотился в ночь, когда герцогиня Алекса устроила ему ловушку. Но на его месте была пустота, и Тико сдержался. Самый трудный урок за весь год тяжелого обучения. Весна сменилась летом, а сейчас уже начали опадать листья.
Это важная проверка, как, впрочем, и все остальные. Просто Атило придавал ей большое значение. Конечно, он ничего не говорил Тико, но юноша уже стал экспертом в понимании намеков, недомолвок и тайных течений особняка иль Маурос. Так что сейчас он глубоко вдыхал запахи, отделяя басовые ноты сточных вод и сыромятен.
Пятерых заключенных выпустили из ямы. Один заслуживает смерти. Остальные не совершили ничего особенного. Убей кого нужно, и остальные будут свободны. Убей не того, и остальные умрут. Это условие должно было стать стимулом для Тико. Воззвать к его состраданию. Но Тико, стоящий на ветру на колокольне церкви Сан-Поло, не испытывал сострадания к тем, кто спит внизу, пока меж ними крадется ночь.
Он хотел пройти испытание просто потому, что хотел пройти его.
Очень быстро, еще в первые дни, он достиг уровня Атило. Даже Амелия, более умелая, чем Якопо, не могла двигаться так тихо, как Тико. А спустя еще несколько месяцев он стал сравнивать себя только с самим собой.
Он сам был своим соперником. Он хотел превзойти себя. Тико замкнулся, отгородился от мира. И, как он подозревал, такое положение дел как нельзя лучше устраивало всех.
Тико знал: Атило ожидает, что он попытается сбежать. Отсутствие попытки беспокоило старика сильнее, чем ее возможность. Еще одна причина, по которой Тико держался своего общества, скрывался в погребе и просиживал в нем полнолуния, борясь с голодом. Убийство Розалин, смерть Африор, другие фрагменты воспоминаний о Бьорнвине — он окружил все ледяной стеной. Тико думал о своих утратах. Рассматривал их, не чувствуя боли. Его жизнь казалась безвкусной, как свиная кровь. Но Тико с железным самообладанием шлифовал все новые умения и ждал, когда Атило признает успех.
Он был преемником старика.
Раб, который должен стать Клинком герцога. Есть шанс, что прежде он станет свободным, но нужно ли это? Многие генералы сельджуков рождались и умирали рабами, собственностью султана. Какая ему разница? Он мог бы, как однажды предложила Десдайо, бежать из города. А зачем?
Он желает только одного, но та жизнь ему недоступна.
Венеция не хуже прочих мест. Может, даже лучше. Она лежит на пересечении своих богатых торговых путей. И Тико ждет работа, для которой он, его природа, отлично подходит.
И тут он уловил запах.
Запах страха, эхо шагов по мостовой в трех кварталах отсюда. Он поймал запах и последовал за ним. Если бы охотились на него, он укрылся бы за вонью каналов. А им приказали держаться суши. Еще одна причина поступить наоборот.
Тощая шлюха лет пятнадцати, если не меньше. В лохмотьях, отчаявшаяся и испуганная. Даже у нищих хватает мозгов не проталкиваться сквозь толпу у моста Риальто. Какой-то горожанин обернулся, приняв ее за неуклюжего карманника. Но девчонка только в страхе бормотала молитвы.
Мост Риальто еще не закрыли на ночь.
На этом берегу прислужники мыли пол крытого рыбного рынка, а перед городской тюрьмой сменялись стражники. На другом работники, несмотря на поздний час, разгружали германские баржи с рудой, стоящие вдоль набережной Ферро. Руду грузили на телеги, которые направлялись к плавильням.
Тико дал девчонке взойти на мост, следя за ней с крыши рынка, но только чтобы поймать ее на другой стороне. Он промчался по деревянной крыше моста, перепрыгнул разрыв, где мост разводили, пропуская суда, и спрыгнул вниз, едва она вошла в пустой проход. Ее крик замер, когда он почти прижался к ней лбом.
Воровство, немного проституции, убийство, о котором никто не знал. По меркам этого города — мелкие грехи. Большинство людей сочли бы ее невиновной. Тико видел ее лицо, но не череп под ним.
— Дойди до конца, — сказал Тико. — Оставайся в безопасном месте.
Шлюха уставилась на него.
— Я не та? — спросила она.
Она знала правила, но не знала причин.
— Иди. Пока я не передумал.
Этого было достаточно. Она исчезла в темноте.
Наемный головорез, мальчик, отвергнутый хозяином-мужеложцем, маленькая шлюшка. Она занималась практически тем же, что и добрая половина патрицианок, встреченных Тико за последний год, но заплатила совсем другую цену.
В Корте Секонда Миллиони Тико остановился посмотреть на дом, где родился Марко Поло. Большой, но не грандиозный. В самый раз для какого-нибудь горожанина. Сейчас в доме никто не жил, хотя им по-прежнему владели Миллиони. Марко III приводил сюда любовниц. Герцогиня Алекса соглашалась, у герцога должны быть любовницы, но отказывалась пускать их во дворец.
Когда Тико лез вверх, со старых стен сыпался раствор. Вдали, за сухими доками, галереями и фабриками Арзанале, возвышалась приземистая колокольня собора Сан-Пьетро ди Кастелло. Именно до нее должны добраться заключенные.
Осталось еще двое.
Он побежал по крышам, едва захватив сестьеру[18] Сан-Марко, прежде чем оставить ее ради сестьеры Кастелло. Он огибал кампо, а каналы чаще перепрыгивал, чем переходил по мостам. Мосты обычно охранялись местной милицией или ворами, в зависимости от того, кто считал тот или иной приход своей собственностью. Только однажды он замешкался.
На крыше Санта Мария деи Мираколи под полумесяцем в небе меняла свой облик какая-то когтистая и лохматая фигура. Пока Тико приближался, существо изгибалось, тихо поскуливая. Его конечности выпрямлялись, суставы смещались, а плоть изменялась, пока на месте существа не оказался голый мужчина. Он повернулся, наблюдая за Тико и выкручивая свободный конец водостока у себя под ногами. Мужчина явно не собирался объяснять, что он здесь делает.
Тико колебался. Его потрясла встреча с существом из того, тихого города, которое чувствует себя как дома в живом и шумном месте. Тико уже обжился здесь. Хотя в этом был смысл. Когда Тико только появился, мертвые казались реальными, а потом исчезли. Следом исчез и тихий город. По крайней мере, так он предполагал.
— Думаешь, сможешь взять меня? — мужчина говорил со странным акцентом.
Тико кивнул.
— Тогда вперед.
Атило отдал строгий приказ. Тико должен убить свою цель прежде, чем первый заключенный достигнет Сан-Пьетро ди Кастелло.
— Мне некогда.
Мужчина прищурился. Он перестал насмешливо кривить губы и чуть заметно напрягся. Злость — пустая трата эмоций, если только ее не удается преобразовать во что-то полезное. Может, он решил драться? Нет времени выяснять.
— Позже, — пообещал Тико.
Оборотень следил за ним, дыша, как пес. И тут Тико исчез, одним прыжком преодолев фондаменто Сан-Лоренцо и канал и приземлившись на плитах Корте Мальтезе. Осыпающийся палаццо ложился под его пальцы, будто к стенам приделали удобные ручки.
Встреча с кригсхундом обострила чувства.
Поэтому, когда через пару минут Тико остановился, чтобы проверить, не преследует ли его кригсхунд, он обнаружил оставшиеся цели. А потом и голого мужчину, наблюдающего за ним с колокольни в трех-четырех минутах отсюда.
Заключенных было двое — один еще совсем молод.
Похоже, оба они питались лучше, да и выглядели более здоровыми, чем остальные. Скорее всего, их семьи достаточно состоятельны, чтобы подкупить стражников или прислать в тюрьму еду. Возможно, их денег хватило даже на камеры с окнами. Поскольку первые трое — не те, значит, цель Тико — один из этой пары. Интересно, как справлялись с выбором ученики, не имеющие способностей Тико. Смотрели, кто потеряет голову? Кто будет грозить им или, напротив, молить о пощаде?
Атило научил его замечать ложь по лицам людей, слышать предательские нотки в их словах, чувствовать пульс виновного. Такие уроки не требовали уговоров. Случалось, Тико был просто не в силах следить за чем-то другим.
Заключенные совершили ошибку, пойдя через Арзанале.
Большие верфи работали днем и ночью. Их охраняла милиция из Арсеналотти, которая считала вором любого чужака, обнаруженного на верфях. Заключенные обходили стены Арзанале с юга. Значит, им остается узкая, в три дома шириной, полоса между стенами верфи и краем лагуны.
Тико дал им пройти первые три дорожки.
Когда заключенные пересекали открытую набережную Каса ди Дио, они прятались так неумело, что дозорные на судах углядели бы их за милю. Конечно, если бы дозорные могли видеть в темноте.
Последние двое объединились.
У одного из них был кинжал, новенький и без ножен. Наверное, ограбили какого-нибудь пьяного. Оружие, как и вода, запрещено. Но судя по самодовольным лицам, им правила не писаны.
— Стоять, — сказал Тико, спрыгнув с подоконника. Лоскут черной кожи остался позади. Мужчины обменялись взглядами и разом бросились к юноше. Мелькнуло лезвие кинжала, но Тико уклонился с такой скоростью, что его очертания, казалось, расплылись. Он перехватил руку с оружием и выкрутил, ломая кости.
Тико подхватил кинжал, прежде чем тот упал на мостовую. Мужчина заорал, но клинок у горла сразу заставил его умолкнуть. Второй, бросив своего приятеля, бежал к Сан-Пьетро ди Кастелло, надеясь укрыться в церкви. Он не знал, что Атило, Якопо и Амелия ждут у дверей. Тико метнул кинжал. Точный бросок перерубил ахиллесово сухожилие.
— Я дам тебе денег, — обещал мужчина. — Больше, чем ты можешь себе представить. Скажи сколько, я все тебе дам.
В голосе слышался настоящий страх. Но его предали глаза, и Тико пригнулся. Над головой просвистел камень.
Тико сломал бегуну ногу и выкрутил клинок. Пусть зовет Стражу, неважно. А потом вернулся к метателю камней и сразу понял, почему этот человек должен умереть.

— Господи Боже, — выдохнул Якопо. — Что с тобой случилось?
С губ Тико капала кровь. Он дрожал, все тело зудело от энергии, будто сражалось само с собой. Тико получил свою награду за успех и взял ее не задумываясь.
— На меня напали.
— И тот, кто напал?.. — ровным голосом спросил Атило.
— Мертв, — Тико пожал плечами. — И его приятель. Мне пришлось вырвать ему горло. А второму я сломал шею.
Амелия рассмеялась, но сразу попросила прощения.
Атило отмахнулся от извинений и приказал Тико вытереть лицо. Пока юноша ополаскивал рот и лицо водой из лагуны, его дыхание выровнялось, дрожь утихла. Теперь он знал, что должен сказать, когда вернется. Хотя первым будет говорить Атило.
— Ты не справился.
В глазах Якопо мелькнула радость.
— Нет, — ответил Тико. — Я справился.
— Ты убил двоих вместо одного. И не убил того, кого следовало. Даже если бы ты полагался на удачу, у тебя был один шанс из пяти. Ты взял два и все равно не справился.
— Вы думаете, мне следовало убить девушку?
Лицо Атило не выражало ничего.
— Ведь так? Из-за того, что она видела?
— Кто рассказал тебе? — в ледяном голосе ясно звучала угроза. Рука Атило дернулась к кинжалу, но он сумел овладеть собой.
— Она ничего не поняла.
— Ты это знаешь?
— Да, — ответил Тико. — Я это знаю.
— Тогда почему ты убил других?
— Они заказали убийство, которое она видела. Вы говорили, Клинок — правосудие в действии. Разве убийство невинных — правосудие?
«Неужели он издевается надо мной?» — подумал старик.
Госпожа Джульетта приподнялась на подушке и задала вопрос, который тревожил ее последние несколько месяцев. С того самого момента, как принц Леопольд перевез ее в небольшое поместье на материке.
— Вы убьете меня, когда родится ребенок?
Леопольд отер ей лоб тряпкой, смоченной в винном уксусе, и поморщился от запаха.
— С какой стати?
— Это не ответ.
Принц взял ее за руку и дождался, пока девушка не посмотрела ему в глаза.
— Нет. И я не могу поверить, что вы решили, будто я…
— Вы ненавидите Венецию. Помните?
Он выглядел виноватым.
И тут Джульетта неожиданно принялась ругаться:
— Вот дерьмо. Дерьмо, дерьмо, дерьмо…
— Я пошлю за повитухой.
Лицо Джульетты исказилось от боли. Она держалась руками за живот и чертыхалась, пока длились схватки. Потом девушка перевела дыхание, мышцы чуть расслабились. Леопольд прибыл час назад. Но эти мучения продолжались уже пять часов.
— Сначала ответьте на мой вопрос.
Она следила, как Леопольд осматривает ее маленькую комнату на верхнем этаже полуразвалившейся фермы неподалеку от Равенны, и гадала, что же он видит — потную пленницу с раздутым животом и опухшей грудью, кричащую от боли? Молодую женщину, которая страшится будущего? Ребенка, который, еще не родившись, доставляет столько хлопот?
Ей не следовало посылать за Леопольдом.
Она выгнала повитуху, послала за Лео и этим только укрепила слухи. Стражники внизу уже шептались, будто принц — отец ее ребенка. Теперь они уверены.
— Любовь моя, — произнес Леопольд.
Она почувствовала, как по щекам потекли слезы. Джульетта слишком измучилась и не могла справиться с ними. Поэтому она просто отвернулась.
— Что случилось? — он осторожно повернул ее голову обратно.
— Ты назвал меня… Ты никогда не называл меня…
Леопольд погладил ее по щеке и смахнул слезинку с ресниц. Он улыбался.
— Я не смел.
— Ты ничего не боишься.
— Я боюсь потерять тебя.
— С чего ты решил?..
— Ты любишь того мальчишку, о котором рассказывала.
— Леопольд!
— Это правда, — сказал он. Когда повитуха вернулась вместе с лекарем и горничной, Джульетта все еще плакала.

В последующие часы боль была настолько острой, что Джульетта кричала не переставая. Она никогда не думала, даже не представляла, что такая боль возможна вне камеры пыток. Каждые новые схватки сильнее предыдущих. Но ребенок, похоже, не собирался выходить на свет. Джульетта упросила открыть ставни, хоть немного проветрить комнату. Но вскоре лекарь распорядился закрыть их. Наверное, духота — необходимая часть лечения. Потом до нее дошло: ставни приглушают ее крики.
Она тужилась, сколько хватало сил. Потом силы кончились.
К полудню поощрения повитухи и банальности лекаря звучали реже, а потом и вовсе сошли на нет. Когда лекарь подошел к двери и велел горничной позвать хозяина, Джульетта поняла: он думает, что она его уже не слышит. Временами, когда внутри нее кружился красный вихрь боли, она и вправду ничего не слышала. Но не сейчас. И она погрузилась в воспоминания.
Слова Леопольда ранили Джульетту.
Он опечален — она полюбила кого-то прежде и сильнее, чем его. Она хотела сказать… Если она выживет, то объяснит: это неправда. «Неправда», — сказала она себе, хотя и знала, все совсем не так. Неистовый юноша из базилики одним прикосновением поймал ее на крючок. Даже сейчас перед ее глазами стояло его лицо.
Серебристо-седые волосы. Пронизывающие глаза в янтарную крапинку. Госпожа Джульетта вздрогнула, ее тело остывало.
— Она отходит, — сказала повитуха.
— Почему никто до сих пор не нашел принца?
— Он снаружи.
— Господи, женщина, попроси его войти.
— Я ездил верхом, — сказал Леопольд, закрывая за собой дверь. — Я не мог оставаться…
Его голос. Шепот, который Джульетта слышала издалека. Шелест ветра в траве. Боль осталась позади. Джульетта плыла в красном тепле, где-то вне своего тела.
— У вас есть выбор, — сказал лекарь.
— Какой?
— Я могу попытаться спасти госпожу, но тогда она наверняка потеряет ребенка. Я могу спасти ребенка, но тогда вы потеряете ее. Если это мальчик и если на то будет воля Господа, он выживет, — похоже, лекарь уже сделал свой выбор.
— Спаси обоих, — ответил принц Леопольд.
— Ваше высочество. Это невозможно.
— Тебе не хватит мастерства?
— Нет, господин. Никто не сможет…
— Тогда найди того, кто сможет, — отрезал Леопольд. — И немедленно. Я не потерплю ничьей смерти.
В голосе принца слышался еле сдерживаемый гнев. Даже Джульетта, завернутая в красное тепло и уже задумавшаяся, не лучше ли будет просто уснуть, вздрогнула от его ярости.
— Ваше высочество, — сдавленным от страха голосом взмолился лекарь; ему приказали совершить невозможное. — Прошу вас…
— Есть один человек в соседнем городе, — прервала его повитуха. — Он вырезал ребенка у рабыни и щенка — у охотничьей собаки. Все выжили.
— Он язычник, — яростно возразил лекарь.
— Да, — сказала женщина. — Язычник, который не любит терять рабов.
— Этот человек — иудей? — спросил принц Леопольд.
— Мой господин, он зовет себя Сарацином, — испуганно ответила повитуха.
— Пошлите за ним.
— Ваше высочество, подумайте…
— Ты знаешь, кто она? — Леопольд обращался к лекарю.
— Нет, мой господин. Говорят, она…
— Моя женщина?
Лекарь кивнул.
— С Божьего соизволения она станет моей женой. Если она умрет, я тебя повешу.
Послали за Сарацином.
Он выгнал всех из комнаты, открыл ставни и заявил: все, кому не нравятся крики роженицы, могут уйти куда-нибудь подальше. В природе женщины кричат, когда рожают. Даже христиане должны это понимать.
Принесли воду.
Холодную — для питья. Теплую — для умывания. И кипяток, чтобы вымыть инструменты. Врач, наточив ножи, встал на колени рядом с госпожой Джульеттой. Он прошептал извинения и снял с нее пропотевшую простыню. Потом вымыл ей бедра и начал нащупывать ребенка.
— Как я и думал, — заявил он. — Младенец повернулся.
Джульетта качалась на краю красного забытья; в комнате только она и врач. Должно быть, он говорит сам с собой.
— Его не удастся повернуть обратно. Теперь вам лучше уснуть. Либо вы проснетесь, либо нет. Почти все — в руках Божьих. Но малая часть — в моих.
Он открыл деревянную коробку, достал черную пасту, завернутую в промасленный шелк, и откупорил бутылочку со спиртом — единственный алкоголь, которого он позволял себе коснуться. Врач смешал пасту со спиртом и принялся по капле поить Джульетту. Едва она затихла, врач отложил смесь и сделал разрез.
Спустя десять минут новорожденный младенец издал свой первый крик.
Госпожа Джульетта осознала, что она жива, а ее ребенок сосет молоко, только через полтора дня. Его личико почти прижималось к кольцу, висевшему на цепочке между ее грудей.
К этому времени принц Леопольд назвал ребенка Львом и объявил его своим сыном.

ЧАСТЬ 2

…Пусть ветры воют так, чтоб смерть проснулась![19]
Отелло, Вильям Шекспир
Пасха, 1408.

— И если ангел может пасть, то и демон может восстать…
Книги, по которым Десдайо учила Тико читать, не могли подсказать ей эти слова. Но она произнесла их, когда он рассказал о нападении скелингов, пылающем Бьорнвине и Сухорукой, приказавшей мальчику развести огонь. В тот вечер над Венецией висела почти полная луна, и она разжигала голод Тико.
Он рассказывал о лосиных рогах над главным входом. О том, как обнаженные, раскрашенные красным скелинги бросались на острые колья, чтобы другие могли перебраться через них. Красные тела, красное оружие и красный мир. Скелинги раскрашивали охрой все, чем владели, даже свои каноэ.
Десдайо, сидя на скамье в пиано нобиле, говорила об уходящей зиме, падающем снеге и теплом пламени огня. Так начался их разговор.
Со снега и огня.
Якопо был с Атило, Амелия — в постели. В этот раз месячные у девушки проходили настолько тяжело, что Десдайо пришлось добавить ей в вино семена мака. Кухарка мрачно пекла пироги, и никто не рисковал ее отвлекать.
Тико сидел в зале — его вызвала Десдайо.
Одинокая, замерзшая и испуганная. Атило все больше времени проводил с герцогиней, и счастье девушки утекало день за днем. Конечно, Десдайо ничего не говорила. Но Тико чувствовал ее уныние. Она задумывалась, не правы ли те, кто ее избегает. Она совершила ошибку.
Печаль Десдайо нашла выход в разговоре о цветах, воспоминаниях о ячменных полях на материке. Контрапункт к вымученной живости. Тень, скрытая в улыбках.
— Тебе не холодно? — внезапно спросила она.
Тико отрицательно покачал головой.
Ее слова пробудили в нем воспоминания из детства — о Бьорнвине, утопающем в снегу.
— Бьорнвин? — переспросила Десдайо, пробуя название на вкус.
Потом подвинулась на скамье и похлопала по подушке рядом с собой. Она нахмурилась, когда Тико помедлил, прежде чем присоединиться к ней. От нее пахло маслом, ее любимыми духами из лепестков апельсина, и порохом, которым она пользовалась от зубной боли. Но за ними Тико почувствовал другой запах.
Юноша стиснул зубы, в горле пересохло. Десдайо поправила шаль, и в низком вырезе платья показалась грудь. Тико не мог отвести от нее взгляд.
— Расскажи мне про Африор, — потребовала Десдайо.
Он начал говорить, быстро, отчаянно, лишь бы избавиться от плотного клубка где-то за глазными яблоками, сгорбился, скрывая нарастающую боль в паху. Тико рассказывал о скелингах, Бьорнвине, господине Эрике и Сухорукой. О том дне, когда он позвал Африор купаться. Он рассказывал Десдайо все, что помнил. Юноша так долго отказывался от стыда и сожаления, так пытался сбежать… Но сейчас он встретился с чувствами лицом к лицу.
Златовласая Африор, с милой улыбкой и изящной фигурой, была самой красивой девушкой Бьорнвина. А еще — рабыней и младшей дочерью Сухорукой. Она застенчиво смотрела на мальчика из-под длинных ресниц.
Ее голубые глаза — ключи к небу, а улыбка — к его сердцу.
— Вот видишь, — сказал он. — Я все-таки пришел.
— Я думала… — Она остановилась, не желая закончить фразу.
Ее считали недалекой, потому что она дружила с Тико.
Если господин Эрик застанет их вдвоем, то изобьет обоих. Тико сейчас должен охранять коз от волков, а Африор — перемалывать рожь. Но это пустяки в сравнении с гневом их матери. Может, Сухорукая и стара, но шутить не будет.
— Иди сюда, — сказал Тико, втыкая копье в землю.
— Мы… — она отступила на шаг.
— Нет, — ответил он, — нет.
Ни один брат не смел хотеть свою сестру так, как хотел ее он.
Тико хотел Африор, эта жажда была для него важнее охоты. Важнее недостатка материнской любви. Ярости господина Эрика. И мало того, Тико и Африор выглядели совершенно по-разному. Ее небесно-голубые глаза против его темных, в янтарную крапинку. У нее золотые волосы. А у него серебристо-серые, будто он родился стариком. У него резкие скулы и ни грамма жира. А у нее — одни изгибы и округлости.
Секунду Африор сопротивлялась, но потом приоткрыла рот, и их языки соприкоснулись. Она, дрожа, отступила назад.
— Это неправильно.
— Все хорошо.
— Мы не можем. Ты сам знаешь, — она не колебалась. Господин Эрик ожидал увидеть ее нетронутой. Он узнает, если она лишится девственности.
Африор было тринадцать. Может, четырнадцать.
Мать говорила — тринадцать, но Африор родилась, когда господин Эрик и его воины сражались с раскрашенными охрой скелингами. Сухорукая солгала, шептались люди, лишь бы подарить дочери несколько месяцев счастья. Это просто чудо, что господин Эрик до сих пор не взял ее, с его-то темпераментом.
— Он узнает, — сказала Африор.
Тико старался скрыть радость. Сейчас девочка почти призналась: она тоже хочет его.
— Пойдем купаться.
Она нахмурилась, явно подозревая какую-то уловку. Но все же последовала за ним сквозь заросли ольхи и рябины. Тропу протоптали олени, когда они еще водились здесь. Сейчас стада исчезли, оставшиеся ушли далеко. Тико отыскал склон, скрытый дикими розами, и, попросив Африор отвернуться, скинул свои лохмотья. День был жарким. Яркое солнце обжигало кожу, воздух наполняли ароматы цветов и зелени, свежести и близкой воды.
— Ты тоже, — скомандовал он, не оставляя ей времени на споры.
У Тико перехватило дыхание, когда тело обожгла ледяная вода. Он обернулся. Африор, уже раздевшись, присела на мелководье. Господин Эрик, его воины и большинство рабов ушли в набег на деревню скелингов. Они так и говорили — «набег». На деле это означало, что они убивают женщин, пока дикари воюют друг с другом.
Нет женщин — нет детей. Раз нет детей — в следующие годы будет меньше воинов. Убивать еще не рожденных эффективней, чем живых.
— Иди ко мне, — сказал Тико.
— Думаешь, я тебе доверяю?
Она шутила, но ее слова оказались достаточно близки к правде. Мальчик отвел глаза и пропустил те секунды, когда она шла к нему.
— Ты вправду веришь, что мы не родственники?
Она коснулась грудью его руки. Казалось, кожи коснулись две маленькие рыбки.
— Я уверен, — кивнул он, изгнав любые сомнения из голоса. — Мы даже не похожи.
Тико принялся целовать ее. Она вздрогнула, почувствовав, как он твердеет. Насторожилась, отступила на шаг. Он воспользовался моментом и обхватил ладонью ее грудь; от холодной воды сосок уже набух.
Он опускал руку все ниже, пока…
— Нет, — Африор поймала его кисть.
Они боролись, пока девушка не выкрутила ему большой палец.
Тико терпел боль, сколько мог, потом прекратил сопротивляться и опустил голову, признавая ее победу. Африор пристально смотрела на него.
— Я думала, ты будешь терпеть, пока я не сломаю тебе палец.
— Я тоже, — ответил он.
Ее лицо смягчилось. Она взяла его за руку и поцеловала. А потом засунула его пальцы себе между ног. Тико знал: ему никогда не понять женщин.
Внутри она оказалась еще таинственней, чем он ожидал. Африор стонала, все громче и громче. Когда она замерла, оборвав стон, Тико решил, что был слишком груб. Но девочка смотрела на берег за его спиной.
— Стой, — сказала Африор.
Тико повернулся и обмочился. И только потом его мозг справился с увиденным. На берегу стояли пять воинов-скелингов, раскрашенных охрой. Все пятеро голые, с плеч свисли кремневые ножи. Некоторые уже вскинули платановые луки. Впереди стоял шестой, раб-полускелинг, который сбежал из Бьорнвина год назад.
— Вот это да, — произнес он.
Вождь скелингов прорычал какой-то вопрос; бывший раб перестал ухмыляться и униженно пробормотал ответ. Он явно не стал объяснять, что двое в воде — брат и сестра. Вождь снова зарычал.
— Вы идти сюда.
Африор колебалась, все-таки она — девочка, и обнажена. Один из мужчин, глядя на нее, что-то сказал, второй рассмеялся. Вождь рявкнул на них, и оба мгновенно умолкли. По его приказу воины схватили Африор, едва она вылезла из воды.
Тико инстинктивно бросился вперед… и упал, получив удар в голову. Вождь выбивал воздух из его легких и остатки мочи из мочевого пузыря. Избиение прекратилось, только когда Тико обделался. Вождь не собирался калечить мальчишку. Побои всего лишь предупреждали: не будь глупцом.
Другой скелинг поставил его на ноги и развернул лицом к Африор, которая вырывалась из рук воинов. Один из воинов сжал пальцы на ее локте, и Африор, перестав бороться, заплакала.
— Я буду переводить, — произнес полускелинг. — Видел, что мы делаем с вашими женщинами? Да, нет?
Тико не видел. Но до него доходили слухи.
— Мы берем это, — сказал переводчик.
Вождь обхватил грудь Африор и слегка приподнял ее.
— И режем так.
Вождь описал рукой круг, показывая, как именно они вырезают грудь. Он не обращал внимания на Африор, как будто она была животным.
— И мы берем это.
Вождь опустил руку, и девушка вскрикнула. Вряд ли от боли; скорее она испугалась, ощутив там его хватку.
— А потом мы режем ее отсюда досюда, — вождь провел рукой снизу вверх, до грудной клетки девушки. — И вынимаем, что есть внутри.
Африор обделалась, и он оскорбленно отступил назад.
— Ты понял?
Тико тупо кивнул.
— Есть другой выбор, — сказал вождь. Полускелинг переводил каждое слово. — Хочешь узнать какой?
— Да, — ответил Тико. — Хочу.
Вождь посмотрел Тико в глаза, потом схватил Африор между ног и ударил кремневым ножом. Она дернулась. Вождь поднял руку и вытряс на землю клок светлых волос.
— И больше ничего.
Тико неуверенно посмотрел на переводчика, потом — на вождя. Наверно, бывший раб напутал с переводом.
— Вреда не будет, если сделаешь, что мы просим.
А потом скелинг сказал, чего они хотят. Раз двое рабов не должны быть вместе, никому не покажется странным, если вернется только один. Ночью Тико отопрет ворота Бьорнвина. Если нет, то на рассвете он найдет у ворот ее останки. А если все пройдет гладко, то они оба смогут беспрепятственно пройти через земли скелингов и уйти, куда хотят.
— Нас убьет следующее племя.
— Тебе лучше задуматься, — ответил вождь, — не убьем ли вас мы.
Тико мог позволить Африор умереть. С ее смертью исчезнет опасность, что кто-нибудь прознает о случившемся. Он может вернуться, вновь стать волкодавом господина Эрика и по-прежнему не обращать внимания на злобную суку, которую он называл матерью.
Тико был рабом. Господин Эрик говорил: «Сделай», и он делал.
Он бегал быстрее других, прыгал выше, охотился ловко и тихо. Но его не ценили, а ненавидели. Почти каждый день он вставал с рассветом, выполнял приказы до поздней ночи, а потом засыпал. Спасти Африор — значит предать всех остальных. Разве это правильно?
Он может рассказать обо всем господину Эрику. Его изобьют до полусмерти, но ведь не в первый раз. Но тогда Африор умрет, а Тико хочет ее.
Он убил стражника у ворот. Ударил его дубинкой по голове. А когда стражник умер, Тико поднял засов и открыл ворота Бьорнвина.
В воротах вождь скелингов толкнул вперед голую связанную девушку, оттянул ей голову назад и, плюнув в лицо, перерезал горло.
Африор, истекая кровью, упала на землю.
Героическая атака Тико заслуживала увековечивания в песне, но ее некому было сложить. Он в ярости подхватил меч мертвого стражника, бросился к вождю, воткнул ему лезвие в живот и повернул.
Откуда-то возник господин Эрик, широкоплечий, с поседевшей бородой. В руках — окровавленный боевой топор. Тремя ударами Эрик зарубил троих скелингов. Потом повернулся и хлопнул Тико по плечу.
— Буди всех!
Тико побежал будить.
Но не успел он добраться до большого дома, как сильная рука матери стиснула его плечо. Первым делом она сообщила, что вовсе не мать ему. Он не викинг, не скелинг, а падший. Она выплевывала слова сквозь зубы, на лице застыла маска ненависти.
— Где моя дочь?
— Мертва. Ее убили скелинги.
Сухорукая ударила его по лицу.
— Ты убил ее. Думал, я не узнаю?
В глазах — мрак, в голосе — зимняя стужа. Тико не сомневался: она хочет его смерти. Готова сама его убить. Но она потащила мальчика в свое жилище и велела разбросать солому из матраса по широкому кругу.
— Делай, прямо сейчас, — приказала она.
Снаружи продолжалась бойня.
Воины Эрика были хорошо вооружены. Мечи, кольчуги и шлемы, привезенные из Гренландии, давали им преимущество. Но викинги оказались в меньшинстве. Скелинги плотно сомкнулись вокруг деревни.
Сухорукая вернулась с пылающей головней.
— Моя хозяйка перед смертью рассказала, как это сделать. Может, она знала… — Сухорукая умолкла, ее лицо исказилось. — О, она хорошо знала. Она умерла, давая жизнь тебе. Я еще тогда знала: ты того не стоишь. А теперь мы умираем, а чтобы ты… Кто знает? Некому будет волноваться.
Сухорукая толкнула его в центр круга, опустила головню и отступила назад. Вокруг Тико вспыхнуло пламя. Но вместо жара он почувствовал холод, взмах крыльев и яростный ветер, как будто он падал с огромной высоты. И напоследок лицо Сухорукой, перекошенное от ненависти…

— Это все правда? — спросила Десдайо. Она густо покраснела. От той части рассказа, подумал Тико, где говорилось об Африор и реке.
— Так я помню.
— Атило знает?
— Нет, госпожа моя. Он никогда не спрашивал.
— Ты ступил в огонь в своем мире. И оказался здесь, в моем?
Тико кивнул.
Десдайо перекрестилась, вскочила на ноги и вернулась с тяжеленной Библией в кожаном переплете.
— Она принадлежала моей матери, — сказала она. — Возьми ее. Двумя руками.
Он выполнил приказ. Десдайо закусила губу.
— Чего вы ожидали?
— Я думала, ты исчезнешь в пламени.
— С чего бы мне…
— Если бы ты был демоном, ты бы сгорел. Я думала… — она смутилась, — ты пришел из ада.
— Я думал, что попал в ад, — искренне ответил ей Тико. — Когда только появился. Толпы людей сгрудились на маленьких туманных островках. И вода тут… В Бьорнвине я купался при каждой возможности и получал удовольствие. А здесь стоит просто пересечь канал, и меня тошнит. Воздух воняет дымом и дерьмом.
— Но вы голодали. Ты сам так сказал. А здесь есть еда.
— Не у всех. Почему бы в аду не быть пище? Вряд ли Сатана живет в нищете.
Оба замолчали. Десдайо предложила ему вино и сладкий пирог, но Тико едва притронулся к вину, а пирога даже не коснулся. В конце концов она поинтересовалась, куда он сопровождает господина Атило по ночам.
— На встречи Совета, — солгал Тико.
Жаркие летние дни, полнолуния, обучение. Убийства. Длинная царапина — для мужчин, короткая — для женщин. Точка — младенец, внук умирающего графа. Он стоял между Венецией и богатыми владениями на материке. Вся правда на стене погреба. Все, кроме визитов Атило к герцогине Алексе.
Их было слишком много.
Всего девять смертей. Меньше, чем он ожидал. Господин Эрик убил больше всего за одну битву. Дюжина скелингов, их кишки дымились, глаза клевали вороны. Тико почти всегда убивал чисто. Атило поначалу поражался, но потом забеспокоился. Он встревожился еще сильнее, когда последнее убийство Тико в Сан-Пьетро ди Кастелло оказалось более кровавым, чем восемь предыдущих.
Якопо отращивал бороду в течение всего года обучения Тико. Солдатская бородка сделала его старше и злее. Он стал реже пользоваться масками. Ему больше не требовалось скрывать юные черты лица.
На столе перед ним стоял стакан вина. На груди блестело последнее приобретение, стальная кираса в арагонском стиле. Царапина под левой проймой свидетельствовала, что бывшего хозяина доспеха убили в бою или зарезали во сне.
Якопо не был суеверным, а это свидетельство неудачи заставило оружейника снизить цену до почти приемлемой. Хотя для завершения сделки потребовался кинжал, позаимствованный из коллекции Атило. Доспех просто упал, отсюда и царапина, утверждал словенец, и стоит он вдвое против суммы, предложенной Якопо. Однако он плюнул на руку, и сделка состоялась.
— Новый? — послышался чей-то голос.
Якопо поднял голову и увидел капитана Родриго. Он скромно улыбнулся: пусть капитан верит, во что хочет. За последний год Венеция раскололась на две фракции — регента Алонцо и герцогини Алексы. Родриго почти случайно оказался в одной из них. Атило — в другой. Обстановка ухудшилась на прошлой неделе, после прибытия посланника Тимура бин Тарагая.
Монгол, младший принц из семьи жены Тимура, отказался передать свое послание Десяти, говорил только с герцогиней и немедленно отбыл. Никто не знал, о чем шла речь в послании Тимура. Герцогиня сожгла письмо сразу после прочтения и отказывалась говорить о нем. И теперь принц Алонцо оказался в ловушке между яростью и осмотрительностью. Не самое удачное состояние для человека с его характером.
— Капитан, — Якопо приветственно поднял стакан.
Зачем наживать лишних врагов? Жизнь в особняке иль Маурос и так здорово осложнилась. Господин Атило и его невеста по-прежнему спали раздельно. Все знали, что они поженятся, но никто не знал когда. Некоторые говорили, вначале Атило должен покинуть постель герцогини. Другие возражали: мавр — не дурак и не станет обмениваться обетами с Десдайо, когда у него есть возможность жениться на герцогине.
А еще там был этот урод в странных очках, священнической куртке, хранящий ненавистное молчание. Не то чтобы Тико не разговаривал с Якопо. Он его просто не замечал. С другой стороны, Десдайо и Амелия…
Якопо втянул воздух сквозь сжатые зубы.
— Какие-то трудности? — поинтересовался Родриго.
— Такова жизнь, — ответил Якопо. Капитан явно собирался уйти, и парень выдавил улыбку. — Мой господин, позвольте вас угостить.
— Сейчас моя очередь.
Якопо удивился.
— После твоей прошлогодней победы. Мы пили в «Грифоне» у Святого Варфоломея, помнишь?
— Мой господин, как я могу забыть? Меня удивило, что вы это помните.
Он переборщил. Капитан оглянулся, ища нежеланных свидетелей и явно подбирая слова отказа. Хотя с чего бы такому человеку, как капитан Родриго, беспокоиться, оправдываясь перед слугой…
«Я ведь слуга и есть», — с горечью подумал Якопо.
Слуга с кирасой, наголенниками и мечом. Его обучение — тайна; задания, которые давал ему хозяин, — тоже. Он хранил множество секретов, и иногда молчание оказывалось самым сложным испытанием.
— Для меня честь угостить вас, — сказал он капитану, вымученно улыбаясь. — А уж напоить — тем более.
Капитан Родриго рассмеялся.
— Мой господин, кого вы ищете?
— Своего сержанта. Он не на службе, но мы собирались обсудить дела на завтра.
Якопо понимающе кивнул.
У него были соображения, о чем пойдет речь, но хватало мозгов не заявлять об этом вслух. Сегодня — Чистый четверг, и таверны переполнены. Очевидно, завтра — Страстная пятница, когда истовые христиане будут пороть себя на улицах, а все остальные — избегать любовных и азартных игр и множества прочих пороков, длинный список которых недавно зачитал с амвона новый патриарх.
Завтра день испытания Тико. В Страстную пятницу испытывали Якопо. И Амелию. И всех тех, кто почти два года назад погиб в резне на Каннареджо.
— Пожалуй, я все же выпью, — сказал капитан Родриго.
— Вот стоящая вещь, — заявил Якопо, стирая с бороды кровавые капли вина. — Трактирщик утверждал, что это бароло. По цвету похоже, достаточно темное.
— Согласен, — ответил Родриго.
Якопо еще ни разу в жизни не пробовал бароло.
— Ну, — произнес капитан, — как твои дела?
— Все так же. Его светлость занят делами Совета. Обожает госпожу Десдайо. Советуется с герцогиней Алексой.
Капитан усмехнулся.
Якопо рискнул улыбнуться в ответ.
— А как госпожа Десдайо? — осторожный вопрос Родриго выдавал его, даже не знай Якопо, что капитан — бывший жених госпожи.
— По-прежнему прекрасна.
Родриго глотнул вина.
— Конечно, теперь это не мое дело. Но какие новости об их свадьбе?
— Мне ничего не известно.
— Да, — согласился Родриго. — Иного я и не предполагал.
Он поднял свой стакан и изучил содержимое на просвет:
— Не очень-то похоже на бароло.
Однако довольно быстро допил вино. Якопо, заказывая новый кувшин, осмотрительно потребовал именно бароло.
— Да, мой господин.
Якопо заподозрил насмешку, но мужчина казался совершено серьезным.
— Открой счет, — распорядился слуга Атило. — Завтра я пришлю к тебе человека с деньгами.
— Мой господин, завтра Страстная пятница.
— Может, и так. Но ты же хочешь получить деньги?
Трактирщик кивнул и наполнил кувшин из бочки, стоящей отдельно от других. Даже если это не бароло, он явно старался не перепутать его случайно с другим вином.
— А по правде, что за вино? — спросил Якопо.
Трактирщик оглянулся по сторонам.
— Бароло, — прошептал он. — Просто не из лучших.
Якопо громко рассмеялся. Несколько игроков оглянулись на шум, и он встретил их взгляды. Незнакомец с черной бородой, в дорогом доспехе, берет кувшин лучшего вина. Несколько человек кивнули, один даже улыбнулся.
— Твои друзья? — поинтересовался Родриго.
— Не совсем, — ответил Якопо, сделав вид, что знает этих людей, просто не слишком близко. Его притворство прервал трактирщик с миской тушеной баранины, которую выкладывали на ломти черствого хлеба. Капитан съел баранину, но оставил хлеб. Якопо поступил так же.
— Мне пора идти, — сказал капитан. — Темучин, наверно, уже пьян, — он покачнулся, хотел что-то добавить, но только пожал плечами. — Чертов ублюдок, — пробормотал он. — От него всегда неприятности.
Якопо надеялся, что речь идет о сержанте.
— Насчет Десдайо… — пару минут спустя с трудом выговорил Родриго.
— Мой господин?
— Она счастлива?
— О да, она… — Якопо запнулся, — счастлива, насколько это возможно. Наверное, нелегко, когда от тебя отреклись. И она… Мой господин, могу я говорить откровенно?
— Говори.
Родриго ждал.
— Ну и что, — наконец спросил он, — ты собирался сказать?
Якопо втянул воздух.
— Может, не так уж она и счастлива, — произнес он. — Она думала, они скоро поженятся. Но господин Атило все время занят. Молодой здоровой женщине, должно быть, очень тоскливо…
— Она доверяет тебе?
— Нет, мой господин. Она доверяет Амелии, своей горничной. И… — Якопо снова запнулся, — у господина Атило есть раб.
— Слепой мальчишка?
— Мой господин, он не слеп. Но яркий свет вредит его глазам. Потому он носит странные очки и избегает дневного света.
— Похоже, я понял, — коротко ответил Родриго.
— Мой господин, если я вас чем-то обидел…
— Я с ним встречался.
Якопо сдержался и продолжал пить. Что-то странное прозвучало в голосе капитана, будто Родриго опасался Тико.
— Мой хозяин намерен освободить его…
— Так скоро?
— Скоро, мой господин?
— Я слышал, Атило держит рабов и крепостных от трех до пяти лет, прежде чем отпустить их. Освобождать их вообще глупо. Без обид, конечно. Но всего после года работы…
Капитан Родриго пожал плечами.
— Как давно он отпустил тебя?
— Я не был рабом.
— Правда? А я думал…
— Я сирота. Мой отец погиб на галерах.
На самом деле Якопо не знал своего отца. Но Венеция берегла особое место для свободных людей, которые погибли, защищая торговые пути или разведывая новые. И Родриго одобрительно кивнул, засчитав мифического отца в пользу Якопо.
— Почему Атило так скоро отпускает его?
— Он быстро учится, — спокойно ответил Якопо. — Манеры. Итальянский. Все, чему его учит госпожа Десдайо. Он даже начал писать.
— Он тебе не нравится, — Родриго не спрашивал.
— Мой господин, я ему не доверяю. И Десдайо присматривает за ним, — осторожно заметил Якопо. — Раньше я думал, она его боится. Но сейчас сомневаюсь. Они проводят много времени вместе.
— Десдайо и раб?
— Госпожа Десдайо, раб, иногда Амелия, — сказал Якопо. — Они часами сидят в пиано нобиле, когда господин Атило уходит. И раб сопровождает их на вечерних прогулках. Иногда они гуляют часами. Уверен, ничего особенного…
— Он раб.
— Именно, мой господин.
Капитан Родриго с отвращением поморщился.
— Якопо? — спросил Тико, услышав звук открывающейся двери.
Десдайо заглянула в подвал.
— Ты ждешь Якопо? — удивленно спросила она.
— Он проходил тут немного раньше.
Она зашла внутрь. Дверь осталась открытой, и лунный свет затопил комнатушку. В эту ночь луна была полной, на чистом небе сияли звезды.
— Госпожа моя, закройте дверь.
— Не все же могут видеть в темноте.
Из чистого упрямства Десдайо еще шире распахнула двери и обернулась. Тико стоял лицом к стене.
— Выйдите, — произнес он. — Или закройте дверь.
— Тико…
— Быстрее.
Она захлопнула дверь.
— Встаньте в тот угол. И не подходите ближе…
Тико забил под дверь деревянный клин, потом отыскал свечу, растопку и кремень. Растопкой служила тряпка, истертый кремень выкинул какой-то горожанин.
— Свечи стоят денег, — заметила Десдайо с пылом богатой женщины, которая верит в свою бедность.
— От лунного света мне больно, — ответил Тико.
— Разве не от солнечного?
— Это другая боль.
Десдайо с сомнением посмотрела на него. Она подошла поближе и заметно удивилась, когда Тико немедленно выставил вперед свечу.
— Мне нужно кое-что рассказать тебе. И я хочу присесть.
— На мой матрас?
— А ты видишь тут стул?
От нее пахло розами и сладким вином, с привкусом пота и мускуса. Тико любил и ненавидел этот привычный запах. Так пахли все женщины от пятнадцати до тридцати.
— С тобой все хорошо?
— Нет, — резко ответил он. — Нет.
От потрясения Десдайо отступила назад. Тико был только рад. Его звало тело девушки. Биение пульса на ее горле призывало беду. Кожа сияла в пламени свечи.
— Уйдите, — выдавил он. — Уходите сейчас же.
— Я думала, мы друзья, — сказала она. — А теперь ты так со мной разговариваешь, — она почти плакала. — Ты не можешь так. Нельзя так…
— Потому что я раб?
— Ты грубишь.
— Иногда, — сказал он, — я вас ненавижу.
У Десдайо перехватило горло, и она зарыдала.
— Я думала, если буду доброй, это поможет. Говорят, все рабы хотят убить своих хозяев. А ты — другой. За всей твоей ненавистью, — горячо сказала Десдайо, — доброе сердце.
Тико улыбнулся, и она вздрогнула.
— Госпожа, вы ошибаетесь. Вряд ли я…
Их спор прервал внезапный стук в дверь. Десдайо нервно оглянулась. Уже плохо, если ее просто застанут здесь. Но в ночной рубашке, с шалью, накинутой на плечи, и босиком…
— Наверное, Амелия. Я все объясню.
— Это Атило, — ответил Тико, когда стук повторился.
И еще раз, громче. Атило подергал ручку и понял, что дверь заперта.
— Откуда ты знаешь?
— По звуку шагов.
Тико отбросил матрас, открыв дыру в полу. Старая и давно заброшенная попытка прорыть туннель наружу. Десдайо колебалась, но Тико поднял ее и уронил вниз. Потом задвинул матрас на место. Тико успел заметить выражение ее лица, когда она почувствовала руку, скользнувшую по груди.
— Открой эту проклятую дверь!
— Мой господин, как только вы перестанете колотить в нее.
Удары прекратились, и Тико быстро вытащил клин, оберегая пальцы от удара дверью. Атило ворвался внутрь.
Старик уставился на клин в руках Тико, потом оглядел погреб. Его взгляд остановился на свече.
— Зачем она тебе?
— Мое ночное зрение не идеально, — солгал Тико.
— Где она? — потребовал ответа старик.
— Кто, мой господин?
— Амелия.
— Думаю, спит в своей постели.
Атило нахмурился.
— Сегодня вечером она должна была прийти ко мне, — он сердито выдохнул, решив, что сказал слишком много. — Якопо тоже пропал. Если они где-то бездельничают на пару…
— Он вернулся немного раньше.
— Откуда ты знаешь?
— Мой господин, я слышал его. Его новая кираса скрежетала о стены, вдобавок он громко ругался.
— Наверняка напился.
Темные глаза над острой бородкой внимательно изучали Тико.
— Ты ничего не упускаешь, верно?
— Я стараюсь, мой господин.
— И ты запер дверь?
— Вы же знаете, что внутри нет засова. Зато я нашел это, — сказал Тико. — Им я запираю дверь. Вы сами говорили: нам следует оберегать все выходы и входы. Я просто повинуюсь приказам.
— Поспи хоть немного, — фыркнул старик. — Завтра встанешь рано. Ты должен отдохнуть и быть готовым ко всему. Твой ум тоже пригодится. От завтрашнего дня многое зависит. Не подведи меня.
— Мой господин?
— Помолись своим богам об успехе.
«Богов нет, — едва не ответил Тико. — Они не для таких, как вы или я».
— Конечно, мой господин. Доброй вам ночи.
Тико захлопнул дверь и поставил клин на место. Потом поднял матрас и вытащил Десдайо из дыры. Он попытался отряхнуть землю с ее одежды, но Десдайо оттолкнула его.
— Об этом я и хотела рассказать. У Атило есть для тебя особая работа на завтра. И мне следовало знать…
Она внезапно замялась.
— О чем?
— Амелия приходит в его постель. Я думала…
Что он ограничивается герцогиней? Или ходит по борделям? Неужели она действительно верила — Атило иль Маурос спит под собственной крышей в одиночестве? Даже Десдайо не может быть такой наивной.
Она заплакала. Тико обнял ее и крепко прижал к груди. Он чувствовал ее затвердевшие соски. Когда он поцеловал девушку, она замерла, но через секунду ответила на поцелуй.
В следующую минуту Десдайо вскинула руку, намереваясь отвесить ему пощечину. Тико перехватил ее кисть.
— Вы тоже поцеловали меня.
— Ничего подобного!
— Госпожа…
— Хватит, — в ее голосе слышалась ярость. — Мы больше не будем говорить об этом.
— Лучше бы ему принести хорошие вести…
Атило стоял в своей комнате у двери. На нем был шерстяной халат с длинными рукавами и остроносые алые тапочки. Хотя Якопо назвался, когда постучал, в одной руке старик держал стилет, в другой — лампу.
Швырнуть масло в противника — «магический огонь», доступный любому. Лет десять назад в пламени погиб один патриций. Слуга бросил в него лампу, а его дочь, которую патриций изнасиловал, подожгла масло факелом. Герцог Марко распорядился повесить обоих. Он запретил снимать с них кожу, четвертовать или сжигать заживо, как того требовали традиции. Решение понравилось всем, за исключением вдовы патриция. Но она была родом из Генуи.
— Ну? — сказал Атило.
— Мой господин, могу я войти?
Атило неохотно отодвинулся.
— Простите за вторжение… Вы желаете завтра испытать Тико?
Лицо старого воина окаменело. Он уселся на деревянный стул, не предлагая Якопо присесть. Пристальный взгляд Атило не отрывался от лица Якопо, пока тот не отвел глаза.
— Ревность погубит тебя.
— Мой господин, я не ревную, — пожал плечами молодой мужчина. — Хотя завидую скорости, с которой он учится. Ночному зрению. И сторожевые псы его не замечают. Будто он обернут в магию.
— Дело не в магии, — ответил Атило. — У него нет запаха.
Якопо разинул рот.
— Тебе самому следовало сообразить. Какая бы болезнь ни делала его полуслепым днем, она лишила его запаха. Вот почему псы не находят его следы. Им нечего искать…
Целый сезон Тико следовало учиться возвращаться по своим следам, оставлять ложный запах и прятаться в воде. Но уже через неделю эту часть обучения пришлось отменить. Тико не мог прятаться в воде, даже если бы захотел. А поскольку собаки были не в силах отыскать его следы, все прочее также оказалось неуместным.
— Нет запаха, — повторил Якопо. — Очень удобно.
Атило посмотрел на него дружелюбнее.
— Ты пьян. Иди выспись, и тебе станет лучше. И подружись с ним… — Он поднял руку, признавая очевидное. — Знаю, это нелегко. Но все же попробуй. Если Тико пройдет завтрашнее испытание, он присоединится к нам.
— Вы освободите его?
— Подумай сам, — сказал Атило. — Обучение занимает пять лет. Он раб. Я освобождаю рабов, когда они завершают обучение. Если он завтра справится, я освобожу его. Из одного вытекает другое.
— Никто еще не завершал обучение за год.
— Хочешь сказать, я не прав? Я не знаю, когда ученик готов стать подмастерьем? — ледяным тоном спросил старик.
— Нет, мой господин. Конечно, нет.
— Тогда о чем ты?
— Его уже обучали… — Якопо призадумался, явно довольный своей идеей. — Наверняка так и есть. Он приехал сюда кого-то убить. Предать нас. Он может работать на императора?
— Которого?
— Любого, — возбужденно ответил Якопо. — Византийского или германского, неважно. Они оба зарятся на Венецию. Как лучше…
— Якопо!
— Господин?
— Почему я не позволяю тебе участвовать в уличных драках? Почему не даю состязаться с мечниками? Потому что ты нахватаешься дурных привычек. Ты думаешь, я бы не знал, если бы Тико уже где-нибудь обучался? Каждая фехтовальная школа хвалится своей техникой, филигранной или смертельной, которой обучают только там. Конечно, все они врут. У каждой школы есть свой стиль. У убийц — тоже. Если бы Тико обучался, я бы узнал стиль. У него потрясающие рефлексы и реакция. Но когда мы впервые встретились, он ничего не знал…
На этом все могло бы и закончиться, если бы Атило не похлопал Якопо по плечу:
— Мой мальчик, он здесь не для того, чтобы предать нас.
— Ну уж не меня, конечно, — согласился Якопо, поворачиваясь к двери.
Пальцы сжались на его плече, как когти. Он попытался вывернуться, но с таким же успехом можно было сопротивляться остроге, пронзившей плоть. Пальцы Атило не разомкнуть. И абсолютное спокойствие. Как перед убийством.
— Объяснись.
— Мой господин…
— Забудь о вежливости.
Явное предупреждение. Атило придавал большое значение хорошим манерам. Умение держать себя откроет намного больше дверей, чем дубина. Равно как и улыбка, которая позволяет многого достичь. Сейчас Атило улыбался.
Еще одно предупреждение.
«Надо было промолчать, — подумал Якопо. Самая верная мысль за весь день. — Промолчать и уйти, как только он отпустил меня. А потом разобраться со всем на свой лад».
— Мой господин, простите. Но я видел, как госпожа Десдайо выходила из погреба Тико. В одной… — Якопо склонил голову, — ночной рубашке. И шали. С распущенными волосами.
Десдайо, как незамужняя женщина, могла распускать волосы. Однако с тех пор, как она поселилась у Атило, она каждое утро собирала их в прическу и закалывала. Никто из домочадцев ни разу не видел ее с распущенными волосами.
— Правда? Когда?
— Прямо сейчас, мой господин. Несколько минут назад.
— И ты клянешься в этом?
Якопо сглотнул.
— Да, мой господин.
Ни один человек не успел бы остановить Атило, так быстро он двигался.
Только что стилет лежал на столе за его спиной, а уже в следующую секунду он скользнул в ноздрю Якопо, и по его губе скатились капли крови.
Якопо чувствовал стилет. Стоит Атило немного надавить, Якопо умрет. Чуть-чуть сильнее, и клинок войдет в мозг.
— Ты лжешь. Минуту назад я был в погребе у Тико, он там один. Вот если бы ты назвал Амелию, и часом раньше… — Старик пожал плечами, и кровь потекла сильнее. — Я бы выпорол Тико. Но ты хочешь большего — чтобы я продал его. И даже готов очернить…
Сейчас старик убьет его.
— Возьми свое свидетельство назад! — рявкнул Атило. — Сними свое обвинение. Признайся, ты солгал и пытался очернить ее имя.
— Я бы никогда…
— Ты уже сделал это, — холодно ответил Атило.
— Мой господин, мне очень жаль. Должно быть, я ошибся.
Клинок двинулся вверх. Якопо уже стоял на цыпочках. Пьяный, со стилетом в ноздре. Как будто на цыпочках он сможет уклониться от клинка, входящего в мозг.
— Я солгал, — поспешно произнес он. — Простите.
Атило вытащил стилет. В следующую секунду кончик прочертил глубокий порез на щеке Якопо. Шрам останется на всю жизнь.
— Каждый раз, глядя в зеркало, ты будешь вспоминать, как собирался рискнуть добрым именем женщины ради своих амбиций.
Якопо, спотыкаясь, направился к двери.
— Якопо…
Он повернулся обратно.
— Зашьешь сам, понял? Не буди Амелию. Сделаешь все сам. И держись подальше от Тико.

Стук в дверь поднял Десдайо с постели. Всего один стук. Сонная Амелия выскочила из постели, накинула на хозяйку шаль и ожидала приказов.
— Иду, — сказала Десдайо.
Она медленно шла к двери. В ней пылали гнев и стыд. Проклятье, он сказал правду. Она, Десдайо Брибанцо, плавилась как воск в руках… надо признать, странного и красивого раба, который смог прочитать ее мысли и понять природу ее горя.
— Госпожа моя, вы предпочитаете, чтобы…
— Я же сказала, иду, — голос Десдайо дрогнул. — Кто там?
— Я, — послышался низкий голос. — Атило.
Она медленно открыла дверь. Атило никогда еще не заходил в ее комнату. Амелия спала на лежанке в ногах ее кровати, так потребовала сама Десдайо. Потребовала, как только поняла, что свадьба откладывается. Она хотела показать Атило: не стоит приближаться к ее кровати без брачного договора. Правда, он ни разу и не пытался.
Похоже, теперь она знает почему.
— Мой господин?
Казалось, он с трудом подбирает слова, как человек, чьи мысли, действия и речи находятся в глубоком разладе.
— Что-то случилось?
— Ничего особенного. Мне показалось, какие-то шаги на лестнице.
— Может, Якопо?
— Нет, — ответил Атило. — Мы с ним разговаривали.
— Я ничего не слышала, мой господин.
Когда Десдайо закрыла дверь, он все еще извинялся.
Наверное, Амелия пришла позже обычного, решил Атило, слушая, как засов встает на место. Любые предположения о том, что Десдайо была вместе с Тико, просто недостойны. Однако Атило беспокоил гнев в ее глазах.
За час до рассвета Тико пил пиво в доме с закрытыми ставнями на Каннареджо. Последний опьяняющий напиток за весь день. Опьяняющий? Так и тупой нож можно счесть опасным. Если хорошенько постараться, ты им поранишься. Но люди назовут тебя дураком, и тебе придется долго их переубеждать.
Тико отрезал хлеба, потом снял шкурку с овечьего сыра и принялся пластать его на тонкие восковые ленточки. Сыр выглядел восковым и на вкус был не сильно лучше. Но Тико больше не испытывал потребности в пище.
На столе перед ним горела свеча местного производства.
Все здания в округе толстым слоем покрывала копоть от чанов, в которых день и ночь варили жир для дешевых свечей. Дорогие белые свечи — ими пользовались в храмах и дворце герцога — делали в других местах. А эти горели перед сапожниками, в борделях, кабаках и лачугах бедняков.
Пиво, сыр, хлеб, свеча и кремень…
Они ждали его в комнате на верхнем этаже пустой кожевенной мастерской, к северу от верхнего входа в Большой канал. Отсюда не больше сотни шагов до церкви Святой Лючии, покровительницы убийц и слепых. Еда стояла на деревянном столе. Здесь все было из дерева — пол, стены, ставни и крыша. И все старое. За исключением окон верхнего этажа, затянутых провощенной бумагой и плотно закрытых ставнями. Тико не сразу понял, как быстро может сгореть это здание. Возможно, потому оно и выбрано. Поднести огонь к вощеной бумаге, и вскоре от дома только пепел.
Когда Тико вошел сюда, его сердце дрогнуло. Дерево напомнило ему о Бьорнвине.
Большинство зданий в Венеции строили из камня. Даже хижины с деревянным каркасом или глинобитными стенами обычно штукатурили. А здесь сплошное дерево, не считая кирпичного дымохода. Он поднимался на три этажа и выходил на крышу, заканчиваясь небольшой конической трубой. Огонь грел котел мастерской, в нем вываривали и формовали кожу.
Львиную морду над очагом обрамляли крылья летучей мыши.
Знак подтверждал — Тико пришел в нужное место. И даже если знака недостаточно, оружие на столе исключало сомнения. Тонкий флорентийский стилет; его можно воткнуть под мышку и достать до сердца или дотянуться до внутренних органов через задний проход, не оставив никаких следов. Меч, который дал ему доктор Кроу. Тико не видел этого меча с того дня, как попал в особняк иль Маурос.
Крюки для лазанья Тико даже не потрудился проверить. Они ему не нужны, как и веревка. Он сосредоточился на стальной тетиве, деревянном ложе и сложном спусковом устройстве маленького ручного арбалета.
Юноша быстро, без единой ошибки, собрал арбалет. Жаль, Атило его не видит. Тико уже не первый раз немного замешкался, подумав о старике. Рядом с арбалетом лежали пять болтов; при виде их Тико вздрогнул.
Ему больно прикасаться к серебру. К тому же Атило приберегал арбалет для кригсхундов. Однако их почти не осталось в городе. Какое же задание ему приготовлено?
Последний подарок — три метательных ножа.
Тико поднял один и, сильно вывернув кисть, отправил его через всю комнату. Нож воткнулся между львиных зубов. За прошедшие годы львиную пасть отыскали еще пять ножей. Несколько десятков промахнулись. Он понадеялся, что это хороший знак, и не рискнул бросить второй, дабы не растерять удачу.
Тико смазал маленький арбалет, проверил лезвие меча, которым можно было бриться, и аккуратно завернул серебряные стрелки. Проверил стилет, уложив его на палец в той точке, где лезвие переходит в рукоять. Безупречный баланс.
Когда Тико закончил выбирать оружие, он отыскал самый темный угол в темной комнате, сложил плащ наподобие подушки и улегся. Он закрыл глаза и представил, как сквозь его тело течет вода. Так учил Атило.

— Что с твоим лицом?
— Трое грабителей, моя госпожа, — Якопо скромно улыбнулся. — Мне удалось справиться с ними.
Десдайо посмотрела на него:
— Я слышала, ты напился?
— Вы слышали?
— Я имею в виду… — она покраснела. — Я слышала, ты пришел поздно ночью, и подумала, ты пьян. Я не поняла, — она взглянула на грубые стежки на его щеке, — что тебя ранили.
— Моя госпожа, это опасный город. Особенно для тех, кто бродит по ночам там, где не следует. Никому не может везти вечно.
Десдайо кивнула и бросила взгляд на клетки, составляющие герцогский зоопарк. Утренний воздух был прохладен, изо рта вырывались облачка пара, но клетки источали тепло. И запах как на конюшне. Хотя заметно сильнее.
— Ты умен. Как ты получил разрешение?
Якопо изобразил поклон, признавая комплимент, и улыбнулся, впервые за утро.
— Отец друга.
На самом деле он шантажировал сына чиновника, заведовавшего зверями герцога. Сынок не смог заплатить сумму, которую Якопо выиграл у него часом раньше, во время завтрака. Конечно, они играли костями, принадлежащими Якопо.
Когда тут узнали, что гость Якопо — Десдайо Брибанцо, все пошло как по маслу. Заодно его предупредили: не подпускать девушку к клетке с тигрицей. Когда Якопо узнал о причине таких предосторожностей, он усмехнулся. Вот и сложилась последняя часть мозаики его мести.
Трое служителей зоопарка сидели на стене, глядя на печально известную наследницу, и ухмылялись. Якопо проклял их и себя. Ему следовало настоять, чтобы он, Десдайо и Амелия остались одни. А еще лучше — избавиться от Амелии. После долгой прогулки от особняка иль Маурос девушка немного расслабилась.
— Якопо… — Амелия только сейчас заметила его лицо. — В чем дело?
— Какие-то головорезы. Ты же знаешь этот город.
— Он сражался с ними, — заявила Десдайо.
Амелия склонила голову набок, серебряные наконечники на косичках зазвенели.
— По мне, так выглядит профессионально. В отличие от стежков.
— Амелия…
— Госпожа моя, в этом я разбираюсь.
— На меня напали, — сухо ответил Якопо. Его любимая бородка исчезла, нижний край багрового пореза заходил намного ниже линии бритья.
— И ты сражался с ними?
— Определенно, — сказала Десдайо. — Поскольку он здесь. А теперь пойдемте смотреть животных. — Сегодня она решила не думать о плохом. Иногда ей казалось, что Атило только и может говорить о таких делах. Политика, жестокость, старые войны и…
Герцогиня.
Еще одна его тема. Имя Алексы мелькало в разговорах тут и там, будто речь шла о старом друге. Или о давней любовнице, с горечью подумала Десдайо. Даже она не могла отмахнуться от слухов. Старые друзья, которые не разговаривали с ней целый год, позаботились сообщить ей новости. И Амелия… Может, Десдайо просто неправильно поняла Атило. А может, и правильно.
— Ты сказал, тигрица?
— Да, госпожа моя. Она там, рядом со страусом.
— Мне казалось, у Марко есть носорог.
— Он умер. Говорят, он тосковал по покойному герцогу и отказывался от пищи.
— Наверно, заболел, — заметила Амелия. — Заболел и заскучал. И наверняка умер от болезни и скуки. Или просто от скуки.
— Ты сегодня не в духе? — резко спросила Десдайо.
— Госпожа моя, оглянитесь вокруг, — Амелия взмахнула рукой. Железные прутья, стены и глубокие рвы, рыбачьи сетки, которые не давали улететь редким птицам. — Это место — тюрьма. Оно омерзительно, — громко закончила девушка. Десдайо оглянулась, надеясь, что слова Амелии никто не слышал. Поблизости были только служители, но они слишком увлеклись своими шуточками.
— Ты можешь подождать снаружи.
— Спасибо, — сказала Амелия, хотя Десдайо подразумевала наказание. Амелия фыркнула в сторону служителей и кивнула леопарду, проходя мимо его клетки. Леопард провожал ее взглядом до самых ворот.

— Поразительно! Даже не знаю, почему она так…
— Я рад, что мы одни, — сказал Якопо.
Десдайо очаровательно покраснела. На месте Атило он взял бы ее в постель еще год назад. Она совершенна, как роза. Но ему следовало сорвать бутон, прежде чем он распустится, а не ждать, пока его сдует ветром. И великолепная фигура. Во всей Венеции нет такой женщины. Служители явно разделяли это мнение, продолжая пялиться на Десдайо. Но долго она не сохранится. Женские формы быстро портятся.
Если Десдайо переживет роды, она будет возиться с ребенком-полумавром, кормить его, шлепать и уговаривать, наймет кормилицу и няньку, а потом будет мешать им заниматься делом. После бойни на Каннареджо Якопо мечтал, что когда-нибудь станет Клинком, может, даже приемным сыном Атило. Но надеждам Якопо не суждено сбыться. Десдайо подарит мавру наследника. А если нет, у старика сейчас в любимчиках ходит беловолосый урод.
— Якопо, ты нахмурился?
— Задумался, госпожа моя, — он отвесил низкий поклон. — Постараюсь больше этого не делать.
— Прочь думы, — рассмеялась Десдайо.
Когда Якопо предложил ей руку, Десдайо удивилась, но все же приняла ее и направилась к клетке со страусом. Они прошли мимо пустого вольера.
— А здесь кто жил?
— Единорог герцога Марко, госпожа. Последний в мире. Насколько я слышал.
— Правда? — Десдайо распахнула глаза. — И что с ним случилось?
— По одной версии, умер от старости.
— А по другой?
— Забит и завялен по приказу нового герцога. Марко хотел выяснить, похож ли он на вкус на конину. Уверен, это неправда…
От потрясения Десдайо позволила обнять себя за талию и отстранилась только через пару секунд. Рука Якопо скользнула по ее ягодицам. На ощупь такие же пухлые, как на вид.
Она вспыхнула, но он промолчал. Только улыбнулся.
Страус оказался крупным и серым, с короткими перьями и нелепыми крылышками. Ноги как у индейки, только раз в пятьдесят больше. А шея такая длинная, что маленькая головка возвышается над людьми.
— У него нет горба.[20]
Горб у него был, просто очень маленький. Но Якопо предпочел не указывать на это.
— Они живут в пустыне, — сказал он, пользуясь знаниями, которые почерпнул сегодня утром. — Отсюда и название. Они могут месяц прожить без воды.
Ему удалось произвести впечатление на Десдайо.
— А здесь — тигрица, — Якопо подвел девушку к кирпичной хижине. Вместо одной стены установили решетку. Хижину окружала свежая канава.
— Бедный Марко, — сказала Десдайо, когда они приблизились.
Якопо осторожно поднял бровь.
— Все это сделано, чтобы держать его подальше. А ведь он наверняка хотел кормить зверя с рук.
— А вы встречались с новым герцогом?
— Да, — Десдайо ответила подчеркнуто нейтрально. — Отец надеялся…
Ну разумеется. Какой же венецианский отец не пожелает выдать свою наследницу за герцога, безумен он или нет? Невелика жертва, когда наградой будет рождение наследника герцога, доступ к миллионам Миллиони, торговые пути на Восток и защита хана Тимура бин Тарагая.
— И вы отказались?
Он обидел девушку. Сильно обидел. Десдайо остановилась шагах в двадцати от хижины. Якопо низко поклонился и примирительно улыбнулся.
— Простите меня. Я расстроил вас, — улыбаться больно, но ему требуется расположение Десдайо.
— Я хорошая дочь.
«В самом деле? — подумал Якопо. — Тогда почему ты живешь с мавром, хотя он до сих пор не женился на тебе? Почему отец от тебя отрекся? И как же меня угораздило… — он потрогал шрам, нащупав свежий шов. — Ведь я всего лишь рассказал правду. Ты же действительно выходила из погреба Тико».
— Давайте посмотрим на тигрицу, — сказал он.
Их приветствовала хмурая белая морда. Зверь коротко оскалился и вновь двинулся по кругу, протаптывая тропинку в соломе, которая устилала хижину. Вонь стояла просто невероятная. А ведь сейчас еще прохладная весна, небо пасмурное и солнце почти не светит.
— А я думала, тигры полосатые.
— Это снежный тигр, — сказал Якопо. — Редчайший. Такого нет даже у султана мамлюков.
Десдайо по-новому посмотрела на зверя.
— Прекрасна, правда? — заметил Якопо, когда Десдайо придвинулась ближе к краю. Он встал позади нее, и девушка сдвинулась чуть вперед. Еще один крошечный толчок придвинул ее ближе к прутьям.
— Господи! — воскликнула Десдайо. — Она великолепна.
Даже вдали от высоких гор и снегов, подаривших зверю свой цвет, тигрица поражала воображение, а еще была очень недовольна и раздражена. Она развернулась, задрала хвост и, как и предупреждали Якопо, забрызгала резко пахнущей мочой плащ Десдайо. Несколько капель попали девушке на лицо.
— Госпожа…
— О боже… Гадкое создание.
Десдайо отряхивала пальцы, от унижения в глазах стояли слезы. Когда она обернулась на служителей, Якопо ухмыльнулся.
— Я хочу уйти. Сейчас же!
— Конечно, госпожа моя. Позвольте, я возьму это, — он отстегнул свой плащ, завернул в него вонючий бархат и сунул под мышку. — У ворот есть желоб, там вы можете умыться…
Желоб был каменным. Из него поили лошадей, на которых с набережной Скьявони привозили корм для животных герцога. Десдайо долго терла руки под ледяной водой, пока пальцы не покраснели.

Ближе к вечеру, когда небо затянуло тучами, а в воздухе запахло грозой, Атило вернулся в свой кабинет к изучению схем моста Риальто. Старый герцог собирался заменить нынешний деревянный мост каменным. Лавки на новом мосту планировали сделать с двух сторон. Поскольку мостом владел Марко, ему же поступала и арендная плата. Но, что более важно, новый мост удобнее защищать: его конструкция предусматривала узкие бойницы для лучников и решетки, сквозь которые можно лить горящее масло.
План включал десять тысяч свай из лиственницы, заостренных и вбитых в песок, глину и гравий для поддержания основания моста с двух сторон. Весь этот лес покроют дубовыми брусьями, на них ляжет щебень из истрийского камня. Только тогда можно будет строить новый мост.
Плану препятствовали три проблемы. Две разрешимые, одна — нет.
Все любили нынешний мост. Но герцог объявил, что во сне к нему явился Сан Доменико Контарини, один из величайших дожей Серениссимы, и сказал: «Венеция заслужила каменный мост».
И когда брак герцога с морем перенесли с Богоявления на Пасху, и когда герцогство стало наследственным, Миллиони ссылались на сны и поддержку святых. Наилучшим выбором был Сан-Марко. К сожалению, он уже утвердил предыдущий план герцога.
Но раз каменный мост требует Сан Доменико, можно справиться и со второй проблемой. Для строительства основания моста нужно снести дома на сотню шагов по обе стороны Каналассо. Это вызовет множество протестов, однако со святым особо не поспоришь.
Однако герцог присоединился к Сан Доменико на небесах еще до того, как старый мост снесли. Так что деревянный мост стоял до сих пор, а Десять все еще обсуждали стоимость его замены.
— Да? — сказал Атило, услышав стук в дверь.
Якопо приоткрыл дверь и подождал, пока Атило жестом не пригласит его войти. Вероятно, кисло подумал он, Якопо собирается кланяться и извиняться, пока Атило не надоест и парень не получит прощение.
— Чего тебе?
— Я подумал… может… — Якопо глубоко вздохнул. — Может, я отнесу Тико вечерние приказы? Заодно пожелаю ему удачи.
Привычная бравада парня исчезла после ночного разговора. Щеки белые как мел, на месте любимой бородки — выбритая кожа.
— Я дал поручение Томазо.
Тихий и скромный человек, он был совершенно непригоден для руководства. Атило тренировал Томазо до Якопо. Сейчас он пек пироги в Кампо деи Кармини, его пекарня славилась сдобой на французский манер. Томазо превосходно пользовался ядами, но это умение оставалось незамеченным. Ночь кригсхундов он провел в Париже, представлял Господу принца Валуа. Дело не обошлось без отличных тарталеток, каждая из которых в отдельности была совершенно безвредна.
Атило потерял большую часть своих людей, но Томазо спас репутацию Ассасини. Он не просто убил принца. Он заставил врагов Марко бояться. Ни один из них пока не понял, насколько слаб сейчас город. Новый член Ассасини проходил обучение в среднем за пять лет. Ни одна империя не могла обойтись столь малым числом клинков. Немногие выжившие той ночью метались из города в город, выполняя тайную волю Десяти.
Атило поднял глаза и осознал: Якопо все еще ждет ответа.
— Иди, — сказал он. — Примирись с собой. И никогда больше не впутывай имя госпожи Десдайо в свои споры.

Тико резко развернулся, в руку скользнул нож. За его спиной стоял Якопо.
— Не надо, — сказал Якопо.
Тико не мог отрицать, что соблазн велик. Его соперник стоит у окна комнаты на втором этаже, в приходе, куда не рискует заходить Ночная стража. Кто узнает? Ну, для начала — Атило, если его слугу найдут в грязи перед домом, принадлежащим Ассасини.
— Я могу сослаться на несчастный случай.
Тико даже не осознавал, что произнес фразу вслух, пока не увидел глаза Якопо. Парень покосился вниз, на грязный переулок.
— У меня твои приказы.
— Я ждал Томазо.
— Меня попросил Атило. Он надеется, мы подружимся, — шрам на лице Якопо и кривая улыбка свидетельствовали: это будет непросто. Однако имени хозяина хватило. Тико поманил Якопо в комнату.
— Что он сказал тебе? — спросил Якопо.
— Ничего.
Конечно, так и задумано. Получить приказы и повиноваться без промедления. Никто не знал, когда и от кого они поступят. Он должен ожидать здесь, пока не будет указано иное. Сейчас я все услышу, предположил Тико.
— Отыщи «Золотого коня» за Сан-Симеон Пикколо…
Придется пересечь канал у самого устья.
— …купи кувшин вина и настаивай на бароло, — Якопо разложил на столе кучками два золотых дуката, три серебряных гроссо и пять торнселло. Аккуратно поправил монеты.
— Иль Манифико умер много лет назад, — заметил Тико. — Но эти дукаты новенькие.
— Дукаты с Манифико чеканят до сих пор. Мавры и мамлюки отказываются принимать другие. И византийцы дают за них больше, чем за собственные безанты.
— Почему?
— Они чище, — ответил Якопо. — Император, если захочет, может чеканить более дешевые монеты. Венеция не может, плохо скажется на торговле.
— А сколько стоит кувшин бароло?
— Торнселло. Максимум полтора.
Тико кивнул, сгреб монеты со стола и ссыпал их в кожаный мешочек на поясе.
— Позволь, я помогу, — Якопо достал из сапога кусочек меха, засунул его в кошелек Тико и затянул завязки. — Не будут звенеть. Моя собственная уловка.
Тико кивнул.
— Я сейчас уйду, — сказал Якопо. — Тебе нужно подготовиться. Но сперва я хотел бы выпить немного пива.
Он взял кувшин и принялся наполнять толстый стакан. Внезапно стакан выскользнул из руки и упал на пол, но не разбился.
— Проклятье, — сказал Якопо. — Прости.
— Неважно. Стакан не разбился.
— Меня беспокоит не это, — Якопо достал рваный кусок бархата и отер пиво с сапога Тико. — Вот так лучше, — сказал он.
«Золотой конь» располагался к югу от северного устья Большого канала. Резьба над дверью таверны, втиснувшейся между узкими домами, больше напоминала осла. Дешевая позолота во многих местах облезла. Сохранившиеся фрагменты по цвету походили на прогорклый жир. Тико не удивился, когда мужчина, который мочился у стены таверны, обозвал ее «Дряхлым мулом». Воняло от мужчины, таверны и от всей улицы. По соседству с кожевенными цехами всегда воняло.
Из всего города только нагребщики дерьма и мальчишки с кожевенных цехов мылись каждый день. Конечно, состоятельные граждане составляли исключение, но для них купание — один из символов власти. Разница заключалась в том, что богачи купались в своих домах, сидя на больших губках, а их ванны для сохранения тепла укутывали в особые палатки. А нагребщики и мальчишки-кожевенники купались в каналах, замерзших зимой и протухших летом. У каналов было только одно достоинство — они воняли не так сильно.
Мужчина, который вышел из «Дряхлого мула», работал на лодке, перевозившей дерьмо. Судя по запаху, он решил выпить раз-другой, а уж потом повстречаться с водой канала.
— Эй, ты на что уставился?
Тико, не обращая на него внимания, вошел внутрь. На нем был черный кожаный плащ с поднятым воротником. Черный дублет, черные рейтузы и гульфик, черные сапоги. Возможно, из-за этого посетители провожали юношу взглядами, когда он пробирался между столов. Многие поднимали глаза, но большинство сразу отворачивались. Обычная реакция человека, когда кто-то проходит мимо.
Немногие продолжали разглядывать Тико.
Он мог посмотреть на них или отвернуться. Вызов или отступление. Тико отвел взгляд, услышал чье-то фырканье и посмотрел насмешнику прямо в глаза. Мужчина растерялся. Тико отодвинул его плечом и заметил столик у задней стены. За ним сидел одноглазый отставной солдат с тяжелым стаканом в руке.
— Место свободно?
Мужчина сплюнул на пол.
— А как ты думаешь?
Тико сел и улыбнулся нахмурившемуся солдату. Секунду спустя солдат вновь принялся разглядывать свой стакан. К Тико подошла женщина, готовая принять заказ. Словенка, большая и грудастая. У венецианки собранные волосы говорили о замужестве. А кто разберется в этих словенцах? Разумеется, кроме другого словенца.
— Ну? — спросила она.
— Бароло.
Она нахмурилась:
— Красное, белое, крепкое пиво, слабое пиво. Хочешь чего другого, ступай в другое место.
— Бароло.
Солдат рассмеялся.
— Ваше красное — дерьмо. Белое еще хуже. А за пиво вы сами должны приплачивать. Скажи Марко, пусть даст ему кувшин стоящего вина.
Женщина слишком резко поставила кувшин на стол. Ее груди колыхнулись, а часть вина выплеснулась. Тико провел пальцем по лужице и облизал его. Когда юноша поднял глаза, женщина покраснела. Он достал полтора торнселло и наблюдал, как женщина умчалась с добычей. У стойки она оглянулась и исчезла.
— Жаль, что тебе не доведется узнать тайны, скрытые под этой блузкой…
Солдат толкнул сложенную записку вокруг свежей винной лужи и поинтересовался:
— Читать умеешь?
— Немного, — ответил Тико.
— Значит, всяко больше, чем я.

Вдоль фондаменто делле Тетте красовалась выставка голых грудей и нарумяненных сосков, от которых канал борделей и получил свое название. Полторы сотни пар и практически бесконечный выбор форм, от едва заметных до уже обвисших. Район принадлежал патриарху. Церковь сочла, что если шлюхи будут дешевыми, доступными и многочисленными, это сократит случаи содомии, по крайней мере, среди мужчин.
— Эй, ты какой-то скучный.
Полуголая девчонка в таверне, полной моряков и солдат в увольнении, сердито посмотрела на Тико; юноша, не споря, пожал плечами.
— Я стою недорого, — заявила она, — и очень неплоха.
Можно понять, почему она гордится вторым. Но гордиться здесь первым довольно странно. Может, он просто ее не понял.
— Я тут по делу.
Она отвернулась и обвила руками шею проходящего мимо боцмана-словенца. Тот, услышав цену, кивнул и немедля запустил руку ей под юбку, не желая ждать, когда они доберутся до палатки.
Тико старался пить как можно меньше. Но к тому моменту, когда он достиг пятого пункта своего маршрута, у него кружилась голова, а мысли блуждали. Одноэтажный «Александриец» одной стеной притулился к дворцу, ниже рыбного рынка в дальнем конце Каналассо. Тико прошел по узкому переулку и неожиданно оказался перед своеобразным палаццо, который сейчас явно находился на полпути к перестройке. В темноте возвышались строительные леса из бамбука. Веревки от дождя разбухли и потемнели.
Злобный сторожевой пес внимательно следил за приближением Тико. Впервые с момента появления юноши в Венеции на него рычала собака. Пес бросился в атаку, но цепь оказалась слишком короткой, и он встал на задние лапы.
Пес вновь утвердился на земле и, оскалившись, предпринял вторую попытку.
— Эй, полегче, — сказал ему Тико.
Пес окончательно обезумел. Он непрерывно рвался с цепи, из пасти текла слюна. «Собаки не замечают меня», — подумал Тико. Нельзя сказать, что ему это нравилось или не нравилось. Но до сих пор собаки вели себя так, будто юноши вообще не существует. Неужели это какой-то знак?
По всей видимости, хозяин заведения получил от новых владельцев дворца разрешение продолжать торговлю. «Александриец» был настолько далек от «Дряхлого мула», насколько одно питейное заведение может не походить на другое. Намного дальше, чем разделявшая их тысяча шагов. Над дверью стояла позолоченная фигура воина в латной юбке и с мечом в руке. «Искандер,[21] — гласила надпись на постаменте, — Завоеватель мира».
Зал оказался узким, но длинным, с расписным потолком. Пол, практически чистый, выложен истрийским камнем. На стене висел большой красно-коричневый ковер, на соседних стенах — ковры поменьше. К мраморным столикам прилагались прочные стулья. В канделябрах горели свечи.
В зале сильно пахло воском, благовониями, дорогим вином и духами. На секунду Тико почудилось: он ошибся и снова зашел в бордель. Согласно Атило, в Венеции можно было найти бордель на любой вкус. Девчонки, старухи. Шлюхи, которые любят делать больно. Шлюхи, которые любят, чтобы больно делали им. Шлюхи, которые не любят, когда им больно, но за отдельную плату вы все равно сможете сделать, что захотите. Лучшие бордели предлагали еду, обычно себе в убыток — еду, напитки, игорные столы и комнатки, где можно беседовать без опасений оказаться подслушанным. Согласно Атило, бордели годились отнюдь не только для удовлетворения похоти.
В зале сидело человек десять, все в масках. Когда Тико вошел, маски разом уставились на него. Никто не отвел взгляд. Тико почувствовал их жажду. Фигура в белой маске, красном шелковом халате и шали с золотым шитьем лениво отодвинула стул, подошла к Тико и изящно оперлась о его руку.
— Первый раз?
Не успел еще Тико ответить, нелепая кукла поднялась на ноги и поспешила к ним.
— Он с нами.
— Я первый его увидел.
— Аллофон, тебе следует быть мудрее…
Первая фигура моментально убрала руку и поспешно отступила в сторону, бормоча извинения и протесты: она, мол, просто не поняла, к кому обращается.
— Дурачок, — сказал Хайтаун Кроу, сдвинув золотую маску и разглаживая фиолетовый халат. — Но симпатичный дурачок. Сам ищет приключения себе на голову. А если нам повезет, то увязнет по уши.
Тико уставился на него.
— Добро пожаловать в «Александрийца», — заявил доктор Кроу. — Мои патроны хотят встретиться с тобой.
Он указал на дверь в глубине зала.

— Ты вырос, — заметила герцогиня Алекса. Она задумчиво посмотрела на Тико. — Другой вопрос, в чем? Определенно стал выше. Атило сказал, ты готов к испытанию…
— Да, мадам.
Слова прозвучали невыразительно, и Алекса рассмеялась:
— Ты все еще ненавидишь меня?
— Я убью вас.
— И что же тебе мешает?
Что-то мешало. При виде этой женщины в нем, как пламя, вспыхнула ярость. Она использовала Розалин для поимки Тико. А потом Розалин убили… Но пламя вспыхнуло и опало, осталась только печаль. Тико моргнул и призвал гнев обратно, ну хоть малую толику.
— Магия.
— Довольно близко, — улыбнулась Алекса.
— В конце концов я все равно убью вас.
— Когда ты сможешь меня убить, ты уже не захочешь…
— Не стоит на это полагаться.
— Не буду, — ответила она. — Тебе следует знать, я ни на что не полагаюсь.
На столе перед герцогиней стояло блюдо с маленькими осьминогами в масле, с кусочками перца и сушеными травами.
— Попробуй одного, — сказала Алекса.
Тико отрицательно покачал головой.
— Я требую.
Тико засунул скользкого осьминога в рот, почувствовал, как тот дернулся, и разжевал.
— Распробовал?
Он кивнул и проглотил.
— Возьми еще.
На этот раз Тико ощутил внутри слабую вспышку. Герцогиня явно заметила удивление юноши и улыбнулась.
— Доешь все.
К тому времени, когда он впился зубами в последнее извивающееся существо, вспышки стали привычными. Будто в момент смерти очередного осьминога вспыхивала маленькая молния. Тико подобрал остатки масла куском хлеба. Удивительно, но сейчас он чувствовал себя намного лучше.
— Ты знаешь, зачем ты здесь?
— Для испытания.
— В прежние дни мой муж передавал твоему мастеру имя того, кто должен умереть. Чужеземного принца. Надоедливого священника. И твоя задача — выполнить работу. Скажи, что такое недоказуемость?
— Я знаю, что ты сделал. Ты знаешь, что ты сделал. Но я не могу доказать.
— Это основа безупречного убийства, — рассмеялась она. — Никто не может доказать. В хитроумном убийстве обвинят кого-нибудь другого. Не-убийство выглядит как самоубийство. Вероятное убийство кажется несчастным случаем. Тонкости. Вместе с которыми в сердца наших врагов, как клинки, входят сомнения. Вижу, Атило учил тебя. Итак, другой вопрос. Почему мы позволяем «Александрийцу» существовать?
— Он делает доктора Кроу счастливым.
Герцогиня хлопнула в ладоши.
— Марко полюбил бы тебя. Такой юный и такой циничный. А еще?
— Вы знаете его приятелей и можете их шантажировать.
— И такой проницательный. А прикажи я убить доктора Кроу, ты бы это сделал?
— С радостью, госпожа моя.
— Хотела бы я посмотреть. К сожалению, сейчас есть более срочное дело. — Она развернула лист бумаги с рисунком, сделанным тушью. Нечто среднее между человеком и волком, с остроконечными ушами, лохматой шерстью, острой мордой и длинными когтями.
У Тико сдавило горло.
— Ты узнал его? — спросил Алекса.
— Нет, госпожа моя.
— Предпочитаешь лгать?
— Конечно, нет, госпожа моя. — Тико обвел глазами комнату. За стулом Алексы стоял высокий диван с шелковым покрывалом. На стенах висели ковры. В свинцовом переплете одинокого окошка поблескивали стекла. Единственная странность комнаты — запах. Смесь дыма и какого-то резковатого аромата. Он преследовал Тико всю сегодняшнюю ночь.
— Гашиш, — произнесла Алекса. — Опиум для бедняков, — она кивнула на медное блюдо, над которым курился дымок. — Ты принюхался.
— И вы читаете мои мысли?
— С трудом. С большим трудом. Но прежде расскажи, как ты попал сюда… — Она нетерпеливо ожидала ответа.
Тико открыл было рот, собираясь пересказать, как прошел от Сан-Симеон Пикколо, по краю Рио Марин и Рио ди Сан-Поло, а потом — в промежуток между церквями Сан-Апонал и Сан-Сильвестро к мосту Риальто. Так его путь описал бы любой венецианец. Но в последний момент осознал: герцогиня спрашивает совсем о другом.
— Я не знаю.
Слова показались на вкус горькими, как тушь.
— Рагнарек, — произнесла Алекса. — Я знаю больше, чем ты думаешь.
— Это не моя вера, — Тико, не задумываясь, ответил правду. Господин Эрик и его люди верили в пламя, которое в конце сожжет весь мир. Но мать Тико не была ни викингом, ни скелингом. Так сказала Сухорукая.
Странно, но Алекса казалась довольной.
— Принц Леопольд цум Бас Фридланд, — она указала на рисунок. — Его отец — император, мать — француженка. Он кригсхунд. Будучи бастардом императора, посланником в Венеции и кригсхундом, Леопольд хорошо защищен. Во всех смыслах…
Сейчас Тико следовало задать вопрос.
Он промолчал, и герцогиня вздохнула.
— Официально мы не можем его тронуть. И неважно, что он сделал.
Тико не следовало задавать вопроса. Его это не касается. Ассасини повиновались без вопросов и раздумий. Раздумья, по словам Атило, могли касаться только действий убийцы, иначе потом ему вряд ли удастся спать спокойно.
— А что он сделал?
— Не твое дело, — герцогиня чуть склонила голову. — Неужели ты спросил?
— Едва ли не первый урок.
Она рассмеялась, взяла бокал вина и осторожно отпила, стараясь не испачкать вуаль.
— За пять месяцев он убил пятнадцать женщин. Точнее, его люди. Только три убийства имели какой-то смысл. Третье, седьмое и последнее. Есть в этом некое коварство. Убивать беспорядочно, скрывая истинную цель за случайными. А потом он уничтожил Ассасини. За одну ночь, полтора года назад, его Волчьи братья убили почти всех людей Атило. Они подорвали силы Венеции и оставили нас без защиты.
— Почему вы решили действовать только сейчас?
— Да, — заметила она, — твой ум не уступает твоей внешности. В таком случае ответь сам…
— Неподходящий момент?
— Ты был не готов.
Тико посмотрел на нее, разинув рот, но быстро справился с собой. Он закрыл рот, с лица исчезло всякое выражение. Ночь будет хлопотливее, чем он думал.
— Почему в один день погибло столько Ассасини?
Герцогиня Алекса глубоко вздохнула, грудь туго натянула платье.
— Сосредоточься, — резко сказала она.
Вскоре Тико узнал все, что Алекса решила сообщить ему.
Госпожу Джульетту похищали дважды.
В последний раз ее похитили мамлюки. В рассказе герцогини об этом похищении слышалась какая-то нотка, насторожившая Тико. Но она снова заговорила о принце Леопольде. За первым похищением стоял он. Алекса и регент даже не подозревали о факте злодеяния, пока Атило не вернул растерянную и заплаканную Джульетту во дворец. И сообщил о потерях…
— Совет, — принц Алонцо громко хлопнул дверью. — Тебе следовало подождать.
— Я ждала…
— Однако же вы здесь вдвоем, — он оглядел комнату, диван, единственный стакан вина и только потом мельком посмотрел на Тико. — Полагаю, мне нужно радоваться — вы всего лишь разговаривали.
— У тебя есть основания предполагать иное? — поинтересовалась Алекса, незаметно пряча рисунок в карман. Регент и его невестка стояли друг напротив друга, чуть наклонясь вперед. Единственная разница — Алонцо был сильно пьян.
— Мы договорились сделать все вместе.
— Я ждала твоего прихода.
— Ну да, разумеется. Ты… — регент уставился на Тико. — Много ли ты успел узнать?
— Ничего, мой господин.
— Хорошо. Твоя задача — убить германского принца. Сам он ничего не значит. Это испытание. Больше тебе ничего знать не нужно. — Алонцо потянулся и одним глотком допил вино герцогини, нисколько не беспокоясь, что взял чужой стакан. — Убей ублюдка, убей его сестру, убей всех в его доме…
— Алонцо…
— Ты чем-то недовольна?
— Так мы не договаривались.
— Ты первая встретилась с мальчишкой. Об этом мы тоже не договаривались. Но разве я жалуюсь? Он убьет Леопольда, вот и весь разговор. Пусть твой мавр докажет, что не утратил хватку. — Алонцо наполнил стакан Алексы и вновь осушил его. Он поднял взгляд и, похоже, удивился, обнаружив Тико в комнате. — Ты еще здесь? Иди займись делом.
Тико уже был у двери, когда его остановил вопрос.
— Сколько тебе лет? — спросила герцогиня Алекса.
— Семнадцать, — фыркнул Алонцо. — Может, восемнадцать.
А может, и больше. Если есть какой-то смысл в снах о бойне, льде и пламени. И Бьорнвине, сожженном пятьдесят лет назад.

Особняк Фридланд располагался в десяти минутах ходьбы от моста Риальто, к северу вдоль правого берега Каналассо, на пересечении с Рио ди Сан-Феличе. Некогда этот район был непопулярен, но сейчас его реконструировали. Дворец принца Леопольда оказался огромным особняком, выходящим на канал; серый фасад почернел от времени. Свет горел только в одном окне на втором этаже. У причала пришвартована самая обычная гондола. Надо полагать, гондола принца более представительна.
Тико хотелось бы иметь такой дом — пятиэтажный, с бесконечными стрельчатыми окнами, с колоннами и статуями, а может, еще и с коврами и гобеленами.
— Эй, ты, — на набережной сидел нищий. Из кучи тряпья поблескивали крысиные глазки. Попрошайка прищурился, пытаясь получше разглядеть Тико. — А ну, вали отсюда. Здесь мое место.
Пару секунд спустя нищий уже был мертв. Тико скользнул к нему, сломал шею и осторожно придерживал, пока в глазах не перестала теплиться жизнь. Потом короткий всплеск, и поток понес еще одно тело. Молниеносное, инстинктивное убийство.
Теперь он осознал правду. Вряд ли Амелия и Якопо способны на многое. Величайшее оружие Ассасини — их название, подкрепленное случайными убийствами и тем, что до сих пор никто не узнал, насколько они в действительности слабы. На восстановление группы потребуются годы. У Атило их нет. Он старик, который выставляет себя дураком, связавшись с молодой женщиной. И, кажется, чем дальше, тем сильнее жалеет об этом.
Ассасини нуждались в Тико.
Вера делает из людей дураков, утверждал Атило. Тико начинал задумываться, не хуже ли недостаток веры. Тико ни во что не верил. Хотя не совсем так. Он поверит, если поймет как. Но чаще на месте, где должно биться сердце, зияла пустота. Может, она заполнится, если Тико станет Клинком герцога.
«Займись делом», — сказал он себе.
Стены особняка сложены из грубо обтесанного истрийского камня, раствор между ними давным-давно осыпался. Значит, подняться будет просто. На всякий случай Тико прошел до Рио ди Сан-Феличе и, укрываясь в тени, полез по той стене особняка Фридланд, которая выходила на узкий канал. Никто не должен заметить юношу: ни Стража, ни нищие, ни какой-нибудь пьянчужка.
Пока Тико лез, в голове крутилась всякая ерунда.
Еще одна опора, и он уже рядом с единственным освещенным окном. Нависающий балкон манил Тико. Он ухватился рукой за какой-то декоративный выступ, подтянулся и улегся на балконном полу.
Ему нужно собраться, но подъем оказался слишком легким. Нет, не подозрительным. Просто легким. Такой подъем оставил бы Якопо вовсе без сил. А у Тико пульс такой же ровный, как всегда. Кожа на ощупь прохладная, ни капли пота.
И никаких признаков испуга.
«Прислушайся, — приказал он себе. — Сделай все как следует».
Проблема заключалась в том, что он знал: трое пьяниц вышли из таверны в Кампо Сан-Феличе. Он уже услышал плеск весел неосвещенной виперы в канале. Закон запрещал нелицензированное передвижение по каналам после наступления темноты, и большинство перекрестков блокировали воротца. Но если контрабандисты предложат достаточно, воротца можно и поднять.
С улицы послышался стук копыт.
«Ездить как венецианец» — это оскорбление. По мнению Атило, ни в одной из городских конюшен не умели ездить верхом. Во всяком случае, всадникам приходилось спешиваться, чтобы пересечь мост Риальто. Лошадей запрещалось оставлять у дворца Сан-Марко, их следовало привязывать у Монетного двора. Даже владеть лошадью в Венеции — само по себе целое представление.
А внутри особняка Фридланд?
Звуки клавесина. Тико узнал инструмент, на нем часто играла Десдайо. Ее клавесин был фламандским, как и большинство в Венеции. Но Десдайо знала только основные лады, а сейчас из комнаты лилась настоящая музыка.
Посмотреть, кто там, или карабкаться выше? Ответ пришел сам собой. Музыка затихла, скрипнул стул, женщина, кряхтя, подняла тяжелую лампу. Комната погрузилась во тьму.
Тико полез дальше.
Из-под сапог вылетели мелкие камешки. Они шуршали по стене, как разбегающиеся крысы, и осыпались на балкон. «Слишком много шума», — подумал юноша, слушая, как оседает пыль. Интересно, почему он не встревожен?
Потому что его опоили.
Якопо выронил стакан и подобрал его с пола. Неожиданно отказался от пива. Тико пил из стакана воду, прежде чем отправиться в «Дряхлого мула». Все это неспроста. С тех пор он подозрительно расслабился.
«Одна попытка», — сказал Атило.
Каждый получал только одну попытку. Никаких исключений.
Неудача, и его продадут как раба. Хотя, учитывая те навыки, которые за последнее время приобрел Тико, его скорее всего убьют. Вот и отлично, он не собирается потерпеть неудачу. Он убьет германца, вернется в особняк иль Маурос и вырвет Якопо горло.
Тико перекатился через парапет, присел на корточки и обнаружил, что он здесь не один. В пяти-шести шагах от него лениво ждал темноволосый мужчина в изящной открытой рубашке. Его поза, казалось, передразнивала позу Тико. Мужчина ухмылялся в бороду.
— От тебя воняет, как от хорька. Надеюсь, ты это понимаешь? Признаться, я уже решил, ты всю ночь провисишь на балконе.
— Леопольд Бас Фридланд?
— Принц Леопольд цум Бас Фридланд, — он окинул взглядом костюм Тико. — Так вот как Атило теперь одевает своих мальчиков? Да еще меч… Разве венецианский стиль — не кинжал в спину?
— А разве ты — не убийца?
Насмешкой Тико стер веселье с лица германца.
— Я солдат, хотя о моей войне мало кому известно. Такому крестьянину, как ты, никогда этого не понять.
Тико фыркнул.
— Вам потребовалось немало времени, чтобы сюда добраться.
— Пара минут, пока я лез на твою паршивую стену.
— Восемнадцать месяцев, пока вы собирались с духом.
Тико нахмурился, и Леопольд это заметил:
— Не тебе. Ты всего лишь очередной инструмент. Регенту, герцогине Алексе, мавру, с которым она трахается. Может, ты скажешь, пока еще жив… Почему они так долго ждали?
Тико обнажил меч.
В приглушенном свете луны он заметил, как Леопольд прищурился. Меч Тико сверкал подобно воде под лучами солнца. В следующую секунду принц резко взглянул вверх, на черный лоскут, отделившийся от темного неба с шорохом неоперенных крыльев.
— Шесть месяцев, чтобы сделать меч, — произнесло существо. — Год, чтобы превратить этого мальчика в твою смерть. И еще пять минут, чтобы твоя смерть стала реальностью. Будь ты, Леопольд, хоть десять раз бастардом императора, ты слишком долго мучил наш город.
— Алекса, неужели тебя заботят такие мелочи…
Тико поднял меч, описал им восьмерку. Меч как меч, ничего особенного. Какой бы у него ни был клинок… Тико двинулся вперед, и клинок засиял ярче. Он быстро отступил назад, и сияние угасло.
— Ну и ну, — заметил принц. — Волшебный меч и мальчишка, который не умеет им пользоваться. Интересно.
В одно мгновение он выхватил свой меч и бросился вперед.
Бросок сразу перешел в выпад. Тико парировал и еле увернулся от кинжала в другой руке принца. Леопольд метил в бок, под ребра; такой удар вполне мог убить Тико. Но вместо этого распорол дублет и зацепил кожу. Потекла кровь.
Оба мужчины отступили назад.
«Твоя работа — убить германского принца. Сам он ничего не значит. Больше тебе ничего знать не нужно». Слова регента, засевшие в памяти, отдавали гнильем.
За последний год Тико променял слабое владение топором на искусство фехтования мечом и ножом. Он овладел боем без оружия. Почти научился читать, изучал яды, обсуждал политику. Но все это мало значило перед лицом человека, воспринимавшего меч как продолжение своей руки.
— Готов к смерти? — поинтересовался Леопольд.
Принц опустил кинжал и поднял меч, как будто специально открываясь для нападения. Но из такой позиции он может отвести меч в любую сторону или прямо вниз. Он сможет парировать любой выпад Тико. Юноша поднял свой меч и принялся ждать.
Над ними кружился черный лоскут.
Он парил, потом нырял вниз, шелестя старой высохшей кожей. Когда существо спустилось, Тико понял, насколько оно велико. Размером с дублет, не меньше. Принц Леопольд фыркнул, бросил взгляд вверх и, едва Тико посмотрел следом, нанес удар. Удар шел по дуге, нацеленной юноше под колени.
Металл встретился с металлом, полетели искры.
Тико понятия не имел, как ему удалось заблокировать удар. Леопольд, судя по лицу, тоже. Тико отвел меч противника и сделал выпад в горло. Леопольд уклонился и, развернувшись, едва не достал живот Тико.
В семи движениях принц трижды сменил стиль. И новая смена стиля, спустя еще три удара. Тико блокировал удар в голову и ушел сицилийским разворотом, чтобы ему не подрезали ахиллово сухожилие. Он уже практически не ощущал руки. Пальцы стискивали меч скорее инстинктивно, чем сознательно.
Когда Тико отступил назад, Леопольд тяжело дышал, по лицу струился пот. На шее вздулись вены. Угрюмое лицо принца подсказало Тико: он не должен был пережить последнюю серию ударов.
Новая стремительная атака, и Тико отбросило к парапету.
Юноша рискнул обернуться и увидел низкую стенку, тянущуюся в обе стороны. Скат крыши за спиной Леопольда поднимался вверх. Второй скат плавно опускался к желобу, рассекавшему крышу посередине. Под ним находилась еще одна двускатная крыша, которая заканчивалась над наземными воротами.
Так обычно строили в Венеции.
Тико уклонился от удара и попытался проскользнуть мимо принца, надеясь достичь ската. Если получится, на его стороне будут высота и свобода маневра. Но Леопольд поймал его меч своим и резким движением кисти выбил клинок из руки Тико.
Принц больше не улыбался.
Он оскалил зубы в ухмылке, превратившей его глаза в щелочки. По бороде Леопольда стекала слюна, и у Тико екнуло сердце. Брат господина Эрика был берсерком. Эти люди жили вне пределов боли. И умирали вне ее пределов. Берсерк подбирал меч и выпускал кишки из человека, который только что его зарубил.
Пока Тико ждал, тучи на небе разошлись.
Полная луна пригвоздила Тико к месту, возбуждение водопадом обрушилось на тело. Небо покраснело, очертания города стали резче, вода в каналах светилась, как раскаленная сталь. Впервые он полностью отдался лучам луны и чувствовал, как удлиняются его клыки.
Принц Леопольд, изогнувшись дугой, запрокинул голову к кровавой луне и завыл. Звезды за его спиной исказились, мерцающий воздух рвался, пока два мира сражались друг с другом.
Победил сильнейший.
Кожа на груди принца Леопольда лопнула, под ней виднелись кровь, голое мясо и шкура. Грудная клетка захрустела. Мышцы дергались, ребра ломались, будто мужчину мяли невидимые руки, выкручивая суставы и придавая телу новую форму. Одежда тоже рвалась, и Леопольд сдирал с себя лохмотья. Пальцы превратились в когти, кожу скрыл черный мех. Из разорванных длинными зубами десен текла кровь.
Леопольд, с запрокинутой головой, пронзительно завыл на луну.
Сейчас перед Тико стоял зверь.
Меч Леопольда со звоном упал на крышу, но принц едва это заметил. Его поглотило завершение трансформации, превращение человека в кригсхунда.
Тико метнулся вперед.
Он двигался так быстро, что очертания крыши на секунду размылись. Тико бросился к своему мечу, схватил его и встал в позицию, в которой чуть раньше стоял Леопольд. Ноги врозь, лезвие над головой.
— Готов к смерти? — спросил он.
Глаза кригсхунда вспыхнули, он подобрался и прыгнул. В прыжке зверь извернулся, и его когти пробороздили спину Тико. Под разорванной кожей сразу стало мокро и липко, а еще через секунду пришла резкая боль, и юноша упал на колени.
Красное небо дрогнуло.
В следующую секунду Тико осознал, что выронил меч.
Чудовище успело к мечу первым.
Оно стояло прямо на клинке. Из распахнутой пасти свешивался язык. Зверь, ухмыляясь, следил за Тико, вокруг которого растекалась лужа крови. Тико шагнул вбок, и кригсхунд сделал то же самое.
Тико шагнул еще раз. И еще.
Каждый шаг приближал его к мечу Леопольда. Пока он не оказался совсем рядом. Чудовище взвыло от смеха, когда Тико, едва схватив рукоять, выпустил ее и стиснул пальцы.
Меч зачарован.
Вот только магии Тико и не хватало.
Он снова потянулся к мечу, на пальцах вздулись волдыри. Принц оценил расстояние, и Тико едва успел увернуться от когтей, нацеленных на горло. Он уже был готов отступить, когда луну закрыл черный лоскут. Леопольд высоко подпрыгнул, стараясь поймать раздражающее существо.
И в эту секунду красное небо перестало дрожать.
— Стань собой, — проскрипела летучая мышь.
Сделать так — значит отбросить все правила, всю науку Атило о самоконтроле. Но Тико все равно повиновался приказу и обнял лунный свет. Раны на спине начали зарастать. Боль в пальцах исчезла. Город стал таким же отчетливым, как днем, — вытянулся во все стороны с пугающей ясностью. Дома засияли. В одно мгновение Тико овладел всеми тайнами и запахами города.
Он понял, откуда Леопольд цум Бас Фридланд и сторожевой пес у «Александрийца» знали, что он идет. Его сапоги воняли. Этот запах невозможно пропустить. А потом Тико ощутил в своей крови зелье, притупляющее все чувства, и избавился от него, вымел прочь.
Тико наступил на меч принца и, сломав его надвое, отшвырнул лезвие и рукоять. Может, в лезвии и есть магия, но рукоять — обычный металл. Тико отступил на шаг и одним взглядом охватил всю крышу. Сейчас ему…
«Хорошо», — пришло откуда-то слово.
Ему хорошо. Он собран. Здесь и сейчас. Первый раз за всю жизнь он стал собой. Пальцы удлинились. Кожа побелела. Когда он поднес руку ко рту, пальцы окрасились кровью. Клыки выросли. Но не так, как у этого чудовища. Он не превратился в животное, он стал лучше.
Вот что значит быть Падшим.
Скорость и сила — всего лишь побочные эффекты. Полезные, но побочные, как и отвращение к солнечному свету.
— Ты умрешь здесь, — произнес Тико.
Они встретились в прыжке. Столкнулись друг с другом с силой, от которой должны были сломаться человеческие кости. Тико приземлился тремя шагами дальше и развернулся боком. Кригсхунд оттолкнулся от парапета и прыгнул снова. Тико подсек зверя, когда тот приземлялся, и чудовище кубарем покатилось в угол.
Когда Тико схватил зверя за ноги, собираясь швырнуть его вниз, в канал, кригсхунд извернулся, и в плечо Тико впились когти, подтаскивая к пасти. Юноша чувствовал зловонное дыхание зверя. Оборотень казался теплым, как большая собака.
Если дергаться, когти вопьются глубже. Так просто не вырваться. А если прижаться теснее, до него достанут челюсти зверя. Кригсхунд сильнее, но Тико быстрее. А скорость что-нибудь да значит.
Тико инстинктивно ударил зверя коленом и услышал, как тот задохнулся. Он ударил еще раз и, когда хватка ослабла, вдавил локоть в горло кригсхунда.
Зверь пошатнулся, когтистая рука схватилась за шею. Кригсхунд, упав на колени, раскачивался взад и вперед, как будто беззвучно причитал. «Может, так оно и есть, — подумал Тико, — но это уже неважно».
На этот раз он ясно видел, как по лезвию меча пробежала рябь, следы магии. Чем ближе Тико подходил к своей цели, тем ярче пылал меч. Хайтаун Кроу создал клинок для одной-единственной цели. Убивать кригсхундов.
— Как насчет последнего желания? — поинтересовался Тико.
Принц Леопольд молча поднял на него глаза.
— Видимо, нет, — Тико отвел назад меч и чуть расставил ноги.
— Ты точно уверен, что нет последнего…
— Нет! Пожалуйста, не надо!
Голос раздался откуда-то сверху.
Тико замер. Он боялся обернуться. Боялся прислушаться к своим чувствам. Он уставился в глаза кригсхунда и увидел, как в них появилось что-то человеческое. Принц Леопольд чуть качнул головой.
— Не убивай его! — голос приблизился. — У Леопольда есть поместья. Он заплатит любой выкуп. Пожалуйста.
Убить Фридланда. Убить его сестру. Тико нужно только выполнить приказы, и он навсегда будет привязан к Ассасини. Он не смел обернуться.
— У меня есть приказ.
Тико должен доказать: он достоин быть Клинком. Ассасини убивали как кинжал, без раздумий и угрызений совести. Их существование направляли герцог и Совет. И не их забота, кого они убивают.
— Назад, — предупредил он.
Когда меч Тико был у цели, молодая женщина зарыдала. Кригсхунд изменялся. Конечности выпрямлялись, челюсти смещались, по лицу потекла кровь. По крыше покатится голова человека.
Тико выбрал точку на шее.
Меч уже опускался, когда девушка бросилась вперед и закрыла собой обнаженного Леопольда. С неба стремительно падал черный лоскут. Тико в последнюю секунду сумел изменить направление удара и вместо человека располосовал летучую мышь. Умирающая мышь отлетела в сторону и упала в грязь.
Заплаканная девушка посмотрела на Тико.
Она распахнула глаза, когда узнала юношу. Тико замер, не дыша, не в силах пошевелиться, и только смотрел на нее. Он охотился за этой девушкой целый год, а сейчас она нашла его. Девушка из базилики.
— Ты не убьешь Леопольда?
Тико молча покачал головой.
Он убрал меч и отступил подальше от искушения. Как он может не позволить принцу уйти? Один только взгляд на госпожу Джульетту похитил его волю. Он чувствовал, как ветер теребит волоски на ее руке. Ее запах сковывал Тико сильнее, чем зелье Якопо. Вокруг нее плясало золотистое марево. Она внушала благоговение, настолько абсолютное, что юноша был не в силах пошевелиться.
— Твоя цена? — прошептала Джульетта.
Тико прикоснулся к ее губам, неторопливо провел пальцем по щеке и чуть задержался на шее, почувствовав пульс. Она покраснела, потом взяла себя в руки. Заставила себя посмотреть ему в глаза.
— Я? — спросила она.
— Да, — ответил Тико. — Ты.
Он поднял девушку на ноги и, заглянув в глубину ее глаз, увидел свой силуэт на фоне ночного неба. В синих глазах таилось многое, недоступное никому. Тысячи искорок во тьме. Флотилия судов, подплывающих к острову.
— В базилике, — прошептала она. — Я почти…
«Я знаю».
Ее образ впечатался в память Тико. Вкус одной капли крови навсегда изменил юношу. Джульетта заточила его в этом нелепом городе.
— Ты позволишь Леопольду встать?
Она помогла германскому принцу подняться. Если мужчина нападет, Тико убьет его. Но Леопольд просто стоял, чуть покачиваясь. Он встретился взглядом с Тико, потом посмотрел на Джульетту. Попытался что-то сказать, но поврежденное горло не справилось.
— Все будет хорошо, — пообещала Джульетта.
Тоска в глазах Леопольда не требовала слов.

У госпожи Джульетты была собственная комната. На третьем этаже, над пиано нобиле и с видом на Рио ди Сан-Феличе. По периметру комнаты широким кольцом рассыпали соль. Во всех комнатах, коридорах и даже на лестницах особняка Фридланд лежали соляные полосы.
— Идея Леопольда, — сказала девушка. — Он хотел уберечь меня.
— От чего?
— От тебя, — ответила она со слезами на глазах.
Закрытое ставнями окно вело на высокий и узкий балкон; колонны поддерживали навес, крытый черепицей. Тико медленно открыл окно, уже зная — врагов там нет. Со временем он научился доверять своим инстинктам. Но слепо верить им — слишком самонадеянно.
Из осторожности он запер комнату и задвинул засов, прежде чем выглянуть наружу. Если кому-то понадобится влезть на ее балкон, он будет подниматься с канала, пользуясь трещинами в стене и каменными ребрами арки окна. На такое способен любой ученик Атило. Именно это заставляло Тико нервничать.
— Что ты делаешь?
Тико подтащил к окну большой деревянный сундук, окованный железом.
— Загораживаю их, — он указал на балконные двери.
Джульетта, подвязав занавески у кровати, молча кивнула и села на покрывало.
— Он не попытается войти.
— Меня беспокоит не Леопольд.
Ее глаза расширились. Она — та самая девушка, которую Тико встретил в базилике. Но что-то в ней изменилось. Как будто она многое пережила.
— Он бьет тебя?
— Никогда. Ни разу, — гневно вспыхнула Джульетта.
Рука Тико уверенно скользнула под ночную рубашку Джульетты, обнажая грудь. Груди были значительно полнее, чем он ожидал. Темные соски казались налитыми кровью. Он спустил ткань еще ниже, потом дернул девушку за руку, заставив ее выйти из рубашки.
Маленькие, но набухшие груди, узкие бедра и огненно-рыжие волосы между ног.
— Что это? — ее живот пересекал шрам. Тико коснулся рубца, прослеживая всю его длину.
Джульетта вздрогнула.
— Ты видишь в темноте?
Тико кивнул. Потом ответил вслух:
— Да, но только если совсем нет света. А сегодня мое зрение острее обычного.
Зачем он рассказывает?
— Откуда у тебя шрам? — спросил юноша.
Вместо ответа она выскользнула из его рук и исчезла в занавешенной арке. Когда она вернулась, то держала на руках ребенка, плотно замотанного в пеленки. От одного только взгляда Тико стеснило грудь.
— Твой?
Она с вызовом кивнула.
— Кто-то вырезал из тебя младенца?
— Хирург, Сарацин, — ответила она. — Разрезал живот, чтобы спасти мне жизнь. А потом зашил волосом из хвоста белого жеребца. Сказал, он всегда знал — однажды этот волос ему понадобится.
В голосе Джульетты слышался страх. Женщины ежедневно умирали при родах. Даже благополучные роды не избавляли от опасений и боли.
— Он сын принца Леопольда?
— Лео — не его сын, — сердито ответила Джульетта. — Он… Мой сын. Наш сын.
Она стояла обнаженной. Небольшие бедра, мягкий живот. Из набухших грудей тонкой струйкой сочилось молоко.
— Покорми его.
— Пока не нужно.
Она старалась встретиться взглядом с Тико, но комнату окутывала тьма, и у него было преимущество. Джульетта напомнила ему каменную статую на Рио Тера деи Ассасини, встреченную в самую первую ночь в этом адском городе. Ту, на которую молилась женщина.
— Ложись, — сказал он Джульетте. — И покорми его.
Она продолжала стоять. Тико подтолкнул ее к кровати и заставил улечься. Забрал у нее ребенка, распеленал и пристроил на ее груди. Потом снял с себя дублет, сапоги и рейтузы. Он оставил почти все оружие в углу комнаты.
Только стилет отправился под подушку.
Тико растянулся на кровати рядом с Джульеттой, коснулся ее живота и повел руку вдоль изгибов тела девушки. Округлые ягодицы, изгиб спины и плеч. В наступившей тишине Тико услышал, как Джульетта заплакала.
— Разве это так уж плохо?
Дурацкий вопрос. Джульетта напряглась, когда он прижался к ней. Ребенок с жадностью ел.
— Ты так молод, — наконец ответила она.
— Ты младше меня.
— Только годами. Знаешь, ведь потом он убьет тебя.
— Леопольд?
Она вздохнула:
— Мой дядя.
— Я не собирался убивать тебя. Я должен убить твоего любовника, понимаешь? В любом случае к чему мне твоя смерть? Откуда мне вообще знать, что ты здесь?
Она открыла было рот, но промолчала.
— Леопольд кригсхунд, — продолжал Тико. — Ты видела тварь, в которую он превращается.
— Это проклятие, — возразила она. — Леопольд не может сопротивляться проклятию. И он с самого начала мне все рассказал. Не хотел ничего скрывать.
— Могу я спросить тебя кое о чем?
— Ты едва не убил Леопольда. Лежишь голым на моей кровати. Мой ребенок рядом. Думаешь, я рискну отказаться?
— Не знаю. Рискнешь?
— Смотря о чем ты спросишь, — ответила она.
— Почему ты не вернулась домой? — вопрос казался очевидным. По крайней мере, для того, кто не имел дома. Для рожденного в рабстве и выросшего рабом. Для того, кто умрет в одиночестве и, возможно, совсем скоро.
— Мой дом здесь, — сказала Джульетта. — Был здесь. Особняк Дукале — просто дом, где живут дядя Алонцо и тетя Алекса. Ну, еще мой двоюродный брат. Бедный Марко, его всегда вспоминают последним.
— Он безумен?
— Все они безумны. Я могла стать такой же. Или уйти.
— И ты в это веришь?
— О да. Мне повезло, что меня похитили, — смирение в голосе Джульетты смешивалось с горечью. — Разреши Леопольду уйти и взять с собой ребенка. Убей меня, если кто-то должен умереть. Моему дяде этого хватит.
— Уйти куда?
Она пожала плечами.
— Франция исключена, там небезопасно. Византия будет пытать его, пока не выжмет все тайны.
— И что же остается?
— Может, Катай. На долгий срок.
— А на короткий?
— Кипр. Если Янус нас примет.
— Ты же собиралась выйти за него замуж?
— Ты нервничаешь? — вздохнула Джульетта. — Или всегда так много говоришь, когда… Когда собираешься овладеть женщиной.
— Это первый раз.
— Первое изнасилование? Как мило.
— Просто первый раз.
— Тебе понравится Леопольд, — Джульетта повернулась к нему, прикрывая груди ребенком. — Зверь внутри человека. И человек внутри зверя.
— Нет, — остановил ее Тико. — Я ничуть не похож на него.
Он запустил руку в волосы Джульетты и откинул ей голову, обнажая горло.
— Похож, — прошептала она.
Тико глубоко укусил ее за шею, кровь потекла ему в рот, на ребенка и простыни. Когда Джульетта закричала, а Леопольд начал колотить в дверь, Тико укусил сильнее, впитывая предложенную сладость жизни.

Тико пил ее жизнь. Пока ребенок плакал, а принц Леопольд молотил по двери, Тико подводил Джульетту к самому краю смерти. Кригсхунд знал, чем питается Тико, даже если сам юноша не знал этого.
Когда Тико открыл дверь, германец порывался убить его. Но Леопольд — слаб и ранен, а Тико полон жизни, как никогда раньше. Он чувствовал каждое движение на улицах города. Однако у ярости принца Леопольда была другая причина. Тико узнал о ней, когда гнев мужчины пошел на спад, сменившись слезами и чувством вины. Лучше бы ему умереть на крыше…
Тико больше не знает милосердия… Исполины…[22]
— Спаси ее, — потребовал Леопольд.
— Как?
— Не издевайся надо мной.
— Я не издеваюсь.
По лицу кригсхунда текли слезы, голос упал до еле слышного шепота.
— Твоя кровь, — взмолился он. — Смажь ее раны. Возьми дворец. Возьми золото. Все, что захочешь. Только спаси ее.
Принц Леопольд неотрывно смотрел на любимую женщину и ребенка у нее на груди. Тико прокусил вену на руке. Кровь потекла в рот Джульетты и на ее разорванную шею. Раны зарастали на глазах, как будто их коснулся святой.
Вместо голода на Тико снизошло спокойствие. Дикое возбуждение, вызванное полной луной, исчезло, как откатившийся после шторма прибой. И пока Тико гладил Джульетту по голове и смотрел, как она молча плачет на окровавленной постели, он понял, что любит ее.
Так же, как и Леопольд цум Бас Фридланд, повелитель Волчьих братьев и посланник германского императора в Серениссиме. И если его семья или семья Джульетты узнают об этом, они убьют Леопольда.
— Идите, — сказал ей Тико. — Уходите отсюда. Возьмите деньги, оружие, заберите все нужное твоему любовнику. — Тико остановился, что-то вспомнив. — А где сестра Леопольда? Атило сказал, он живет с сестрой.
— Атило иль Маурос? — переспросила Джульетта. — А он тут при чем?
— Я убил пятнадцать его людей, — Леопольд говорил подчеркнуто ровным тоном. — Примерно полтора года назад. В Каннареджо. Мы охотились за кем-то, а его люди охотились за нами. Там была бойня. Он убивал моих людей, а я — его.
— Леопольд…
— Да, — ответил он. — Мы охотились за тобой.
— Ты хотел убить меня? — голос Джульетты превратился в шепот.
— Захватить. Тогда я не знал тебя.
— Это не ответ, — она оперлась на локоть, осознала свою наготу и потянула на себя одеяло, практически скрыв под ним ребенка. — Бросьте мне его, — она указала на халат.
Мужчины встали. Леопольд принес халат и на мгновение сплел ее пальцы со своими. Казалось, Джульетта ничего не замечает. Завтра принесет страх, гнев и тревогу. А сегодня она побывала на грани смерти.
— Расскажи ей, почему вы сражались.
Леопольд посмотрел на Тико, явно собираясь сказать, что его это не касается. Но потом пожал плечами и ответил:
— Атило возглавляет Ассасини.
— Ты ошибаешься, их глава — господин Дольфино.
— Нет, — сказал Тико, — он прав.
— Герцог Марко приказал убить моего отца, — в голосе Леопольда слышался металл.
— Мой кузен?
— Твой покойный дядя. Когда мне предложили Венецию, разве я мог отказаться? Днем — посланник германского императора. Ночью — глава Волчьих братьев. Нам требовалось запугать вас. Запугать настолько, чтобы вы подписали договор о дружбе, — Леопольд нахмурился. — Я молил об этом поручении.
— Ради возможности схватить меня?
— Я не знал тебя, — в отчаянии произнес Леопольд. — Когда мне сообщили о твоем побеге из особняка Дукале, я не мог поверить в такую удачу. На поиски отправили всех Волчьих братьев в городе. Я слишком поздно понял, что нас преследуют Ассасини, и не успел отозвать кригсхундов. Мои друзья погибли, пытаясь добраться до тебя.
— И захватить?
— Или хотя бы убить, — в отблесках свечей Леопольд казался пепельно-серым. — Я рад, что мы не справились, — сказал он. — Я бы не вынес…
— Мы бы никогда не встретились. Ты бы никогда не узнал.
— Да, — ответил он. — Никогда.
Атило стоял в тишине раннего утра, не отрывая взгляда от балкона и не позволяя себе всматриваться в густой туман над лагуной. Сегодняшний туман почти полностью скрыл очертания монастыря Сан-Джорджио.
— Ты потерпел неудачу… — сказал регент ледяным голосом, его лицо побелело от гнева. Холодное пламя гнева куда опаснее обычных громких угроз. Принц Алонцо боялся. Он считал, что принц Леопольд жив.
Кригсхунды быстро выздоравливают. До этого дня Леопольд цум Бас Фридланд был непримиримым врагом. Посланника германского императора в Серениссиме связывали, по крайней мере внешне, определенные дипломатические рамки. Но сейчас любые ограничения сойдут на нет.
— У тебя есть оправдания?
В голове Атило крутились слова Десдайо.
«Если ты меня любишь, то спасешь его». Насколько сильно Атило любит ее? Достаточно, чтобы быть рогоносцем? Достаточно, чтобы жить, зная, что Якопо сказал правду — Десдайо видели, когда она выходила из погреба Тико.
Атило начинал в это верить.
— Нечего сказать?
— Мой господин?
— Прекрати переспрашивать. Ты сказал, это существо готово. И у него есть все необходимые навыки для… — принц Алонцо пренебрежительно махнул рукой. Мавр прекрасно знал, о чем речь.
— Мой господин, я был не прав.
— Да, вы оплошали. Оба, не так ли?
Это существо молча стояло на коленях у подножия трона. Его волосы слиплись от крови. Атило жестоко избил мальчишку. Старый наставник не мог определить, что заставило парня вернуться и сообщить о неудаче — глупость, невежество или храбрость. Он не справился. И больше Тико не сказал ни слова.
Позади юноши стоял злой и мутноглазый капитан Родриго. Он побывал в особняке Фридланд и дожидался возможности отчитаться.
— Мы отправим его к Черным крестоносцам для публичных пыток.
— Алонцо, — послышался голос от дверей. Алекса говорила на удивление мягко. Она явно понимала, насколько регент близок к какой-нибудь глупости.
— Чего тебе? — рявкнул Алонцо.
Алекса пропустила грубость мимо ушей. Принц пьян, кругом — слуги, а у нее и так непростая задача.
— Возможно, это не лучшее решение.
— Почему?
— Он юн.
— И что с того?
Детей пытали часто. Сыновей — желая осудить их отцов. Дочерей — их матерей.
— Ааа, — протянул Алонцо, не сразу найдя ответ.
Возраст Тико был ни при чем. Алексе было необходимо заставить Алонцо сделать паузу и задуматься. Палач наверняка узнает все подробности обучения Тико. Узнает истинную природу принца Леопольда. Кто знает, к каким осложнениям это приведет?
— Вина, — потребовал регент.
Дворецкий бросил взгляд на Алексу. Он не смел отказать принцу, но мог распорядиться разбавить вино и посильнее. Дворецкий долго и хорошо служил старому герцогу. Он был бы рад служить новому, но Марко только тупо пялился на тающий над лагуной туман.
Герцогиня кивнула. Когда Алонцо пьян, с ним проще справиться.
— Ты сказал, он готов, — настаивал регент. Он схватил кубок и одним глотком осушил его. — Ты говорил, он справится с задачей.
Слава богу, Родриго — верный человек. В прежние дни дела, связанные с Ассасини, никогда не обсуждали открыто. Во времена Марко III все решения принимал герцог, и они не обсуждались. Только изредка с герцогиней. Атило знал об этом только потому, что она сама ему рассказывала, когда они были вместе в постели.
Атило покосился и заметил, что герцогиня следит за ним.
— Ну? — спросил Алонцо. — Ты собираешься отвечать?
— Мой господин, мне жаль.
— Сожалений тут недостаточно. Тебе следует лучше подбирать своих людей.
— Это моя ошибка.
— Рад, что ты ее признаешь. Не следует увиливать от ответственности. Не так ли, Алекса? Родриго, докладывай.
— Кровь на крыше дворца, мой господин. Брошенное оружие. Сломанный клинок, — он поднял правую руку и снял повязку, открывая ожоги. — Зачарованный. Пришлось вызвать доктора Кроу. На третьем этаже — женская комната.
— Его сестра? — напряженным голосом спросила герцогиня Алекса.
Атило даже не подозревал о сестре принца Леопольда. И Алекса слишком нервничает. Сейчас, когда Атило успел немного поразмыслить, он понял: Алекса подозрительно спокойно восприняла неудачу Тико.
— Скорее всего, госпожа моя, — ответил Родриго.
— А как насчет слуг?
— Никаких признаков слуг, господин мой.
— Ты проверил?
— Да. Я проверил. Чердак заброшен.
Слуги обычно спали на чердаке. Они жарились летом и мерзли зимой вместе с голубями, крысами и старой мебелью.
— Леопольд цум Бас Фридланд и его сестра, одни в доме. На мой взгляд, это подозрительно, — глаза Алонцо заблестели. Он махнул пустым кубком, и к нему поспешила служанка. Принц следил за ней голодным взглядом. — Опиши ее комнату.
— Мой господин, на кровати спали. Простыни… нуждаются в стирке.
— Ты имеешь в виду то, о чем я подумал?
— Возможно, мой господин.
— Тогда говори яснее, — бросил Алонцо.
— Простыни испачканы, мой господин. Кровью, мочой и дерьмом. Либо она была убита там…
— Братом?
Капитан Родриго поморщился:
— Или ученик Атило убил ее первой.
Алонцо с новым интересом взглянул на Тико. Потом посмотрел на неподвижное лицо Атило.
— Родриго. Ты веришь в их смерть?
Капитан пожал плечами. Ошибка.
— Матрас пропитан кровью, — поспешно продолжил он. — На крыше брызги крови, следы схватки и сломанное оружие… Но нигде нет тел. Их могли убрать.
Или они живы. Чем больше регент пьет, тем легче прочитать его мысли. Родриго ясно видел — его хозяин в ярости и напуган.
— Смерть, — заявил Алонцо. — Таков мой приговор.
Алекса открыла было рот, но принц резко спросил:
— Вы не согласны?
— Такое решение нужно обсудить.
— Нет, не нужно… Пусть Черный мастер вытащит из него все тайны до одной, но без огласки. Хотя, возможно, я сам этим займусь, — на секунду всем показалось, что регент говорит серьезно. — Иди, — приказал он Родриго. — Уведи его.
— Куда, мой господин?
— Разумеется, в яму Крестоносцев.
— Раздень его…
Тико пытался понять, откуда раздается голос. Тюремщики завязали ему глаза и стянули руки за спиной, так что он уже почти не чувствовал пальцев. На лодыжках кандалы, но кляпа нет. Возможно, они ожидали какого-нибудь признания.
— Давай быстрее.
Грубые руки схватили его дублет, но застежки не поддавались. Тогда неизвестный ударил Тико, и он упал на землю.
— Достаточно.
Другой голос, теперь из-за спины.
— Не желаешь объяснить, что здесь происходит? — какие-то нотки в этом голосе заставили Тико стиснуть зубы. Рассудительность, которая режет слух.
— Господин, мы готовим его.
— А какой сегодня день?
— Суббота, господин, — испуганно ответил мужчина.
— И ты не считаешь такую подготовку греховным деянием?
— Господин, мы его не мучили. Нам только нужно снять с него одежду. Она не подходит… — голос превратился в придушенное бормотание, потом послышался стук. Когда Тико шевельнулся, насколько позволяли кандалы, он почувствовал рядом другое тело.
— Поднимите его.
Кто-то поставил Тико на ноги.
— Хорошо, — произнес голос. — Развяжите руки, снимите дублет и бросьте в яму голым. Кандалы оставьте. Я начну пытать в понедельник. Ясно?
— Да, господин. Простите, господин.
— Мой господин, — у Тико пересохло горло. Отчасти от страха, отчасти из-за того, что он ничего не пил с минувшей ночи. Голова болела от побоев Атило.
— Ты заговорил.
— Солнечный свет. Он…
— Жжет тебя. Так мне и сообщили. Интересный факт, тебе не кажется? Что же ты за грешник, если тебя жжет свет Господень? Подозреваю, наихудший из всех. Регент поручил мне лично допросить тебя. Неприятная задача, но я приложу к ней все усилия. И не стоит беспокоиться. Сейчас ты отправишься туда, где большую часть времени нет ни солнечного, ни любого другого света.
Послышались шаги.
— Я сам открою, — произнес мужчина.
Скрипнули петли, потом хлопнула дверь. Тюремщики напряженно прислушивались. Как только стало ясно, что мужчина ушел, Тико получил удар по почкам и вновь отправился на землю. От сильного пинка к горлу подступила желчь.
— Ты стоил мне человека, — прорычал голос.
— Старший…
— Чего?
— Если он вернется и увидит, будет беда.
— Испугался?
— Точно, не хочу испачкать штаны. Стоит мне увидеть Черного мастера, и я боюсь обделаться. Хочешь разозлить его? Ладно. Но я-то хочу еще пожить немного.
Послышался согласный шепот.
— Тогда брось его в яму, — сказал старший.
Тюремщики развязали Тико руки, но оставили глаза завязанными. Ноги были скованы цепью, соединяющей две железные оковы, к которым изнутри крепилась серебряная проволока. Единственное назначение оков — причинить боль. Там, куда он отправится, бегать негде.
— Слишком смазливый, добра от этого ему не будет, — захохотал тюремщик. — Сначала Ди, потом Голубой. После них Федерико, а уж потом — все остальные.
— Он там всего на два дня.
— Им хватит, — произнес голос. Кулак ткнул Тико в спину, он споткнулся и сделал три шага вперед, пытаясь восстановить равновесие.
— Вот сюда-то мы и идем.
Лязгнула крышка люка.
— Не сопротивляйся, — почти сочувственно прошептал ему на ухо чей-то голос. — Ты ничего не сможешь сделать. Прими все как есть и отложи месть до лучших времен.
— Чего ты там ему шепчешь?
— Ну, мол, все к лучшему.
— Чертовски верно. Ха, сладенькое мясцо. Даже жаль, что я предпочитаю щелки…
— Да, симпатичный парень, — сказал другой голос. — Надень на него платье, и не заметишь разницы, — мужчина заржал. — Хотелось бы попробовать. Ди не пожалел бы за это денег. — Он запнулся. Подождал неизбежного вопроса.
— Так говоришь, у Ди еще есть монеты?
— У него есть приятели. А у приятелей есть деньги.
Рука схватила Тико за плечо и поволокла к краю.
Тюремщик стянул повязку с глаз Тико, и юноша уклонился, избегая жестокого удара в бок. Он видел, что бывает после удара в печень. Если ты лишь блюешь и обделался, а в глазах почернело, значит, тебе повезло.
— Скользкий ублюдок.
— Ага, — выдохнул Тико, оценивая расстановку сил. Трое тюремщиков рядом, четверо — наверху лестницы, два уровня и три двери. И все это между ним и свободой. Шансы приемлемые, если он сможет измениться. Однако он скован серебряной проволокой, совершенно голый и, если выберется наружу, попадет на солнечный свет.
И он здесь заслуженно. Пусть так, однако он нуждается в некотором преимуществе. Тико выхватил из-за пояса тюремщика ржавый кинжал, шагнул назад и провалился в преисподнюю. Две секунды полета, а потом он приземлился на что-то мягкое. Оно выругалось и отползло в сторону.
— Твою мать! — прорычал человек.
Тико попал в подземную темницу.
Все вокруг, за исключением маленького островка в центре, заливала вода. На островке сгрудились трое. Половина других заключенных сидела в вонючей воде, кто по пояс, а кто по шею. Другая половина, хныча и богохульствуя, крутила огромное колесо у противоположной стены. Зловонную яму освещал единственный факел, закрепленный на решетке в потолке. Там находился люк.
— Кто из вас Ди? — спросил Тико.
— Я, мать твою. Умрешь ужасной смертью, понял?
Если принц Алонцо добьется своего, смерть Тико, несомненно, будет ужасной. Поскольку он быстро выздоравливал и медленно умирал, его смерть окажется намного ужаснее, чем предполагал регент. Однако мужчина с вывихнутым плечом хотел быть первым…
— А Голубой?
— Ты вообще о чем? — спросил мужчина, стоящий за Ди. Так или иначе, он ответил на вопрос Тико.
— Тогда ты, видимо, и есть Федерико?
Третий заключенный нахмурился. Он инстинктивно принял стойку уличного бойца. Моложе Ди и Голубого, мышцы крепче, кожа здоровее.
— Крутите колесо, ублюдки! — крикнул Ди.
Помпа снова заработала. Заключенные двигались шаг за шагом, их цепи звенели, а колесо крутилось, не позволяя воде затопить оставшийся клочок суши.
— Слышь, главный, дай я поправлю тебе плечо, — сказал Голубой. — А потом отдохнешь маленько. Нужно мышцы расслабить.
— Думаешь, — заявил Ди, — я на это клюну? Поспи немного, а я трахну его вместо тебя. Думаешь, я совсем дурак?
— Нет, главный, ты вовсе не дурак.
— Нет, — добавил Федерико, — мы так не думаем, — что-то в его голосе заставляло предположить: другие думают именно так.
— Ладно, замяли, — Ди с размаху стукнул ладонью по плечу и крякнул, когда плечо встало на место. — Вот так-то лучше. Теперь тащите его сюда. Я вам покажу, кто тут дурак.

Букинторо, церемониальное судно Марко, очистили, покрасили и заново позолотили. Днище очистили от ракушек, щели проконопатили смолой. Недавно свитые веревки поддерживали треугольный парус, а над ним развевался львиный флаг Серениссимы. На белом фоне флага высотой в человеческий рост красовался золотой крылатый лев Святого Марка.
Когда флаг не развевался над букинторо, он хранился в украшенном драгоценностями ящике за алтарем Сан-Марко. Флаг вынимали, только когда герцог справлял свою ежегодную свадьбу с морем или же вел войска в бой.
Герцог Марко IV сидел на черном троне семьи Миллиони, следил за чайками, преследующими барку, и тихонько напевал. Чайки рассчитывали на объедки и рыбьи внутренности, которые всегда остаются после такой флотилии.
Сегодня главную роль играл не регент.
Он не имел права жениться на море. Алекса, будучи женщиной, тоже не могла участвовать в ритуале. Марко IV заключал этот союз ради них, ради всего города и целой империи. Вряд ли он был способен понять: кольцо на его мизинце — подделка.
Разумеется, очень качественная.
Настоящая ляпис-лазурь, чистейшее золото. Точная копия. Мастер аккуратно воспроизвел даже царапины на старомодной оправе в византийском стиле. Кольцо — не столько подделка, сколько имитация. Алекса сожалела, что пришлось убить одного из лучших ювелиров Венеции, но за все приходится платить. Она беспокоилась только об одном: не откажется ли море от предложенной ему копии.
Люди с Запада тщательно исполняли свои ритуалы, но не задумывались об их смысле. Половина дворян считала этот день глупым суеверием. Другая половина полагала пышные торжества полезным инструментом, позволяющим держать горожан в благоговейном трепете и напоминать Арсеналотти об их месте. Никто из них не задумывался, что случится, если море откажется заключить союз… Яростные бури. Потерянные суда и рыбаки, возвращающиеся домой с пустыми сетями.
В устье лагуны флотилия замедлила движение, а потом и вовсе остановилась. Гребцы заняли свои места — они будут удерживать суда во время прилива. Только букинторо двинулся дальше.
— У тебя есть список заключенных? — спросил Алонцо.
— Да, мой господин, — голос Родриго был слышен на всей палубе. Традиция требовала от Марко в честь союза с морем освободить одного из заключенных. Огромные суммы переходили из рук в руки, семьи отчаянно пытались купить свободу для своих членов. Иногда деньги шли тем, кто действительно влиял на выбор. Чаще всего — нет, но это не имело значения.
— Тогда зачитай его.
Капитан поклонился. Быть фаворитом регента нелегко, иногда опасно даже взять перо в руку.
— Федерико, опытный фальшивомонетчик и убийца. Утверждает, что иногда оказывал услуги городу… — значит, преступник был шпионом. — Джованни Циско, торговец солью. Убил жену, ошибочно заподозрив ее в неверности. Господин Гандольфо, обвиненный врагами в лжесвидетельстве.
Капитан Родриго ставил на Гандольфо.
Не в буквальном смысле. Он очень близок к регенту, никто не примет его ставку. Даже старые друзья считали капитана слишком хорошо осведомленным.
— Названы все имена?
Традиция требовала три имени. Столько и было названо. Традиция предписывала даже этот вопрос.
— Да, мой господин, все.
— Тогда пусть наш герцог свершит правосудие.
Наверное, Алонцо нелегко признавать верховенство племянника. Интересно, подумал Родриго, сможет ли Марко повторить имя, которое герцогиня шепчет ему на ухо?
Напряженную тишину нарушило чье-то рыдание.
— Ты хочешь что-то сказать?
Все потрясенно уставились на герцога Марко. Спустя секунду взгляды обратились на рыдающую Десдайо. Каждый патриций знал, кто она такая. Никто не замечал ее, хотя у всех хватало сообразительности признать Атило. Он — один из Десяти. И, не исключено, любовник герцогини Алексы. Возможно, именно этим объяснялась заметная напряженность между ним и женщиной, стоявшей рядом.
— И что же?
— В список нужно включить Тико.
Принц Алонцо вскинул бровь:
— Кого?
— Мальчика, которого вы отправили…
— Отправили? Куда? — взгляд Алексы не отрывался от Атило. Старый воин чуть качнул головой.
— Я не знаю.
— Раб Атило обвинен в государственной измене, — твердо произнес Алонцо. — Наказание за измену — смерть. Его нельзя отменить.
— Раб не может совершить государственную измену.
В толпе кто-то ахнул. Формально Десдайо права. Раба можно обвинить в убийстве, изнасиловании и воровстве. Все это считалось изменой его хозяину. Но раб не может изменить государству. Такое понятие применялось только к свободному человеку.
— Ты понимаешь, о чем ты говоришь? — спросила Алекса.
Если измена доказана, то наказание — смерть. Но если раб Атило не несет ответственности, то виновным будет его хозяин.
— Да, — ответила Десдайо.

Когда Федерико и Голубой двинулись к Тико, он быстро оглянулся. К его лодыжке тянулся приземистый мужичок. Тико пнул его ногой, сломав нос, и услышал всплеск. Когда юноша рискнул еще раз оглянуться, недоросток пускал пузыри: двое парней удерживали его голову под водой.
— Будешь драться, парень, — предупредил Ди, — будет больнее.
— Смотря как ты дерешься, — ответил Тико. Он выхватил кинжал из-за спины и единым движением полоснул Голубого по горлу, ткнул Федерико в живот и метнул кинжал в Ди. Когда Ди, опускаясь на колени, схватился рукой за лицо, Тико шагнул вперед и вытащил клинок. Решив поставить эффектную точку, он вытер кинжал о лицо Ди, хотя сомневался, что его жест кто-нибудь заметит: в яме слишком темно. Тико подцепил ногой труп Ди и свалил его в воду. Потом отшвырнул оставшиеся тела. Люди на мелководье явно сильнее или злее, чем те, кто сидит по шею в воде. Значит, они — основная угроза. Здравый смысл подсказывал: эти люди должны увидеть презрение Тико.
— Кто-нибудь еще хочет драться?
Злобное рычание, оскорбления, но никто не рискнул принять вызов.
— Ну?
Недоросток уже перестал вырываться. Старик, который пытался спасти его, отступил на глубину. Парни вышли вперед и заняли место утопленника.
— Подожди, пока не оголодаешь, — пробормотал кто-то.
Тико обернулся на голос.
— И тогда?
— Тогда посмотрим, какой ты крутой.
Говорил здоровенный мамлюк с седоватой бородой, животом, торчащим вперед, как нос корабля, и по грудь в воде, но только потому, что присел.
— У него есть нож.
— Рано или поздно ему придется поспать, — фыркнул мамлюк. — Если есть нож, любой будет крут.
— Поверь, он крут и без ножа, — раздался мальчишеский голос откуда-то со стороны глубокой воды. — Такого вы еще не видели. Быстрый как молния. И сразу убивает.
— Эй, ты, — приказал Тико. — Иди сюда.
— Он же еще ребенок, — прошипел чей-то голос.
— Парень, который завалил Ди и Голубого, не сильно старше, — отозвался другой.
Руки принялись подталкивать мальчика к островку. Он вышел из воды и встал: голый, все ребра торчат, руки сжаты в кулаки. Мальчишка во все глаза смотрел на Тико.
— Ты, — произнес Тико.
Пьетро кивнул.
— Мне жаль… — каждое слово давалось Тико с трудом. — Мне жаль твою сестру.
— Это не твоя вина, — отрезал Пьетро.
Тико был бы рад согласиться с ним.
— Иди сюда, — сказал он. — Подержи мой нож.
От неожиданности мальчик ахнул, но схватил кинжал за рукоять и шагнул назад. Один из мужчин потянулся к ножу, но Пьетро сделал быстрый выпад.
— Любой, кто попробует отнять у Пьетро нож, ответит мне.
Все головы во тьме ямы повернулись к Тико. Он указал на широкогрудого мамлюка, подзывая его к себе.
— Если он справится, остров — его.
Вызов произвел впечатление. Люди на колесе остановились, но крики заставили их вновь приняться за работу.
— Их пора сменять, — прошептал Пьетро. — Но Ди мертв. Может, ты им скажешь? — мальчик говорил осторожно, опасаясь рассердить Тико.
— Сменяйтесь! — приказал Тико.
Колесо приводило в движение насос, который не давал обитателям ямы утонуть. Пока люди работали, изо дня в день, час за часом, вода стояла низко. По крайней мере, она оставляла островок посередине и мелководье на его склонах. Большинство людей могли стоять, а кое-кто даже присесть.
— Ладно, — сказал Тико. — Хочешь попытать счастья?
— Я заберу у тебя нож, — предупредил Пьетро мамлюк. — И если у тебя есть хоть капля мозгов, ты сам его отдашь.
Тико врезал мужчине ногой по промежности.
Он ударил сильно. Дождался, пока мамлюк выберется на сушу, шагнул вперед и ударил. Оковы на лодыжке расплющили мошонку мамлюка. Цепь на кандалах туго натянулась, и обе лодыжки Тико обожгло болью. Его проклятия заглушили вопли мамлюка.
Тико одним движением сломал ему шею и отбросил тело на мелководье.
— Нож, — взмолился чей-то голос. — Одолжи мне нож.
— Зачем?
— Я быстро его разделаю. Пожалуйста. В такую жару он уже завтра протухнет. Поверь, я в этом разбираюсь. Я раньше был мясником.
— Сколько ты здесь? — спросил Тико.
— Месяцы, — ответил человек. — Годы, десятилетия. Как определить время в аду? Так ты одолжишь мне нож?
— Нет.
Мужчина вздохнул и принялся стаскивать тела на мелководье. Недоросток остался плавать.
— Тогда лучше съесть то, что удастся.
И люди принялись за еду.

На палубе букинторо воцарилась тишина. Только скрипели канаты да плескалась вода. Даже герцог Марко прекратил стучать каблуками, зачарованный странным выражением лица Атило.
Эти господа уже год не замечали Десдайо, их дамы смотрели сквозь нее. Но сейчас все как один открыто таращились на девушку. Она стояла прямо — наивное лицо, мягкая кожа, тяжелая грудь, нежная улыбка. Но в глазах Десдайо сверкала сталь.
Алекса оценила ее характер.
— Позволь мне разобраться, — усмешка регента напоминала повадку кота, который уже добрался до сливок и канарейки и тут обнаружил добавку. Всем известно, как Алонцо ненавидит Атило. — Ты обвиняешь своего любовника в измене?
— Он мне не любовник, — объявила Десдайо.
Атило уставился в пол.
— Правда?
— Мы поженимся. Когда-нибудь, — с горечью ответила Десдайо. Ее глаза наполнились слезами. Она гордо вскинула голову. — Но клянусь, до тех пор я останусь девственницей.
Герцогиня улыбнулась под вуалью.
— Если, — заметила она, — ты обвиняешь любимого в измене, вряд ли свадьба когда-либо состоится.
— Нет, госпожа моя.
— А мне показалось, речь как раз об этом.
— Я не обвиняю господина Атило. Я говорю о невиновности его раба. Тико способен на измену не более, чем господин мой Атило. Должно быть, тут какая-то ошибка. Что такого ужасного он совершил?
Дворяне принялись посматривать на своих жен.
Все знали, дворянки иногда затевают романы со слугами. Молодые жены стариков искали хоть какой-нибудь ласки. То же касалось и женщин, чьи мужья больше интересовались мальчиками. Иногда жены просто скучали, или же слабовольные мужья закрывали на все глаза. Немногих женщин травили, отсылали к отцам или запирали в комнатах. Чаще всего слуги отправлялись в плавание с перерезанным горлом.
Но сейчас Десдайо публично объявила себя девственницей.
— Ты же не веришь в его вину?
Якопо мялся, явно растерявшись от вопроса Десдайо, которая бросила его на растерзание львам. Он присутствовал на барке только как телохранитель Атило. Пусть сегодня Пасха, день мира и празднества, но дворяне предпочитали разумную предосторожность.
— Госпожа моя, — промолвил он, — я вряд ли в силах…
— В силах, — неторопливо произнес Атило. Таким тоном он говорил на поле боя. Суровый взгляд был неотрывно направлен на Якопо. — И я хочу слышать твой ответ. Отвечай. Ты веришь, что мой раб виновен в какой-либо измене?
Возможно, только Алекса почувствовала ударение на «какой-либо».
— Как я могу… — Якопо запнулся. — Я слуга. Если я скажу «нет», господа сочтут меня лжецом. Если скажу «да», господа все равно сочтут меня лжецом. Не мне судить о таких…
— Ваше высочество, — голос Десдайо рассек поток оправданий. — Могу я удалиться, чтобы частным образом побеседовать с господином моим Атило?
Только через пару секунд Алекса осознала: Десдайо обращается к герцогу. Марко оторвался от созерцания чаек.
— Почему бы и нет?
Николо Дольфино ахнул и покраснел под взглядом герцогини Алексы. Даже под вуалью было заметно: герцогиня смотрит на него. Большую часть времени Марко едва мог связать пару слов, но это не имело значения. Все делали вид, что правит он. Выразить удивление вторым связным предложением Марко за день означало пренебречь правилами. Оскорбить.
Десдайо отвела Атило на корму букинторо. Перед ней красовался толстенький пляшущий херувим с крошечными гениталиями и уродливыми крылышками. Дерево не позолотили, а раскрасили золотом. Девушка взглянула на работу, отнявшую год жизни резчика, и пренебрежительно фыркнула.
— Ты меня любишь?
Атило сурово смотрел на нее. Десдайо никогда еще не видела его таким холодным и ожесточенным. Он носил свой возраст и опыт, как броню. Девушка чувствовала себя маленькой дурочкой, недостойной этого мужчины.
— Ответь, — сердито потребовала она.
Атило растягивал жестокое молчание.
— Я люблю тебя, — сейчас она снова заплачет. Десдайо злилась на себя, злилась на него. Злилась на полсотни людей, которые целый год не замечали ее, а сейчас наблюдали за представлением. — Люблю больше жизни.
— Я еще раз спрошу тебя, — промолвил Атило. — Ты заходила в его комнату?
— Так вот в чем дело. Ты подозреваешь меня… — она пристально смотрела на него. — В чем ты меня подозреваешь?
Он молча ждал.
Его ответ — в молчании и неподвижном взгляде. Атило без труда выиграет эту игру в гляделки. Он уже делал так раньше, по меньшим поводам. Незначащим. Хотя в тот момент они казались важными.
— Я жду ответа.
— Нет, — ответила Десдайо. — Не заходила.
Она заметила, как в его взгляде растет сомнение, и схватила суженого за руку. Атило сильнее, опытней в сражениях и в жизни. Вырвать у нее руку нетрудно. Но девушка так крепко сжимала его запястье, казалась такой испуганной, что он не решился.
Атило ждал продолжения.
Десдайо с облегчением вздохнула. Непонятно почему, но он чуть улыбнулся, а глаза немного потеплели.
— Вина невелика, — сказал он. — Совсем невелика. Я судил людей, — добавил он, как будто она не знала. — Людей вешали, когда я объявлял, виновен человек или невиновен.
Об этом она не знала.
Десдайо хотела рассказать ему правду и хотела, чтобы Атило уважал ее. Но возможно либо одно, либо другое, и девушка трусила. Она сама прекрасно это знала. Рискнуть всем и настаивать на правде? «Я заходила к нему, ничего не случилось». Ей не хватало смелости, уверенности в любви Атило. Сможет ли он поверить и забыть? В жизни Десдайо было множество малых правд, о которых она боялась рассказывать. Как же ей начать с такой большой?
Атило все еще смотрел на нее.
— Расскажи мне.
— Я зашла в его комнату. Ничего не случилось.
Взгляд Атило пронизал ее насквозь:
— Зачем?
— Я спрашивала Амелию, отпустишь ли ты его. Она сказала, возможно. Одних ты отпускаешь. Других — продаешь. Зависит от испытания… Нет, — Десдайо заметила, как он нахмурился. — Она не сказала, в чем заключается испытание. Я спросила, но она отказалась отвечать.
— И снова мы возвращаемся к вопросу: зачем?
— Он мне нравится, — ответила Десдайо, рискнув малой правдой. Может, ей не следовало это говорить. Но Атило только кивнул.
— Якопо тоже тебе нравится?
— Нет, — Десдайо помотала головой. — Я не доверяю ему. От него мурашки по коже. Всегда следит за мной. И такой вежливый, будто издевается. И он… хочет Амелию, — она покраснела.
Десдайо посмотрела в глаза Атило и покраснела еще сильнее. Любой мужчина хотел Амелию. Черная кожа, длинные ноги, узкие бедра… Она казалась газелью. Или тигрицей. Такой же свирепой, как тигрица в герцогском зоопарке. Но если Амелия — тигрица, Десдайо не хотелось задумываться, с каким животным можно сравнить ее.
— Я клянусь своей жизнью, ничего не было.
— Если Тико тебе нравится, следует ли мне беспокоиться?
Десдайо колебалась.
— Я знаю, что он такое, — наконец ответила она. — Он никогда не говорил. Но я узнала. Должно быть, ему ужасно грустно, — она подошла вплотную и прошептала Атило на ухо.
Атило изумленно свистнул.
— Десдайо.
— Да? Я ошиблась?
— Падший ангел, изгнанный из ада… Потому что его враги раскрашивали себя красным? И его дом сгорел? И он боится дневного света?
— Не смейся надо мной.
— Я не смеюсь, — ответил Атило. Он коснулся ее подбородка, а когда девушка посмотрела на него, улыбнулся. — Ты прекрасна. Дороже золота. Слаще меда. Прости за эти… — он мельком взглянул в сторону Алексы, — сложности… Мы поженимся летом, клянусь тебе.
— Но ты спасешь его?
Улыбка Атило слегка померкла.
— Ты веришь мне? Веришь, что я не обманывала тебя? Что я никогда не обману тебя?
— Да, — ответил Атило. — Думаю, да.
— Тогда докажи. Спаси Тико.
Лицо Атило посуровело. Лицо генерала, который делает свой выбор перед сражением. Обдумывает, какую цену готов заплатить за победу. Наверное, Десдайо просит слишком многого. Она уже собиралась взять слова обратно, и тут Атило кивнул…
— Это должно быть интересно, — заметила Алекса.
Испарения от сотни тел собирались на каменных стенах подземелья и клубились над грязной поверхностью воды, как пародия на туман в лагуне. Они кружились у прогнившей дорожки, приводившей в движение колесо, оседали, когда менялась смена, и вновь взмывали вверх, когда колесо начинало вращаться.
Лица вокруг лишь отдаленно напоминали человеческие: лишенные света, выбеленные туманом, сморщенная, опрелая от долгих лет в воде кожа.
Вскоре мерцающий факел у решетки догорел, и яма погрузилась во тьму. Должно быть, уже наступила ночь. Изредка проходившие поверху тюремщики даже не удосуживались погреметь решеткой. Кое-кто из них останавливался помочиться или присесть у решетки, а потом сбросить дерьмо вниз.
Тико спал урывками, минут по пять.
Это умение он развил еще в детстве: если ты не успевал вовремя прибежать на зов господина Эрика, то получал побои и лишался последней еды. Тико мог задремать, а потом в одно мгновение проснуться.
— Почему они засунули тебя сюда? — спросил Тико у Пьетро.
— Наверняка боялись, что я проболтаюсь о той ночи, — ответил он с уверенностью мальчишки, который уже все обдумал.
— Когда умерла Розалин?
Тико придерживал Пьетро за плечи, пока мальчик наконец не справился со слезами. Юноша чувствовал себя неловко, утешая ребенка. До сих пор Тико касался другого человека, чтобы убить или овладеть. Но мальчик оплакивал сестру. Тико лишил жизни ее убийцу, да только лучше от этого не стало. Ничуть.
— Нашел себе дружка?
Тико резко обернулся и увидел рыжеволосую девчонку, одетую в лохмотья.
А'риал была на пару лет старше Пьетро. Волосы закручены в неряшливый узел, скрепленный вороньей костью. От девчонки воняло, как от лисицы, а вокруг нее мерцало пурпурное сияние. Когда Пьетро перекрестился, она ухмыльнулась, блеснув белоснежными зубами.
— Нас никто не видит.
Вокруг них колыхалась полупрозрачная дымка, даже шум насоса утих.
— Я пришла с предложением.
— Ко мне или к нему? — Тико кивнул на Пьетро.
— Разумеется, к тебе… Герцогиня знает.
Его огорчила легкомысленность А'риал. Девчонка оборвала фразу, предоставив ему догадываться, что же именно знает герцогиня. О принце Леопольде? Ведь Тико дал ему уйти… О госпоже Джульетте?
— Да, — сказала А'риал. — Верно.
Пьетро, боясь смотреть на девочку, уставился в темноту за пределами ее магии. Он отодвинулся от нее как можно дальше, почти касаясь окружающего троицу мерцающего пузыря.
— Уходи, — сказала ему А'риал, открывая щель в магической дымке.
Тико схватил мальчика:
— Он останется.
— Коллекционируешь домашних зверьков?
— А разве герцогиня не собирает такую же коллекцию?
Удар попал в цель, глаза А'риал холодно сверкнули.
Она растянула дымку и указала на колесо и мокрые стены подземной темницы:
— Ты хочешь остаться здесь?
Даже внутри ее магического кокона воздух был влажным, горячим и зловонным.
— Но и это у тебя не выйдет, — сказала она. — После полуночи сюда прибудет Черный мастер, чтобы лично допросить тебя.
Пьетро ахнул.
— Убей себя, пока можешь. Убей ножом.
— Каким ножом? — резко спросила А'риал.
— Этим, — ответил Тико, приставив к ее горлу кинжал. Пьетро не заметил движения: вот Тико смотрит на девочку, а вот уже стоит рядом с ней с кинжалом в руке. Но Тико знал, он двигается, как обычный человек, только быстрее. Намного быстрее. Кончики пальцев А'риал засветились, и Тико чуть повернул клинок.
— Я ударю быстрее, чем ты.
— Невозможно.
— Рискнешь ошибиться?
А'риал медленно расслабилась и улыбнулась. Тико ждал, подозревая какую-то уловку, но девочка по-прежнему улыбалась, как самая обычная девчонка ее возраста, которая доставляет послание своей матери или госпожи.
— Герцогиня наблюдала, как ты бился с принцем Леопольдом. Она говорит, ты был великолепен. Но ты способен на большее. Обними свою суть. Заверши…
Тико не слушал. Его больше занимал другой вопрос. Как она следила за ним? Внутри похолодело. Что она видела? Начало боя? Не страшно. Внезапное появление Джульетты? То, как девушка предложила свою жизнь за жизнь Леопольда?
— Да, — сказала А'риал.
— Прекрати, — Тико вновь поднял кинжал.
— Постараюсь, — пожала плечами А'риал, — хотя это непросто. Но ты делаешь то же самое, верно? Ты все время так делаешь.
— Для чтения мыслей я должен прикоснуться.
— Нет, тебе так только кажется, — сердито возразила она. — Ты сам свой злейший враг. Моя хозяйка может спасти тебе жизнь.
— А взамен?
Девочка вздохнула. Она обняла Пьетро за плечи и притянула к себе. На мгновение мальчик прижался к ней, поверив в искренность ее объятия. Но Тико видел выражение лица А'риал. Отстраненное и чужое.
— Создай для Алексы армию бессмертных.
— Нет, — Тико отшатнулся.
Пьетро озадаченно следил за их перепалкой.
— Он все равно умрет. Когда ты уйдешь, его убьют. Просто за то, что ты его выделил. Так в чем же разница? Сделай это, и незачем волноваться из-за чепухи. Ты уже делал так раньше. Ребенок-попрошайка? Каждую неделю от голода и холода умирают десятки таких, как он. Ты пытаешься спасти их?
— Тут есть разница.
— Нет, — ответила А'риал. — Разницы нет. Возьми его. Спаси себя.
Умиротворение после кормления на Джульетте уже угасало. Тоненькая ниточка голода беспокойно крутилась в голове Тико. Но вместе со словами А'риал к нему пришло понимание: это шаг за грань. Сделаешь один, потом другой шаг, и так до тех пор, пока не перестанешь быть человеком.
Если он вообще когда-либо был им.
Тико вспомнил мучения принца Леопольда, искореженные мышцы, хруст костей, когда Леопольд превращался в волка.
— Я не стану.
Ужасное зрелище навеки отпечаталось в его памяти. Кожа лопается, невидимые руки сминают плоть и кости. Черные крестоносцы будут пытать Тико. Зачем ему самому пытать себя?
— Я предлагала дважды, — промолвила А'риал. — Третьего раза не будет. Но если ты позовешь, я приду.
— Никогда, — твердо ответил Тико.
—&n