Электронная библиотека азбогаведаю.рф

:: Сайт Бородина А.Н. http://азбогаведаю.рф:: АЗ БОГА ВЕДАЮ! :: Электронная библиотека аудиокниг, электронных книг, видеоролики, фильмы, книги, музыка, стихи, программа,Джордж Мартин,Танец с драконами Полная версия,азбогаведаю.рф Джордж Мартин « Танец с драконами » Полная версия

 

Джордж Мартин."Танец с драконами" Полная версия






ДЖОРДЖ МАРТИН
ТАНЕЦ С ДРАКОНАМИ

ПОСВЯЩЕНИЕ

Эта книга — моим поклонникам
Для Lodey, Trebla, Stego, Pod,
Caress, Yags, X-Ray and Mr. X,
Kate, Chataya, Mormont, Mich,
Jamie, Vanessa, Ro,
for Stubby, Louise, Agravaine,
Wert, Malt, Jo,
Mouse, Telisiane, Blackfyre,
Stone, Coyote’s Daughter,
и всех остальных безумных мужчин и диких женщин Братства Без Знамен.
Для моих интернет-волшебников:
Элио и Линды, лордов сайта Вестерос,
Winter и Fabio с сайта winter-is-coming,
Питера Гиббса с сайта Dragonstone,
с которого всё начиналось.
Для мужчин и женщин с сайта Asshai в Испании,
которые пели нам о медведе и девице на ярмарке
потрясающих фанатов в Италии,
которые дали мне так много вина,
для моих читателей в Финляндии, Германии,
Бразилии, Португалии, Франции, и Нидерландах
и всех читателей других дальних стран
которые ждали этот танец
и для всех друзей и поклонников,
с которыми я ещё не встретился.
Благодарю за ваше терпение

ПОЯСНЕНИЯ К ХРОНОЛОГИИ

Знаю, с момента выхода предыдущей книги прошло немало времени. Так что уместно будет освежить память.
Вы держите в руках пятый том цикла "Песнь льда и пламени". Четвертым был "Пир для воронов". Однако эта книга не следует за предыдущей в традиционном смысле, а, скорее, идет с ним в тандеме.
Обе книги подхватывают повествование сразу же после окончания событий описанных в третьей книги цикла — "Буря мечей". В то время как "Пир" сосредоточен на событиях, происходящих в Королевской Гавани, на Железных островах и в Дорне, "Танец" уводит нас к Черному Замку и Стене (а также за ее пределы) и на другую сторону Узкого моря, в Пентос и Залив Работорговцев, чтобы рассказать о Тирионе Ланнистере, Джоне Сноу, Дейенерис Таргариен и других персонажах, которые отсутствовали в предыдущем томе. Повествование в этих двух книгах не последовательное, а параллельное… и разделено скорее географически, а не хронологически.
Но только до определенного момента.
"Танец с драконами" — книга более объемная, нежели "Пир для воронов", она охватывает больший период времени. Во второй половине книги вы обнаружите, что некоторые персонажи из "Пира для воронов" снова выходят на сцену. И это означает именно то, что вы подумали: повествование выходит за временные рамки "Пира", и два потока снова сливаются в один.
На очереди "Ветра Зимы", в которых, надеюсь, всех вместе снова проберет до костей.
Джордж Р. Р. Мартин
Апрель 2011



1. ПРОЛОГ

Ночь была пронизана запахом человека.
Варг остановился под деревом и принюхался; ветви отбрасывали причудливые тени на его бурую с проседью шкуру. Дуновение ветра донесло до варга не только благоухание хвои, но и запах человека, а с ним и другие, не такие резкие запахи — лисиц, зайцев, морских котиков, оленей и даже волков. Все эти запахи тоже принадлежали человеку, знал варг, это была вонь старых шкур, неживых, дублёных, едва уловимая на фоне куда более отчётливых ароматов дыма, и крови, и разложения. Только человек сдирал шкуры с других зверей и носил на себе их кожу и шерсть.
Варги не боятся людей в отличие от волков. Ненависть и голод свели его брюхо, и он издал низкое рычание, взывая к своему одноглазому брату и маленькой хитрой сестре.
Он мчался между деревьев, а стая следовала за ним по пятам. Они тоже почуяли этот запах. Когда он бежал, он смотрел и их глазами, видя себя впереди. Из серых пастей при дыхании вылетали струйки тёплого, белого пара. Лапы покрылись твёрдыми, словно камешки, льдинками, но охота уже началась, и впереди их ждала добыча. Плоть, подумал варг. Мясо.
Одинокий человек беззащитен. Большой и сильный, с хорошим острым зрением, но туг на ухо и глух к запахам. Олени и лоси, и даже зайцы быстрее него. Медведи и кабаны свирепей в схватке. Но в стае люди опасны. Когда волки приблизились к добыче, варг услышал поскуливание детёныша и треск ломавшейся под неуклюжими человеческими лапами замерзшей за ночь ледяной корки. Он услышал шуршание их задубевших шкур и скрежет длинных серых когтей, которые люди несли в руках.
Мечи, прошептал его внутренний голос, копья.
Деревья отрастили ледяные клыки, свисающие с голых коричневых ветвей. Одноглазый промчался через подлесок, разметав снег. Стая последовала за ним. Вверх по холму, а затем вниз по склону, пока лес не расступился перед ними, а впереди не показались люди. Одна была самкой. Она прижимала к груди закутанный в мех комок — своего детёныша. Оставь ее напоследок, прошептал голос. Самцы опаснее. Они что-то рычали друг другу, как это обычно делают люди, но варг почуял их страх. У одного был деревянный зуб длиной с него самого. Он бросил его, но рука дрогнула, и зуб пролетел выше.
А затем стая настигла их.
Его одноглазый брат опрокинул метателя зуба в сугроб и вырвал ему глотку, пока тот брыкался. Его сестра проскользнула позади другого самца и разделалась с ним со спины. Ему же достались самка и ее щенок.
У нее тоже был зуб. Небольшой, сделанный из кости, но она выронила его, когда челюсти варга сомкнулись вокруг ее ноги.
Падая, она обеими руками обхватила своего пищавшего щенка. Под мехами у самки оказались лишь кожа да кости, но её груди были полны молока. Но самым сладким было мясо щенка. Волк оставил лучшие куски своему брату. Стая насыщалась добычей, а замерзший снег вокруг тел окрашивался в розовый и красный цвета.
За многие лиги от них, в хижине из грязи и веток с соломенной крышей, дымовым отверстием и утоптанной землёй вместо пола Варамир вздрогнул, закашлял и облизнул губы. Его глаза покраснели, губы потрескались, а во рту пересохло. Но вкус крови и жира заполнил его рот, даже несмотря на то, что надувшийся живот молил о еде. Плоть ребёнка, подумал он, вспоминая Шишака. Человеческое мясо. Неужели он пал так низко, что стал есть человечину? Он почти наяву услышал рычание Хаггона: "Люди могут есть мясо животных, а животные — мясо людей, но человек, питающийся плотью человека — мерзость."
Мерзость. Любимое слово Хаггона. Мерзость, мерзость, мерзость. Поедание человеческого мяса — мерзость, спаривание с другим волком — мерзость, а переселение в тело другого человека — худшая из всех мерзостей. Хаггон был слабаком, боящимся собственной силы. Он подох в слезах и одиночестве, когда я вырвал из него его вторую жизнь. Варамир лично съел его сердце. Он научил меня многому, и последнее, что я узнал от него — каково на вкус человеческое мясо.
Впрочем, в тот момент Варамир был волком. Он никогда не ел людского мяса своими зубами. Но и не осуждал свою стаю за устроенный пир. Волки страшно изголодались, как и он сам. Тощие, замерзшие и голодные, а добыча… двое мужчин и женщина с младенцем на руках, убегающие от поражения навстречу смерти. Им всё равно скоро настал бы конец, от усталости или от голода. А так было лучше и быстрее. Милосерднее.
— Милосерднее, — произнес он громко.
Горло саднило, но как хорошо было услышать человеческий голос, пусть даже и свой собственный. Воздух разил сыростью и плесенью, земля промёрзла и затвердела, а от огня было больше дыма, чем тепла. Он придвинулся к пламени насколько смог, то и дело кашляя и дрожа. В боку заныло — там, где открылась рана. Кровь пропитала штаны до самых колен и превратилась в твердую коричневую корку.
Колючка предупреждала, что такое может случиться.
— Я зашила рану как смогла, — сказала она, — но тебе надо отдохнуть и дать ей зажить, а то она снова откроется.
Колючка была последней из его спутников. Копьеносица, жесткая как древесный корень, с обветренным морщинистым лицом, покрытым бородавками. Остальные бросили их по пути. Один за другим они отставали либо уходили вперёд, направляясь в свои старые обиталища, а может, к Молочной реке, а может, к Суровому Дому, или же навстречу одинокой смерти в лесах. Варамир этого не знал, да и не хотел знать. Нужно было завладеть одним из них, когда была возможность. Одним из близнецов, или здоровяком со шрамом на лице, или рыжеволосым мальчишкой. Однако он испугался. Кто-нибудь из остальных мог сообразить, что случилось. И тогда они напали бы на него и прикончили. И ему не давали покоя слова Хаггона. Вот так он и упустил свой шанс.
После сражения тысячи бежали сквозь леса, голодные, испуганные, уходящие от резни, постигшей их у Стены. Одни твердили о возвращении в свои брошенные жилища, другие призывали снова напасть на ворота, но большинство просто растерялись, не зная, куда идти и что делать. Они спаслись от ворон в черных плащах и рыцарей в стальных доспехах, но теперь столкнулись с самым безжалостным врагом. Каждый день на лесных тропах появлялись новые трупы. Некоторые умерли от голода, некоторые — от холода, некоторые — от болезней. Другие же — от рук своих братьев по оружию, с которыми они вместе шли на юг под началом Манса Налетчика, Короля-за-Стеной.
Манс пал, на разные лады твердили друг другу выжившие, Манса схватили, Манс погиб.
— Харма мертва, а Манса взяли в плен. Остальные разбежались и бросили нас, — говорила Колючка, зашивая его рану. — Тормунд, Плакальщик, Шестишкурый, все эти храбрые бойцы. Где они сейчас?
Она меня не знает, понял тогда Варамир, да и откуда ей? Без своего зверинца он не походил на великого мужа. Я был Варамиром Шестишкурым, преломившим хлеб с Мансом Налетчиком. Он назвался Варамиром, когда ему было десять лет. Имя достойное лорда, достойное песен, могучее имя, вселяющее страх. Однако он удирал от ворон, как испуганный кролик. Ужасный лорд Варамир трусливо сбежал, но он бы не вынес позора, узнай об этом копьеносица. Потому и сказал, что его зовут Хаггон. Впоследствии он удивлялся, почему из всех имён, которые можно было выбрать, с его губ слетело это. Я съел его сердце, выпил его кровь, а он всё преследует меня.
В какой-то из дней их побега сквозь леса проскакал всадник на тощем белом жеребце, вещавший, что всем им следует идти к Молочной реке, где Плакальщик собирает войско, чтобы пересечь с ним Мост Черепов и захватить Сумеречную Башню. Многие пошли за ним, но большинство остались. После могучий воин в мехах и янтаре пронёсся от лагеря к лагерю, призывая всех выживших отправляться на север и укрепиться в долине Теннов. Почему он считал безопасным это место, когда сами Тенны покинули его, Варамир так и не узнал, но сотни людей пошли за ним. Еще сотни побрели за лесной ведьмой, которой было видение о кораблях, приплывших, чтобы доставить вольный народ на юг. "Нам нужно идти к морю," — кричала Матушка Кротиха, и её приверженцы повернули на восток.
Варамир отправился бы с ними, будь у него больше сил. Хотя море, серое и холодное, было так далеко. И он знал, что ему не дойти туда живым. Он умер уже девять раз и умирал сейчас, только на этот раз будет по-настоящему. Беличий плащ, — вспоминал он, — он зарезал меня из-за беличьего плаща.
Прежняя хозяйка плаща была мертва. Затылок разбит в красную кашу с кусочками костей, но плащ выглядел плотным и теплым. Шёл снег, а все свои плащи Варамир потерял у Стены. Шкуры, на которых спал, и шерстяное исподнее, сапоги из овечьей кожи и меховые перчатки, запасы медовухи и еды, пряди волос женщин, с которыми он делил постель, даже золотые кольца, подаренные ему Мансом — всё было потеряно и брошено. Я горел, я умер, а потом я побежал, почти обезумев от боли и ужаса. Он по-прежнему стыдился этого, но он был такой не один. Другие тоже бежали. Сотни, тысячи. Битва была проиграна. Пришли рыцари, непобедимые в своей стальной броне. Они убивали всех, кто продолжал сражаться. Выбор был прост: бежать или сдохнуть.
Однако от смерти не так-то легко убежать. Вот Варамир и не заметил мальчишку, когда нашел в лесу мёртвую женщину и опустился на колени, чтобы снять с неё плащ. Мальчик выскочил из укрытия и метнул в него длинный костяной нож, а затем вырвал плащ из его сведённых судорогой пальцев.
— Его мать, — сказала Колючка после того, как мальчишка убежал, — это был плащ его матери, и когда он увидел, что ты ее грабишь…
— Она была мертва, — поморщился от боли Варамир, когда костяная игла проколола ему кожу, — кто-то разбил ей голову. Какая-нибудь ворона.
— Не ворона. Рогоногие. Я видела это, — она вытащила иглу, стягивая края раны. — Дикари. А кто их теперь усмирит?
Никто. Если Манс мертв, вольный народ обречен. Тенны, великаны, рогоногие, гнилозубые пещерные люди и люди с западного берега со своими костяными колесницами… все они тоже обречены. Даже вороны. Эти ублюдки в чёрных плащах, может, еще не знают, но они погибнут со всеми. Враг близко.
Грубый голос Хаггона эхом звучал в его голове:
— Ты умрёшь дюжину раз, мальчик, и всякий раз смерть будет мучительной… Но когда придёт твоя истинная смерть, ты проживешь еще одну жизнь. Говорят, вторая жизнь проще и слаще.
Варамир Шестишкурый скоро узнает, так ли это. Он почуял свою настоящую смерть в клубах едкого дыма. Ощутил её в жаре своего тела, когда сунул руку под одежду и прикоснулся к ране. Его бил озноб, пробирая до костей. Может, на этот раз его убьет холод.
В последний раз его убил огонь. Я горел. Сначала, в замешательстве, он подумал, что его пронзил горящей стрелой один из лучников со Стены… Но огонь пожирал его изнутри. А эта боль…
Варамир уже умирал девять раз. Один раз от удара копьём, в другой раз ему перегрыз горло медведь, а однажды он истёк кровью, рожая мёртвого детёныша. Первой смертью он умер в шесть лет, когда отец раскроил ему череп топором. Но даже это не так мучительно в сравнении с огнем, опаляющим внутренности, потрескивающим на крыльях, пожирающим его. Попытавшись улететь от этой боли, он только раздул пламя сильнее и сделал его ещё жарче. Только что он парил над Стеной и его орлиные глаза отмечали движение людишек внизу. И вот уже огонь превратил сердце в чёрную головешку, вернул его душу в собственное тело, и он на какое-то время обезумел. Одного воспоминания об этом хватило, чтобы заставить его вздрогнуть.
Тут он заметил, что очаг потух.
Осталась лишь серо-черная кучка пепла с несколькими светящимися углями. Дым еще есть, нужно просто подбросить дров. Стиснув зубы от боли, Варамир дотянулся до груды веток, которые собрала Колючка, прежде чем ушла охотиться, и бросил в пепел.
— Держи, — прохрипел он, — гори.
Он дул на тлеющие угли, вознося немую мольбу безымянным богам лесов, гор и полей.
Боги не отвечали. Через некоторое время даже дым перестал идти. В хижине стало холоднее. У Варамира не было ни кремня, ни трута, ни сухой растопки. Самому ему ни за что не разжечь огонь снова.
— Колючка, — закричал он хриплым от боли голосом, — Колючка!
У неё был острый подбородок, плоский нос, а на щеке родинка с четырьмя черными волосками. Уродливое и неприятное лицо, но он многое бы отдал, чтобы увидеть её в дверях хижины. Надо было завладеть ею до того, как она ушла. Давно ли она ушла? Два дня назад? Три? Варамир не мог вспомнить. В хижине было темно, он то и дело засыпал и не знал точно, день на улице или ночь.
— Жди, — сказала она, — я вернусь с едой.
Так он и ждал, как дурак. Ему снились Хаггон, Шишак и все ошибки его долгой жизни. Но дни и ночи шли, а Колючка так и не возвращалась. Она не вернется. Варамир задался вопросом, не выдал ли он себя. Могла ли она понять это просто по его виду, или же он проболтался в бреду?
Мерзость, услышал он голос Хаггона. Это прозвучало так, будто он был здесь, в этой самой хижине.
— Она всего лишь уродливая копьеносица, — сказал ему Варамир, — а я великий человек. Я Варамир, варг и оборотень, это несправедливо, что она будет жить, а я умру.
Никто не ответил. Никого здесь не было. Колючка ушла. Бросила его, как и все остальные.
Родная мать тоже его бросила. Она оплакивала Шишака, но меня никогда. Тем утром, когда отец вытащил его из кровати, чтобы отвести к Хаггону, она даже не взглянула на него. Когда его тащили в лес, он кричал и брыкался, пока отец не дал ему пощечину и не велел замолчать.
— Твое место — с такими же как ты, — все что он сказал, бросив его к ногам Хаггона.
Он не ошибался, вздрогнув, подумал Варамир. Хаггон многому меня научил. Охотиться и рыбачить, свежевать тушу и чистить рыбу от костей, искать дорогу в лесу. И он научил меня пути варга и тайнам оборотня, хотя мой дар был сильнее его собственного.
Спустя годы он пытался найти своих родителей и рассказать им, что их Комок стал великим Варамиром Шестишкурым, но они были уже мертвы и сожжены. Стали деревьями и ручьями, камнями и землей. Стали прахом и пеплом.
В точности как говорила лесная ведьма в день, когда умер Шишак. Комок не хотел быть комком земли. Мальчик мечтал о дне, когда барды воспоют его подвиги, а смазливые девчонки будут его целовать. Когда я вырасту, то стану Королем-за-Стеной, пообещал себе Комок. И он им почти стал. Варамир Шестишкурый, одно это имя внушало людям страх. Он ехал на битву верхом на белой медведице ростом в тринадцать футов; ему подчинялись три волка и сумеречный кот, и он сидел по правую руку от Манса Налётчика. Это из-за Манса я сейчас здесь. Не надо было его слушать. Нужно было залезть в медведицу и порвать его на куски.
До Манса Варамир Шестишкурый был кем-то вроде лорда. Он жил в доме из мха, грязи и тесаных брёвен, который когда-то принадлежал Хаггону; при нем были звери. В дюжине деревень его встречали хлебом-солью и сидром, приносили плоды из своих садов. Мясо он добывал себе сам. Когда он желал женщину, то посылал за ней сумеречного кота; и на какую бы девушку он ни положил глаз, она смиренно шла в его постель. Некоторые плакали, но все-таки приходили. Варамир давал им свое семя, срезал прядь волос на память и отсылал обратно. Иногда какой-нибудь сельский смельчак приходил с копьём, чтобы сразить чудовище и спасти сестру, невесту или дочь. Таких он убивал, но никогда не причинял вреда женщинам. Некоторых даже одарил детьми. Щенки. Маленькие, хилые создания, как Комок, и ни у кого не было дара.
От страха он поднялся на ноги. Пошатываясь и держась за бок, чтобы остановить кровь из раны, Варамир направился к выходу, прикрытому рваной шкурой. Отдернул её и оказался перед белой стеной. Снег. Неудивительно, что внутри стало так темно и душно. Падающий снег завалил хижину.
Когда Варамир толкнул эту стену, мягкий и влажный снег осыпался, открывая выход. Снаружи была ночь, белая, как смерть; бледные тонкие облака танцевали перед серебряной луной, а тысячи звезд равнодушно на это смотрели. Он видел горбатые очертания засыпанных снегом хижин, а за ними — бледную тень закованного в лёд чардрева. К югу и западу простиралась огромная белая пустыня, в ней ничто не двигалось, кроме летящего снега.
— Колючка, — слабо позвал Варамир, соображая, как далеко она могла уйти. — Колючка. Женщина. Где ты?
Вдалеке завыл волк.
Дрожь пробежала по телу Варамира. Он знал этот вой так же хорошо, как некогда Комок знал голос своей матери. Одноглазый. Он был старший из трёх, самый большой и свирепый. Бродяга был легче, быстрее и моложе, а Хитрая — ловчее, но оба боялись Одноглазого. Матерый волк. Бесстрашный, безжалостный и дикий.
Варамир потерял власть над остальными своими зверями во время агонии, вызванной смертью орла. Сумеречный кот умчался в лес, белая медведица набросилась на людей и убила четверых, прежде чем ее проткнули копьем. Убила бы и Варамира, попадись он ей. Медведица ненавидела его и приходила в ярость всякий раз, как он входил в её шкуру или взбирался ей на спину.
Но его волки…
Мои братья. Моя стая. Много холодных ночей он провел со своими волками, прижимаясь к их косматым телам, чтобы сохранить тепло. Когда я умру, они попируют моей плотью, и оставят лишь кости, которые покажутся с оттепелью. Как ни странно, эта мысль его успокоила. Волки часто добывали ему еду во время их странствий, и будет правильно, если в конце он станет едой для них. И он вполне может начать свою вторую жизнь, терзая еще теплую плоть своего трупа.
Легче всего было вселяться в собак. Они живут так близко к человеку, что сами почти как люди. Скользнуть в собачью шкуру — все равно что надеть старый разношенный сапог. Как сапог создан для ноги, так и собака — для ошейника, хоть этот ошейник никто из людей и не видит. С волками было труднее. Человек может подружиться с волком, даже сломить его волю, но никто не может по-настоящему приручить волка.
— Волки и женщины связывают на всю жизнь, — часто говорил Хаггон, — когда берешь его — это брак. С этого дня волк — часть тебя, а ты — часть его. Вы оба меняетесь.
Других зверей лучше не трогать, говорил охотник. Коты тщеславны и жестоки, всегда готовы предать. Лоси и олени — добыча: если долго носить их шкуру, то даже самый храбрый человек станет трусом. Медведи, кабаны, барсуки, ласки… Хаггон с ними не связывался.
— Некоторые шкуры ты никогда не захочешь надеть, мальчик. Тебе не понравится то, во что ты превратишься.
Птицы, по его мнению, были хуже всего.
— Человек не должен покидать землю. Пробудешь слишком долго в облаках — и уже не захочешь возвращаться назад. Я знаю оборотней, которые пробовали ястребов, сов, ворон. Потом они даже в собственной шкуре всё время пялились в чертово небо.
Но не все оборотни думали так же. Однажды, когда Комку было десять, Хаггон взял его на сбор подобных им. В основном там были варги, братья-волки, но мальчик встретил и других, странных и увлекательных. Боррок очень походил на своего кабана, ему не хватало только клыков. У Орелла был орел, у Бриар — сумеречный кот (как только Комок их увидел, тоже захотел себе кота), и еще Гризелла с козлом…
Но никто из них не был сильнее Варамира Шестишкурого, даже Хаггон — высокий и зловещий, с твердыми как камень руками. Охотник умер плача, когда Варамир отобрал у него Серую Шкуру — вошел в него и забрал зверя себе. Не будет у тебя второй жизни, старик. Тогда он называл себя Варамиром Трёхшкурым. С Серой Шкурой стало четыре, хотя это был старый волк, тощий и почти беззубый, и вскоре он присоединился к Хаггону на том свете.
Варамир мог взять любого зверя, какого хотел, подчинить своей воле, сделать его плоть своей. Собака или волк, медведь или барсук…
Колючка, подумал он. Хаггон назвал бы это мерзостью, чернейшим из всех грехов, но Хаггон мертв, съеден и сожжен. Манс бы тоже его проклял, но Манса убили или взяли в плен. Никто и не узнает. Я стану копьеносицей Колючкой, а Варамир Шестишкурый умрет. Он предполагал, что его дар погибнет вместе с его телом. Он потеряет своих волков и проведет остаток дней костлявой женщиной с бородавками… но он будет жить. Если она вернется. И у него останутся силы захватить ее.
У Варамира закружилась голова. Он очнулся на коленях, с руками по локоть в сугробе. Зачерпнул пригоршню снега, наполнил им рот, втирал его в бороду и потрескавшиеся губы, всасывал влагу. Вода была такой холодной, что он с трудом её проглотил. И снова почувствовал, какой сильный у него жар.
Талый снег обострил голод. Желудок требовал еды, а не воды. Снег прекратился, но ветер усилился, наполняя воздух кристаллами. Они резали лицо, пока он пробивался через сугробы, а рана на боку то открывалась, то снова закрывалась. Пар вырывался изо рта белыми облачками. Он добрался до чардрева и нашел упавшую ветку; её длины хватило, чтобы сделать костыль. Опираясь на него, он побрел к ближайшей хижине. Может, жители что-то забыли, когда убегали… мешок яблок или немного сушеного мяса. Что-нибудь, что поможет продержаться до возвращения Колючки.
Он уже почти дошел, когда костыль треснул под его весом и ноги ушли из-под него.
Варамир не смог бы сказать, сколько он валялся, окрашивая снег кровью. Снег похоронит меня. Это будет мирная смерть. Говорят, к концу становится тепло и хочется спать. Хорошо бы снова ощутить тепло. Хотя ему стало грустно при мысли, что он никогда не увидит зеленые земли, теплые земли по ту сторону Стены, о которых пел Манс.
— Мир за Стеной не такой, как наш, — всегда говорил Хаггон, — вольный народ боится оборотней, но и уважает нас. А к югу от Стены коленопреклоненные охотятся на нас и забивают, как свиней.
Ты предупреждал меня, подумал Варамир, но ведь это ты показал мне Восточный Дозор. Ему было не больше десяти. Хаггон тогда обменял дюжину янтарных бус и сани, покрытые шкурами, на шесть мехов с вином, кирпич соли и медный котел. Восточный Дозор был более подходящим местом для торговли, чем Черный Замок: туда приходили корабли, нагруженные товарами из сказочных заморских стран. Вороны знали Хаггона как охотника и друга Ночного Дозора и ждали новостей о жизни за Стеной, которые он приносил. Некоторые знали, что он оборотень, но никто не упоминал об этом. Именно там, в Восточном Дозоре-у-Моря, мальчик начал мечтать о тёплом юге.
Варамир чувствовал, как на лице тают снежинки. Это не так ужасно, как гореть. Дай мне заснуть и не буди. Дай мне начать вторую жизнь. Его волки были теперь близко. Он чувствовал их. Он покинет это немощное тело и станет одним из них, будет охотиться по ночам и выть на луну. Варг станет настоящим волком. Но которым?
Не Хитрая. Хаггон назвал бы это мерзостью, но Варамир часто проскальзывал в ее шкуру, когда ее покрывал Одноглазый. Он не хотел бы провести свою новую жизнь сукой, разве что не будет выбора. Бродяга, молодой самец, подошёл бы лучше… Хотя Одноглазый больше и свирепей, и именно он брал Хитрую, когда у той была течка.
— Говорят, что ты забываешь, — рассказывал ему Хаггон за несколько недель до собственной смерти. — Когда плоть человека умирает, его дух живет внутри зверя, но с каждым днем память слабеет, и зверь становится чуть меньше варгом и чуть больше волком, пока не исчезнет все человеческое и не останется только звериное.
Варамир знал, что это правда. Когда он захватил орла, который принадлежал Ореллу, то чувствовал ярость другого оборотня от его присутствия. Орелла убил ворона-перевертыш Джон Сноу. Ненависть Орелла к убийце была столь сильна, что и Варамир возненавидел гадкого мальчишку не меньше. Он понял, кем был Сноу, когда увидел большого белого лютоволка, тихо ступавшего рядом с ним. Один оборотень всегда чувствует другого. Манс должен был позволить мне взять лютоволка.
Вторая жизнь в теле лютоволка была бы достойна короля. Он не сомневался, что смог бы им завладеть. У Сноу был сильный дар, но его никто не обучал. И он до сих пор боролся со своей природой вместо того, чтобы гордиться ей.
Варамир видел красные глаза, глядящие на него из белого ствола чардрева. Боги испытывают меня. Дрожь прошла по его телу. Он делал плохие вещи, просто ужасные. Крал, убивал, насиловал. Набивал брюхо человеческой плотью и лакал кровь умирающих, когда она хлестала, красная и горячая, из их разорванных глоток. Выслеживал врагов по лесу, бросался на них, когда они спали, выцарапывал кишки из животов и разбрасывал их по грязной земле. Каким сладким их мясо было на вкус.
— Это был зверь, не я, — сказал он хриплым шепотом, — вы дали мне этот дар.
Боги не ответили. Пар изо рта шел бледным туманом. Он чувствовал, как в бороде твердеет лёд. Варамир Шестишкурый закрыл глаза.
Ему снился знакомый сон о лачуге у моря, трёх скулящих собаках, женских слезах.
Шишак. Она плачет по Шишаку, и никогда не плачет по мне.
Комок родился на месяц раньше срока, и так часто болел, что никто не думал, что он выживет. Мать почти до четырёх лет не давала ему имени, а потом было уже слишком поздно. Вся деревня привыкла звать его Комком — именем, которое сестра Меха дала ему, когда он был еще в чреве у матери. Меха дала имя и Шишаку, но младший брат Комка родился в срок — большим, розовым и крепким, жадно сосущим материнскую грудь. Она собиралась назвать его в честь отца.
Но Шишак умер. Умер, когда ему было два, а мне — шесть, за три дня до именин.
— Твой малыш теперь с богами, — говорила лесная ведьма горевавшей матери. — Он никогда не будет страдать и голодать, не будет плакать. Боги взяли его в землю, в деревья. Боги везде вокруг нас, в камнях и ручьях, в птицах и зверях. Твой Шишак ушел, чтобы быть с ними. Он будет во всём, и всё будет в нём.
Слова старой женщины пронзили Комка как нож. Шишак видит. Он наблюдает за мной. Он знает. Комок не мог спрятаться от него, не мог укрыться за материнской юбкой или убежать с собаками от гнева отца. Собаки. Бесхвостый, Нюх, Ворчун. Они были хорошими собаками. Моими друзьями.
Когда отец нашел собак, они обнюхивали труп Шишака. Он не мог знать, кто это наделал, и занёс топор на всех трех. Его руки так тряслись, что Нюх замолчал с двух ударов, Ворчун свалился с четырех. Тяжелый запах крови повис в воздухе, визг умирающих собак был ужасен. Но Бесхвостый всё равно подошёл, когда отец подозвал его. Он был самой старой собакой, и выучка пересилила страх. Когда Комок скользнул в него, было уже поздно.
Не надо, отец, пожалуйста, пытался он сказать, но собаки не умеют говорить по-человечески, и оставалось только жалобно скулить. Топор расколол череп старого пса, и в тот же миг в хижине вскрикнул мальчик. Вот так они и узнали. На третий день отец потащил его в лес. Он взял топор, и Комок решил, что с ним будет как с собаками. Вместо этого его отдали Хаггону.
Варамира разбудили внезапно и грубо. Всё его тело тряслось.
— Просыпайся, — кричал голос, — вставай, нам нужно идти. Их сотни.
Снег покрыл его холодным белым одеялом. Так холодно. Когда он попытался сдвинуться, оказалось, что рука примёрзла к земле. Освобождаясь, он ободрал кожу.
— Вставай, — закричала она опять, — они приближаются.
Колючка вернулась к нему. Она схватила его за плечи, трясла, кричала ему в лицо. Варамир чувствовал её дыхание и ощущал её тепло, хотя щеки окоченели от холода. Сейчас, подумал он, сделай это сейчас или умри.
Он собрал все силы, вышел из своего и насильно вошел в её тело.
Колючка выгнулась и вскрикнула.
Мерзость.
Это она, он или Хаггон? Он так и не узнал. Его старое тело завалилось в сугроб, когда её пальцы разжались. Копьеносица яростно изгибалась и визжала. Сумеречный кот обычно дико дрался с ним, а белая медведица на время впадала в безумие, хватала деревья, камни и просто пустой воздух, но сейчас было хуже.
— Убирайся, убирайся, — он слышал крик из её рта.
Её тело шаталось, падало и вставало, руки молотили воздух, ноги дергались во все стороны в каком-то нелепом танце, пока их души боролись за её плоть. Она втянула морозный воздух, полмгновения Варамир упивался его вкусом и силой этого молодого тела, пока ее зубы не сомкнулись и его рот не наполнился кровью. Она подняла свои руки к его лицу. Он попытался опустить их, но руки не подчинялись, и она вцепилась ему в глаза. Мерзость, вспомнил он, утопая в крови, боли и безумии. Когда он попытался закричать, она выплюнула их язык.
Белый свет перевернулся и пропал. На мгновение он как будто оказался внутри чардрева и смотрел оттуда красными вырезанными глазами на то, как умирающий мужчина слабо дергается, лежа на земле, а безумная женщина, слепая и в крови, танцует под луной, плачет красными слезами и рвет на себе одежду. Затем оба исчезли, а он поднимался, растворялся; его дух летел с порывом холодного ветра. Он был в снеге и в облаках, был воробьем, белкой, дубом. Филин бесшумно пролетел между деревьями, охотясь на зайца. Варамир был в филине, в зайце, в деревьях. Глубоко в мерзлой почве земляные черви слепо рылись в темноте, и ими он тоже был. Я — лес, и все что в нём, ликовал он. Сотни воронов каркая взлетели в воздух, почувствовав его присутствие. Огромный лось взревел, потревожив детей, прижавшихся к его спине. Сонный лютоволк поднял голову и зарычал в пустоту. Лишь мгновение — и он уже оставил их в поисках своей стаи: Одноглазого, Хитрой и Бродяги. Волки спасут его, сказал он себе.
Это была его последняя человеческая мысль.
Настоящая смерть пришла внезапно. Он ощутил удар холода, как будто нырнул в ледяную воду замерзшего озера. Оказалось, что он мчится по залитому лунным светом снегу, а чуть позади бежит его стая. Половина мира потемнела. Он понял: Одноглазый. Он завыл, и Хитрая с Бродягой отозвались эхом.
На гребне холма волки остановились. Колючка, вспомнил он. Одна его часть скорбела по тому, что он потерял, а другая — по тому, что он сделал. Мир внизу превратился в лед. Пальцы мороза медленно обвили чардрево, касаясь друг друга. Пустая деревня больше не была пустой. Голубоглазые тени бродили среди сугробов. Кто-то в коричневом, кто-то в чёрном, кто-то совсем без одежды, их кожа была белой как снег. Ветер прошел по холмам, принеся с собой запахи: мертвая плоть, высохшая кровь, кожа. Шкуры смердели плесенью, гнилью и мочой. Хитрая зарычала и оскалила зубы, шерсть на загривке поднялась дыбом. Не люди. Не добыча. Не эти.
Существа внизу двигались, но не жили. Один за другим они подняли головы к трём волкам на холме. Последним взглянуло существо, которое раньше было Колючкой. Она была в шерсти, мехах и коже, а поверх одежды лежала изморозь, которая хрустела при движении и сверкала в лунном свете. Бледно-розовые сосульки свисали с кончиков её пальцев — десять длинных ножей из застывшей крови. В углублениях, где раньше были ее глаза, мерцал бледно-голубой свет, придавая её грубым чертам зловещую красоту, которой никогда не было при жизни.
Она меня видит.

2. ТИРИОН

Он пил всю дорогу через Узкое море.
Корабль был невелик, каюта Тириона еще меньше, а капитан запретил ему высовываться на палубу. Качка вызывала у него рвотные спазмы, а никудышная еда становилась еще отвратительнее, когда выходила наружу. Но зачем есть солонину, твердый сыр и хлеб, изъеденный червями, когда можно пить красное, кислое и очень крепкое вино? Правда, вином он тоже иногда блевал, но всегда можно было выпить еще.
— Мир наполнен вином, — бормотал он во тьме своей каюты. Его отец терпеть не мог пьяных, но что с того? Отец мертв. Он его убил. Стрела в живот, милорд! Только для вас. Если бы я только умел обращаться с арбалетом получше, непременно всадил бы стрелу в член, которым ты меня сделал, сраный ублюдок.
В трюме не было ни дня ни ночи. Тирион отмечал дни по появлению в каюте юнги с едой, к которой он не притрагивался. Мальчик неизменно приносил с собой щетку и ведро для уборки.
— Это дорнийское вино? — как-то спросил он мальчишку, вытаскивая пробку из меха. — Оно напоминает мне об одном змее, которого я знал. Забавный был парень, пока его не придавило горой.
Юнга не ответил. Он был довольно уродливым, хотя и куда привлекательнее, чем некий карлик с обрубком носа и шрамом от глаза до подбородка.
— Я тебя чем-то обидел? — спросил Тирион, пока мальчик прибирался. — Тебе приказали со мной не разговаривать? Или, может, какой-то карлик отпялил твою матушку? — Это тоже осталось без ответа. — Куда мы плывем? Ответь хотя бы на это. — Джейме что-то упоминал о Вольных Городах, но ни о каком конкретном не говорил. — В Браавос? Тирош? Мир? — Тирион предпочёл бы отправиться в Дорн. Мирцелла старше Томмена, и по дорнийским законам Железный Трон принадлежит ей. Я бы помог ей взойти на него, как предлагал Принц Оберин.
Но Оберин мертв, Григор Клиган превратил его голову в кровавое месиво своим железным кулаком. Станет ли Доран Мартелл даже думать о подобном, без поддержки Красного Змея за спиной? Скорее он закует меня в кандалы и отправит обратно к дражайшей сестрице. На Стене было бы безопаснее. Старый Медведь Мормонт говорил, что Ночному Дозору нужны люди вроде Тириона. Хотя Мормонта, возможно, уже нет в живых. Тогда новым Лордом Командующим вполне могли назначить Слинта. А этот сын мясника вряд ли позабудет, кому он обязан своей ссылкой на стену. Да и хочу ли я провести остаток своей жизни, поедая овсянку с солониной в компании воров и убийц? Не особенно, тем более, что остаток этот обещает быть недолгим. Уж Янос Слинт за этим проследит.
Юнга намочил щетку и принялся решительно оттирать пол.
— Ты когда-нибудь бывал в борделях Лисса? — осведомился карлик. — Может быть, это туда отправляются шлюхи? — Тирион не мог припомнить, как будет "шлюха" на валирийском, да и в любом случае было уже поздно: мальчик бросил щетку в ведро и удалился.
Вино затуманило мой разум. Он научился читать на высоком валирийском, еще сидя на коленях у своего мейстера, хотя то, на чем говорят в девяти Вольных Городах… это скорее уже не валирийский, а девять его диалектов, которые постепенно становились отдельными языками. Еще Тирион знал несколько слов на браавосском и немного болтал на мирийском. А благодаря одному наемнику, которого он знал еще в Утесе Кастерли, на тирошском он мог богохульствовать, обозвать человека мошенником и заказать кружку эля. В Дорне, по крайней мере, говорят на общем языке. Как и дорнийская пища и дорнийские законы, дорнийская речь имела привкус Ройна, но ее можно было понять. Да, Дорн это по мне. Он добрался до койки, хватаясь за эту мысль, словно ребенок за куклу.
Сон никогда не давался Тириону Ланнистеру легко. А на борту этого треклятого корабля и подавно, хотя время от времени он ухитрялся напиваться до такого состояния, что ему удавалось ненадолго отключиться. По крайней мере, ему не снились сны. За его недолгую жизнь их было предостаточно. И о таких глупостях вроде любви, правосудия, дружбы и славы. Как и снов, в которых он становился высоким. Все это было ему недоступно, теперь Тирион это понял. Одного он только не понял — куда отправляются шлюхи.
"Куда все шлюхи отправляются", таковы были последние слова его отца. Его последние слова, и какие слова. Арбалет тренькнул, лорд Тайвин осел назад, и Тирион Ланнистер оказался в темноте, ковыляющим бок о бок с Варисом. Должно быть, он каким-то чудом сумел спуститься по шахте на двести тридцать ступенек туда, где сияли оранжевые угли в глотке железного дракона. Он ничего этого не помнил. Только звук арбалетного выстрела и вонь отцовских потрохов. Даже умирая, он ухитрился меня обгадить.
Варис вел его сквозь туннели, но они не обмолвились и словом, пока не добрались до Черноводной, на которой Тирион одержал великую победу и оставил половину носа. Здесь карлик повернулся к евнуху и тоном, которым человек обычно сообщает о том, что он уколол палец, сказал:
— Я убил своего отца.
Мастер над шептунами был одет как нищенствующий брат: в побитый молью халат из грубой небеленой ткани с капюшоном, который скрывал его гладкие толстые щеки и круглую лысую голову.
— Вам не стоило подниматься по той лестнице, — вымолвил он с неодобрением.
"Куда все шлюхи отправляются". Тирион предупреждал отца не произносить этого слова. Если б я не выстрелил, он бы решил, что это все мои пустые угрозы. Он отобрал бы у меня арбалет, как когда-то отобрал Тишу. Он уже поднимался, когда я его убил.
— Шаю я тоже убил, — признался он Варису.
— Вы знали, кем она была.
— Знал. Но никогда не думал, кем окажется он.
Варис хихикнул:
— А теперь знаете.
Нужно было прикончить и евнуха тоже. Чуть больше крови на его руках, какая разница? Он не мог сказать, что тогда удержало его кинжал. Точно не благодарность. Варис спас его от палача, но только потому, что на него нажал Джейме. Джейме… нет, лучше о нем не думать.
Вместо этого он открыл новый мех с вином и присосался к нему, как к женской груди. Кислое красное сбежало по подбородку и пропитало грязную тунику — ту же самую, в которой он сидел в камере. Палуба раскачивалась у него под ногами, а когда он попытался встать, резко накренилась в сторону и стукнула его о переборку. Это шторм, дошло до него. Или же я напился сильнее, чем обычно. Его стошнило вином, и некоторое время он валялся в луже, размышляя, не утонет ли корабль. Это твоя месть, отец? Неужто Всевышний Отец назначил тебя своей Десницей?
— Такова расплата за отцеубийство, — произнес он под завывания ветра снаружи. Ему показалось несправедливым топить юнгу, капитана, и всех остальных за то, что натворил он один, но когда это боги поступали справедливо? И при этой мысли тьма поглотила его.
Когда он снова пришел в себя, его голова была готова взорваться, а корабль совершал тошнотворные круговые маневры, хотя капитан настаивал, что они прибыли в порт. Тирион попросил капитана заткнуться и слабо брыкнулся, когда здоровенный лысый матрос подхватил его одной рукой и отнес, извивающегося, в трюм, где его дожидалась пустая винная бочка. Она была низкая и маленькая, тесная даже для карлика. Все, на что был способен Тирион — это обмочиться. Его запихнули в бочку вниз головой, так что колени оказались прижатыми к ушам. Обрубок носа ужасно чесался, но руки были сдавлены так сильно, что он не мог даже пошевелиться, чтобы его почесать. Паланкин прямо по моему росту, подумал он, когда забивали крышку. Он услышал крики, когда его поднимали из трюма. При каждом отскоке его череп стукался о дно бочки. Мир завертелся, когда ее скатывали вниз, а потом она остановилась с таким грохотом, что он чуть не заорал. Затем другая бочка врезалась в него, и Тирион прикусил язык.
Это было самое долгое путешествие в его жизни, хотя вряд ли оно длилось более получаса. Бочку поднимали и опускали, катили и укладывали в кучу, переворачивали, ставили ровно и вновь куда-то катили. Сквозь деревянные планки доносились крики людей, а один раз неподалеку заржала лошадь. Хилые ноги Тириона свело судорогой, и вскоре они заболели так сильно, что заставили позабыть о гудящей голове.
Все закончилось как и началось: еще одним перекатыванием, от которого у него закружилась голова и осталось еще больше ушибов.
Снаружи доносилась речь на незнакомом языке… Кто-то принялся долбить бочку сверху и внезапно крышка с треском открылась. Внутрь хлынул свет и свежий воздух, Тирион жадно вздохнул и попытался встать, но смог только опрокинуть бочку и вывалиться на плотно утрамбованный земляной пол.
Над ним возвышался невероятно толстый мужчина с раздвоенной желтой бородой, сжимающий в руках деревянный молоток и железную стамеску. Его рубаха легко могла бы послужить шатром на турнире, а небрежно связанный пояс был расстегнут, выставляя напоказ огромное белое брюхо и пару больших грудей, висевших, словно два мешка с салом, покрытых жесткими желтыми волосами. Он напомнил Тириону мертвую морскую корову, которую однажды выбросило на берег возле пещер Утеса Кастерли.
Толстяк глянул вниз и ухмыльнулся:
— Пьяный карлик, — произнес он на общем языке Вестероса.
— Вонючая морская корова, — рот Тириона был полон крови. Он выплюнул ее на ноги толстяка.
Они находились в длинном тусклом погребе со сводчатыми потолками и каменными стенами, запятнанными селитрой. Их окружали бочки с вином и элем, которых было более, чем достаточно, чтобы поддержать одного страдающего от жажды карлика в течение ночи. Или всей оставшейся жизни.
— А ты дерзок. Мне нравится это в карликах.
Когда толстяк рассмеялся, его плоть затряслась так энергично, что Тирион испугался, как бы тот не упал и не раздавил его.
— Ты голодный, мой маленький друг? Уставший?
— Томимый жаждой, — Тирион с трудом поднялся на колени. — И немытый.
Толстяк втянул носом воздух:
— Да, ванна прежде всего. Потом еда и мягкая кровать, верно? Мои слуги позаботятся об этом, — он отложил инструменты в сторону. — Мой дом — твой дом. Друг моего заморского друга — друг Иллирио Мопатиса. Да.
А друг Паука Вариса — последний, кому бы я стал доверять!
Толстяк, однако, не подвел с обещанной ванной. Едва Тирион погрузился в горячую воду и закрыл глаза, как тут же уснул. Он проснулся обнаженным, на перине из гусиного пуха — столь мягкой, что казалось, будто он провалился в облако. Язык был шершавым, в горле пересохло, зато член был словно железный прут. Он скатился с кровати, разыскал ночной горшок и наполнил его, постанывая от удовольствия.
В комнате стоял полумрак, но в щели между ставнями пробивались желтые лучи солнечного света. Тирион стряхнул последние капли и поковылял по мирийскому ковру, мягкому, словно первая весенняя травка. Он неуклюже вскарабкался на кресло у окна и распахнул ставни, чтобы посмотреть, куда Варис и боги отправили его.
Под окном, как часовые вокруг мраморного бассейна, росли шесть вишен; их тонкие ветки были голыми и бурыми. Обнаженный мальчик с клинком наемного убийцы в руке стоял в воде, приготовившись к дуэли. Стройный и симпатичный, не старше шестнадцати лет, с прямыми светлыми волосами, доходящими до плеч. Он выглядел таким живым, что карлик не скоро осознал: мальчик сделан из раскрашенного мрамора, хотя его меч сверкал словно настоящая сталь.
За бассейном вставала кирпичная стена высотой в двенадцать футов с железными пиками наверху. За ней находился город. Вокруг залива теснилось море черепичных крыш. Он увидел квадратные кирпичные башни, огромный красный храм, далекое поместье на холме. У горизонта солнечный свет отражался от глубокой воды. Через бухту сновали рыбацкие лодки, их паруса трепетали на ветру, и он смог различить мачты кораблей, причаливших к берегу. Наверняка один из них направляется в Дорн или в Восточный Дозор-у-Моря. Однако у него не было денег, чтобы заплатить за поездку, и грести он бы тоже не смог. Пожалуй, я мог бы наняться юнгой и отработать проезд, позволив команде трахать меня всю дорогу через Узкое море.
Ему стало интересно, куда его занесло. Даже воздух здесь пахнет по-другому. Странные ароматы витали в прохладном осеннем воздухе, а с улиц за стеной до него доносился слабый отзвук незнакомой речи. Язык был похож на валирийский, но он мог разобрать лишь одно слово из пяти. Нет, это не Браавос, решил он. Но и не Тирош. Облетевшие деревья и холодный ветер также говорили против Лисса, Мира и Волантиса.
Услышав звук открывающейся двери за спиной, Тирион обернулся к своему толстому хозяину.
— Это Пентос, не так ли?
— Точно. Где ж еще нам быть?
Пентос. Да уж, не Королевская Гавань, что и говорить.
— Куда отправляются шлюхи? — услышал он собственный вопрос.
— Здесь, как и в Вестеросе, шлюх можно найти в любом борделе. Но тебе они не потребуются, мой маленький друг. Выбирай любую из моих служанок. Ни одна не посмеет тебе отказать.
— Рабыни? — многозначительно уточнил карлик.
Толстяк погладил один из зубцов своей напомаженной желтой бороды жестом, показавшимся Тириону в высшей степени неприличным.
— Рабство в Пентосе запрещено по условиям соглашения, заключенного нами с Браавосом сотню лет тому назад. Тем не менее, они тебе не откажут, — Иллирио неуклюже поклонился. — А сейчас мой маленький друг должен меня извинить. Я имею честь быть магистром этого города, и нас призывает к себе на совещание принц, — он улыбнулся, продемонстрировав полный рот кривых желтых зубов.
— Если хочешь, прогуляйся по поместью и его угодьям, но не вздумай выбираться за стену. Лучше никому не знать, что ты был здесь.
— Был? Разве я еще куда-то собираюсь?
— Вечером будет предостаточно времени обсудить это. Мы с моим маленьким другом поедим, выпьем и составим великие планы, да?
— Да, мой толстый друг, — ответил Тирион.
Он хочет использовать меня для собственной выгоды. Торговые принцы Вольных городов всегда думали только о собственной выгоде. "Солдаты пряностей и сырные лорды", с презрением отзывался о них его отец. Если как-то утром Иллирио Мопатис вдруг решит, что для него больше пользы от мертвого карлика, чем от живого, то уже вечером он вновь окажется упакованным в бочку. И лучше бы мне убраться отсюда, пока это день не настал. А в том, что он настанет, Тирион нисколько не сомневался: Серсея ни за что его не простит, да и Джейме не поблагодарит за стрелу в отцовском брюхе.
Легкий ветерок взволновал воду в пруду вокруг мальчика с мечом. Это напомнило ему, как Тиша трепала его волосы во время их фальшивого медового месяца, до того, как он помог отцовским солдатам изнасиловать ее. За время свого бегства он часто думал о тех солдатах, пытаясь припомнить, сколько же их было. Казалось, что такое не забывается, но нет. Десять? Дюжина? Сотня? Он не мог сказать. Они все были взрослыми мужчинами, высокими и сильными… хотя тринадцатилетнему карлику все мужчины кажутся великанами. Тиша точно знала, сколько их было. Каждый дал ей серебряного оленя, так что ей нужно было просто сосчитать монеты. Серебряный за каждого из них и золотой от меня. Отец настоял, чтобы он тоже заплатил. Ланнистеры всегда платят свои долги.
"Куда все шлюхи отправляются", вновь услышал он голос лорда Тайвина и звук тренькнувшей тетивы.
Магистр пригласил его осмотреть поместье. Тирион разыскал чистую одежду в сундуке из кедра, украшенного ляписом и перламутром. Облачаясь, он понял, что та была сшита на ребенка. Ткань выглядела довольно дорогой, разве что несколько старомодной, но штаны были велики, а рукава — коротки. Воротник же оказался таким узким, что, попытайся он его застегнуть, лицо бы почернело похуже, чем у Джоффри. Моль над ней тоже славно потрудилась. По крайней мере она не воняет рвотой.
Свое обследование Тирион начал с кухни, где обнаружились две толстухи и поваренок, которые с опаской наблюдали за тем, как он накладывает себе сыр, хлеб и фиги.
— Доброго утра, милые дамы, — обратился он к ним с поклоном. — Вы случаем не в курсе, куда отправляются шлюхи?
Когда они не ответили, он повторил свой вопрос на высоком валирийском, хотя вместо слова "шлюхи" употребил "куртизанки". На этот раз более молодая и толстая повариха пожала плечами.
Ему стало интересно, что будет, если он возьмет их под руки и потащит в спальню. Ни одна не посмеет тебе отказать, заявил Иллирио, но Тириону что-то подсказывало, что эти две не входили в их число. Женщина помоложе годилась ему в матери, а та, что постарше, могла быть матерью первой. Обе были почти такими же толстыми, как Иллирио, с сиськами больше головы Тириона. Я могу просто утонуть в их телесах. Хотя были способы умереть и похуже этого. Например так, как умер его отец. Нужно было сперва заставить его высрать немного золота. Лорд Тайвин всегда был скуп на похвалы и привязанности, но неизменно щедр, если дело заходило о золоте. Только одно на всем свете может быть печальнее безносого карлика — нищий безносый карлик.
Тирион оставил толстух с их хлебом и кастрюлями, и отправился на поиски винного погреба, в котором Иллирио прошлой ночью достал его из бочки. Найти его не составило труда. Здесь было столько вина, что можно было не просыхать сотню лет: сладкие красные вина Простора и сухие красные из Дорна, янтарное вино Пентоса и зеленый нектар из Мира, три десятка бочек борского золотого и даже вина сказочного Востока — из Миэрина, Кварта, и Асшая, что у края Тени. Наконец, Тирион выбрал бочонок крепленого вина, отмеченный личной печатью лорда Рунсфорда Редвина — дедушки нынешнего лорда Бора. У него был терпкий, обжигающий вкус и такой глубокий пурпурный цвет, что в полумраке винного погреба оно казалось черным. Тирион наполнил чашу и бутыль вдобавок, и понес их в сад, чтобы выпить под вишнями, которые видел из окна.
Вышло так, что он ошибся дверью и не сумел их отыскать, но это не имело значения. Сады с другой стороны дома оказались такими же прекрасными и даже более обширными. Он немного побродил по ним, прихлебывая вино. Окружающие его стены могли бы посрамить любой настоящий замок, а венчающие их декоративные пики выглядели удивительно голыми без украшения из человеческих голов. Тирион представил себе, как смотрелась бы голова сестры на одной из них: со смолой на золотых волосах, облепленная мухами, роящимися вокруг распахнутого рта. О да, и голова Джейме по соседству, решил он. Никто не смеет разлучать моего брата с сестрой.
Будь у него верёвка с крюком, он мог бы перелезть через эту стену. У него крепкие руки и небольшой вес. Он сумеет перебраться на ту сторону, если при этом не насадит себя на пику. Завтра поищу веревку, принял он решение.
За время своей прогулки он насчитал трое ворот: главный вход с привратницкой, задняя дверь возле псарни и садовая калитка, скрытая в зарослях плюща. Последняя была заперта, остальные хорошо охранялись. Охранники были толстыми, с гладкими, словно детские попки, лицами, и каждый из них носил остроконечный бронзовый шлем. Тирион распознал евнухов с первого взгляда. Он кое-что слышал об их репутации. Говорили, что они ничего не боялись, не чувствовали боли, и до смерти были верны своему хозяину. Мне бы пригодилась сотня-другая таких, как эти, подумал он. Жаль, что я не подумал об этом до того, как стал нищим.
Он прошел через колоннаду и под остроконечной аркой и очутился в вымощенном плиткой дворике, где прачка возле колодца полоскала хозяйское белье. С виду она была примерно его возраста, с тусклыми рыжими волосами и широким, конопатым лицом.
— Хочешь вина? — обратился он к ней. Она неуверенно посмотрела на него. — У меня нет еще одной чаши, поэтому можем разделить мою, — прачка вернулась к своему занятию, выжимая белье и вешая его сушиться. Тирион устроился на каменной скамье с бутылью в руке.
— Скажи мне, насколько я могу доверять магистру Иллирио? — при звуке этого имени она подняла глаза. — Настолько? — усмехнувшись, он скрестил свои хилые ноги и сделал глоток. — Я не собираюсь играть в его игры, что бы этот торговец сыром для меня ни придумал, но как я могу отказать ему? У ворот стража. Может, ты могла бы вывести меня, спрятав под юбкой? Я был бы так тебе благодарен! Я бы даже женился на тебе. У меня уже есть две жены, почему бы не обзавестись третьей. Ах, да, где же нам жить? — он выдал ей самую приятную улыбку из тех, что может изобразить человек, у которого нет половины носа. — Я тебе не говорил, что у меня есть племянница в Солнечном Копье? С Мирцеллой я бы мог сотворить в Дорне отличный переполох. Я бы мог устроить войну между племянницей и племянником, разве это не забавно?
Прачка повесила одну из туник Иллирио на веревку. Та была такой огромной, что легко могла бы служить парусом.
— Мне должно быть стыдно от подобных темных мыслей, ты совершенно права. Вместо этого я лучше отправлюсь на Стену. Говорят, что все грехи прощаются, когда вступаешь в Ночной Дозор. Однако в этом случае, боюсь, мне не позволят оставить тебя, милашка. Никаких женщин в Дозоре, никаких симпатичных конопатых женушек, которые могли бы согреть холодную постель, только холодный ветер, солонина и немного пива. Как думаете, миледи, я буду казаться выше в черном? — он вновь наполнил чашу. — Что скажешь? Север или юг? Стоит ли мне отправиться искупать грехи или лучше наделать новых?
Прачка бросила на него прощальный взгляд, забрала корзину и ушла. Похоже, мне не удается долго удерживать при себе жен, подумал Тирион. Как-то незаметно его бутыль опустела. Может, стоит пойти наполнить ее вновь? Однако от крепленого вина кружилась голова, а ступенки в подвале были довольно крутыми.
— Куда отправляются шлюхи? — спросил он у белья, качающегося на веревке.
Возможно, об этом стоило спросить у прачки. Не подумай, что я считаю тебя шлюхой, дорогая, но может ты знаешь, куда они отправляются? Или у отца. "Куда все шлюхи отправляются", сказал тогда лорд Тайвин. Она любила меня. Она была дочкой ремесленника, она полюбила меня, вышла замуж, доверилась мне.
Пустая бутыль выскользнула из рук и покатилась по плиткам двора. Тирион слез со скамьи и пошел ее поднимать. Наклонившись, он заметил несколько грибов, растущих среди треснувших плит. Они были белыми, с пятнышками и ребристой кроваво-красной мякотью под шляпкой. Карлик вырвал один из них и понюхал. Восхитительно, подумал он, и смертельно опасно.
Грибов было ровно семь. Может, Семеро пытаются ему что-то этим сказать? Он собрал все, стащил с веревки перчатку и бережно завернул их, после чего спрятал в карман. От этих усилий у него закружилась голова, поэтому он взобрался обратно на скамью, свернулся калачиком и закрыл глаза. Проснувшись, он обнаружил, что снова лежит в спальне, утопая в перине, а какая-то юная блондинка трясет его за плечо.
— Милорд, — сказала она. — Ваша ванна готова. Магистр Иллирио ожидает вас к трапезе через час.
Тирион оттолкнулся от подушек, положив голову на руки.
— Мне снится, или ты действительно разговариваешь на Общем языке?
— Да, милорд. Меня купили, чтобы услаждать короля, — она была голубоглазой и светлокожей, юной и гибкой.
— Уверен, что ты с этим справилась. Мне нужно выпить.
Она налила и подала ему чашу:
— Магистр Иллирио приказал, чтобы я терла вам спину и грела постель. Меня зовут…
— Мне это неинтересно. Ты знаешь, куда отправляются шлюхи?
Она покраснела.
— Шлюхи отдаются ради денег.
— Или ради украшений, платьев и замков. Но куда они все отправляются?
Девушка не понимала вопроса:
— Это загадка, милорд? Я в них не сильна. Вы скажете отгадку?
Нет, подумал он. Я и сам терпеть не могу загадок.
— Ничего я тебе не скажу. Сделай милость, ответь тем же.
Меня интересует только то, что находится у тебя между ног, едва не вырвалось у него. Слова уже были на языке, но каким-то чудом так и не слетели с губ. Она не Шая, напомнил себе карлик, просто дурочка, которая считает, что я играю с ней в загадки. По правде говоря, даже ее щель не особо интересовала его. Должно быть, я болен, или умер.
— Ванная, говоришь? Что ж, не стоит заставлять ждать великого торговца сыром.
Пока он мылся, девушка мыла его ноги, терла спину и расчесывала волосы. После этого она втерла приятно пахнувшую мазь в его икры, чтобы облегчить боль, и помогла вновь облачиться в детский наряд: старомодные штаны бордового цвета и голубой бархатный дублет, украшенный парчой.
— Милорд желает видеть меня после трапезы? — спросила она, зашнуровав его обувь.
— Нет. Я завязал с женщинами. Со шлюхами.
Ему не понравилось, как легко девушка перенесла это разочарование.
— Если милорд предпочитает мальчиков, я распоряжусь, чтобы кто-нибудь ожидал его в постели.
Милорд предпочел бы свою жену. Милорд предпочел бы девушку по имени Тиша.
— Только если он знает, куда отправляются шлюхи.
Девушка поджала губы. Она меня презирает, догадался он. Но не сильнее, чем я сам себя презираю. Хоть он и перетрахал кучу женщин, которым был отвратителен один его вид, в чем Тирион Ланнистер не сомневался, но все же некоторые из них, надо отдать им должное, хотя бы притворялись, что он им нравился. Немножечко честного отвращения может быть даже освежающим, как брют после десертного вина.
— Знаешь, я передумал, — сказал он. — Ожидай меня в постели. Голая, если нетрудно, потому что я буду слишком пьян, чтобы разбираться с твоими нарядами. Рот держи закрытым, а ноги раздвинутыми, и мы оба отлично проведем время, — он бросил на нее плотоядный взгляд, надеясь, что она испугается, но в ответ заслужил только отвращение.
Никто не боится карликов. Даже лорд Тайвин не боялся, хотя у Тириона был арбалет.
— Ты стонешь, когда тебя трахают? — спросил он ее.
— Если это угодно милорду.
— Возможно милорду будет угодно тебя задушить. Именно так я поступил с моей прежней шлюшкой. Думаешь, твой хозяин станет возражать? Определенно, нет. У него сотни таких, как ты, а я у него один, — на этот раз, когда он оскалился, то увидел тот страх, который хотел.
Иллирио возлежал на пышной тахте, пожирая острый перец и мелкий лучок из деревянного блюда. Его лоб был украшен испариной, а поросячьи глазки сияли над толстыми щеками. Драгоценности на его пальцах засверкали, когда он взмахнул рукой: оникс и опал, тигровый глаз и турмалин, рубин, аметист, сапфир, изумруд, гагат и нефрит, черный бриллиант и зеленый жемчуг. Я мог бы прожить годы, продавая эти кольца, задумался Тирион, однако, мне бы понадобился мясницкий тесак, чтобы присвоить их.
— Проходи, присаживайся, мой маленький друг, — Иллирио пригласил его движением руки.
Карлик вскарабкался в кресло. Оно было слишком велико для него. Это был целый трон, приспособленный для могучей задницы магистра — украшеннй подушками и оснащенный толстыми прочными ножками, способными выдерживать его вес. Всю свою жизнь Тирион Ланнистер прожил в мире, который был слишком велик для него, но в доме Иллирио Мопатиса его чувство несоответствия приобрело гротескные масштабы. Я словно мышь в пещере мамонта, подумал он. Но у мамонта неплохой винный погреб. От этой мысли ему захотелось выпить. Он попросил вина.
— Как тебе девушка, которую я прислал? — осведомился Иллирио.
— Если бы я хотел девушку, я бы ее попросил.
— Если она тебе не угодила…
— Она сделала все, что от нее требовалось.
— Надеюсь. Ее обучали в Лиссе, где лучше всех учат искусству любви. Королю она очень понравилась.
— Я убиваю королей, разве ты не слышал? — Тирион злобно улыбнулся поверх чаши с вином. — Мне не нужны королевские объедки.
— Как пожелаешь. Лучше приступим к еде, — Иллирио хлопнул в ладоши, и в комнату вбежали слуги.
Начали они с похлебки из крабов и удильщика и холодного супа из яиц с лаймом. Затем появились перепелки в меду, седло барашка, гусиная печень в винном соусе, пастернак в масле и молочный поросенок. От одного вида этого изобилия Тириону стало дурно, но он заставил себя из вежливости попробовать ложку супа, и, едва попробовав, обо всем забыл. Хоть поварихи и были старыми и толстыми, но дело свое знали отменно. Никогда прежде он не ел ничего вкуснее, даже при дворе.
Обсасывая косточки куропатки, он спросил Иллирио про утренний вызов. Толстяк пожал плечами.
— Неприятности на востоке. Астапор пал, Миэрин тоже. Гискарские рабовладельческие города, настолько древние, что весь мир — юнец по сравнению с ними.
Поросенок был разрезан на ломти. Иллирио дотянулся до одного с корочкой, взял руками, и обмакнул в сливовый соус.
— Залив Работорговцев далеко от Пентоса, — Тирион насадил гусиную печенку на кончик ножа. Отцеубийца проклят как никто, размышлял он, но я мог бы научиться наслаждаться этим адом.
— Это так, — согласился Иллирио. — Но мир — это одна большая паутина, и никто не может прикоснуться к одной нити, не потревожив остальные. Еще вина? — Иллирио засунул в рот перец. — Впрочем, нет, есть кое-что получше, — он хлопнул в ладоши.
На звук пришел слуга с блюдом, накрытым крышкой. Он поставил его перед Тирионом, и Иллирио потянулся над столом, снимая крышку.
— Грибы, — объявил магистр, когда донесся запах. — С легким ароматом чеснока, купающиеся в масле. Мне сказали, что вкус весьма изысканный. Возьми один, мой друг. А лучше два.
Тирион уже понес толстый черный гриб в рот, когда что-то в голосе Иллирио вдруг заставило его остановиться на полпути:
— После тебя, милорд, — он толкнул блюдо к хозяину.
— Нет, нет, — магистр Иллирио толкнул грибы обратно. На мгновенье показалось будто озорной мальчишка выглянул из обрюзгшего тела торговца сыром. — После тебя, милорд. Я настаиваю. Повариха приготовила их специально для тебя.
— В самом деле? — Он вспомнил повариху, муку на ее ладонях, тяжелые груди, пронизанные темно-голубыми венами. — Очень мило с ее стороны, но… нет, — Тирион осторожно положил гриб обратно в озерцо масла, в котором он плавал.
— Ты слишком подозрителен, — Иллирио усмехнулся в свою желтую раздвоенную бороду. Поди, каждое утро смазывает ее маслом, чтоб светилась как золото, решил Тирион. — Ты трус? Не слыхал о тебе такого.
— В Семи Королевствах такое считается великим нарушением закона гостеприимства — травить своих гостей за ужином.
— Здесь тоже, — Иллирио потянулся к своему кубку с вином. — Впрочем, если самому гостю угодно распрощаться с жизнью, отчего ж хозяину не оказать ему услугу, верно? — он сделал глоток. — Магистр Орделло был отравлен грибами почти полгода назад. Не так уж это и больно, как мне сказали. Несколько кишечных спазмов, вспышка боли где-то за глазами, и все. Лучше грибы, чем мечом по шее, не так ли? Зачем умирать со вкусом крови во рту, когда это может быть вкус масла и чеснока?
Карлик уставился в тарелку перед ним. От запаха масла и чеснока у него потекли слюнки. Какая-то его часть хотела этих грибов, даже зная, что они из себя представляют. Он был не настолько смел, чтобы воткнуть себе сталь в живот, но съесть кусочек гриба не так уж трудно. Это испугало его больше, чем он мог предполагать.
— Ты неправильно меня понял, — услышал он свой голос.
— Неужели? Любопытно. Если ты в ближайшее время хочешь утонуть в вине, только скажи — все будет сделано, и довольно быстро. Пытаться утонуть, осушая кубок за кубком — лишняя трата времени, да и вина.
— Ты неправильно меня понял, — повторил Тирион, уже громче. Маслянные грибы сияли в свете ламп, темные и манящие. — У меня нет желания умирать, уверяю тебя. У меня есть… — его голос замер в неуверенности. А что у меня есть? Жизнь, которую нужно прожить? Недоделанные дела? Дети чтобы их вырастить, земли чтобы ими править, женщина чтобы ее любить?
— У тебя ничего нет, — закончил за него магистр Иллирио, — но мы можем это изменить, — он вытащил гриб из масла и с вожделением принялся жевать его. — Восхитительно.
— Это неядовитые грибы, — возмутился Тирион.
— Нет. Зачем мне травить тебя? — магистр Иллирио съел еще один гриб. — Нам следует доверять друг другу. Давай, ешь, — он снова хлопнул в ладоши. — Нам предстоит большое дело. Мой маленький друг должен поддерживать свои силы.
Слуги внесли цаплю, фаршированную фигами, телячьи котлеты, бланшированные в миндальном молоке, сельдь в сметане, жареный лук, вонючий сыр, блюда с улитками и сладкими булочками, и черного лебедя в оперении. Тирион отказался от лебедя, который напомнил ему ужин с сестрой. Вместо этого он положил себе кусок цапли, сельдь, и немного сладкого лука. Слуги наполняли его чашу каждый раз, едва он ее выпивал.
— Для такого коротышки, ты пьешь слишком много вина.
— Убийство родичей — нелегкий работенка. От неё жутко хочется пить.
Глаза толстяка сверкнули, словно драгоценности на его пальцах:
— В Вестеросе есть люди, считающие, что убийство лорда Ланнистера — отличное начало.
— Лучше им не упоминать об этом в присутствии моей сестрицы, иначе они быстро лишатся языка, — карлик разломил ломоть хлеба пополам. — А тебе бы стоило выбирать слова о моём семействе, магистр. Хоть я и убийца родичей, но я по-прежнему лев.
Похоже, веселью сырного лорда не было предела. Он шлепнул себя по жирной ляжке и сказал:
— Вы, вестеросцы, все одинаковы. Пришиваете себе на грудь кусочек шелка с какой-нибудь тварью, и внезапно становитесь львами, драконами и орлами. Я могу отвести тебя к настоящему льву, мой маленький друг. Принц в своем зверинце держит целую стаю. Хочешь разделить с ними клетку?
Лорды Семи Королевств действительно слишком кичились своими гербами, был вынужден признать Тирион.
— Хорошо, — согласился он. — Ланнистеры — не львы. Но я все еще сын своего отца, и убью Джейме и Серсею сам.
— Как странно, что ты упомянул свою очаровательную сестру, — заметил Иллирио, поедая улиток. — Королева пообещала титул лорда всякому, кто доставит ей твою голову, невзирая на происхождение.
Ничего иного Тирион и не ожидал.
— Коли уж ты решил принять её предложение, то заставь и раздвинуть для тебя ноги. Лучшая часть меня в обмен на лучшую часть ее — это будет честной сделкой.
— Я скорее обменяю тебя на золото, равное моему весу, — торговец сыром захохотал так сильно, что Тирион испугался, как бы тот не лопнул. — Все золото Утеса Кастерли, почему бы и нет?
— Золото можешь забрать, — сказал карлик, чувствуя облегчение от того, что его не затопило полупереваренными угрями и сладостями из магистерского брюха, — но Утес — мой.
— Именно так, — магистр прикрыл рот рукой и издал могучую отрыжку. — Как думаешь, король Станнис вернет его тебе? Мне говорили, он ставит законы превыше всего. Твой брат надел белое, поэтому по закону Вестероса ты — законный наследник.
— Станнис, может, и подарит мне Утес, — кивнул Тирион. — Но есть еще крохотная проблема — цареубийство и убийство отца. За это он укоротит меня на голову, а я и так довольно маленький. Но с чего это ты решил, будто я собираюсь присоединиться к Станнису?
— А зачем еще тебе отправляться на Стену?
— Станнис на Стене? — Тирион почесал нос. — Что, семь проклятых адов, Станнис делает на Стене?
— Дрожит от холода, я полагаю. В Дорне гораздо теплее. Может, ему следовало отправиться туда.
Тирион стал подозревать, что та конопатая прачка знала больше слов на Общем языке, чем пыталась показать.
— Моя племянница Мирцелла как раз в Дорне. И я подумывал, не сделать ли ее королевой.
Иллирио улыбнулся, когда слуги поставили перед ними чаши с черешней и сливками.
— Что бедное дитя тебе сделало, раз ты решил ее убить?
— Даже убийцы родичей не убивают всех своих родных, — обиделся Тирион. — Я сказал, что собираюсь короновать ее, а не убить.
Торговец сыром проглотил черешню.
— В Волантисе чеканят монету с короной на аверсе и черепом на реверсе. Но монета одна и та же. Короновать ее — все равно, что убить. Дорн, может, и поддержит Мирцеллу, но одного Дорна мало. Если ты настолько умен, как утверждали наши друзья, ты это и сам понимаешь.
Тирион взглянул на толстяка другими глазами. Он прав в обоих случаях. Короновать ее — все равно, что убить. И я это понимаю.
— Пустые угрозы — это все, что у меня осталось. Эта, по крайней мере, заставит мою сестренку залиться горючими слезами.
Магистр Иллирио вытер сливки со рта тыльной стороной толстой ладони.
— Дорога к Утесу Кастерли проходит не через Дорн, мой маленький друг. И не вьется вдоль Стены. Но я уверяю тебя, такая дорога есть.
— Меня ведь признали изменником, цареубийцей и убийцей отца.
Эти разговоры о дорогах раздражали его. Он что, считает все это детскими играми?
— То, что сделал один король, другой может отменить. У нас в Пентосе есть принц, мой друг. Он устраивает балы и пиры, и разъезжает по городу в паланкине из слоновой кости и золота. Перед ним всегда шествуют три герольда: один с золотыми торговыми весами, второй — с железным мечом войны, а третий — с серебрянной плетью правосудия. В первый день каждого года он должен лишить девственности одну деву полей и одну деву морей, — Иллирио подался вперед, положив локти на стол. — Но если пропадут посевы или будет проиграна война, мы режем ему глотку, дабы умилостивить богов, и избираем нового принца из числа сорока семейств.
— Напомни мне никогда не пытаться стать принцем Пентоса.
— А разве в твоих Семи Королевствах как-то по-другому? В Вестеросе нет ни мира, ни правосудия, ни веры… а скоро не станет и еды. Когда люди мрут от голода или дрожат от страха, они ищут спасителя.
— Они могут искать, но если все что они найдут — это Станнис…
— Нет. Не Станнис. И не Мирцелла, — желтая улыбка стала шире. — Другого. Сильнее Томмена, великодушнее Станниса и с большими правами на трон, чем у Мирцеллы. Спаситель явится из-за моря, чтобы перевязать кровоточащие раны Вестероса.
— Прекрасные слова, — но Тириона они не впечатлили. — Слова — это ветер. И кто же он, этот проклятый Спаситель?
— Дракон, — торговец сыром увидел выражение его лица и рассмеялся. — Дракон с тремя головами.

3. ДЕЙЕНЕРИС

Она слышала, как мертвец поднимается по ступеням. Медленный, равномерный звук шагов опережал его, отзываясь эхом среди пурпурных колонн зала. Дейенерис Таргариен ожидала его на скамье из черного дерева, которую сделала своим троном. Ее глаза были сонными, а серебряно-золотые волосы растрепаны.
— Ваше Величество, — сказал Барристан Селми, лорд-командующий ее Королевской гвардии, — вам не нужно смотреть на это.
— Он умер за меня, — Дени стиснула на груди львиную шкуру. Под ней легкая белая льняная туника прикрывала ее до середины бедра. Ей снился дом с красной дверью, когда Миссандея разбудила ее. Одеваться было некогда.
— Кхалиси, — прошептала Ирри, — вы не должны прикасаться к мертвецу. Это к несчастью — прикасаться к мертвым.
— Только, если не вы сами убили его, — Чхику была крупнее Ирри, с широкими бедрами и тяжелой грудью. — Это всем известно.
— Известно, — согласилась Ирри.
Дотракийцы мудры в том, что касается лошадей, но могут быть полными глупцами во многом другом. Кроме того, они всего лишь девчонки. Служанки были ее ровесницами, на вид — взрослые женщины с черными волосами, бронзовой кожей и миндалевидными глазами, но все-таки девчонки. Их подарили ей, когда она вышла за кхала Дрого. Это Дрого подарил ей накидку, что была на ней — голову и шкуру храккара, белого льва Дотракийского моря. Шкура была слишком велика для неё и пахла плесенью, но в ней она чувствовала, будто ее солнце и звезды все еще был рядом.
Серый Червь появился на вершине лестницы первым, с факелом в руке. Его бронзовый шлем был увенчан тремя пиками. За ним следовали четверо Безупречных, неся на плечах мертвое тело. На их шлемах было лишь по одной пике, а лица выражали столь мало, что тоже казались отлитыми из бронзы. Воины положили тело к ее ногам. Сир Барристан поднял окровавленное покрывало. Серый Червь поднес факел поближе, чтобы она могла рассмотреть.
Лицо мертвеца было гладким и безволосым, но щеки разрезаны от уха до уха. Он был высоким, голубоглазым, с красивым лицом. Уроженец Лисса или Старого Волантиса, захваченный пиратами и проданный в рабство в красный Астапор. Его глаза были открыты, а из ран сочилась кровь. Ран было больше, чем она могла сосчитать.
— Ваше Величество, — сказал сир Барристан, — на кирпичах в переулке, где его нашли, была нарисована гарпия…
— …нарисована кровью, — Дейенерис уже знала, как это происходит. Сыны Гарпии устраивали резню по ночам и оставляли свой знак около каждой жертвы. — Серый Червь, почему этот человек был один? У него не было напарника? — По ее приказу, когда Безупречные патрулировали улицы ночного Миэрина, они всегда ходили по двое.
— Моя королева, — ответил капитан, — Ваш слуга Стойкий Щит был не на службе прошлой ночью. Он направлялся в… некое заведение… выпить и найти компанию.
— Некое заведение? О чем ты говоришь?
— Дом удовольствий, Ваше Величество.
Бордель. Половина ее вольноотпущенников была из Юнкая, Мудрые Господа которого прославились обучением постельных рабов. Путь семи вздохов. Бордели выросли как грибы по всему Миэрину. Это все, что они умеют. Им надо как-то выживать. Еда дорожала каждый день, в то время как плоть дешевела. Она знала, что в бедных районах между ступенчатыми пирамидами миэринской рабовладельческой знати были бордели на любой мыслимый эротический вкус. И все же…
— Что евнух надеялся найти в борделе?
— Даже тот, у кого нет мужского достоинства, в душе может все еще оставаться мужчиной, — ответил Серый Червь. — Мне говорили, что ваш слуга Стойкий Щит иногда платил женщинам из борделя за то, чтобы они лежали рядом и держали его в объятьях.
Кровь дракона не плачет.
— Стойкий Щит, — сказала она без слез. — Это его имя?
— Если так угодно Вашему Величеству.
— Хорошее имя, — Добрые Господа Астапора не позволяли своим рабам-солдатам даже носить имена. Некоторые из Безупречных вернули себе прежние имена после того, как она их освободила, другие выбрали себе новые. — Известно, сколько человек напало на Стойкого Щита?
— Ваш слуга не знает. Много.
— Шестеро или больше, — сказал сир Барристан. — Судя по ранам, на него напали со всех сторон. Его нашли с пустыми ножнами. Возможно, он сумел ранить кого-то из нападавших.
Дени молча помолилась о том, чтобы где-то сейчас один из Сынов Гарпии умирал, вцепившись в живот и корчась от боли.
— Почему они разрезали ему щеки подобным образом?
— Милостивая королева, — ответил Серый Червь, — убийцы затолкнули половые органы козла в горло вашего слуги Стойкого Щита. Ваш слуга убрал их перед тем, как принести тело сюда.
Они не могли скормить ему его собственные гениталии. Астапорцы не оставили ему ни ствола, ни корня.
— Сыны Гарпии осмелели, — заметила Дени. До сих пор они ограничивались нападениями на безоружных вольноотпущенников, убивая на улицах или вламываясь в дома под покровом ночи, чтобы зарезать их в постелях. — Это первый из моих солдат, убитый ими.
— Первый, — предостерег сир Барристан, — но не последний.
Я все еще на войне, поняла Дени, но на этот раз сражаюсь с тенями. Она надеялась на передышку от убийств, на время для того, чтобы строить и исцелять.
Сбросив львиную шкуру, она опустилась на колени рядом с трупом и закрыла убитому глаза, не обращая внимания на судорожный вздох Чхику.
— Стойкий Щит не будет забыт. Пусть его омоют, оденут в доспехи и похоронят в шлеме, со щитом и копьями.
— Как прикажет Ваше Величество, — сказал Серый Червь.
— Пошлите людей в Храм Граций и узнайте, не обращался ли кто-нибудь к Голубым Грациям с раной от меча. И объявите, что мы заплатим хорошую цену за меч Стойкого Щита. Расспросите мясников и пастухов и узнайте, кто кастрировал в последнее время козлов, — возможно, какой-нибудь козопас признается. — Впредь с наступлением темноты ни один из моих людей не должен ходить в одиночку.
— Ваш слуга все исполнит.
Дейенерис откинула волосы:
— Разыщите мне этих трусов. Разыщите их, чтобы я могла показать Сынам Гарпии, что это значит — будить дракона.
Серый Червь отдал честь. Безупречные вновь накрыли тело покрывалом, подняли его на плечи и вынесли из зала. Сир Барристан Селми задержался. Его волосы были седы, а в уголках бледно-голубых глаз образовались морщинки. Однако спина его все еще оставалась прямой, и годы не отняли у него мастерства в обращении с оружием.
— Ваше Величество, — сказал он, — боюсь, ваши евнухи плохо подходят для задач, которые вы им поручаете.
Дени села на свою скамью и вновь накинула на плечи шкуру.
— Безупречные — мои лучшие воины.
— Солдаты, а не воины, если позволите, Ваше Величество. Они были созданы для битвы, чтобы стоять плечом к плечу за щитами, ощетинившись копьями. Их учили подчиняться — бесстрашно, совершенно, без размышлений и промедления… а не разгадывать тайны или задавать вопросы.
— Рыцари подошли бы лучше? — Селми готовил для нее рыцарей, обучая детей рабов обращению с копьем и длинным мечом на вестеросский манер… но чем поможет копье против трусов, нападающих из теней?
— Не для этого, — признал старик. — И у Вашего Величества нет рыцарей кроме меня. Пройдут годы, прежде чем мальчики будут готовы.
— Тогда кто, если не Безупречные? Дотракийцы были бы еще хуже.
Дотракийцы сражаются верхом. Всадники полезнее на открытых полях и холмах, чем на узких улицах и в переулках города. За разноцветными кирпичными стенами Миэрина ее власть была еще слабее. В огромных поместьях на склонах холмов все еще трудились тысячи рабов — выращивали пшеницу и оливки, пасли овец и коз, добывали медь и соль. Хранилища Миэрина были полны зерна, масла, оливок, сушеных фруктов и солонины, но запасы истощались, поэтому Дени отправила небольшой кхаласар под командованием трех своих кровных всадников на завоевание отдаленных городов, пока Бурый Бен Пламм со своими Младшими Сыновьями защищал ее от вторжения Юнкая с юга.
Самую сложную задачу она доверила Даарио Нахарису, бойкому на язык Даарио с его золотым зубом, бородой в форме трезубца и плутовской улыбкой под пурпурными усами. За восточными холмами лежал хребет округлых гор из песчаника, Кхизайский перевал и Лхазар. Если Даарио сможет убедить лхазарян вновь открыть сухопутные торговые пути, то при необходимости зерно можно будет доставлять по реке или через холмы… но у ягнятников не было причин любить Миэрин.
— Когда Вороны-Буревестники вернутся из Лхазара, возможно, я смогу использовать их на улицах, — сказала она сиру Барристану. — Но до тех пор у меня есть только Безупречные, — Дени встала. — Прошу простить меня, сир. Просители скоро придут к воротам, и мне надо надеть длинные уши и вновь стать их королевой. Пригласите Резнака и Бритоголового. Я приму их, когда оденусь.
— Как прикажет Ваше Величество, — поклонился Селми.
Великая Пирамида тянулась в небо на восемьсот футов, от огромного квадратного основания до величественной вершины, в которой находились покои королевы, окруженные зеленью и благоухающими бассейнами. Когда холодный голубой рассвет забрезжил над городом, Дени вышла на террасу. На западе солнце сверкало на золотых куполах Храма Граций и порождало глубокие тени позади могущественных ступенчатых пирамид. В некоторых из этих пирамид Сыны Гарпии прямо сейчас готовят новые убийства, а я не в силах остановить их.
Визерион почувствовал ее беспокойство. Белый дракон лежал, обвившись вокруг ствола груши и положив голову на хвост. Когда мимо прошла Дени, он открыл глаза — два озера расплавленного золота. Его рога также были золотыми, как и чешуя, спускавшаяся по спине от головы до хвоста.
— Лентяй, — сказала она, почесав его под челюстью.
Его чешуя на ощупь была горячая, словно доспехи, надолго оставленные на солнце. Драконы — это плоть, созданная из огня. Она читала об этом в одной из книг, преподнесенных ей сиром Джорахом в качестве свадебного подарка.
— Ты должен охотиться с братьями, или ты опять подрался с Дрогоном?
В последнее время ее драконы совсем одичали. Рейегаль пытался схватить Ирри, а Визерион поджег токар Резнака, когда сенешаль заходил в прошлый раз. Я уделяю им слишком мало внимания, но где же мне найти для них время?
Визерион хлестал хвостом из стороны в сторону, колотя по стволу дерева с такой силой, что к ногам Дени упала груша. Расправив крылья, он даже не взлетел, а запрыгнул на парапет. Он растет, подумала она, когда дракон поднялся в небо. Они все растут. И скоро станут достаточно большими, чтобы выдержать мой вес. Тогда она полетит, как летал Эйегон Завоеватель, все выше и выше, пока Миэрин не станет таким маленьким, что она сможет заслонить его пальцем.
Она наблюдала, как Визерион поднимается, увеличивая круги, пока тот не скрылся за мутными водами Скахазадхана. Только тогда Дени вернулась в пирамиду, где ее ждали Ирри и Чхику, чтобы расчесать волосы и нарядить, как и подобает королеве Миэрина, в гискарский токар.
Одеяние было нескладным — длинная, свободная, бесформенная простыня, которую обматывали вокруг бедер, под одной рукой и через плечо, тщательно укладывая и выставляя напоказ свисающую бахрому. Обмотанное слишком свободно, оно грозило упасть. Обмотанное слишком туго — запутывало, связывало и вынуждало спотыкаться. Даже обмотанный должным образом токар приходилось постоянно придерживать левой рукой. Перемещение в токаре требовало мелких шажков и прекрасного равновесия, чтобы не наступить на неуклюже стелющуюся бахрому. Это была одежда не для тех, кто должен работать. Токар был одеждой господ, символом их богатства и власти.
Захватив Миэрин, Дени хотела запретить токары, но советники переубедили ее.
— Матерь Драконов должна носить токар, иначе ее возненавидят навеки, — предупредила Зеленая Грация Галазза Галар. — В вестеросской шерсти или в платье из мирийского кружева Ваше Сиятельство всегда будет среди нас посторонней, нелепой чужеземкой, варварской завоевательницей. Королева Миэрина должна быть леди Старого Гиса.
Бурый Бен Пламм, капитан Младших Сыновей, объяснил доходчивее:
— Тому, кто хочет быть королем кроликов, лучше бы носить длинные уши.
Длинные уши, выбранные ей сегодня, были сделаны из легкого белого полотна с бахромой из золотых кисточек. С помощью Чхику и с третьей попытки у нее, наконец, получилось правильно обмотать вокруг себя токар. Ирри принесла корону, выкованную в форме трехголового дракона, символа ее дома. Кольца его тела были из золота, крылья — из серебра, а три головы — из слоновой кости, оникса и нефрита. Еще до конца дня от ее веса шея и плечи Дени одеревенеют и будут ныть. Корона не должна легко сидеть на голове. Кто-то из ее венценосных предков однажды сказал это. Кто-то из Эйегонов, но который? Пять Эйегонов правили Семью Королевствами Вестероса. Мог бы быть и шестой, если бы псы Узурпатора не убили сына ее брата, когда тот был еще грудным младенцем. Если бы он выжил, я бы могла выйти за него замуж. Эйегон был бы мне ближе по возрасту, чем Визерис. Когда Эйегон с сестрой были убиты, Дени только зачали. Отец детей, ее брат Рейегар, погиб еще раньше от руки Узурпатора на Трезубце. Ее брат Визерис умер в Вейес Дотраке, вопя от боли, с короной из расплавленного золота на голове. Они и меня убьют, если я позволю. Ножи, погубившие Стойкого Щита, предназначались для меня.
Она не забыла детей рабов, которых Великие Господа прибили гвоздями к столбам вдоль дороги от Юнкая. Их было сто шестьдесят три, по ребенку на каждую милю, прибитых к мильным столбам с вытянутой рукой, указывающей ей путь. Когда Миэрин пал, она приказала развесить по столбам столько же Великих Господ. Их медленная кончина сопровождалась роями мух, а зловоние долго еще ощущалось на площади. И все же иногда ей казалось, что она зашла недостаточно далеко. Миэринцы были коварными и упрямыми людьми, сопротивлявшимися ей на каждом шагу. Они освободили своих рабов, да… но тут же наняли их обратно в качестве слуг за такую ничтожную плату, что многие едва могли себя прокормить. Те же, кто был слишком стар или слишком юн для работы, были просто выброшены на улицу вместе с больными и калеками. И все равно Великие Господа собирались на вершинах своих пирамид, чтобы пожаловаться на драконью королеву, заполонившую их прекрасный город толпами немытых нищих, воров и шлюх.
Чтобы править Миэрином, я должна завоевать миэринцев, как бы я их ни презирала.
— Я готова, — сказала она Ирри.
Резнак и Скахаз ожидали ее на вершине мраморной лестницы.
— Великая королева, — объявил Резнак мо Резнак. — Вы так ослепительны сегодня, что я боюсь смотреть на вас.
На сенешале был темно-бордовый шелковый токар с золотой бахромой. Маленький потный человечек пах так, словно искупался в духах, и разговаривал на ломаном высоком валирийском, сильно искаженном и приправленном густым гискарским рычанием.
— Ты очень любезен, — ответила Дени на том же языке.
— Моя королева, — прорычал бритоголовый Скахаз мо Кандак. Волосы гискарцев были густыми и жесткими, по древнему обычаю мужчины Городов Работорговцев начесывали их в виде рогов, шипов или крыльев. Побрив голову, Скахаз оставил позади старый Миэрин, приняв новый. Его примеру последовали родственники. Потом так сделали и другие, но из страха ли, следуя ли моде или по велению амбиций, Дени сказать не могла. Их называли бритоголовыми. Скахаз был Бритоголовым… и подлейшим из предателей для Сынов Гарпии и их последователей. — Нам рассказали про евнуха.
— Его звали Стойкий Щит.
— Многие еще умрут, если не наказать убийц, — как и бритый череп, лицо Скахаза было отвратительным — низкий лоб, маленькие глазки с тяжелыми мешками под ними, огромный нос, испещренный угрями, сальная кожа, которая казалась скорее желтой, чем обычной для гискарцев янтарной. Это было грубое, жестокое, злое лицо. Она могла только молиться, что оно было еще и честным.
— Как же я могу наказать их, если не знаю, кто они? — спросила Дени. — Скажи мне, отважный Скахаз.
— У вас нет недостатка во врагах, Ваше Величество. Вы можете увидеть их пирамиды со своей террасы. Зхак, Хазкар, Гхазин, Меррек, Лорак — все древние рабовладельческие роды. И Паль. Особенно Паль. Теперь это дом женщин. Злых старух, жаждущих крови. Женщины не забывают. Женщины не прощают.
Да, подумала Дени, и псы Узурпатора узнают об этом, когда я вернусь в Вестерос. Между ней и родом Паль действительно была вражда. Ознак зо Паль был зарублен Силачом Бельвасом в поединке один на один. Его отец, командовавший Миэринской городской стражей, погиб, защищая ворота, когда таран, прозванный "Хреном Джозо", разнес их в щепки. Три его дяди были в числе ста шестидесяти трех на площади.
— Сколько золота мы предложили за информацию о Сынах Гарпии? — спросила Дени.
— Сто монет, если так будет угодно Вашему Сиятельству.
— Тысяча будет нам более угодна. Предложите столько.
— Ваше Величество не спросило моего совета, — сказал Скахаз Бритоголовый, — но я скажу, что за кровь следует платить кровью. Возьмите по одному человеку из каждой семьи, что я назвал, и убейте его. В следующий раз, когда погибнет один из ваших людей, возьмите по двое из каждого великого Рода и убейте обоих. Третьего убийства не будет.
Резнак обеспокоенно запротестовал:
— Нееет… добрая королева, подобная жестокость вызовет гнев богов. Я клянусь, мы найдем убийц, и вы увидите, что они окажутся отбросами низкого происхождения.
Сенешаль был такой же лысый, как Скахаз, хотя в его случае за это были ответственны боги. "Если какой-нибудь волосок наберется дерзости появиться, мой цирюльник будет наготове с бритвой", — сказал он, когда она его возвысила. Но иногда Дени раздумывала, не лучше ли будет приберечь бритву для горла Резнака. Он был полезен, но она испытывала к нему мало любви и еще меньше доверия. Бессмертные Кварта предупреждали ее, что она трижды будет предана. Мирри Маз Дуур была первой, сир Джорах — вторым. Будет ли третьим Резнак? Или Бритоголовый? Или Даарио? Или это будет кто-то, кого я никогда не заподозрила бы — сир Барристан, Серый Червь или Миссандея?
— Скахаз, — сказала она Бритоголовому, — я благодарю тебя за совет. Резнак, посмотри, на что способна тысяча монет.
Придерживая токар, Дейенерис спустилась мимо них по широкой мраморной лестнице. Она делала по одному маленькому шажку, чтобы не наступить на бахрому и не влететь кубарем в зал.
Миссандея возвестила о ней. У маленького писаря был приятный сильный голос:
— На колени перед Дейенерис Бурерожденной, Неопалимой, Королевой Миэрина, Королевой Андалов, Ройнаров и Первых Людей, Кхалиси Великого Травяного Моря, Разрушительницей Оков и Матерью Драконов.
Зал заполнился. Безупречные стояли спиной к колоннам, сжимая щиты и копья, шипы на их шлемах торчали, как ряд ножей. Миэриницы собрались под восточными окнами, ее вольноотпущенники стояли на приличном отдалении от бывших хозяев. Пока они не встанут рядом, в Миэрине мира не будет.
— Поднимитесь, — Дени села на скамью.
Зал поднялся. По крайней мере, это они делают вместе.
У Резнака мо Резнака был список. Обычай требовал, чтобы королева начинала с астапорского посла, бывшего раба, ныне называвшего себя лордом Гаэлом, хотя, похоже, никто не знал, лордом чего он являлся.
У лорда Гаэла был полный рот бурых гнилых зубов и желтое, острое, как у куницы, лицо. Еще у него был подарок.
— Клеон Великий посылает эти туфли, как символ своей любви к Дейенерис Бурерожденной, Матери Драконов.
Ирри надела туфли на ноги Дени. Они были сделаны из золоченой кожи и украшены зеленым речным жемчугом. Неужели король-мясник думает, что пара красивых туфель поможет ему завоевать мою руку?
— Король Клеон очень щедр. Поблагодарите его за прекрасный подарок, — Прекрасный, но сделанный для ребенка. У Дени были маленькие ступни, но остроконечные туфли все равно сдавили ей пальцы.
— Великий Клеон будет рад узнать, что сумел вам угодить, — сказал лорд Гаэл. — Его Великолепие также приказал передать, что он готов защищать Матерь Драконов от всех ее врагов.
Если он опять предложит мне выйти замуж за Клеона, я запущу ему в голову туфлей, подумала Дени, но на этот раз астапорский посол не упомянул о королевском браке. Вместо этого он сказал:
— Пришло время Астапору и Миэрину положить конец жестокому правлению Мудрых Господ Юнкая, заклятых врагов всех свободных людей. Великий Клеон поручил мне передать вам, что он и его новые Безупречные скоро выступят.
Его новые Безупречные — это отвратительная шутка.
— Со стороны короля Клеона было бы мудрым заботиться о собственных садах и позволить юнкайцам заботиться о своих, — нельзя сказать, что Дени питала любовь к Юнкаю. Она уже жалела, что не захватила Желтый Город, победив его армию на поле боя. Мудрые Господа вернулись к рабовладению, стоило ей только двинуться дальше, и теперь были заняты подготовкой рекрутов, вербовкой наемников и заключением союзов против нее.
Хотя Клеон, провозгласивший себя Великим, был не лучше. Король-мясник возродил в Астапоре рабство, единственная разница была лишь в том, что рабы теперь стали хозяевами, а хозяева — рабами.
— Я всего лишь юная девушка и мало осведомлена о военной тактике, — сказала она лорду Гаэлю, — но мы слышали, что Астапор голодает. Пусть король Клеон накормит своих людей, прежде чем вести их в бой. — Она взмахнула рукой, разрешая ему уйти. Гаэл удалился.
— Великолепная, — произнес Резнак мо Резнак, — выслушаете ли вы благородного Хиздара зо Лорака?
Опять? Дени кивнула, и Хиздар вышел вперед — высокий, очень стройный, с безупречной янтарной кожей. Он поклонился на том же месте, где недавно лежало мертвое тело Стойкого Щита. Он нужен мне, напомнила себе Дени. Хиздар был состоятельным торговцем, у которого было много друзей в Миэрине и еще больше — за морем. Он бывал в Волантисе, Лиссе и Кварте, у него были родственники в Толосе и Элирии, и говорили, что он даже имел некоторое влияние в Новом Гисе, где юнкайцы сейчас пытались разжечь неприязнь к Дени и ее правлению.
И он был богат. Невероятно и баснословно богат…
И станет еще богаче, если я удовлетворю его просьбу. Когда Дени закрыла бойцовые ямы города, цена на них резко упала. Хиздар зо Лорак прибрал их к рукам и теперь владел большей частью бойцовых ям Миэрина.
Из висков аристократа вырастали крылья жестких красно-черных волос. Казалось, что голова сейчас взлетит. Его вытянутое лицо еще больше удлинялось бородой, охваченной золотыми кольцами. Его пурпурный токар был украшен бахромой из аметистов и жемчуга.
— Ваше Сиятельство знает причину, по которой я здесь.
— Да, у вас, должно быть, нет другой цели, кроме как досаждать мне. Сколько раз я вам отказывала?
— Пять, Ваше Великолепие.
— Теперь шесть. Я не открою вновь бойцовые ямы.
— Если бы Ваше Величество выслушало мои доводы…
— Я их слышала. Пять раз. Вы придумали новые доводы?
— Доводы старые, — признал Хиздар. — Но слова новые. Красивые слова, учтивые, способные тронуть королеву.
— Меня не устраивает ваша цель, а не недостаток учтивости. Я так часто слышала ваши доводы, что могу и сама составить прошение. Хотите? — Дени подалась вперед. — Бойцовые ямы были частью Миэрина с момента основания города. Бои по своей природе глубоко религиозны, это — кровавое жертвоприношение богам Гиса. Смертельное искусство Гиса — не резня, а демонстрация смелости, мастерства и силы, угодной вашим богам. Победившие бойцы избалованы и широко известны, а убитых почитают и помнят. Открывая ямы, я покажу жителям Миэрина уважение к их традициям и обычаям. Ямы знамениты по всему миру. Они привлекают в Миэрин торговлю и пополняют казну города монетами со всех концов земли. Все мужчины жаждут кровопролития, и ямы помогают утолить эту жажду, благодаря чему Миэрин становится спокойнее. Для преступников, приговоренных к смерти в пустыне, ямы олицетворяют правосудие битвой — последний шанс доказать свою невиновность, — она снова откинулась назад, тряхнув головой. — Вот. Как я справилась?
— Ваше Сиятельство изложила суть дела намного лучше, чем я мог надеяться сделать сам. Я вижу, что вы так же красноречивы, как и прекрасны. Вы меня полностью убедили.
Она засмеялась:
— А себя — нет.
— Великолепная, — прошептал ей в ухо Резнак мо Резнак, — по традиции городу в качестве налога отходит десятая часть выручки бойцовых ям за вычетом расходов. Деньги можно было бы направить на благородные дела.
— Можно было бы… но если бы мы открыли ямы вновь, то нам надо было бы взимать десятую часть до вычета расходов. Я всего лишь юная девушка и мало разбираюсь в таких вещах, но я провела достаточно времени рядом с Ксаро Ксоаном Даксосом, чтобы это понять. Хиздар, если бы вы управлялись с армиями так же, как управляетесь со словами, вы бы завоевали мир… но мой ответ по-прежнему нет. В шестой раз.
— Как скажет королева, — он снова поклонился, так же низко, как и прежде. Жемчужины и аметисты мягко засучали о мраморный пол. Хиздар зо Лорак был очень гибким.
Его можно было бы назвать красивым, если бы не эта глупая прическа. Резнак и Зеленая Грация убеждали Дени взять в мужья благородного миэринца, чтобы примирить город со своим правлением. К Хиздару зо Лораку стоило присмотреться повнимательнее. Лучше он, чем Скахаз. Бритоголовый был готов отказаться от жены ради нее, но одна мысль об этом заставляла ее содрогнуться. Хиздар хотя бы умеет улыбаться.
— Великолепная, — сказал Резнак, сверяясь со списком, — благородный Граздан зо Галар желает к вам обратиться. Вы выслушаете его?
— С удовольствием, — ответила Дени, любуясь блеском золота и сиянием зеленых жемчужин на туфлях, подаренных Клеоном, изо всех сил стараясь не замечать щемящую боль в пальцах. Граздан, как ее предупредили, был кузеном Зеленой Грации, чью поддержку она считала бесценной. Жрица была голосом мира, признания и повиновения законной власти. Я выслушаю ее кузена со всем почтением, чего бы он ни желал.
Оказалось, что он желал золота. Дени отказалась компенсировать Великим Господам стоимость рабов, но миэринцы изобретали все новые способы, чтобы выжать из нее деньги. У благородного Граздана когда-то была рабыня, похоже, прекрасная ткачиха — результаты ее ткачества высоко ценились не только в Миэрине, но и в Новом Гисе, Астапоре и Кварте. Когда женщина состарилась, Граздан купил полдюжины молодых девушек и приказал старухе обучить их секретам мастерства. Теперь старая женщина была мертва, а молодые после освобождения открыли мастерскую у портовой стены, чтобы продавать свои ткани. Граздан зо Галар требовал права на часть их доходов.
— Своим мастерством они обязаны мне, — настаивал он. — Это я купил их на рынке рабов и посадил за ткацкий станок.
Дени слушала его молча, со спокойным лицом. Когда он закончил, она спросила:
— Как звали старую ткачиху?
— Рабыню? — Граздан потоптался, нахмурившись. — Ее звали… Эльза, может быть. Или Элла. Она умерла шесть лет назад. У меня было столько рабов, Ваше Сиятельство.
— Скажем, Эльза. Вот наше решение. От девушек вы ничего не получите. Это Эльза научила их ткать, а не вы. А девушки получат от вас новый ткацкий станок, лучший из тех, что можно купить. Это за то, что вы забыли имя старой женщины.
Резнак пригласил бы следующим очередного носителя токара, но Дени настояла, чтобы он вызвал кого-нибудь из вольноотпущенников. Впоследствии она чередовала бывших хозяев с бывшими рабами. Все больше дел, представленных ей, были связаны с денежной компенсацией. После падения Миэрин был жестоко разграблен. Ступенчатые пирамиды богачей избежали серьезного опустошения, но кварталы победнее пережили разгул грабежей и убийств, когда городские рабы восстали, а через разрушенные ворота хлынули голодные орды, пришедшие вслед за ней из Юнкая и Астапора. В конце концов, Безупречные восстановили порядок, но разбой оставил за собой целую эпидемию проблем. Поэтому все шли к королеве.
Пришла богатая женщина, у которой при защите городских стен погибли муж и сыновья. Во время грабежей она в страхе бежала к своему брату, а когда вернулась, обнаружила, что дом превращен в бордель. Шлюхи щеголяли в ее драгоценностях и нарядах. Она хотела вернуть дом и драгоценности.
— Одежду могут оставить себе, — заявила она.
Дени согласилась на возврат драгоценностей, но постановила, что дом был потерян, когда она покинула его.
Пришел бывший раб, обвинявший некоего аристократа из рода Зхаков. Он недавно женился на вольноотпущеннице, которая до захвата города была постельной рабыней этого господина. Тот лишил ее девственности, использовал ее для своего удовольствия и наградил ребенком. Ее новый муж требовал оскопить бывшего хозяина за изнасилование, а также кошель золота на воспитание бастарда благородного господина. Дени согласилась с требованием золота, но не оскопления.
— Когда он возлежал с ней, ваша жена была его собственностью, и он мог поступать с ней, как хотел. По закону это не было изнасилованием, — она видела, что ее решение ему не понравилось, но если бы она оскопляла каждого, кто когда-нибудь принуждал постельную рабыню, она бы вскоре правила городом евнухов.
Пришел мальчик моложе Дени, худой, со шрамом, в поношенном сером токаре с волочащейся серебристой бахромой. Срывающимся голосом он рассказал о том, как двое домашних рабов его отца восстали в ту ночь, когда были сломаны ворота. Один убил его отца, другой — старшего брата. Оба изнасиловали мать, прежде чем убить и ее. Сам мальчик смог сбежать, отделавшись только шрамом на лице, но один из убийц остался жить в доме его отца, а другой присоединился к солдатам королевы, как один из Воинов Матери. Он хотел, чтобы обоих повесили.
Я королева города, выстроенного на прахе и смерти. У Дени не было выбора, кроме как отказать ему. Она объявила полное помилование за все преступления, совершенные во время резни. И она бы не стала наказывать рабов за то, что они восстали против своих хозяев.
Когда она сказала ему это, мальчик кинулся к ней, но запутался в токаре и растянулся на пурпурном мраморе. Бельвас Силач сразу же набросился на него. Огромный смуглый евнух поднял его одной рукой и начал трясти, словно мастифф крысу.
— Довольно, Бельвас, — крикнула Дени. — Отпусти его.
Мальчику она сказала:
— Береги этот токар, ведь он спас тебе жизнь. Ты всего лишь мальчик, так что мы забудем о том, что здесь произошло. И тебе следует поступить так же, — уходя, мальчик взглянул на нее через плечо, и, увидев его глаза, Дени подумала: У Гарпии появился новый сын.
К полудню Дейнерис уже чувствовала тяжесть короны на голове и жесткость скамьи под собой. Из-за того, что многие все еще ожидали изъявления ее воли, она не прервалась на трапезу. Вместо этого она отправила Чхику на кухню за блюдом с лепешками, оливками, фигами и сыром. Она слушала, отправляя в рот кусочки пищи, и делала небольшие глотки из кубка с разбавленным вином. Фиги были отличные, оливки — еще лучше, а вино оставляло во рту кислый металлический привкус. Из мелкого бледно-желтого местного винограда получалось исключительно плохое вино. Мы не будем торговать вином. Кроме того, Великие Господа сожгли лучшие кусты вместе с оливковыми деревьями.
После полудня явился скульптор, предложивший заменить голову огромной бронзовой гарпии на Площади Очищения другой, отлитой по образу Дени. Она отказала ему со всей любезностью, на какую была способна. В Скахазадхане была поймана щука неслыханного размера, и рыбак захотел преподнести ее королеве. Она бурно восхитилась подарком, вознаградила рыбака кошелем серебра и отправила щуку на кухню. Медник создал для нее сияющую кольчугу для военных действий. Она приняла ее с льстивой благодарностью. На кольчугу было приятно смотреть, к тому же полированная медь будет красиво блестеть на солнце, хотя в настоящем бою она бы предпочла облачиться в сталь. Даже юные девушки, не разбирающиеся в методах ведения войны, понимали это.
Туфли, присланные королем-мясником, стали слишком неудобными. Она скинула их и села, подогнув под себя одну ногу и раскачивая второй. Поза была не совсем величественной, но она устала быть величественной. От короны болела голова, а ягодицы онемели.
— Сир Барристиан, — окликнула она, — я поняла какое качество необходимо королю больше всего.
— Храбрость, Ваше Величество?
— Железные ягодицы, — поддразнила она. — Я только и делаю, что сижу.
— Ваше Величество слишком много берет на себя. Вы должны позволить советникам принимать на себя больше ваших забот.
— У меня слишком много советников и слишком мало подушек, — Дени повернулась к Резнаку. — Сколько еще?
— Двадцать три, если угодно Вашему Великолепию. Все с жалобами, — сенешаль просмотрел бумаги. — Один теленок и три козы. Остальные несомненно окажутся овцами или ягнятами.
— Двадцать три, — Дени вздохнула. — У моих драконов появилась поразительная склонность к баранине с тех пор, как мы начали оплачивать пастухам их потери. Эти жалобы обоснованы?
— Некоторые принесли обгоревшие кости.
— Люди разводят огонь. Люди готовят баранину. Обгоревшие кости ничего не доказывают. Бурый Бен говорит, что в холмах за городом обитают рыжие волки, шакалы и дикие собаки. Должны ли мы платить серебром за каждую пропавшую овцу от Юнкая до Скахазадхана?
— Нет, Великолепная, — Резнак поклонился. — Мне прогнать этих мошенников, или вы прикажете их высечь?
Дейенерис поерзала на скамье.
— Никто не должен боятся приходить ко мне, — она не сомневалась, что некоторые жалобы были ложными, но большая часть была правдой. Ее драконы уже слишком выросли, чтобы довольствоваться крысами, котами и собаками. Чем больше они едят тем больше будут расти, предупреждал ее сир Барристан, а чем больше растут, тем больше будут есть. И больше всего Дрогон, летавший дальше всех и запросто съедавший по овце в день.
— Заплатите им стоимость скота, — сказала она Резнаку, — но впредь все заявители должны будут прийти в Храм Граций и произнести святую клятву перед богами Гиса.
— Будет сделано, — Резнак повернулся к просителям. — Ее Великолепие Королева согласилась выплатить каждому из вас компенсацию за пропавший скот, — сказал он им на гискарском наречии. — Приходите завтра к моим помощникам и вам заплатят деньгами или товаром, как предпочтете.
Объявление было встречено угрюмым молчанием. Казалось бы, они должны быть рады, думала Дени. Они получили то, за чем пришли. Можно ли вообще угодить этим людям?
Один человек задержался, когда все стали уходить — приземистый мужчина с обветренным лицом, бедно одетый. Его прической была шапка жестких красно-черных волос, обрезанных на уровне ушей. В одной руке он держал грязный холщовый мешок. Он стоял с опущенной головой, пристально глядя на мраморный пол, как будто совсем забыл, где находится. А этому что надо? удивилась Дени.
— Все на колени перед Дейенерис Бурерожденной, Неопалимой, Королевой Миэрина, Королевой Андалов, Ройнаров и Первых Людей, Кхалиси Великого Травяного Моря, Разрушительницей Оков и Матерью Драконов, — выкрикнула Миссандея высоким приятным голосом.
Когда Дени встала, ее токар начал сползать. Она поймала его и подтянула на место.
— Ты, с мешком, — позвала она, — ты хотел говорить с нами? Можешь подойти.
Когда он поднял голову, его глаза были красными и воспаленными, как открытые раны. Краем глаза Дени заметила, как сир Барристиан скользнул ближе к ней, словно белая тень. Мужчина приблизился, спотыкаясь и шаркая, шаг за шагом, сжимая мешок. Он пьян или болен? гадала она. Под его желтыми поломанными ногтями была грязь.
— Что это? — спросила Дени. — Ты хочешь подать жалобу или прошение? Чего ты хочешь от нас?
Он нервно облизал обветренные, потрескавшиеся губы.
— Я… Я принес…
— Кости? — нетерпеливо спросила она. — Обгоревшие кости?
Он поднял мешок и высыпал его содержимое на мрамор.
Там были кости, сломанные почерневшие кости. Более длинные расколоты так, чтобы можно было добраться до костного мозга.
— Это был черный, — сказал человек с гискарским рычанием. — Крылатая тень. Он спустился с неба и… и…
Нет. Дени задрожала. Нет, нет, о нет.
— Ты что оглох, идиот? — спросил у мужчины Резнак мо Резнак. — Ты не слышал объявления? Приходи завтра к моим помощникам, и тебе заплатят за овцу.
— Резнак, — тихо сказал сир Барристан, — придержи язык и открой глаза. Это не овечьи кости.
Нет, подумала Дени, это кости ребенка.

4. ДЖОН

У подножия светлого утеса — высокого, как само небо — среди черных деревьев бежал белый волк. Луна бежала следом, скользя по звездному небу сквозь голые ветки над головой.
— Сноу, — прошептала луна.
Волк не отвечал. Снег хрустел под лапами. Ветер завывал среди деревьев.
А где-то вдалеке он слышал зов членов своей стаи — таких же, как он. Они тоже охотились. Бурный ливень обрушивался на его черного брата, разрывавшего плоть огромного козла, смывая кровь с раны на боку, оставленной длинным козлиным рогом. В другом месте его младшая сестра подняла голову, чтобы спеть луне свою песню, и сотня меньших серых братьев прервала свою охоту, подхватывая ее пение. В холмах, где они находились, было теплее и полно добычи. Много ночей стая его сестры лакомилась мясом овец, коров и лошадей, украденных у людей, а порой — даже мясом самих людей.
— Сноу, — снова, хихикнув, позвала луна.
Белый волк мягко шел по следу, оставленному человеком у подножия ледяного утеса. На его языке был вкус крови, а в ушах звучала песня сотни серых родичей. Когда-то их было шестеро, пять писклявых слепышей в снегу возле их мертвой матери, сосущих холодное молоко из твердых омертвевших сосков, пока он ползал в одиночестве. Осталось четверо… и один, которого белый волк больше не чувствовал.
— Сноу, — настаивала луна.
Белый волк бежал от нее в пещеру ночи, где скрылось солнце, его дыхание замерзало в воздухе. В беззвездные ночи огромная скала была черна как камень, возвышаясь темной громадой над окружающим миром, но под луной она бледно мерцала, как застывший ледяной водопад. Волчья шкура была густой и косматой, но когда вдоль льда дует ветер, никакой мех не спасет от холода. С другой стороны ветер был еще холоднее, волк чувствовал это. Оттуда, где был его брат, серый брат, пахнущий летом.
— Сноу.
Сосулька упала с ветки. Белый волк повернулся и обнажил зубы.
— Сноу!
Его шерсть встала дыбом, когда лес растворился вокруг него.
— Сноу, Сноу, Сноу!
Послышалось хлопанье крыльев. Сквозь мрак летел ворон.
Он с глухим звуком приземлился на Джона Сноу, цепляя когтями его грудь.
— СНОУ! — прокричал он ему в лицо.
— Я слышу тебя.
Комната была темной, его соломенный тюфяк — жестким. Серый свет сочился сквозь ставни, обещая еще один унылый холодный день.
— Это так ты будил Мормонта? Убери свои перья от моего лица, — Джон выдернул руку из-под одеяла и прогнал ворона. Это была большая птица, старая, наглая, грязная и совершенно не знающая страха.
— Сноу, — прокричал ворон, перелетая на спинку кровати. — Сноу, сноу.
Джон схватил подушку и запустил в него, но птица взмыла в воздух. Подушка ударилась о стену и разорвалась, рассеивая содержимое повсюду как раз в тот момент, когда Скорбный Эдд Толетт просунул голову в дверь.
— Прошу прощения, — сказал он, не обращая внимания на шквал перьев. — Принести м’лорду что-нибудь на завтрак?
— Зерно, — прокаркал ворон. — Зерно, зерно.
— Зажарь ворона, — предложил Джон. — И принеси полпинты эля.
Он до сих пор не мог привыкнуть к наличию стюарда, чьей обязанностью было прислуживать ему. Не так давно он и сам был стюардом и подавал завтрак лорду-командующему Мормонту.
— Три зернышка и один жареный ворон, — сказал Скорбный Эдд. — Очень хорошо, м’лорд, только Хобб приготовил вареные яйца, кровяную колбасу и яблоки, тушенные с черносливом. Яблоки с черносливом просто превосходны, за исключением чернослива. Я сам не ем чернослив. Ну, было один раз, когда Хобб нарубил их вместе с каштанами и морковью и нафаршировал этим курицу. Никогда не доверяйте поварам, милорд. Они используют чернослив там, где вы меньше всего ожидаете.
— Позже, — завтрак мог подождать, в отличие от Станниса. — Никаких неприятностей в лагере прошлой ночью?
— Нет, м’лорд, с тех пор, как Вы приказали сторожить стражу.
— Хорошо.
Тысячи одичалых были заключены за Стеной — пленники Станниса Баратеона, взятые, когда его рыцари разгромили пестрое войско Манса Налетчика. Среди пленных было много женщин, и некоторые стражники тайком уводили их, чтобы согреть свою постель. Люди короля, люди королевы — не имело значения, даже несколько черных братьев попытались сделать то же самое. Мужчины оставались мужчинами, а это были единственные женщины на тысячи лиг.
— Сдались еще двое одичалых, — продолжил Эдд. — Мать с девочкой, путавшейся у нее в юбке. И с ней еще младенец-мальчуган, с ног до головы закутанный в мех, но он был мертв.
— Мертв, — сказал ворон. Это было одно из любимых слов птицы. — Мертв, мертв, мертв.
Каждую ночь к ним прибивалось все больше свободного народа — голодные и наполовину окоченевшие создания, сбежавшие с поля битвы под Стеной только для того, чтобы приползти назад, осознав, что им больше некуда идти.
— Вы допросили мать? — спросил Джон.
Станнис Баратеон разгромил орду Манса Налетчика и захватил в плен самого Короля-за-Стеной… но одичалые все еще оставались там: Плакальщик, Тормунд Великанья Смерть и тысячи других.
— Да, м’лорд, — сказал Эдд, — но она знает только то, как ей удалось сбежать во время битвы и после спрятаться в лесу. Мы накормили ее овсянкой досыта, отправили за забор и сожгли ребенка.
Сжигание мертвых детей не беспокоило Джона Сноу, другое дело — живых. Два короля разбудят дракона. Сначала отец, потом сын, две королевские смерти. Слова пробормотал один из людей королевы, когда Мейстер Эйемон промывал его раны. Джон пытался отмахнуться от них, как от горячечного бреда. Эйемон возразил: "В королевской крови есть сила, — предупредил старый мейстер, — и люди получше Станниса делали вещи похуже". Да, король может быть жестким и беспощадным, но грудное дитя? Только монстр может предать огню живого ребенка.
Джон помочился в темноте, наполняя ночной горшок под недовольное бормотание ворона Старого Медведя. Волчьи сны становились сильнее, и он помнил их даже после пробуждения. Призрак знает, что Серый Ветер мертв. Робб погиб в Близнецах, преданный людьми, которых он считал своим друзьями, и его волк погиб вместе с ним. Бран и Рикон тоже были убиты, обезглавлены по приказу Теона Грейджоя, который когда-то был подопечным его лорда отца… но если сны не лгут, их лютоволки сбежали. На Венце Королевы один появился из тьмы, чтобы спасти Джону жизнь. Наверное, это был Лето. Его мех был серым, а Лохматый Песик — черный. Он подумал, что какая-то часть его мертвых братьев живет внутри их волков.
Джон наполнил миску водой из кувшина, стоявшего возле кровати, ополоснул лицо и руки, надел чистую смену черной шерстяной одежды, зашнуровал черную кожаную куртку и натянул пару поношенных сапог. Ворон Мормонта понаблюдал за ним своими черными проницательными глазками, затем перелетел на окно.
— Ты принимаешь меня за своего слугу? — спросил Джон у птицы.
Когда он открыл окно с толстыми ромбовидными вставками из желтого стекла, утренний холод ударил ему в лицо. Он сделал вдох, чтобы прогнать ночное оцепенение, и в этот миг ворон вылетел прочь. Этот ворон слишком умен. Он был компаньоном Старого Медведя долгие годы. Хотя это не помешало ему расклевать лицо Мормонта, когда тот умер.
Из его спальни лестничный пролет вел в комнату побольше, с грубыми сосновыми столами и дюжиной дубовых стульев, обтянутых кожей. Из-за того, что Королевскую Башню занял Станнис, а башня лорда-командующего сгорела дотла, Джон обосновался в скромных комнатах Донала Нойе позади оружейной. Он не сомневался, что когда-нибудь ему потребуется помещение попросторней, но на данный момент и они подойдут, покуда он не привыкнет командовать.
Дарственная, что король предложил ему подписать, была на столе под серебряным кубком, принадлежавшим когда-то Доналу Нойе. Однорукий кузнец оставил немного личных вещей: кубок, шесть пенни, медную звезду, червленую брошь со сломанной застежкой и заплесневелый парчовый дублет с оленем Штормового Предела. Сокровищем для него были инструменты, а также мечи и ножи, которые он делал. Его жизнь проходила в кузнице. Джон сдвинул кубок в сторону и снова прочел пергамент. Если я поставлю печать, то навсегда останусь в памяти как лорд-командующий, который отдал Стену, подумал он, но если я откажу…
Станнис Баратеон оказался нервным и беспокойным гостем. Он объездил верхом королевский тракт почти до Венца Королевы, рыскал по пустым лачугам Кротовьего Городка, обследовал руины фортов на Вратах Королевы и Дубовом Щите. Каждую ночь он прогуливался по Стене с леди Мелисандрой, а в дневное время посещал загон. Отбирал для красной женщины пленных для допроса. Он не терпит помех. Джон опасался, что утро будет не из приятных.
Из арсенала доносилось бряцанье щитов и мечей, которыми снаряжалась последняя группа парнишек и новобранцев. Джон слышал голос подгонявшего их Железного Эммета. Коттер Пайк остался недоволен, лишившись его, но молодой разведчик был одарен талантом к обучению людей. Он любит воевать и научит этой любви ребят. По крайней мере, так он надеялся.
Пояс с мечом Джона висел на крючке у двери, рядом с плащом. Он надел их и направился в арсенал. Подстилка, на которой обычно спал Призрак, пустовала. В дверях стояли двое часовых, одетых в черные плащи и железные полушлемы, с копьями в руках.
— М’лорду нужно сопровождение? — спросил Гарс.
— Думаю, я смогу самостоятельно найти Королевскую Башню, — Джон ненавидел, когда охранники следовали за ним по пятам, куда бы он ни направился. Он чувствовал себя гусыней, сопровождаемой выводком гусят.
Ребята Железного Эммета были уже во дворе, их тупые мечи хлопали по щитам и звенели друг о друга. Джон остановился посмотреть, как Конь наседает на Хоп-Робина, оттесняя его к колодцу. У Коня задатки хорошего бойца, решил Джон. Он силен и становится все сильнее, и у него верные инстинкты. С Хоп Робином была совершенно иная история. Косолапые ноги это уже достаточно плохо, но он в добавок еще и боялся пропустить удар. Возможно, мы могли бы сделать из него стюарда. Схватка закончилась внезапно, когда Хоп Робин очутился на земле.
— Отличный бой, — обратился Джон к Коню. — Но, атакуя, ты слишком низко опускаешь щит. Эта привычка убьет тебя, если ты от нее не избавишься.
— Да, м’лорд. В следующий раз я буду держать его повыше, — Конь поставил Хоп-Робина на ноги, и мальчишка неуклюже поклонился.
Несколько рыцарей Станниса тренировались в дальнем конце двора. Люди короля в одном углу, люди королевы в другом, не преминул отметить Джон, но их совсем мало. Слишком холодно для большинства из них. Когда он проходил мимо, громовой голос прозвучал ему вслед:
— ПАРЕНЬ! ТЫ, ТАМ! ПАРЕНЬ!
"Парень" было не самым худшим из тех слов, какими его называли с момента избрания лордом-командующим. Он не обратил на это внимания.
— Сноу, — настаивал голос. — Лорд-командующий.
На сей раз он остановился.
— Сир?
Рыцарь был выше его на шесть дюймов.
— Человек, носящий валирийскую сталь, должен пользоваться ею не только для того, чтобы чесать свой зад.
Джон видел его у замка — знаменитейший рыцарь, если верить тому, что он сам говорит. Во время битвы под Стеной сир Годри Фарринг убил убегающего великана: догнал его верхом на коне и вонзил копье прямо в спину; а потом, спешившись, отрубил жалкую маленькую голову чудища. Люди королевы прозвали его Годри Убийцей Великанов.
Джон вспомнил плачущую Игритт. Я последний из великанов.
— Я пользуюсь Длинным Когтем, только когда вынужден, сир.
— А насколько хорошо? — Сир Годри потянул свой меч. — Покажи нам. Обещаю не сильно поранить тебя, парень.
Как мило с твоей стороны.
— В другой раз, сир. Боюсь, сейчас у меня есть другие дела.
— Боишься. Я вижу, — сир Годри ухмыльнулся своим приятелям. — Он боится, — повторил он тем, до кого не дошло.
— Прошу меня извинить, — повернулся к нему спиной Джон.
Черный Замок в тусклом предрассветном сиянии казался мрачным и заброшенным. Моя власть, печально подумал Джон Сноу, в таких же руинах, как и эта крепость. От Башни лорда-командующего остался один остов, Общий зал превратился в кучу обгоревших головешек, а Башня Хардина выглядела так, что, казалось, развалится от следующего порыва ветра… хотя она уже много лет имела подобный вид. Позади возвышалась Стена: огромная, неприступная, холодная, кишащая строителями, которые добавляли новую извивающуюся лестницу к остаткам старой. Они работали от рассвета до заката. Без лестницы не было иного способа добраться до вершины Стены, кроме как на подъемнике. А он не справится, если одичалые снова атакуют.
Над Королевской Башней потрескивал, словно кнут, огромный золотой боевой штандарт дома Баратеонов, на той самой крыше, где недавно с луком в руке, рядом с Атласом и Глухим Диком Фоллардом, прятался Джон Сноу, убивая Теннов и свободный народ. На ступенях у входа, спрятав руки подмышки, а копья прислонив к двери, стояли, дрожа от холода, два человека королевы.
— Эти тряпичные перчатки вам не помогут, — сказал им Джон. — Разыщите завтра Боуэна Марша, и он выдаст каждому из вас по паре кожаных перчаток, подбитых мехом.
— Обязательно м’лорд, и спасибо вам, — сказал охранник постарше.
— Это если наши проклятые руки совсем не отмерзнут, — выдохнув клубы бледного пара, добавил молодой. — Я-то думал, что в Дорнийских Топях можно простудиться. Что я тогда знал?
Ничего, подумал Джон Сноу, как и я.
На полпути вверх по винтовой лестнице он встретил спускающегося Сэмвела Тарли.
— Ты от короля? — спросил Джон.
— Мейстер Эйемон отправил меня с письмом.
— Ясно.
Некоторые лорды доверяли мейстерам читать свои письма и пересказывать содержание, но Станнис сам ломал печати.
— Как Станнис к этому отнесся?
— Без особой радости, судя по его лицу, — Сэм понизил голос до шепота. — Я не должен говорить об этом.
— Тогда не говори.
Джон задался вопросом, какой из знаменосцев отца отказался присягнуть Королю Станнису в этот раз. Когда Кархолд поддержал его, он довольно быстро раструбил об этом.
— Как твои успехи в стрельбе?
— Я нашел хорошую книгу о стрельбе из лука, — нахмурился Сэм. — Хотя стрелять сложнее, чем читать об этом. Я натер мозоли.
— Продолжай заниматься. Твой лук может понадобиться нам на Стене, если Иные появятся как-нибудь темной ночью.
— Ох, надеюсь, что нет.
Еще один караул стоял у покоев короля.
— К Его Величеству не разрешается входить с оружием, милорд, — заявил сержант. — Оставьте свой меч мне. И ножи тоже.
Джон знал, что возмущаться бесполезно. Он безропотно отдал им свой арсенал.
Воздух в покоях был теплым. Леди Мелисандра сидела у огня, и ее рубин мерцал на бледной шее. Огонь поцеловал Игритт, красная жрица же сама была огнем, а ее волосы — кровью и пламенем. Станнис стоял за неотесанным столом, где когда-то имел обыкновение сидеть и трапезничать Старый Медведь. Стол покрывала огромная карта севера, начертанная на рваном куске кожи, с одной стороны ее прижимала сальная свеча, с другой — стальная перчатка.
На короле были бриджи из овечьей шерсти и стеганый дублет, но почему-то он выглядел скованным и неуклюжим, словно одетым в доспехи с кольчугой. Его кожа походила на беленый пергамент, а борода была подстрижена так коротко, что казалась нарисованной. Немного волос на висках — это все, что осталось от его черной шевелюры. В руках он держал пергамент со сломанной печатью темно-зеленого воска.
Джон преклонил колено. Король нахмурился и гневно сжал пергамент.
— Поднимись. Скажи мне, кто такая Лианна Мормонт?
— Одна из дочерей леди Мейдж, сир. Младшая. Ее назвали в честь сестры моего лорда отца.
— Не сомневаюсь, это чтобы снискать его благосклонность. Я знаю, как играют в эти игры. Сколько лет этой гадкой девице?
Джон на мгновенье задумался.
— Десять. Или около того. Могу ли я узнать, чем она оскорбила Ваше Величество?
Станнис зачитал из письма.
— Медвежий Остров не знает иного короля, кроме Короля Севера, чье имя СТАРК. Ты сказал, девчонке десять, а она смеет дерзить своему законному правителю, — коротко остриженная борода лежала тенью на его впалых щеках. — Держи это при себе, лорд Сноу. Кархолд со мной — это все, что должны знать люди. Я не хочу, чтобы твои братья трепались о том, как эта девчонка оплевала меня.
— Как прикажете, сир, — Джон знал, что Мейдж Мормонт ушла на юг вместе с Роббом. Ее старшая дочь тоже присоединилась к армии Молодого Волка. Даже если они обе погибли, то у леди Мейдж оставались другие дочери, со своими собственными детьми. Неужели они также ушли с Роббом? Несомненно, леди Мейдж оставила бы кастеляном по крайней мере одну из старших девочек. Он не понимал, почему Лианна ответила Станнису, и не мог не задаться вопросом: отличался бы ответ девочки, если бы письмо было запечатано лютоволком, вместо коронованного оленя и подписано Джоном Старком, Лордом Винтерфелла. Но уже слишком поздно для таких мыслей. Ты сделал свой выбор.
— Четыре десятка воронов были разосланы, — пожаловался король, — и до сих пор ни одного ответа, только пренебрежение и молчание. Присягнуть на верность своему королю — это обязанность каждого верноподданного. Но все знаменосцы твоего отца, кроме Карстарков, отвернулись от меня. Неужели Арнольф Карстарк — единственный человек чести на всем севере?
Арнольф был дядей Рикарда, последнего лорда Кархолда. Он стал кастеляном, когда его племянник с сыновьями отправились с Роббом на юг, и первым откликнулся на призыв короля Станниса, прислав ворона с заверениями своей преданности. У Карстарков и не было другого выбора, мог сказать Джон. Рикард Карстарк предал лютоволка и пролил львиную кровь. Единственной надеждой Кархолда стал олень.
— В эти смутные времена даже люди чести задаются вопросом, в чем же заключается их долг. Ваше Величество — не единственный король, требующий от них признания.
Леди Мелисандра пошевелилась.
— Скажите мне, лорд Сноу… где были эти короли, когда дикари штурмовали вашу Стену?
— В тысячах лиг отсюда, глухие к нашим просьбам, — ответил Джон. — Я не забыл этого, миледи. И не забуду. Но у знаменосцев моего отца есть жены и дети, которых нужно защищать, и есть народ, который умрет, сделай они неверный выбор. Его Величество требует от них слишком много. Дайте им время, и вы получите свои ответы.
— Такие, как этот? — Станнис смял письмо Лианны в кулаке.
— Даже на севере люди боятся гнева Тайвина Ланнистера. Болтоны — враги ничуть не лучше. Не случайно на их знамени изображен человек с ободранной кожей. Северяне последовали за Роббом, сражались за него, умирали за него. Они сыты по горло горем и смертью, и тут появляетесь вы, предлагая им добавки. И вы обвиняете их, когда они отказываются? Простите меня, Ваше Величество, но некоторые видят в вас всего лишь еще одного обреченного самозванца.
— Если Его Величество обречен, то и ваше королевство тоже обречено, — сказала леди Мелисандра. — Запомни это, лорд Сноу. Перед тобой стоит единственный истинный король Вестероса.
Джон сохранил на лице маску невозмутимости.
— Как скажете, миледи.
Станнис фыркнул:
— Ты так скуп на слова, словно каждое является золотым драконом. Мне интересно, сколько золота у тебя припасено?
— Золота?
Не этих ли драконов красная женщина планирует разбудить? Драконов из золота? — Налоги, которые мы собираем, выплачиваются продуктами, Ваше Величество. Дозор богат репой, а не деньгами.
— Репа не насытит Салладора Саана. Мне требуется золото или серебро.
— За ними вам лучше обратиться в Белую Гавань. Город не сравнится со Староместом или Королевской Гаванью, но это все равно процветающий порт. Лорд Мандерли — богатейший из знаменосцев моего отца.
— Лорд-Слишком-Толстый-Чтобы-Сесть-На-Коня.
В ответном письме лорда Вимана Мандерли из Белой Гавани говорилось, в основном, о его старости и немощи. Об этом Станнис тоже приказал Джону не распространяться.
— Может, лорда порадует жена из одичалых? — предположила леди Мелисандра. — Этот толстяк женат, лорд Сноу?
— Его леди жена давно умерла. У лорда Вимана двое взрослых сыновей и внуки от старшего из них. И он действительно слишком толст, чтобы сесть на коня, — по меньшей мере, тридцать стоунов. Вель ни за что не согласится.
— Хоть один раз ты мог бы дать ответ, который меня порадует, лорд Сноу, — проворчал король.
— Я надеялся, правда порадует вас, сир. Ваши люди зовут Вель принцессой, но для свободного народа она всего лишь сестра покойной жены их короля. Если вы заставите ее выйти замуж за человека против воли, она перережет ему горло в первую брачную ночь. Но даже если она примет его в мужья, вовсе необязательно, что одичалые последуют за ним или за вами. Единственный, кто способен удержать их вместе для вашей пользы, — это Манс Налетчик.
— Я знаю это, — печально сказал Станнис. — Я провел много часов, разговаривая с этим человеком. Он многое знает о нашем истинном враге и насколько он силен, уверяю тебя. Но даже если он откажется от своего титула, то все равно останется клятвопреступником. Позволив одному дезертиру жить, подстрекаешь на это других. Нет. Законы должны быть сделаны из железа, а не из пудинга. Манс Налетчик подлежит лишению жизни по всем законам Семи Королевств.
— За Стеной законы теряют силу, Ваше Величество. А Вы могли бы использовать Манса с пользой для себя.
— Я так и сделаю. Сожгу его, и север увидит, как я поступаю с перебежчиками и предателями. У меня есть другой, кто поведет одичалых. И, не забывай, у меня еще есть сын Налетчика. Когда отец умрет, его щенок станет Королем-за-Стеной.
— Ваше Величество ошибается.
Ничего-то ты не знаешь, Джон Сноу, часто говорила Игритт, но он научился.
— Младенец не больше принц, чем Вель — принцесса. Никто не становится Королем-за-Стеной просто потому, что им был его отец.
— Хорошо, — сказал Станнис, — ибо я не потерплю в Вестеросе новых королей. Ты подписал дарственную?
— Нет, Ваше Величество, — Началось. Джон сжал обожженные пальцы и вновь разжал. — Вы просите слишком многого.
— Прошу? Я просил тебя стать Лордом Винтерфелла и Хранителем Севера. Я требую эти замки.
— Мы уступили вам Ночную Твердыню.
— Крысы и развалины. Это подачка, которая не стоит дающему ровным счетом ничего. Даже твой собственный человек, Ярвик, сказал, потребуется полгода, чтобы сделать замок пригодным для проживания.
— Другие замки ничуть не лучше.
— Мне это известно. Но сути дела это не меняет. Вдоль Стены находится девятнадцать замков, а людей у тебя хватает только на три из них. Я же собираюсь еще до конца года укомплектовать их гарнизоны полностью.
— Я и не спорю с этим, сир, но в дарственной также говорится, что вы передаете эти замки своим рыцарям и лордам, чтобы они, будучи вассалами Вашего Величества, содержали их в качестве своих собственных.
— Короли должны быть щедрыми со своими сторонниками. Неужели лорд Эддард ничему не учил своего бастарда? Многие мои лорды и рыцари оставили на юге свои богатые земли и крепкие замки. Неужели их верность должна остаться неоплаченной?
— Если Ваше Величество желает потерять всех знаменосцев моего отца, то нет более надежного способа, чем раздать северные земли южным лордам.
— Как я могу потерять людей, которых у меня нет? Ты можешь вспомнить, как я надеялся даровать Винтерфелл северянину. Сыну Эддарда Старка. Он же швырнул мое предложение мне в лицо, — для Станниса Баратеона обида была словно кость для мастиффа — он разгрызал ее в щепки.
— По праву Винтерфелл должна наследовать моя сестра Санса.
— Ты имеешь в виду Леди Ланнистер? Тебе так не терпится увидеть, как Бес сидит на месте твоего отца? Я обещаю тебе, лорд Сноу, что этого не случится, пока я жив.
Джон знал, что лучше не настаивать.
— Сир, некоторые утверждают, что вы намереваетесь отдать земли и замки Гремучей Рубашке и Магнару Теннов.
— Кто тебе сказал?
Слухи ходили по всему Черному Замку.
— Если Вам угодно знать, я услышал это от Джилли.
— Кто такая Джилли?
— Кормилица, — подала голос леди Мелисандра. — Ваше Величество разрешили ей свободно ходить по замку.
— Но не разрешал распускать сплетни. Она нужна ради своих сисек, а не языка. Пускай дает больше молока и меньше болтает.
— Черному Замку не нужны лишние рты, — согласился Джон. — Я отправлю Джилли на юг со следующим кораблем, уходящим из Восточного Дозора.
Мелисандра прикоснулась к рубину на шее.
— Джилли кормит сына Даллы вместе со своим. Не слишком ли жестоко разлучать нашего принца со своим молочным братом, милорд?
Осторожно, теперь очень осторожно.
— Молоко матери — это все, что их роднит. Сын Джилли крупнее и крепче. Он пинает и щиплет принца, отталкивая его от груди. Его отцом был жестокий и жадный Крастер. В нем говорит кровь.
— Я думал, что кормилица была дочерью этого Крастера, — смутился король.
— Жена и дочь одновременно, Ваше Величество. Крастер женился на всех своих дочерях. Мальчик Джилли — плод такого союза.
— Ее собственный отец сделал ей ребенка? — Станнис выглядел шокированным. — Тогда следует от нее избавиться. Я не потерплю здесь подобной мерзости, это не Королевская Гавань.
— Я могу подыскать другую кормилицу. Если не среди одичалых, то среди горных племен. А до тех пор мы будем кормить мальчика козьим молоком, если это угодно Вашему Величеству.
— Неподходящее питание для принца… хотя лучше, чем молоко шлюхи, да, — Станнис забарабанил пальцами по карте. — Возвращаясь к вопросу об этих фортах…
— Ваше Величество, — с холодной любезностью сказал Джон, — я дал кров вашим людям и кормлю их за счет наших зимних запасов. Я одеваю их, чтобы они не замерзли.
Станнис не смягчился:
— Да, ты поделился солониной и овсянкой и бросил немного черного тряпья, чтобы согреть нас. Тряпья, которое одичалые содрали бы с ваших трупов, если бы я не пришел на север.
Джон проигнорировал это.
— Я даю корм вашим лошадям, и, как только будет закончена лестница, передам вам строителей, чтобы восстановить Ночную Твердыню. Я даже согласился заселить одичалыми Дар, который навечно был отдан Ночному Дозору.
— Ты предлагаешь мне необитаемые и опустошенные земли, но отказываешь мне в замках, которыми я хочу отблагодарить моих лордов и знаменосцев.
— Эти замки строил Ночной Дозор…
— И Ночной Дозор их же бросил.
— …чтобы держать оборону на Стене, — упрямо закончил Джон. — И они не предназначались ни для одичалых, ни для южных лордов. Камни этих фортов стоят на крови и костях моих давно умерших братьев. Я не могу их отдать.
— Не можешь или не хочешь? — жилы на шее короля стали острыми, как лезвия мечей. — Я предложил тебе имя.
— У меня уже есть имя, Ваше Величество.
— Сноу. Было ли когда-нибудь имя злополучнее? — Станнис прикоснулся к эфесу меча. — Кем ты себя вообразил?
— Дозорным на Стене. Мечом во тьме.
— Не надо пустословить, — Станнис вытащил свой меч, который называл Светозарным. — Вот твой меч во тьме, — свет заструился по клинку вверх и вниз, то желтый, то красный, то оранжевый, окрашивая лицо короля резкими, яркими тонами. — Даже зеленый юнец должен быть в состоянии увидеть это. Ты слепой?
— Нет, сир. Я согласен, эти замки нуждаются в гарнизонах…
— Мальчишка командующий согласен. Какая удача.
— …Ночного Дозора.
— У тебя нет людей.
— Так дайте их мне, сир. Я предоставлю командиров для каждого из брошенных замков — закаленных людей, знакомых не только со Стеной, но и лежащими за ней землями; людей, которые знают, как лучше пережить наступающую зиму. В ответ на то, что мы даем вам, пообещайте мне пополнить наши гарнизоны вашими людьми. Солдаты, арбалетчики, новобранцы. Я возьму даже раненых и калек.
Станнис недоверчиво уставился на него, а затем громко расхохотался:
— А ты смельчак, Сноу, надо отдать тебе должное. Но ты настоящий безумец, если решил, что мои люди наденут черное.
— Они могут носить плащ любого цвета, какой им заблагорассудится, пока повинуются моим командирам, как вашим собственным.
Но король оставался непреклонен:
— Мне служат лорды и рыцари, потомки благороднейших, старейших и славнейших родов. Вряд ли они захотят служить под началом убийц, браконьеров и крестьян.
Или бастардов, сир, не так ли?
— Ваш собственный Десница — контрабандист.
— Бывший контрабандист. И за это я укоротил ему пальцы. Мне сказали, ты девятьсот девяносто восьмой командующий Ночным Дозором, лорд Сноу. Как ты думаешь, что скажет об этих замках девятьсот девяносто девятый? Вид твоей головы на пике мог бы воодушевить его быть более услужливым, — король положил свой яркий меч на карту, вдоль Стены. Сталь его клинка мерцала, словно солнечный свет на воде. — Ты лорд-командующий только по моей милости. Не мешало бы помнить об этом.
— Лордом-командующим меня избрали мои братья.
Иногда по утрам Джон Сноу и сам-то не слишком в это верил, полагая, что это был всего лишь дурной сон. Это как надеть новую одежду, говорил ему Сэм. Непривычно поначалу, однако спустя какое-то время тебе станет в ней вполне удобно.
— Аллисер Торн жаловался на то, как тебя избрали, и я не могу сказать, что без повода, — карта лежала между ними, словно поле битвы, расцвеченное красками сияющего меча. — Подсчет производил слепой на пару с твоим толстым дружком. А Слинт так и вовсе называет тебя перебежчиком.
Еще бы, кому же лучше знать об этом, как не Слинту?
— Перебежчик говорил бы вам все, что вы захотите услышать, а потом бы предал. Вашему Величеству отлично известно, что я был избран честно. Мой отец всегда называл вас справедливым человеком.
Справедливый, но жестокий, — такими в точности были слова Эддарда Старка о Станнисе. Однако Джон решил, что повторять их полностью было бы не слишком умно.
— Лорд Эддард не был мне другом, но ему не откажешь в здравом смысле, — ответил Станнис. — Он бы отдал мне эти замки.
Никогда.
— Я не смею говорить о том, как бы поступил мой отец. Я принес клятву, Ваше Величество. Стена — моя.
— Пока. Посмотрим, как ты сумеешь ее удержать, — Станнис указал на него. — Держись за свои руины, если они так много для тебя значат. Но я обещаю тебе, если хоть что-нибудь будет пустовать к концу года, я займу это с твоего разрешения или без него. И если хотя бы одна крепость падет пред врагом, твоя голова вскоре последует за ней. А теперь убирайся.
Леди Мелисандра встала со своего места у очага.
— С вашего позволения, сир, я провожу лорда Сноу в его комнаты.
— Зачем? Он знает дорогу, — Станнис махнул им, разрешая уйти. — Делайте, что хотите. Деван, еду! Вареные яйца и воду с лимоном.
После тепла королевских покоев холод на ступенях винтовой лестницы пробирал до костей.
— Поднимается ветер, м'леди, — предупредил сержант Мелисандру, возвращая Джону оружие. — Вам может понадобиться теплый плащ.
— Меня согревает моя вера, — красная женщина пошла по лестнице рядом с Джоном. — Ты полюбился Его Величеству.
— Можно сказать и так. Он всего дважды грозился обезглавить меня.
Мелисандра рассмеялась:
— Тебе следует бояться его молчания, а не слов.
Едва они ступили во двор, налетевший ветер подхватил плащ Джона и бросил на женщину. Красная жрица отбросила черную шерстяную ткань в сторону и просунула свою руку ему под локоть.
— Возможно, ты не так уж не прав на счет короля одичалых. Я должна помолиться Владыке Света и попросить его ниспослать мне наставление. Когда я вглядываюсь в огонь, то могу видеть сквозь камень и землю и открыть истину во тьме человеческих душ. Я могу разговаривать с давно умершими королями и еще не рожденными детьми, смотреть сквозь годы и мелькающие столетия, вплоть до конца дней.
— Ваш огонь никогда не ошибается?
— Никогда… Хотя мы, жрецы, смертны и иногда заблуждаемся, принимая то, что должно произойти за то, что может произойти.
Джон чувствовал исходящий от нее жар даже сквозь шерсть и вареную кожу. Вид их двоих, идущих рука об руку, привлекал любопытные взгляды. Они будут шептаться об этом в казармах сегодня ночью.
— Если вы действительно умеете видеть будущее в своем пламени, то скажите мне, когда и где будет следущая атака одичалых, — он мягко высвободил руку.
— Рглор посылает нам видения по своему желанию, но я буду искать этого Тормунда в языках пламени, — красные губы Мелисандры изогнулись в улыбке. — Я видела тебя в своем огне, Джон Сноу.
— Это угроза, миледи? Вы собираетесь сжечь и меня?
— Ты неправильно меня понял, — она испытующе посмотрела на него. — Боюсь, тебе со мной неловко, лорд Сноу.
Джон не стал отрицать этого.
— Стена — не место для женщины.
— Ошибаешься. Во сне я видела твою Стену, Джон Сноу. Велико было знание, что воздвигло ее, и велики чары, заключенные подо льдом. Мы идем под одним из ключевых элементов этого мира, — Мелисандра взглянула вверх на Стену, ее теплое дыхание паром клубилось в воздухе. — Это место мое, так же как и твое, и вскоре тебе может понадобиться моя помощь. Не отвергай мою дружбу, Джон. Я видела тебя в центре бури — подавленного, окруженного врагами со всех сторон. У тебя так много врагов. Хочешь, я назову их имена?
— Я знаю их имена.
— Не будь так уверен, — рубин на шее Мелисандры сверкнул алым. — Это не тех врагов, что проклинают тебя в лицо, ты должен боятся. А тех, что улыбаются, когда ты на них смотришь, и точат ножи, когда ты поворачиваешься к ним спиной. Лучше бы тебе держать своего волка поближе к себе. Я видела лед и кинжалы в темноте. Застывшую кровь — красную и твердую — и обнаженную сталь. И было очень холодно.
— На Стене всегда холодно.
— Ты так думаешь?
— Я это знаю, миледи.
— Тогда ты ничего не знаешь, Джон Сноу, — прошептала она.

5. БРАН

Мы уже на месте?
Бран никогда не спрашивал вслух, но эти слова готовы были сорваться с его губ не единожды за то время, пока потрепанная компания устало брела сквозь рощи древних дубов и серо-зеленых страж-деревьев, высоких, словно башни, мимо мрачных гвардейских сосен, будто охранявших дорогу, и бурых каштановых деревьев, на которых не осталось ни листочка. Мы уже близко? гадал мальчик, когда Ходор взбирался по каменному склону или спускался в темные овраги, где грязный наст трещал под ногами. Далеко еще? думал он, когда огромный лось с брызгами переходил полузамерзший ручей. Долго еще? Так холодно. Где же трехглазая ворона?
Покачиваясь в плетеной корзине на спине у Ходора, мальчик съеживался, вжимая голову в плечи, когда огромный помощник конюха проходил под веткой дуба. Снова пошел снег, мокрый и тяжелый. Ходор брел, ресницы на одном его глазу смерзлись, густая спутанная темная борода покрылась инеем, сосульки свисали с кончиков кустистых усов. В его руке, одетой в перчатку, все еще был зажат ржавый железный меч, который он забрал из крипт под Винтерфеллом. Время от времени он набрасывался на ветви, сбивая вниз рыхлые сугробы. "Ход-д-дор", бормотал он, стуча зубами.
Этот звук странным образом успокаивал. Путь из Винтерфелла к Стене Бран и его спутники коротали, болтая или рассказывая истории, но здесь все было по-другому. Даже Ходор чувствовал это. Его "ходоры" раздавались реже, чем было к югу от Стены. В этом лесу стояла такая тишина, какую Бран никогда раньше не встречал. Прежде, чем пошел снег, вокруг них вился северный ветер, вздымая с земли охапки коричневых опавших листьев, и их шелест напоминал ему о таракашках, шуршащих в посудном шкафу, но теперь все листья были погребены под белым покрывалом. Изредка над головой пролетал ворон, и его большие черные крылья хлопали в морозном воздухе. В остальное время вокруг царило безмолвие.
Прямо перед ним, опустив голову и покачиваясь, шел сквозь сугробы лось, его огромные рога покрылись коркой льда. Странник сидел верхом на его широкой спине, грозный и молчаливый. Холодные Руки — такое прозвище дал ему толстый парень Сэм: хотя лицо странника было бледным, руки его были черными, твердыми и холодными как железо. Остальное его тело было укрыто под шерстью, вареной кожей и кольчугой, черты его были скрыты плащом с капюшоном, а нижняя часть лица — укутана в черный шерстяной шарф.
За спиной странника сидела Мира Рид, держа в объятиях брата, которого пыталась защитить от ветра и холода теплом своего тела. У Жойена текли сопли, на морозе они застывали ледяной коркой под носом, время от времени по его телу проходила крупная дрожь. Он выглядит таким маленьким, подумал Бран, когда увидел, как того раскачивает. Он теперь выглядит меньше меня, и слабее, а ведь я — калека.
Лето замыкал их маленькую группу. В морозном лесном воздухе дыхание лютоволка превращалось в облачка белого пара, он все еще прихрамывал на заднюю ногу, в которую его ранили стрелой у Короны королевы. Бран чувствовал боль застарелой раны каждый раз, когда оказывался в шкуре своего большого волка. В последние дни Бран проводил больше времени в теле Лета, чем в своем собственном: волк тоже ощущал укусы мороза, несмотря на густой мех, но он мог дальше видеть, лучше слышать и улавливать больше запахов, нежели мальчик в корзине, спеленатый, как младенец.
Временами, когда быть волком надоедало, Бран проскальзывал в тело Ходора. Кроткий гигант начинал хныкать, когда чувствовал его присутствие, и мотал лохматой головой из стороны в сторону, но не так яростно, как в тот, самый первый раз у Короны королевы. Он знает, что это я, успокаивал себя мальчик. Он ко мне уже привык. Тем не менее, ему никогда не бывало комфортно в теле Ходора. Большой помощник конюха никогда не понимал, что творится, и Бран ощущал вкус его страха. В шкуре Лето ему было лучше. Я — это он, а он — это я. Он чувствует то же, что и я.
Иногда Бран ощущал, как лютоволк принюхивается к лосю, размышляя, удалось бы ему завалить этого громадного зверя. Лето привык к лошадям в Винтерфелле, но это был лось, а лось был добычей. Лютоволк чувствовал, что под лохматой шкурой лося бежит теплая кровь. Даже одного запаха было достаточно, чтобы слюна начинала капать с клыков, и когда это происходило, рот Брана тоже наполнялся слюной от мысли о вкусном темном мясе.
На ближайшем дубе каркнул ворон, и Бран услышал, как другая птица, хлопая крыльями, спустилась рядом на землю. В дневное время их сопровождало от силы полдюжины воронов, которые перелетали с дерева на дерево или сидели на рогах лося. Остальные улетали вперед или задерживались позади. Но когда солнце опускалось, они возвращались, спускаясь с неба на черных, как ночь, крыльях, пока не облепляли каждое дерево вокруг. Некоторые прилетали к страннику и что-то бормотали ему, и Брану казалось, что странник понимает их карканье и крики. Они его глаза и уши. Они его разведчики, и шепчут ему об опасностях впереди и сзади.
Как сейчас. Лось внезапно остановился, и странник мягко спрыгнул с его спины на землю, погрузившись по колено в снег. Лето зарычал на него, ощетинившись. Лютоволку не нравился запах Холодных Рук. Мертвая плоть, сухая кровь и едва уловимый запах гнили. И холод. Холод прежде всего.
— Что случилось? — спросила Мира.
— Сзади, — объявил Холодные Руки, его голос заглушал обмотанный вокруг носа и рта черный шерстяной шарф.
— Волки? — спросил Бран. Они уже давно знали, что их преследуют. Каждую ночь они слышали скорбный вой стаи, и казалось, что с каждой ночью волки все ближе. Они вышли на охоту, и они голодны. Они могут по запаху определить, как мы слабы. Часто Бран просыпался, весь дрожа, задолго до рассвета, прислушиваясь к волчьей перекличке вдалеке, и ожидал восхода солнца. Если есть волки, то должна быть и добыча, думал он, пока не понял, что добыча — это они.
Странник покачал головой:
— Это люди. Волки все еще держатся на расстоянии. А те, кто преследует нас, не страдают застенчивостью.
Мира Рид сняла капюшон. Собравшийся на нем мокрый снег шлепнулся на землю с тихим глухим звуком:
— Сколько их? Кто они?
— Враги. Я сам займусь ими.
— Я пойду с тобой.
— Ты останешься. Нельзя оставлять мальчика без защиты. Впереди — замерзшее озеро. Когда выйдете к нему, поворачивайте на север и двигайтесь вдоль берега. Вы дойдете до рыбацкой деревни. Укройтесь там, пока я не нагоню вас.
Бран думал, что Мира начнет спорить, но ее брат произнес:
— Делай, как он говорит. Он знает эти края.
Глаза Жойена были темно-зелеными, как мох, но в тяжелом взгляде ощущалась усталость, какой Бран в этих глазах никогда прежде не видел. Маленький дедушка. К югу от Стены мальчик из озерных краев казался мудрее своих лет, но здесь он выглядел таким же растерянным и напуганным, как и все остальные. Несмотря на это, Мира продолжала прислушиваться к его словам.
Кроме того, он был прав. Холодные Руки скрылся за деревьями в том направлении, откуда они пришли, четыре ворона устремились за ним. Мира наблюдала, как он уходит, щеки ее покраснели от холода, из ноздрей вылетали облачка пара. Она натянула капюшон обратно, толкнула лося локтем, и их поход продолжился. Они не прошли и двадцати ярдов, когда она обернулась, посмотрела назад и произнесла:
— Люди, говорит он. Какие люди? Он имел в виду одичалых? Почему не стал говорить?
— Он сказал, что сам займется ими, — ответил Бран.
— Он сказал, да. Еще он говорил, что приведет нас к трехглазой вороне. Готова поклясться, что реку, через которую мы переправились сегодня утром, мы уже переходили четыре дня назад. Мы ходим кругами.
— Реки поворачивают и петляют, — ответил Бран неуверенно, — а когда на пути встречаются озера и холмы, приходится идти в обход.
— Мы слишком много ходим в обход, — настаивала Мира, — и у него слишком много секретов. Мне это не нравится. Он мне не нравится. Я ему не доверяю. Одни его руки чего стоят. Он прячет лицо и не говорит своего имени. Кто он? Что он? Кто угодно может надеть черный плащ. Кто угодно и что угодно. Он не ест, не пьет, кажется, он даже не чувствует холода.
Это правда. Бран боялся говорить об этом, но он заметил. Каждый раз, когда они останавливались на ночлег, он, Ходор и Риды жались друг к другу, чтобы согреться, а Странник тем временем держался в стороне. Иногда Холодные Руки закрывал глаза, но Бран не думал, что тот спал. И было кое-что еще…
— Шарф, — Бран тревожно осмотрелся, но воронов не было видно. Все большие черные птицы покинули их вместе со Странником. Никто не подслушивал. Но он все равно понизил голос. — Этот шарф у него вокруг рта, на нем никогда не бывает инея, как на бороде Ходора. Даже когда он говорит.
Мира внимательно посмотрела на него:
— Ты прав. Мы никогда не видели его дыхания, так ведь?
— Так, — белое облачко сопровождало каждый "ходор" Ходора. Когда Жойен или его сестра говорили, их дыхание тоже было видно. Даже вокруг морды лося клубился теплый туман.
— Если он не дышит…
Бран вспомнил сказки Старой Нэн, которые та рассказывала ему, когда он был маленьким. "За Стеной живут чудовища, великаны и вурдалаки, крадутся тени и ходят мертвецы, — говорила она, укрывая его колючим шерстяным одеялом, — но они не смогут пройти, пока стоит Стена и стражи Ночного Дозора на посту. Поэтому спи, мой маленький Брандон, дитя мое, и пусть тебе снятся сладкие сны. Здесь нет чудовищ". Странник носит черные одежды Ночного Дозора, но вдруг он вообще не человек? Что если он какое-нибудь чудовище, ведущее их к другим чудовищам на съедение?
— Странник спас Сэма и девушку от мертвяков, — нерешительно сказал Бран, — и он ведет меня к трехглазой вороне.
— Почему трехглазая ворона не может прийти к нам? Почему он не мог встретить нас у Стены? Ведь у ворон есть крылья. Мой брат слабеет день ото дня. Сколько мы еще протянем?
Жойен закашлял:
— Столько, сколько понадобится, чтобы добраться.
Вскоре они увидели озеро, как и обещал Странник, и повернули на север, как он им предложил. Это было несложно.
Вода замерзла, а снег валил столько дней, что Бран потерял им счет. Озеро превратилось в огромную белую пустыню. Там, где кочковатая земля граничила с ровным льдом, идти, не сбиваясь, вдоль берега озера было легко, а вот там, где ветер намел снег гребнями, не всегда можно было точно сказать, где кончался берег и начиналось озеро. Они рассчитывали ориентироваться по деревьям, но на озере было множество лесистых островков, в то же время много где вдоль берега не росло ни деревца.
Лось сам выбирал себе путь, независимо от пожеланий Миры и Жойена у него на спине. В основном он держался под деревьями, но там, где берег изгибался к западу, он срезал по льду озера, грудью прокладывая себе путь через заносы высотой с Брана, и лед хрустел под его копытами. На открытых участках ветер был сильнее — ледяной северный ветер, завывающий над озером, пробирающийся под шерсть и кожу и заставляющий трястись от холода. Когда ветер дул в лицо, в глаза забивался снег, и они почти ничего не видели.
Тянулись часы, вокруг царило безмолвие. Впереди под деревьями заскользили тени, сумрак тянул к ним свои длинные пальцы. Они забрались далеко на север, темнело здесь рано. Брана это пугало. Каждый день становился короче предыдущего, и если дни были просто холодными, то ночи превращались в настоящий ледяной кошмар.
Мира снова остановилась:
— Мы должны были уже дойти до деревни, — ее голос звучал тихо и странно.
— Мы не могли пройти ее? — спросил Бран.
— Надеюсь, нет. Нам нужно найти укрытие до наступления темноты.
Она была права. Губы Жойена посинели, а щеки Миры стали темно-красными. У самого Брана лицо онемело. Борода Ходора превратилась в кусок льда. Снег облеплял его ноги почти до колен, и Бран не раз чувствовал, как тот пошатывается. Не было никого сильнее Ходора, никого. И если уж его покидали силы…
— Лето может найти деревню, — внезапно сказал Бран, его слова повисли в воздухе туманными облачками. Он не стал ждать ответа Миры, а закрыл глаза и позволил разуму покинуть искалеченное тело.
Когда он скользнул в шкуру Лето, мертвый лес внезапно наполнился жизнью. Там, где только что царила тишина, он услышал ветер, шумящий в кронах деревьев, дыхание Ходора, лося, скребущего землю в поисках корма. Нос вдыхал знакомые ароматы: влажная листва и мертвая трава, гниющая в кустах беличья тушка, кислая вонь человеческого пота, мускусный запах лося. Еда. Мясо. Лось почувствовал его интерес. Он настороженно повернул голову к лютоволку и опустил огромные рога.
Он не добыча, прошептал мальчик зверю, с которым делил тело. Оставь его. Беги.
И Лето побежал. Он понесся через озеро, фонтанчики снега вздымались там, где ступали его лапы. Деревья стояли плечом к плечу, как солдаты в боевом порядке, укутанные снежными плащами. Лютоволк спешил через корни и камни, через сугробы лежалого снега, и наст трещал под его весом. Лапы его намокли и закоченели. Следующий холм порос соснами и острый запах сосновой хвои наполнял воздух. Когда он добрался до вершины холма, он закружился, принюхиваясь, потом поднял голову и взвыл.
Он учуял запах. Человеческий запах.
Пепел, подумал Бран, старый и слабый запах, но это пахнет пеплом. Он узнал запах горелого дерева, сажи и древесного угля. Кострище.
Он отряхнул снег с морды. Ветер был порывистым, и идти на запах было не так легко. Волк тыркался то туда, то сюда, принюхиваясь. Вокруг были груды снега и высокие деревья, облаченные в белое. Волк свесил язык, пробуя морозный воздух на вкус, его дыхание рождало облака тумана, снежинки таяли у него на языке. Когда он припустил, взяв след, Ходор тотчас неуклюже побрел за ним. Лось никак не мог определиться, поэтому Бран с неохотой вернулся в свое тело и сказал:
— Туда. Идите за Лето. Я взял след.
Когда серебристый свет молодой луны начал просачиваться сквозь облака, они наконец наткнулись на деревню у озера. Они чуть было не прошли мимо, не заметив ее. С озера деревня ничем не отличалась от прогалин, которых вдоль берега они видели дюжины. Похороненные под слоем снега круглые каменные дома легко могли оказаться валунами, пригорками или упавшими деревьями вроде того бурелома, который Жойен принял за постройку накануне — они начали рыть снег и только тогда поняли свою ошибку, не обнаружив ничего, кроме сломанных веток и гнилых бревен.
Деревня была пуста, жившие здесь одичалые покинули ее, как и все остальные деревни, которые они встречали на своем пути. Многие были сожжены, словно их жители хотели исключить всякую возможность вернуться, но эта деревушка избежала огня. Под снегом они обнаружили десяток хижин и дом для собраний с покрытой дерном крышей и толстыми стенами из грубо обработанных бревен.
— По крайне мере, мы будем укрыты от ветра, — сказал Бран.
— Ходор, — сказал Ходор.
Мира соскользнула со спины лося. Они с братом помогли вытащить Брана из плетеной корзины.
— Может, одичалые оставили что-нибудь из еды, — предположила она.
Но надежда оказалась напрасной. В большом доме они обнаружили пепелище, плотно утрамбованный земляной пол и пробирающий до костей холод. Но по крайней мере у них была крыша над головой и бревенчатые стены, которые защищали от ветра. Неподалеку тек ручей, покрытый тонкой ледяной коркой. Лосю пришлось разбить ее копытом, чтобы напиться. Как только Бран, Жойен и Ходор устроились, Мира сходила и принесла им несколько кусочков, которые они запихнули в рот. Вода от расстаявшего льда получалась такой холодной, что Брана передернуло.
Лето не вошел внутрь. Бран ощущал голод большого волка, тень его собственного голода.
— Пойди поохоться, — сказал он ему, — только не трогай лося.
Какая-то часть его тоже хотела поохотиться. Возможно, позже.
На ужин была горсть желудей, измельченных и перетертых в кашицу, такую горькую, что Бран едва не подавился, стараясь ее проглотить. Жойен Рид к ней даже не притронулся. Младше и слабее сестры, он с каждым днем терял силы.
— Жойен, ты должен поесть, — сказала ему Мира.
— Позже. Мне просто нужно отдохнуть, — слабо улыбнулся Жойен. — Сегодня я не умру, сестра. Обещаю.
— Ты едва не упал с лося.
— Едва. Я замерз и голоден, вот и все.
— Тогда поешь.
— Толченых желудей? У меня болит живот, от них будет только хуже. Оставь меня, сестра. Мне приснится жареный цыпленок.
— Сны не накормят тебя. Даже зеленые сны.
— Наши сны пока еще при нас.
И это все, что у нас осталось. Последние запасы съестного, которое они взяли с собой с юга, закончились еще десять дней назад. С тех пор голод не покидал их ни днем, ни ночью. Даже для Лета не находилось добычи в этом лесу. Они питались толчеными желудями и сырой рыбой. В лесу было множество замерзших ручьев и черных ледяных озер, а Мира добывала рыбу своей трехзубой острогой так же искусно, как большинство рыболовов, вооруженных леской и крючками. Порой ее губы были синими от холода, когда она возвращалась с добычей, извивающейся на зубьях остроги. Однако прошло уже три дня с тех пор, как Мира в последний раз поймала рыбу. Желудок Брана был так пуст, будто прошло три года.
Когда они закончили давиться скудным ужином, Мира, прислонившись к стене, начала точить кинжал оселком. Ходор примостился возле входа, раскачиваясь на корточках и бормоча: "Ходор, ходор, ходор".
Бран закрыл глаза. Они так замерзли, что разговаривать не хотелось, а разжечь огонь они не решались. Холодные Руки предостерегал их против этого. "Эти леса не такие безжизненные, как вы думаете, — сказал он. — Вы даже не представляете себе, что может явиться к вам на свет из темноты". От воспоминания он вздрогнул, несмотря на тепло Ходора, сидевшего рядом.
Сон все не шел к нему, да и не мог прийти. Вместо него был ветер, пронизывающий холод, лунный свет на снегу и костер. Он снова вернулся в Лето и был за многие километры отсюда, там, где ночь была пронизана запахом крови. Запах был сильным. Кого-то убили, совсем недалеко. Мясо еще не успело остыть. Голод просыпался в нем, и слюна наполняла пасть. Не лось. Не олень. Не это.
Лютоволк двинулся к мясу, тощей серой тенью он скользил от дерева к дереву, сквозь озерца лунного света и через холмы снега. Вокруг него, меняя направление, бушевал ветер. Он потерял след, нашел, снова потерял. Он пытался снова уловить запах, когда далекий звук заставил его навострить уши.
Волк, сразу понял он. Лето крался к источнику звука, теперь он был осторожен. Вскоре он вновь учуял кровь, но на этот раз были и другие запахи: моча, мертвые шкуры, птичий помет, перья и волк, волк, волк. Стая. Ему придется сражаться за свою добычу.
Они тоже его учуяли. Когда он вышел из тьмы под деревьями на залитую кровью поляну, они наблюдали за ним. Самка жевала кожаный сапог, в котором все еще оставалось полноги, но выронила его при приближении Лето. Вожак стаи, старый самец с седой мордой и бельмом на глазу, вышел навстречу ему, рыча и оскалив клыки. Молодой самец позади него тоже скалил зубы.
Бледно-желтые глаза лютоволка жадно исследовали окружение. На ветви кустов намотано гнездо из кишок. Дымится распоротый живот, наполняя воздух ароматами крови и мяса. Голова невидяще смотрит на двурогий месяц, щеки разорваны и обглоданы до самых костей, пустые глазницы, шея оканчивается огрызком. Лужа замерзшей крови сверкает красным и черным.
Люди. Весь мир воняет ими. Живых, их было столько, сколько пальцев на человеческой лапе, но теперь их не было совсем. Мертвы. Убиты. Мясо. Когда-то они были в плащах и капюшонах, но волки разорвали их одежду в клочки, в исступлении добираясь до плоти. У тех из них, у кого еще сохранились лица, были густые бороды, покрытые коркой льда и замерзшими соплями. Падающий снег уже начал укутывать саваном их останки, он выглядел особенно бледным на фоне потрепанных черных плащей и штанов. Черных.
За многие километры от этого места во сне беспокойно повернулся мальчик.
Черное. Ночной Дозор. Они из Ночного Дозора.
Лютоволку было все равно. Они были мясом. Он был голоден.
Глаза трех волков светились желтым. Лютоволк, раздувая ноздри, повел головой из стороны в сторону и с рыком оскалил клыки. Молодой самец отступил назад. Лютоволк чуял запах страха, исходивший от него. Это хвост вожака, понял он. А вот одноглазый волк ответил рычанием и двинулся к нему, чтобы преградить путь. Вожак. И не боится, хотя я в два раза крупнее.
Их глаза встретились.
Варг!
Потом двое сцепились, волк и лютоволк, и размышлять было некогда. Мир сузился до зубов и когтей, они катались, вились волчком, бросались друг на друга, и снег летел во все стороны. Остальные волки рычали и клацали зубами вокруг них. Его челюсти сомкнулись на грубом мехе, скользком от инея, на лапе, худой, как сухая ветка, но одноглазый волк цапнул его за живот, высвободился, перекатился и кинулся на него. Желтые клыки щелкнули вблизи от его глотки, но лютоволк стряхнул с себя старого серого кузена так легко, как если бы тот был крысой, затем метнулся и сбил его с ног. Перекатываясь, грызя и пиная друг дружку, они дрались, пока оба не устали и свежая кровь не забрызгала снег вокруг них. Но в конце концов старый одноглазый волк лег на землю и обнажил живот. Лютоволк клацнул челюстями еще пару раз, принюхался к его заду, потом задрал над ним лапу.
Несколько щелчков клыками и предупреждающее рычание — самка и хвост тоже сдались. Стая была его.
И добыча тоже. Принюхиваясь, он переходил от человека к человеку, пока не остановился возле самого крупного, безликого мертвеца, сжимавшего в одной руке черное железо. Второй кисти не было, ее оторвали до запястья, кость торчала из кожаного рукава. Кровь текла из перерезанного горла ленивой широкой струей. Волк сначала полакал ее, потом облизал безглазое лицо, то, что осталось от носа и щек, наконец, погрузил морду в шею покойника и разорвал ее, отхватив кусок нежного мяса. Никогда еще плоть не казалась ему такой вкусной.
Когда он закончил, он перешел к следующему, жадно вырывая самые лакомые куски и из этого тела. Вороны наблюдали за ним с ветвей деревьев, темноглазые и безмолвные, вокруг них падал снег. Другим волкам достались объедки: старый самец ел первым, затем самка, затем хвост. Теперь они принадлежали ему. Они были стаей.
Нет, прошептал мальчик, у нас другая стая. Леди мертва и, может быть, Серый Ветер тоже, но где-то все еще есть Лохматый Песик, Нимерия и Призрак. Помнишь Призрака?
Падающий снег и пирующие волки начали тускнеть. Тепло ударило ему в лицо, мягкое, как поцелуй матери. Огонь, подумал он, дым. В носу защипало от запаха жареного мяса. А потом лес исчез, и он снова сидел в доме, опять в своем сломанном теле, и смотрел на пламя. Мира Рид переворачивала над огнем кусок сырого мяса, которое покрывалось корочкой и шипело.
— Как раз вовремя, — сказала она.
Бран потер глаза тыльной стороной ладони и отполз назад к стене, чтобы сесть.
— Ты едва не проспал ужин. Странник поймал свинью.
Позади нее Ходор вгрызался в кусок горячего поджаристого мяса, кровь и жир стекали по его бороде. Дым сочился между пальцев.
— Ходор, — бормотал он между укусами, — ходор, ходор.
Меч лежал на земляном полу рядом с ним. Жойен Рид понемногу отщипывал от своей порции, дюжину раз пережевывая каждый кусочек мяса, прежде чем проглотить его.
Странник убил свинью. Холодные Руки стоял у двери, на руке его сидел ворон, оба смотрели на огонь. Блеск пламени отражался в четырех черных глазах. Он не ест, вспомнил Бран, и он боится огня.
— Ты говорил — никакого огня, — напомнил он страннику.
— Стены вокруг нас скрывают свет, да и рассвет близок. Скоро мы тронемся в путь.
— Что случилось с людьми? С нашими врагами, что были позади?
— Они вас не побеспокоят.
— Кто это был? Одичалые?
Мира перевернула мясо, чтобы поджарить другую сторону. Ходор жевал и глотал, радостно бормоча себе под нос. Только Жойен, казалось, понимал, что происходит, а Холодные Руки повернулся и пристально посмотрел на Брана.
— Это были враги.
Люди Ночного Дозора.
— Ты убил их. Ты и вороны. Их лица были изуродованы, у них не было глаз, — Холодные Руки не стал отрицать. — Они были твоими братьями. Я видел. Волки разорвали их одежду, но я смог разглядеть. Их плащи были черными. Как твои руки. — Холодные Руки ничего не ответил. — Кто ты? Почему у тебя чёрные руки?
Странник смотрел на свои руки, словно видел их в первый раз:
— Когда сердце останавливается, вся кровь, какая есть в человеке, стекает в конечности, где густеет и застывает, — его голос дрожал, слабый и изможденный, как и он сам. — Руки и ноги его распухают и становятся черными, как кровяная колбаса. А туловище становится белым, как молоко.
Мира Рид встала, держа наперевес лягушачью острогу, на которой все еще был наколот кусок дымящегося мяса:
— Покажи нам свое лицо.
Разведчик не шелохнулся, чтобы исполнить приказ.
— Он мертв, — Бран почувствовал вкус желчи во рту. — Мира, он нечто неживое. Чудовища не могут пройти, пока стоит Стена и стражи Ночного Дозора на посту, так говорила Старая Нэн. Он пришел к Стене, чтобы встретить нас там, но он не мог ее перейти. Вместо себя он послал Сэма с той одичалой.
Затянутая в перчатку рука Миры сжалась вокруг древка остроги:
— Кто послал тебя? Кто такая эта трехглазая ворона?
— Друг. Сновидец, чародей, называйте, как хотите. Последний из зеленых провидцев.
Деревянная дверь дома с треском распахнулась. Снаружи завывал ветер, темный, заунывный. Деревья были облеплены каркающими воронами. Холодные Руки не двинулся с места.
— Чудовище, — сказал Бран.
Странник смотрел на Брана, будто других не существовало.
— Твое чудовище, Брандон Старк.
— Твое, — повторил ворон, сидевший у него на плече. На улице вороны, рассевшиеся на деревьях, подхватили его крик, и ночной лес наполнился песней убийцы: "Твое, твое, твое".
— Жойен, ты это видел во сне? — спросила брата Мира. — Кто он? Что он? Что нам теперь делать?
— Идти дальше со странником, — ответил Жойен. — Мы забрались слишком далеко, чтобы повернуть назад, Мира. Мы не переживем дорогу обратно к Стене. Мы идем дальше с чудовищем Брана или мы обречены.

6. ТИРИОН

Они покинули Пентос через Рассветные ворота, хотя Тирион Ланнистер так и не увидел рассвет.
— Все пройдет так, будто ты никогда не бывал в Пентосе, мой маленький друг, — пообещал магистр Иллирио, когда задернул фиолетовые бархатные шторы паланкина.
— Никто не должен видеть твоего отъезда из города, как никто не видел и прибытия.
— Ни одна живая душа, кроме моряков, которые запихнули меня в бочку, юнги, который убирал за мной, девушки, которую ты послал чтобы согревать мне постель и той вероломной веснушчатой прачки. Ах, да! И твои стражники. Если только ты не извлек их ум вместе с яйцами, то они прекрасно понимают, что ты тут не один.
Паланкин был подвешен между восьмью отборными гигантскими лошадьми на крепких кожаных ремнях. Четыре евнуха шагали рядом, по двое с каждой стороны, а другие тяжело плелись сзади, охраняя обозы с вещами.
— Безупречные не сплетничают, — уверил его Иллирио. — А галера, которая доставила тебя сюда, уже на пути в Асшай. Пройдет два года прежде, чем она вернется, если позволит море. Что касается моих слуг, то они меня любят. Никто из них не предаст меня.
Лелей эту мысль, мой толстый друг. Однажды мы высечем эти слова на твоей крипте.
— Нам стоило уплыть на той галере, — сказал карлик. — Самый быстрый путь до Волантиса — морем.
— Морем рискованно, — ответил Иллирио, — осень — сезон штормов, и пираты всё ещё устраивают свои логова на Ступенях и осмеливаются грабить честных людей. Никогда не пожелал бы своему маленькому другу попасть в их лапы.
— На Ройне тоже бывают пираты.
— Речные пираты, — торговец сыром зевнул, прикрывшись ладонью. — Тараканьи капитаны, носящиеся с крошками.
— Еще болтают о каменных людях.
— Они действительно существуют, эти проклятые богами бедняги. Но зачем говорить о таких вещах? Этот день слишком хорош для подобных бесед. Скоро мы доберемся до Ройны, и там ты избавишься от Иллирио и его огромного живота. До тех пор давай выпьем и вздремнем. У нас прекрасное вино и закуски, которыми пока можно насладиться. Зачем обсуждать болезни и смерть?
Действительно, зачем? Тирион снова услышал щелчок арбалета и задумался. Паланкин колыхался из стороны в сторону успокаивающим движением, и он почувствовал себя ребенком, убаюканным материнскими руками. Хотя я даже не знаю, как это может быть. Шелковые подушки набитые гусиным пухом ласкали его щеки. Фиолетовые бархатные стены были подвернуты кверху, создавая крышу, и внутри было приятное тепло, несмотря на осеннюю прохладу снаружи.
Упряжь мулов, плетущаяся позади них, везла сундуки, бочки и корзины с разнообразными деликатесами, чтобы уберечь сырного лорда от недоедания. Утром они перекусили пряными колбасками, запивая их темным пивом из высушенного на огне солода. Желе из угря и дорнийское красное составили им компанию за обедом. Вечером была нарезанная ломтиками ветчина, вареные яйца и жареные жаворонки, фаршированные чесноком и луком, со светлым пивом и мирийским огненным вином, чтобы помочь пищеварению. Однако паланкин двигался медленно, чтобы обеспечить максимальное удобство, и карлик вскоре принялся сгорать от нетерпения.
— Сколько дней пройдет, прежде чем мы достигнем реки? — спросил он Иллирио этим вечером. — При таком темпе драконы вашей королевы будут больше, чем у Эйегона, когда я их наконец увижу.
— Будем надеяться, что так оно и будет. Большой дракон внушает больше страха чем маленький, — магистр пожал плечами. — Несмотря на то, что я был бы счастлив лично пригласить королеву Дейенерис в Волантис, я вынужден положиться в этом на тебя и Грифа. Я смогу лучше послужить ей в Пентосе, разглаживая путь для ее возвращения. Ну, а пока я с тобой… старый толстый человек может позволить себе удобства, не правда ли? Давай, выпей чашу вина.
— Скажи мне, — произнес Тирион, после того как выпил. — Какое дело магистру Пентоса до того, кто носит корону в Вестеросе? Какова ваша выгода в этом предприятии, милорд?
Толстяк стёр жир с губ.
— Я старик и устал от этого мира с его предательством. Разве это так странно, что я хочу сделать что-нибудь хорошее, прежде чем мои дни завершатся, помочь милой молодой девушке вернуть себе то, что принадлежит ей по праву?
В следующий раз ты предложишь мне волшебные доспехи и дворец в Валирии.
— Если Дейенерис лишь милая молодая девушка, то Железный Трон порежет её на милые молодые кусочки.
— Не бойся, мой маленький друг. Кровь Эйегона Дракона течет в её жилах.
Наряду с кровью Эйегона Недостойного, Мейегора Жестокого, и Бейелора Благоглупого.
— Расскажи мне о ней.
Толстяк задумался с грустным видом:
— Дейенерис была наполовину ребенком, когда попала ко мне, но более прекрасна, чем даже моя вторая жена, столь прелестна, что у меня было искушение оставить ее себе. Такие ужасные, потаённые мысли. Однако я знал, что не получу большой радости от связи с ней. Вместо этого я вызвал девушку, согревающую мне постель и яростно трахал её до тех пор, пока безумие не схлынуло. Сказать по правде, я не думал, что Дейенерис долго продержится среди коневодов.
— Но это не помешало тебе продать её Кхалу Дрого…
— Дотракийцы не продают и не покупают. Правильнее будет сказать, что старший брат Визерис подарил девочку Дрого, чтобы завоевать дружбу кхала. Тщеславный паренек, и жадный. Визерис вожделел отцовский трон, но и Дейенерис тоже, и совсем не хотел отдавать ее. В ночь перед свадьбой он пытался проникнуть к ней в постель, утверждая, что если он не может получить ее руку, то, по крайней мере, получит девственность. Если бы я не принял меры предосторожности, разместив охранников у дверей в спальню, Визерис мог перечеркнуть годы планов.
— Он кажется полным идиотом.
— Визерис был сыном Эйериса Безумного, только и всего. Дейенерис… Дейенерис совершенно другая, — он запихнул в рот жареного жаворонка и смачно захрустел косточками. — Испуганное дитя, нашедшее приют в моем доме, погибло в Дотракийском море и возродилось в огне и крови. Эта новая королева драконов — истинный Таргариен. Когда я послал за ней корабли, она повернула к Заливу Работорговцев. За короткий промежуток времени она захватила Астапор, поставила на колени Юнкай и разграбила Миэрин. Мантарис будет следующим, если она пойдет на запад вдоль старых валирийских дорог. Если же она пойдет морем, что ж… ее флот обязательно будет пополнять припасы в Волантисе.
— По земле или по морю, но между Миэрином и Волантисом много лиг, — заметил Тирион.
— Пятьсот пятьдесят по прямой, как летит дракон. Через пустыни, горы, болота и населенные демонами руины. Многие погибнут, но те, кто выживут, станут сильнее к тому времени, когда достигнут Волантиса… где найдут тебя и Грифа, ожидающих их со свежими силами и достаточным количеством кораблей, чтобы переправить всех по морю в Вестерос.
Тирион взвесил все то, что он знал о Волантисе, самом старом и самом гордом из девяти Вольных Городов. Что-то здесь было не так. Даже имея в распоряжении только половину носа, он чуял это:
— Говорят, что у каждого свободного человека в Волантисе есть пять рабов. Зачем триархам города помогать королеве, которая уничтожает работорговлю? — обратился он к Иллирио. — Кстати, и зачем тебе это делать? Работорговля, может, и запрещена законами Пентоса, но ты все же держишь палец на жиле этого предприятия, а то и всю лапу. Однако ты сговариваешься с королевой драконов, а не против нее. Почему? Что ты надеешься получить от королевы Дейенерис?
— Ты снова об этом? Однако ты настойчивый, коротышка, — Иллирио расхохотался и хлопнул себя по животу. — Как хочешь. Король-попрошайка клялся, что я буду его мастером над монетой и лордом к тому же. Когда он наденет свою золотую корону, я смогу выбрать любой замок… даже Утес Кастерли, если захочу.
Тирион фыркнул, и вино брызнуло из обрубка, который раньше был его носом:
— Мой отец был бы счастлив услышать об этом.
— У твоего отца не было повода для беспокойства. Зачем мне Утес? Мое поместье достаточно большое для любого человека и гораздо удобнее твоих наполненных сквозняками вестероских замков. Однако должность мастера над монетой… — толстяк очистил ещё одно яйцо. — Люблю монеты. Есть ли звук слаще, чем звон золотых?
Есть, вопли сестрички.
— А ты уверен, что Дейенерис выполнит обещания своего брата?
— Или выполнит, или не выполнит, — Иллирио откусил половину яйца. — Я уже говорил тебе, мой маленький друг: далеко не все, что делается, делается корысти ради. Верь во что хочешь, но даже у толстых старых дураков вроде меня есть друзья и долги перед ними, требующие оплаты.
Лжец, подумал Тирион, что-то в этом рискованном предприятии для тебя ценнее, чем монеты и замки.
— В наши дни встретишь немного людей, ценящих дружбу превыше золота.
— Чистая правда, — сказал толстяк, не заметив иронии.
— Как получилось, что Паук стал тебе так дорог?
— Мы росли вместе, два зелёных юнца в Пентосе.
— Варис родом из Мира.
— Да, оттуда. Я встретился с ним вскоре после его приезда, чуть опередив работорговцев. Днем он спал в сточных трубах, ночью бродил по крышам, как кошка. Я был почти нищим: наемный убийца в грязных шелках, живущий своим клинком. Ты, вероятно, заметил ту статую в моем бассейне? Её вытесал Пито Маланон, когда мне было шестнадцать. Прекрасная вещь, хотя теперь я плачу, глядя на неё.
— Возраст делает нас развалинами. Я до сих пор оплакиваю свой нос. Но Варис…
— В Мире он был принцем воров, пока вор-соперник не донес на него. В Пентосе из-за акцента ему трудно было оставаться незамеченным, а когда прознали, что он евнух, то стали презирать и бить. Возможно, я никогда не узнаю, почему он выбрал именно меня себе в защитники, но мы пришли к соглашению. Варис шпионил за мелкими ворами и забирал добычу. Я предлагал помощь их жертвам и обещал вернуть ценности за определенную плату. Вскоре все в городе знали, что если их обворовали, надо обратиться ко мне, а грабители и карманники вовсю разыскивали Вариса… одна половина — чтобы перерезать ему глотку, другая — чтобы продать краденое. Мы оба разбогатели, но стали ещё богаче, когда Варис обучил своих мышек.
— В Королевской Гавани он держал "пташек".
— "Мышки", так мы их называли тогда. Старые воры были дураками, думающими не дальше обмена своей добычи на вино. Варис предпочитал мальчиков-сирот и маленьких девочек. Он выбирал самых мелких, быстрых и тихих, учил их взбираться на стены и проникать в дымоходы. Еще он научил их читать. Мы оставили золото и камешки обычным ворам. Вместо этого наши мышки брали письма, книги, карты… читали и возвращали на место. "Секреты дороже серебра и сапфиров", — говорил Варис. Именно так. Я стал настолько уважаемым, что двоюродный брат принца Пентоса разрешил мне жениться на его юной дочери; в то же время слухи о талантах некоего евнуха пересекли Узкое море и достигли ушей некоего короля. Очень нервного короля, не доверявшего ни своему сыну, ни жене, ни Деснице — другу юности, ставшему высокомерным и горделивым. Я полагаю, продолжение этой истории тебе известно, не так ли?
— Более-менее, — признал Тирион. — Теперь я вижу, что ты нечто большее, чем обычный торговец сыром.
— Ты очень добр, мой маленький друг. А со своей стороны я вижу, что ты и в самом деле настолько смышленый, как утверждал Варис, — он улыбнулся, показав кривые желтые зубы, и приказал принести еще один кувшин мирийского белого.
Когда магистр задремал с кувшином вина у локтя, Тирион прокрался через подушки, освободил вино из его мясистой тюрьмы и налил себе чашу. Он осушил ее, зевнул и наполнил вновь. Если я выпью достаточно огненного вина, сказал он себе, может быть, мне приснятся драконы.
Когда он еще был одиноким ребенком в глубинах Утеса Кастерли, то часто грезил о полетах на драконах в ночи, представляя себя каким-нибудь пропавшим таргариенским принцем или валирийским повелителем драконов, парящим над полями и горами. Однажды, когда его дядья спросили, что подарить ему на именины, он попросил дракона. "Он необязательно должен быть большим. Можно маленького, как я." Его дядя Герион думал, что это самое смешное, что он когда-либо слышал, но дядя Тигетт сказал: "Последний дракон умер сто лет назад, парень". Это казалось таким чудовищно несправедливым, что в ту ночь мальчик плакал, пока не уснул.
Однако, если верить сырному лорду, у дочери Безумного Короля вылупилось три живых дракона. На два больше, чем нужно даже Таргариену. Тириону почти сожалел, что убил своего отца. Он с удовольствием посмотрел бы на лицо лорда Тайвина, когда тот узнал бы о движущейся на Вестерос таргариенской королеве с тремя драконами при поддержке евнуха-интригана и сырного лорда размером с половину Утеса Кастерли.
Карлик так набил свое брюхо, что вынужден был расстегнуть пояс и ослабить тесьму на штанах. В детской одежде, которую напялил на него магистр, он чувствовал себя десятифунтовой колбасой в пятифунтовой оболочке. Если мы будем каждый день столько жрать, то я стану размером с Иллирио, прежде чем увижу эту королеву драконов. Снаружи уже наступила ночь. Да и внутри было темно. Тирион слышал, как храпит Иллирио, как скрипят кожаные ремни, как размеренно цокают подкованные железом копыта по твердой валирийской дороге, но его сердце прислушивалось к звуку рассекающих воздух кожистых крыльев.
Когда он проснулся, уже рассвело. Лошади едва двигались, паланкин поскрипывал и раскачивался между ними. Тирион отодвинул занавеску на дюйм и выглянул наружу, но там было не на что смотреть, кроме желтых полей, облетевших бурых вязов и самой дороги — прямого, как стрела, тракта, уходящего в горизонт. Он читал о валирийских дорогах, но эта была первой, которую он видел. Власть Валирии распространялась вплоть до Драконьего Камня, но никогда на сам Вестерос. Довольно странно. Драконий Камень — это всего лишь скала. Основные богатства лежали далеко на западе, но ведь у них были драконы. Разумеется, они должны были знать, что все ценное — там.
Прошлым вечером он выпил слишком много: голова раскалывалась и даже мягкое покачивание носилок вызывало тошноту. Хотя он ни разу не пожаловался, его страдания не укрылись от Иллирио Мопатиса:
— Давай, выпей со мной, — сказал толстяк. — Как говорится, "чешуйка от дракона, который тебя поджарил."
Он налил из графина ежевичного вина, настолько сладкого, что оно привлекало мух сильнее, чем мед. Тирион согнал их тыльной стороной ладони и сделал большой глоток. Вкус вина был настолько приторным, что он постарался как можно быстрее проглотить его. Однако вторая чаша пошла легче. Но даже вино не разбудило в нем аппетита, поэтому, когда Иллирио предложил ежевику со сливками, он лишь отмахнулся.
— Мне приснилась королева, — сказал он. — Я стоял перед ней на коленях и клялся в верности, но она перепутала меня с моим братом Джейме и скормила своим драконам.
— Будем надеяться, что этот сон не окажется пророческим. Ты ловкий бес, как и говорил Варис, а Дейенерис понадобятся способные люди рядом с ней. Сир Барристан — доблестный рыцарь и преданный, но, думаю, что никто никогда не назвал бы его хитрым.
— Рыцари знают только один способ решить проблему: они опускают копья и атакуют. У карликов другой взгляд на мир. Однако, как же ты? Ты ведь и сам умный человек.
— Ты мне льстишь, — отмахнулся Иллирио. — Увы, я не создан для путешествий, так что я пошлю тебя к Дейенерис вместо себя. Ты оказал Ее Величеству огромную услугу, когда убил отца, и я надеюсь, сделаешь для нее еще больше. Дейенерис не так глупа, как ее брат. Она найдет тебе применение.
В качестве растопки? подумал Тирион и любезно улыбнулся.
Они меняли лошадей только трижды в тот день, но останавливались через каждые полчаса, чтобы Иллирио мог совершить героический спуск с паланкина и самостоятельно отлить. Наш сырный лорд размером со слона, но мочевой пузырь у него как арахис, размышлял карлик. Во время одной из остановок он решил рассмотреть дорогу. Тирион знал, что он найдет: не утрамбованную землю, кирпичи или булыжник, но полосу расплавленного камня, на полфута возвышающуюся над землей, чтобы дожди и талый снег могли стекать на обочину. В отличие от жалких тропинок, которые назывались дорогами в Семи Королевствах, валирийские дороги были достаточно широки, чтобы по ним могли беспрепятственно проехать три фургона в ряд. Они по-прежнему остались неизменными, даже спустя четыре столетия после того, как Рок постиг Валирию. Он попытался найти на ней выбоины или трещины, но обнаружил только свежую кучу навоза, оставленную одной из лошадей.
Навоз напомнил ему о лорде-отце. Ты уже спустился в ад, отец? Славный ледяной ад, откуда ты можешь посмотреть вверх и увидеть, как я помогаю дочери Эйериса Безумного завладеть Железным Троном.
Когда они продолжили движение, Иллирио доел мешочек с жареными каштанами и снова завел речь о королеве драконов:
— Боюсь, наши последние новости о ней устарели. Мы предполагаем, что она уже оставила Миэрин. У нее наконец-то есть своя армия: отряд наемников, дотракийцы и Безупречные. Несомненно, она поведет их на запад, чтобы вернуть трон своего отца, — магистр Иллирио открыл горшочек с улитками в чесноке, понюхал их и улыбнулся. — Будем надеяться, в Волантисе ты получишь последние известия о ней, — сказал он и высосал улитку из раковины. — Драконы и юные девушки непостоянны, так что, возможно, тебе придется менять свои планы. В этом случае Гриф что-нибудь придумает. Хочешь улитку? Чеснок из моего собственного сада.
Я мог бы оседлать улитку и все же ехать быстрее, чем ты со своим паланкином. Тирион взмахом отклонил предложенное угощение.
— Ты доверяешь этому человеку, Грифу? Еще один друг детства?
— Нет. Наемник, как ты бы его назвал, однако рожденный в Вестеросе. Дейенерис нужны люди, достойные её начинания, — Иллирио поднял руку. — Знаю! Ты думаешь: "У наемников на первом месте золото, а не честь. Этот Гриф продаст меня моей сестре." Вовсе нет. Я доверяю Грифу, как доверял бы брату.
Еще одна смертельная ошибка.
— Ну что ж, тогда я поступлю так же.
— Прямо сейчас Золотые Мечи двигаются по направлению к Волантису. Там они будут ожидать нашу королеву с востока.
Под золотом жесткая сталь.
— Я слышал, что у Золотых Мечей контракт с одним из Вольных Городов.
— Да, с Миром, — ухмыльнулся Иллирио. — Но любые контракты могут быть расторгнуты.
— В сыре гораздо больше денег, чем я себе представлял, — сказал Тирион. — Как тебе это удалось?
Магистр скрестил свои толстые пальцы:
— Некоторые контракты пишутся чернилами, а некоторые — кровью. Большего я сказать не могу.
Карлик задумался об этом. Золотые Мечи, слывшие лучшими из всех вольных отрядов, были основаны сто лет назад Злым Клинком, бастардом Эйегона Недостойного. Когда еще один из Великих Бастардов Эйегона попытался захватить Железный Трон у своего законорожденного сводного брата, Злой Клинок примкнул к восстанию. Однако Дейемон Черное Пламя погиб на Краснотравном Поле, и восстание вместе с ним. Последователи Черного Дракона, выжившие в битве, но отказавшиеся преклонить колени, бежали через Узкое море, среди них младшие сыновья Дейемона, Злой Клинок, и сотни безземельных лордов и рыцарей, которые вскоре были вынуждены стать наемниками, чтобы заработать на хлеб насущный. Некоторые из них примкнули к Рваному Знамени, некоторые к Младшим Сыновьям или Людям Девы. Увидев, как силы дома Черного Пламени рассеиваются на все четыре стороны, Злой Клинок решил создать Золотые Мечи, чтобы собрать всех изгнанников вместе.
С того времени люди из Золотых Мечей жили и умирали в Спорных Землях, сражаясь за Мир, Лисс или Тирош в их бессмысленных мелких войнах, и мечтали о земле, потерянной их отцами. Они были изгнанниками и сыновьями изгнанников, обездоленными и непрощенными… но все еще грозными бойцами.
— Я восхищен силой твоего убеждения, — сказал Тирион, — но как тебе удалось склонить Золотых Мечей принять сторону нашей очаровательной королевы, ведь они потратили так много времени в своей истории, сражаясь против Таргариенов.
Иллирио отмахнулся от возражения как от мухи:
— Черный или красный, дракон есть дракон. Когда Мейелис-Чудище погиб на Ступенях, мужская ветвь Дома Черного Пламени прервалась, — сырный лорд улыбнулся сквозь свою раздвоенную бороду. — И Дейенерис даст изгоям то, что не смогли дать Злой Клинок и Черное Пламя. Она вернет их домой.
Огнем и мечом. Такой способ возвращения на родину Тирион предпочитал более всего.
— Десять тысяч мечей — роскошный подарок, я признаю это. Ее Величество будет очень довольна.
Магистр скромно кивнул, его щеки затряслись.
— Я бы никогда не осмелился утверждать, что может доставить удовольствие Ее Величеству.
Благоразумно. Тирион знал слишком много о благодарности королей. Почему благодарность королев должна быть другой?
Довольно скоро магистр заснул, оставив Тириона размышлять в одиночестве. Он хотел бы знать, как отнесется Барристан Селми к сражению плечом к плечу с Золотыми Мечами. Во время Войны Девятигрошовых Королей Селми прорубил кровавый проход сквозь их ряды, чтобы убить последнего из самозванцев Черного Пламени. Восстание объединяет странных союзников. И нет ничего более странного, чем этот толстяк и я.
Сырный лорд проснулся, когда они остановились сменить лошадей, и послал за свежей корзиной с лакомствами.
— Как далеко мы продвинулись? — спросил карлик, пока они объедались холодным каплуном с гарниром из моркови, изюма, кусочков лимона и апельсина.
— Это Андалос, мой друг. Земля, откуда пришли ваши андалы. Они захватили ее у волосатых людей, живших тут ранее, родственников волосатых иббенийцев. Сердце древних владений Хугора лежит к северу от нас, но мы пройдем через его южные топи. В Пентосе их называют Плоскоземье. Дальше на восток Бархатные Холмы, откуда мы отправимся.
Андалос. Вера учит, что некогда Семеро бродили по холмам Андалоса как люди.
— Отец протянул руку к небесам и опустил на землю семь звезд, — процитировал Тирион. — И одну за другой он возложил их на чело Хугора с Холма, создав сияющую корону.
Магистр Иллирио взглянул на него с любопытством:
— Я и вообразить себе не мог, что мой маленький друг столь набожен.
Карлик пожал плечами:
— Пережитки детства. Я знал, что рыцарем мне не быть, и решил стать Верховным Септоном. Эта кристальная корона добавляет фут к росту человека. Я штудировал святые книги, молился, пока не стер колени, но эти мои начинания закончились прискорбно. Я достиг определенного возраста и влюбился.
— Девица? Я знаю, как это бывает, — Иллирио засунул правую руку в левый рукав и вытащил серебряный медальон. Внутри него было изображение женщины с большими голубыми глазами и бледно-золотыми волосами с серебром. — Серра. Я нашел ее в лисенийском публичном доме и взял домой, чтоб согревать мне постель. В итоге я женился на ней. Я, чьей первой женой была кузина принца Пентоса. После этого дворцовые ворота закрылись для меня, но мне было все равно. Ради Серры я заплатил бы и куда большую цену.
— Как она умерла? — Тирион понял, что она умерла; ни один мужчина не отзывался так ласково о женщине, которая бросила его.
— Браавосская торговая галера зашла в Пентос на обратном пути из Нефритового моря. "Сокровище" привезла гвоздику и шафран, гагат и нефрит, алую парчу, зеленый шелк… и серую смерть. Мы убили гребцов, как только они сошли на берег, и сожгли судно, но крысы сползли по веслам и доплыли до пристани. Мор забрал две тысячи жизней, прежде чем все вернулось в свое русло, — магистр Иллирио закрыл медальон. — Я храню ее руки в своей спальне. Они были так нежны…
Тирион подумал о Тише. Он бросил взгляд на поля, по которым когда-то гуляли боги.
— Что за боги могли создать крыс, мор и карликов? — ему пришел на ум другой отрывок из "Семиконечной Звезды": — "Дева родила ему девочку, гибкую как ива, с глазами, подобными глубоким синим озерам, и Хугор провозгласил ее своей нареченной. Тогда Мать одарила ее плодородием, и Старица предсказала, что она принесет королю сорока четырех могучих сыновей. Воин дал силу их рукам, а Кузнец выковал каждому доспехи из железных пластин."
— Ваш Кузнец, должно быть, был ройнаром, — язвительно заметил Иллирио. — Андалы обучились работе с железом у ройнаров, живших вдоль реки. Это всем известно.
— Но не нашим септонам, — Тирион махнул в сторону полей. — Кто живет на этом вашем Плоскоземье?
— Земледельцы и трудяги, привязанные к земле. Здесь есть сады, фермы, шахты… Некоторые принадлежат мне, но я здесь редкий гость. Зачем мне тратить тут впустую свое время, когда в Пентосе у меня под рукой мириады наслаждений?
— Мириады наслаждений. — И высокие толстые стены. Тирион покрутил вино в чаше. — Мы не видели городов после Пентоса.
— Там руины, — Иллирио махнул цыплячьей ножкой в сторону занавесок. — Лошадники проходят этим путем каждый раз, когда какому-нибудь кхалу взбредет в голову поглазеть на море. Дотракийцы не слишком любят города, об этом знают даже в Вестеросе.
— Напади на один из их кхаласаров и уничтожь его, и ты обнаружишь, что дотракийцы не так уж и быстры в пересечении Ройны.
— Гораздо дешевле откупиться от врагов едой и дарами.
Если бы я подумал принести хорошего сыра на битву на Черноводной, у меня мог бы по-прежнему быть весь мой нос. Лорд Тайвин всегда относился к Вольным Городам с презрением. Золото приносит свою пользу, но войны выигрываются железом.
— Дай золото врагу, и он лишь вернется, чтобы взять еще, всегда говорил мой отец.
— Это тот самый отец, которого ты убил? — Иллирио вышвырнул куриную кость из паланкина. — Наемники не выстоят перед дотракийскими крикунами. Это было доказано в Квохоре.
— Даже твой храбрый Гриф? — ухмыльнулся Тирион.
— Гриф другой. У него есть сын, которого он любит до безумия. Молодой Гриф, так зовут мальчика. Не было еще юноши благороднее.
Вино, еда, солнце, покачивание паланкина, жужжание мух — от всего этого Тириона клонило в сон. Он засыпал, просыпался, напивался. Иллирио пил наравне с ним. И лишь когда небо стало темно-багряным, толстяк захрапел.
Этой ночью Тириону Ланнистеру снилась битва, которая обагрила холмы Вестероса кровью. Он был в самом ее центре, даря смерть топором, размером с себя, сражаясь плечом к плечу с Барристаном Смелым и Злым Клинком, в то время как драконы кружили в небе над ними. Во сне у него было две головы, обе безносые. Его отец возглавлял вражеское войско, поэтому он снова убил его. Потом он убил своего брата Джейме, кромсая ему лицо до тех пор, пока оно не превратилось в красное месиво, и смеясь при каждом ударе. Только когда битва закончилась, он понял, что его вторая голова плачет.
Когда он проснулся, его чахлые ноги совсем затекли. Иллирио ел оливки.
— Где мы? — спросил его Тирион.
— Мы еще не покинули Спорные Земли, мой стремительный друг. Скоро дорога приведет нас к Бархатным Горам. Там мы начнем наше восхождение к Гойан Дроэ, над Нижней Ройной.
Гойан Дроэ был городом ройнаров, пока драконы Валирии не обратили его в пепел. Я путешествую по времени с той же легкостью, что и по дорогам, размышлял Тирион, возвращаясь назад к дням, когда драконы правили миром.
Тирион спал и просыпался, и снова спал, и был ли день или ночь — казалось, не имело значения. Бархатные Горы разочаровали.
— У половины шлюх в Ланниспорте сиськи больше, чем эти горы, — сказал он Иллирио. — Ты должен называть их Бархатные Соски.
Они видели круг из стоящих камней; по словам Иллирио, их воздвигли великаны, а чуть позже — глубокое озеро.
— Здесь находился притон разбойников, которые грабили каждого, проходящего этим путем, — сказал Иллирио. — Говорят, что они до сих пор обитают под водой. Они затаскивают под воду и поглощают тех, кто рыбачит на озере.
Следующим вечером они добрались до огромной валирийской статуи, припавшей к земле у дороги. Это была статуя дракона с женским лицом.
— Королева драконов, — сказал Тирион. — Хорошее предзнаменование.
— Она потеряла своего короля, — Иллирио указал на гладкую каменную плиту на которой некогда стояла вторая статуя; сейчас она поросла мхом и цветущим виноградом, — дотракийцы поставили его на деревянные колёса и увезли в Вейес Дотрак.
Это тоже предзнаменование, подумал Тирион, но уже не такое хорошее. Этой ночью, выпив больше обычного, он внезапно запел:
Он помчался по улицам городским,
Ненасытной страстью влеком.
Там жила она, его тайный клад,
Наслажденье его и позор.
И он отдал бы замок и цепь свою
За улыбку и нежный взор.

Это были все слова, что он знал, не считая припева. Золотые руки всегда холодны, а женские — горячи. Руки Шаи били его, пока золотые руки впивались ей в горло. Он не помнил, были они горячими или нет. Как только силы оставили ее, удары стали слабее, чем трепетанье крыльев мотылька. С каждым оборотом цепи золотые руки впивались еще глубже. Он отдал бы замок и цепь свою за улыбку и нежный взор. Поцеловал ли он ее в последний раз, после ее смерти? Он не помнил… хотя все еще мог воскресить в памяти их первый поцелуй, в палатке на берегу Зеленого Зубца. Какими сладкими были ее губы.
Он также вспомнил первый поцелуй с Тишей. Она не знала, что делать, так же, как и я. Мы продолжали сталкиваться носами, но когда я дотронулся языком до ее языка, она задрожала. Тирион закрыл глаза, попытавшись представить ее лицо, но вместо этого он видел отца, присевшего в туалете с задранным до пояса халатом. "Куда все шлюхи отправляются", — сказал Лорд Тайвин и арбалет щелкнул.
Карлик перевернулся, зарывшись половинкой носа глубоко в шелковые подушки. Сон разверзся под ним, как колодец, и он бросился в него, позволив темноте поглотить себя.

7. СЛУГА КУПЦА

"Приключение" воняло.
Корабль мог похвастаться шестьюдесятью веслами, единственным парусом и длинным тонким корпусом, сулившим хорошую скорость. Хоть и маленький, но мог бы сгодиться, подумал Квентин, увидев его, но это было до того, как он поднялся на борт и почувствовал запах. Свиньи, мелькнула первая мысль, но после второго вдоха он изменил свое мнение. У свиней более чистый запах. Здесь воняло мочой, тухлым мясом и нечистотами — это было зловоние гниющей плоти, сочащихся язв и загноивших ран, такое ужасное, что заглушало соленый воздух и запах рыбы в порту.
— Меня сейчас вырвет, — сказал он Геррису Дринкуотеру.
Ожидая хозяина корабля, они изнемогали от жары и несущегося с палубы зловония.
— Если капитан пахнет подобно кораблю, то он примет твою рвоту за благовония, — ответил Геррис.
Квентин уже был готов предложить попытать счастья на другом судне, когда, наконец, появился капитан с двумя матросами гнусного вида. Геррис поприветствовал его улыбкой. Хотя на волантийском он говорил хуже Квентина, их затея требовала, чтобы он выступал от их имени. До Деревянного Городка виноторговца изображал Квентин, но этот маскарад раздражал его, поэтому, сменив корабль в Лисе, дорнийцы поменялись ролями. На борту "Жаворонка" Клетус Айронвуд преобразился в купца, а Квентин — в слугу; после убийства Клетуса, в Волантисе роль господина взял на себя Геррис.
Высокий и красивый, с поджарым привлекательным телом, сине-зелеными глазами и волосами песочного цвета, выгоревшими на солнце, Геррис Дринкуотер вел себя с самодовольной уверенностью, граничащей с высокомерием. Казалось, он никогда не смущается, и, даже если он не владел языком, его всегда понимали.
Квентин выглядел жалким по сравнению с ним: крепко сбитый, коротконогий и коренастый, с темными волосами цвета вскопанной земли. У него был слишком высокий лоб, слишком квадратная челюсть и слишком широкий нос. Хорошее честное лицо, выразилась как-то одна девушка, однако тебе следует чаще улыбаться.
Как и его лорду-отцу, улыбки никогда не давались легко Квентину Мартеллу.
— И насколько быстро это ваше "Приключение"? — спросил Геррис на жалком подобии высокого валирийского.
Капитан "Приключения" распознал его акцент и ответил на общем языке Вестероса:
— Нет ничего быстрее, достопочтимый лорд. "Приключение" обгонит даже ветер. Скажите мне, куда желаете отправиться, и я доставлю вас туда немедленно.
— Я ищу корабль до Миэрина для себя и двух слуг.
Капитан ответил не сразу.
— Я бывал в Миэрине. И мог бы найти город снова, да… но зачем? Теперь в Миэрине нет рабов, там нечем поживиться. Серебряная королева положила этому конец. Она закрыла даже бойцовые ямы, так что бедному моряку будет нечем заняться в ожидании, пока заполнятся трюмы. Скажи мне, мой вестеросский друг, что влечет тебя в Миэрин?
Самая прекрасная женщина на свете, подумал Квентин. Моя невеста, если будет на то воля богов. Иногда по ночам он не мог заснуть, представляя ее лицо и тело и задаваясь вопросом, зачем такой женщине выходить за него, когда в ее распоряжении принцы со всего мира. Я — это Дорн, говорил он себе. Она захочет Дорн.
В ответ Геррис рассказал заранее придуманную ими историю:
— Вино — наше семейное дело. Моему отцу принадлежат обширные виноградники в Дорне, и он отправил меня на поиски новых рынков. Я надеялся, что славный народ Миэрина с радостью встретит мой товар.
— Вино? Дорнийское вино? — капитан не поверил. — В городах работорговцев идет война. Неужели вы не знаете?
— Говорят, что сражения идут между Юнкаем и Астапором. Миэрин не участвует.
— Пока нет. Но скоро будет. Прямо сейчас посол Желтого Города нанимает мечи здесь, в Волантисе. Длинные Копья уже сели на корабль в Юнкай, а Гонимые Ветром и Братство Кота последуют за ними, как только пополнят свои ряды. Золотые Мечи также идет на восток. Это всем известно.
— Вам лучше знать. Мое дело — вино, а не войны. Все знают, что гискарские вина — дрянь. Миэринцы хорошо заплатят за мое дорнийское марочное.
— Мертвым все равно, какое вино пить, — хозяин "Приключения" теребил свою бороду. — Думаю, я не первый капитан, с которым вы пытаетесь договориться. И даже не десятый.
— Да, — признал Геррис.
— Так который? Сотый?
Почти угадал, подумал Квентин. Волантийцы любили хвастаться, что сотню островов Браавоса можно поместить в их обширную гавань и затопить там. Квентин никогда не видел Браавоса, но готов был в это поверить. Разросшийся, созревший и уже подгнивающий Волантис присосался к устью Ройны, как жаркий мокрый поцелуй, растянувшись через холмы и топи по оба берега реки. Корабли были повсюду: спускались по реке или выходили в море, заполняли причалы и пристани, разгружались и загружались товарами; военные корабли, китобои, торговые галеи, карраки и плоскодонки, маленькие и большие рыбацкие лодки, ладьи, корабли из Лисса, Тироша и Пентоса, Квартийские судна с пряностями, огромные как дворцы, корабли из Толоса, Юнкая и островов Василиска. Их было так много, что Квентин, впервые увидев порт с палубы "Жаворонка", сказал друзьям, что они не задержатся здесь больше трех дней.
Но минуло уже двадцать дней, а они все еще не могли найти корабль. Капитаны "Мелантины", "Дочери Триарха" и "Поцелуя Русалки" просто отказали. Штурман "Отважного мореплавателя" рассмеялся им в лицо. Хозяин "Дельфина" обругал за то, что они впустую потратили его время, а владелец "Седьмого Сына" обозвал пиратами. И это все только в первый день.
Только капитан "Ласковой" объяснил им причины своего отказа. "Это правда, что я плыву на восток, — сказал он, потягивая вино. — Сначала на юг, огибая Валирию, и дальше прямо на восход. Мы пополним запасы воды и провизии в Новом Гисе и затем направимся в Кварт и Нефритовые Ворота. Все путешествия по морю сопряжены с опасностью, а долгие — сильнее всего. Зачем мне наживать себе лишние проблемы, заходя в Залив Работорговцев? "Ласковая" — это все, что у меня есть. Я не стану рисковать ей, чтобы доставить трех сумасшедших дорнийцев в самое сердце войны".
Квентин начинал думать, что проще было купить собственный корабль в Деревянном Городке. Правда, это могло привлечь к ним нежелательное внимание. Пташки Паука были повсюду, даже в залах Солнечного Копья. "Дорн истечет кровью, если твои намерения будут раскрыты, — предупреждал его отец, наблюдая, как детвора резвится в бассейнах и фонтанах Водных Садов. — То, что мы делаем, является изменой, поэтому не ошибись. Доверяй только своим спутникам и приложи все силы, чтобы избежать ненужного внимания".
Геррис Дринкуотер одарил капитана "Приключения" одной из своих самых обезоруживающих улыбок:
— Сказать по правде, я не считал тех трусов, что отказали нам, но в Доме Купца говорят, вы — храбрый человек, готовый рискнуть чем угодно за соответствующую плату.
Контрабандист, подумал Квентин. Так описали хозяина "Приключения" там, в Доме Купца. "Он контрабандист и работорговец, наполовину пират и наполовину пройдоха, но, возможно, он ваша единственная надежда", — сказал им хозяин.
Капитан потер большим пальцем по указательному:
— И во сколько золотых вы оцениваете такое путешествие?
— Втрое больше твоей обычной платы за проезд до Залива Работорговцев.
— За каждого? — капитан обнажил зубы в некоем подобии улыбки, и его узкое лицо приобрело хищное выражение. — Возможно. Действительно, я храбрее многих. Когда вы хотите отплыть?
— Хорошо, если уже завтра.
— По рукам. Возвращайтесь за час до рассвета со своими друзьями и винами. Лучше отплыть, пока Волантис спит, во избежание ненужных вопросов о месте нашего назначения.
— Договорились. За час до рассвета.
Улыбка капитана стала шире:
— Рад, что могу помочь. Нас ждет приятное путешествие, не так ли?
— Определенно, — сказал Геррис.
Капитан крикнул принести эль, и они вместе выпили за успех предприятия.
— Приятный человек, — произнес Геррис позже, когда они с Квентином спустились к опорам причала, где их дожидался нанятый хатхай. Воздух был горячим и тяжелым, а солнце беспощадно слепило, заставляя их обоих жмуриться.
— Приятный сладкий город, — согласился Квентин.
Такой сладкий, что испортит тебе зубы. Повсюду в изобилии росла сахарная свекла, её подавали почти с любым блюдом. Волантийцы готовили из неё холодный суп, густой и вязкий, как мед. Их вина тоже были сладкими.
— Однако же, боюсь, что наше счастливое путешествие будет коротким. Этот приятный человек и не думает везти нас в Миэрин. Слишком быстро он принял твои условия. Он, конечно, возьмет втрое против обычной платы, а как только примет нас на борт и земля скроется из виду, перережет нам глотки и заберет остальное золото.
— Или прикует нас к веслам рядом с теми беднягами, чью вонь мы вдыхали. Нам нужно найти контрабандиста рангом повыше.
Возница ждал их, стоя у своего хатхая. В Вестеросе такое, скорее всего, назвали бы воловьей повозкой, хотя он был украшен намного богаче любой повозки, виденной Квентином когда-либо в Дорне, а волы отсутствовали. Хатхай тянула карликовая слониха со шкурой цвета грязного снега. Их было полно на улицах Старого Волантиса.
Квентин предпочел бы прогуляться, но они находились слишком далеко от своей гостиницы. Кроме того, хозяин в Доме Купца предупредил его, что прогулки пешком унизят их в глазах чужеземных капитанов и местных волантийцев. Знатные господа передвигаются в паланкинах или на хатхаях… и так уж случилось, что у кузена хозяина гостиницы как раз есть несколько этих чудесных приспособлений, и он готов с радостью услужить им в этом деле.
Их возница был одним из рабов того самого кузена. Невысокий мужчина с татуировкой в виде колеса на одной щеке, почти голый, за исключением набедренной повязки и пары сандалий. Его кожа была цвета тикового дерева, а глаза — как два осколка кремня. Он помог им подняться на мягкие скамьи, расположенные между двумя огромными деревянными колесами повозки, а сам забрался на спину слонихи.
— К Дому Купца, — сказал ему Квентин, — но езжай вдоль пристани.
После набережной с ее прохладным ветерком, улицы и переулки Волантиса показались настолько душными, что можно было утонуть в собственном поту. По крайней мере, так было по эту сторону реки.
Погонщик что-то прокричал слонихе на своем языке. Животное двинулось вперед, раскачивая хоботом из стороны в сторону. Повозка следовала за ним, возница время от времени покрикивал на моряков и рабов, расчищая путь. Отличить одних от других труда не составляло. У всех рабов были татуировки: маска из синих перьев, молнии, идущие от скул до бровей, монеты на щеках, пятна леопарда, черепа, кувшины. Мейстер Кедри говорил, что в Волантисе на каждого свободного человека приходится пять рабов. Сам он не прожил достаточно долго, чтобы проверить свое утверждение. Он погиб тем утром, когда пираты взяли на абордаж "Жаворонока".
В тот день Квентин потерял еще двух своих друзей. Вильяма Уэллса с его веснушками и кривыми зубами, бесстрашного сражавшегося копьем, и Клетуса Айронвуда — симпатичного, несмотря на косящий глаз, вечного бабника и весельчака. Клетус был ближайшим другом Квентина еще с детства, братом во всем, кроме крови. "Поцелуй свою невесту за меня", — прошептал ему Клетус перед самой смертью.
Пираты возникли на борту в предрассветной темноте, пока "Жаворонок" стоял на якоре у берегов Спорных Земель. Ценой двенадцати жизней команде удалось отразить их нападение. После моряки сняли с мертвых корсаров сапоги, пояса и оружие, опустошили их кошельки, вырвали драгоценные камни из ушей и сняли кольца с рук. Один мертвец был настолько толстым, что корабельному повару пришлось отрезать тесаком ему пальцы ради колец. Понадобилось три матроса, чтобы сбросить тушу в воду. Остальные пираты последовали прямиком за ним без каких-либо молитв и ритуалов.
Со своими погибшими они обошлись совсем иначе. Моряки зашили их тела в ткань и привязали к ним балластные камни, чтобы они быстрее пошли ко дну. Капитан вместе с командой помолился за души убитых товарищей. Затем он повернулся к своим дорнийским пассажирам — тем трем, что остались от шести поднявшихся на борт его корабля в Деревянном Городке. Даже здоровяк вышел на палубу — бледный и едва держащийся на ногах из-за морской болезни, он поднялся из трюма, чтобы отдать дань уважения. "Один из вас должен сказать несколько слов о своих мертвецах прежде, чем мы отдадим их морю", — сказал капитан. Геррис был вынужден врать через слово, так как не мог рискнуть раскрыть правду о том, кто они или какова их цель.
Это не должно было так для них закончиться. "Это станет легендой, которую мы будем рассказывать нашим внукам", — заявил Клетус, когда они отправлялись из замка его отца. Вилл поморщился и сказал: "Ты имеешь в виду, легендой для распутных девок в тавернах, чтобы они подняли свои юбки". Клетус хлопнул его по спине: "Для внуков тебе понадобятся дети. А для детей нужно задрать несколько юбок". Позже, в Деревянном Городке, дорнийцы поднимали тосты за будущую невесту Квентина, выкрикивая пошлые шутки о грядущей брачной ночи; также говорили о вещах, что им предстоит увидеть, о подвигах, что им предстоит совершить, и о славе, что они завоюют. Все, что они завоевали — это парусина, утяжеленная камнями.
Как бы ни печалила Квентина смерть Уилла и Клетуса, потеря мейстера была хуже всего. Кедри свободно владел всеми языками вольных городов и даже знал смешанный гискарский, на котором говорили вдоль берега Залива Работорговцев. "Мейстер Кедри пойдет с тобой, — сказал отец в ночь, когда они расстались. — Прислушивайся к его советам. Он потратил половину своей жизни, изучая Девять Вольных Городов". Квентин задался вопросом, пошли бы дела намного легче, будь мейстер здесь со своими советами.
— Я бы мать продал за легкий ветерок, — сказал Геррис, пока они тащились сквозь толпу у доков. — Здесь влажно, как у Девы в промежности, а еще нет и полудня. Ненавижу этот город.
Квентин разделял его чувства. Из-за гнетущей влажной жары Волантиса он чувствовал себя слабым и грязным. Хуже всего было знать, что с приходом ночи легче не станет. На верхних лугах, севернее поместий лорда Айронвуда, с наступлением темноты воздух всегда становился свеж и прохладен, каким бы жарким ни был день. Но не здесь. В Волантисе ночи были почти такие же жаркие, как и дни.
— "Богиня" отплывает в Новый Гис завтра, — напомнил ему Геррис. — По крайней мере, это будет ближе.
— Новый Гис — это остров, и порт там меньше чем здесь. Да, это ближе, но может крепко посадить нас на мель. К тому же Новый Гис в союзе с Юнкаем, — эти новости не стали сюрпризом для Квентина. Новый Гис и Юнкай оба были гискарскими городами. — Если Волантис также присоединится к ним…
— Нам нужно найти корабль из Вестероса, — предложил Геррис, — какого-нибудь торговца из Ланниспорта или Староместа.
— Немногие заплывают так далеко, а те, что добираются, закупают шелк и пряности с Нефритового моря, после чего поворачивают к дому.
— Тогда из Браавоса? Говорят, пурпурные паруса ходят до Асшая и островов Нефритового моря.
— Браавосцы — потомки беглых рабов. Они не торгуют с Заливом Работорговцев.
— У нас хватит денег, чтобы купить корабль?
— И кто его поведет? Ты? Я? — Дорнийцы не были мореходами с тех пор, как Нимерия сожгла свои десять тысяч кораблей. — Моря вокруг Валирии опасны и кишат пиратами.
— Хватит с меня пиратов. Давай не будем покупать корабль.
Это все еще игра для него, осознал Квентин, как в тот раз, когда он повел нас шестерых на поиски старой могилы Короля-Стервятника. Геррис Дринкуотер и не думал о том, что они могут потерпеть неудачу или вообще погибнуть. Похоже, даже смерть троих друзей ничему его не научила. На это есть я. Он знает, что я осторожен так же, как он отважен.
— Похоже, здоровяк прав, — сказал сир Геррис. — Плевать на море, мы можем добраться и по суше.
— Ты знаешь, почему он так сказал, — ответил Квентин. — Он скорее умрет, чем еще раз ступит на борт корабля.
Здоровяк страдал морской болезнью каждый день их путешествия. В Лиссе ему потребовалось четыре дня на восстановление. Им пришлось снять комнаты в гостинице, чтобы мейстер Кедри мог уложить его на перину и поить отварами и зельями, пока его щеки не порозовели.
Это правда, что добраться до Миэрина можно и по суше. Старые валирийские дороги приведут их туда. Драконовы Дороги — так называли эти огромные каменные мостовые Вольных Земель, но та, что вела на восток из Волантиса в Миэрин, получила и другое, более зловещее имя — дорога демонов.
— Дорога демонов опасна, и поход будет слишком долгим, — сказал Квентин. — Тайвин Ланнистер пошлет своих людей к королеве, как только весть о ней достигнет Королевской Гавани, — отец Квентина был в этом уверен. — Людей с кинжалами. Если они доберутся до нее первыми…
— Будем надеяться, что ее драконы учуют их и сожрут, — сказал Геррис. — Что ж, если мы не можем найти корабль, а ты не согласен ехать верхом, остается только возвращение домой, в Дорн.
Приползти в Солнечное Копье с поджатым хвостом? Разочарование отца будет невыносимым для Квентина, а Песчаные Змейки изведут его насмешками. Доран Мартелл доверил ему судьбу Дорна, он не мог подвести отца, пока был жив.
Хатхай трещал, трясясь на своих окованных железом колесах, и мерцающий жар, поднимавшийся от улиц, придавал фантастический вид всему вокруг. Посреди торговых складов и пристаней, магазинов и всевозможных прилавков в порту царила толчея. Тут и там торговали свежими устрицами, железными цепями и кандалами, фигурками для игры в кайвассу, вырезанными из слоновой кости и нефрита. Здесь были храмы, где моряки приносили жертвы иноземным богам, и тут же рядом — публичные дома, с балконов которых женщины зазывали проходящих мимо мужчин.
— Взгляни на ту, — посоветовал Геррис, когда они проезжали мимо очередного борделя. — Мне кажется, она влюблена в тебя.
И сколько же стоит любовь шлюхи? По правде говоря, девушки смущали Квентина, особенно хорошенькие.
Когда он впервые приехал в Айронвуд, его поразила Инис — старшая из дочерей лорда Айронвуда. Хотя он ни словом не обмолвился о своих чувствах, но годами лелеял мечты… пока ее не определили в жены сиру Райену Эллириону, наследнику Божьей Благодати. Когда он видел ее в последний раз, один сын был у ее груди, а другой цеплялся за юбку.
После Инис были близняшки Дринкуотер — две юные рыжеволосые девицы, любившие охотиться, лазать по скалам и вгонять Квентина в краску. Одна из них подарила ему первый поцелуй, но которая — он так и не узнал. Для брака близняшки — дочери рыцаря-ленника — были слишком низкого рода, но Клетус не считал это помехой для поцелуев: "Когда женишься, можешь взять одну из них в любовницы. Или обеих, почему бы и нет?" Квентин знал много причин, почему нет, так что почел за лучшее прекратить отношения с девушками, и второго поцелуя не случилось.
Совсем недавно самая юная из дочерей лорда Айронвуда преследовала Квентина по всему замку. Гвинет было всего лишь двенадцать — мелкая костлявая девчонка, чьи каштановые волосы и темные глаза выделяли ее из голубоглазого, светловолосого семейства. Она была умной, быстрой на слова и действия, и с воодушевлением убеждала Квентина дождаться, пока она расцветет, чтобы он мог на ней жениться.
Это было до того, как Принц Доран призвал его в Водные Сады. И теперь красивейшая женщина на свете ждет в Миэрине, и он намерен выполнить свой долг и добиться ее руки и сердца. Она не откажет мне. Она выполнит условия договора. Дейенерис Таргариен нужен Дорн, чтобы завоевать Семь Королевств, а, значит, ей нужен и он. Однако это не означает, что она полюбит меня. Возможно, я ей даже не понравлюсь.
Улица делала поворот в том месте, где река впадала в море, и вдоль изгиба толпилось множество продавцов животных, предлагая ящериц, украшенных камнями, гигантских полосатых змей, и маленьких проворных обезьянок с длинными хвостами и ловкими розовыми лапками.
— Возможно, твоей серебряной королеве понравится обезьянка, — сказал Геррис.
Квентин понятия не имел, что может понравиться Дейенерис Таргариен. Он пообещал своему отцу, что привезет ее в Дорн, но все больше и больше сомневался, получится ли у него.
Я никогда не просил об этом, думал он.
По ту сторону широкого голубого разлива Ройны он видел Черную Стену, возведенную валирийцами еще во времена, когда Волантис был лишь аванпостом их империи: огромный овал из расплавленного камня высотой в двести футов и такой толщины, что шесть колесниц в четыре запряженные лошади могли бы промчаться по стене в ряд. Так и происходило каждый год во время празднования дня основания города. Инородцы, чужеземцы и вольноотпущенники не допускались за Черную Стену без приглашения от тех, кто обитал внутри — отпрысков Старой Крови, которые могли проследить свой род до самой Валирии.
Людской поток стал оживленнее. Они находились возле западного конца Длинного Моста, соединявшего две половины города. Возы и телеги заполнили улицы: все они двигались от моста или направлялись к нему. Рабы были повсюду — неисчислимые, как тараканы, они спешили по делам своих хозяев.
Неподалеку от Рыбной Площади и Дома Купца с прилегающей улицы раздались крики, и дюжина Безупречных в разукрашенных доспехах и плащах из тигровых шкур появилась словно из ниоткуда, расталкивая всех прочь с дороги, чтобы триарх смог проехать на своем слоне. Слон триарха был серым исполином, облаченным в доспехи, искусно покрытые глазурью, которые мягко звенели при движении; беседка на его спине была так высока, что царапала своим верхом каменные орнаменты арки, под которой он проходил.
— Триархи считаются настолько возвышенными, что их ногам не дозволено касаться земли в течение года их службы, — сказал Квентин своему спутнику. — Они всюду ездят на слонах.
— Перегораживая улицы и оставляя кучи дерьма таким как мы, — сказал Геррис. — Никогда не мог понять, зачем Волантису три принца, когда Дорну хватает и одного?
— Триархи — не короли и не принцы. Волантис — республика, как Валирия в древние времена. Все свободнорожденные землевладельцы участвуют в правлении. Даже женщинам позволено голосовать, если у них есть своя земля. Троих триархов выбирают из знатных семей, чей род идет, не прерываясь, от древней Валирии, чтобы они служили до первого дня нового года. И ты бы знал все это, потрудись ты прочитать книгу мейстера Кедри.
— Там не было картинок.
— Там были карты.
— Карты не считаются. Если бы он сказал, что она про тигров и слонов, я, может, и попытался бы. А книга подозрительно напоминала трактат по истории.
Когда их хатхай достиг Рыбной Площади, слониха подняла хобот и издала гулкий звук, подобно огромной белой гусыне, не желая входить в нагромождение носилок, паланкинов и пешеходов впереди. Погонщик ударил ее пятками и заставил двинуться дальше.
Торговцы рыбой из кожи вон лезли, расхваливая утренний улов. Квентин в лучшем случае понимал одно слово из двух, но ему и не нужно было знать языка, чтобы узнать рыбу. Он видел треску, парусника и сардину, бочонки с мидиями и моллюсками. Вдоль одного прилавка были развешены угри. На другом железные цепи удерживали за плавники громадную черепаху, тяжелую как лошадь. Крабы возились в бочках с рассолом и морскими водорослями. Несколько продавцов жарили рыбу с луком и свеклой или продавали наперченную рыбу, тушенную в маленьких железных котелках.
В центре площади под растрескавшейся безголовой статуей мертвого триарха начала собираться толпа вокруг нескольких карликов, готовящихся к представлению. Коротышки были облачены в деревянные доспехи с миниатюрными мечами и готовились к поединку. Кветин увидел, как один взобрался на собаку, а другой запрыгнул на свинью… и сразу же соскользнул с нее, вызвав смех.
— Они выглядят забавно, — сказал Геррис. — Может, остановимся и посмотрим на их бой? Смех будет полезен для тебя, Квент. Ты выглядишь как старик, у которого уже полгода запор.
Мне восемнадцать, я на шесть лет моложе тебя, подумал Квентин. И я не старик. Но вместо этого сказал:
— Мне не нужны цирковые карлики, если только у них нет корабля.
— Миниатюрного, я полагаю.
Четырехэтажный Дом Купца возвышался над окружавшими его доками, причалами и складами. Здесь торговцы из Староместа и Королевской Гавани общались с такими же купцами из Браавоса, Пентоса и Мира, с волосатыми иббенийцами, бледнокожими квартийцами, угольно-черными жителями Летних островов в накидках из перьев, и даже скрывающимися за масками заклинателями теней из Асшая, что у края Тени.
Квентин слез с хатхая и ощутил ногами тепло, исходящее от мостовой, несмотря на кожаные сапоги. В тени возле Дома Купца был установлен разборный стол, украшенный полосатыми сине-белыми флажками, которые трепетали от каждого дуновения ветра. Развалившись вокруг стола, четверо наемников зазывали каждого проходившего мимо мужчину или мальчика. Гонимые Ветром, узнал Квентин. Сержанты искали свежее мясо, чтобы пополнить свои ряды, пока они не отплыли к Заливу Работорговцев. И каждый присоединившийся к ним мужчина — это еще один меч для Юнкая, еще один клинок, жаждущий крови моей невесты.
Один из Гонимых Ветром окрикнул их.
— Я не разговариваю на твоем языке, — ответил Квентин.
Хотя он умел читать и писать на высоком валирийском, у него было мало практики в общении на нем. Да и волантийское яблоко укатилось довольно далеко от валирийской яблони.
— Вестеросцы? — ответил мужчина на общем языке.
— Дорнийцы. Мой господин — виноторговец.
— Господин? К черту его. Ты раб? Иди с нами и будь сам себе господином. Разве ты хочешь умереть в постели? Мы научим тебя обращаться с мечом и копьем. Будешь ездить бок о бок с Оборванным Принцем и вернешься домой богаче, чем лорд. Мальчики, девочки, золото — все будет твоим, если ты достаточно смел. Мы — Гонимые Ветром, и мы имеем богиню бойни прямо в зад.
Двое наемников начали петь, выкрикивая слова какой-то походной песни. Квентин понял достаточно, чтобы уловить суть. Мы — Гонимые Ветром, пели они. Гони нас на восток до Залива Работорговцев, мы убьем короля-мясника и трахнем драконью королеву.
— Если бы Клетус и Уилл все еще были с нами, мы могли бы вернуться со здоровяком и перебить тут многих, — сказал Геррис.
Клетус и Уилл мертвы.
— Не обращай на них внимания, — сказал Квентин.
В Дом Купца они зашли под насмешки наемников, обзывающих их жалкими трусами и пугливыми девчонками.
Здоровяк ждал их в покоях на втором этаже. Несмотря на то, что капитан "Жаворонка" хорошо отзывался об этой гостинице, Квентин не хотел оставлять их вещи и золото без охраны.
— Я уже собирался идти искать вас, — сказал сир Арчибальд Айронвуд, отодвигая засов, чтобы впустить их.
Кличку "здоровяк" придумал его кузен Клетус, но, по правде говоря, он ее заслуживал. Арчи был ростом в шесть с половиной футов, с широченными плечами, огромным животом и ногами, похожими на стволы деревьев, а в его руках было больше мяса, чем в поросенке, шея же практически отсутствовала. Из-за болезни, перенесенной в детстве, он лишился волос. Его лысая голова напоминала Квентину гладкий розовый валун.
— Итак, — прогрохотал он, — что сказал контрабандист? У нас есть лодка?
— Корабль, — поправил Квентин. — Да, он возьмет нас и подбросит до ближайшей преисподней.
Геррис сел на продавленную кровать и стянул сапоги.
— Дорн звучит более заманчиво с каждым мгновением.
— Я все еще считаю, что мы добились бы большего успеха, отправившись по дороге демонов, — сказал здоровяк. — Может это и не так опасно, как говорят. А даже если и так — значит, больше славы для тех, кто отважится на это. Кто посмеет на нас напасть? Дринк с его мечом, я со своим молотом — это больше, чем любой демон сможет переварить.
— А если Дейенерис умрет прежде, чем мы до нее доберемся? — сказал Квентин. — Нам нужен корабль. Пусть даже это будет "Приключение".
Геррис рассмеялся:
— Ты, должно быть, помешался на Дейенерис сильнее, чем я думал, раз готов терпеть такую вонь месяцами. Через три дня я сам буду умолять себя убить. Нет, мой принц, прошу тебя, только не "Приключение".
— У тебя есть предложение получше? — спросил его Квентин.
— Есть. Только что пришло в голову. Риск тоже будет, и, полагаю, ты можешь посчитать это не слишком благородным… но я доставлю тебя к твоей королеве быстрее дороги демонов.
— Расскажи мне, — сказал Квентин Мартелл.

8. ДЖОН

Джон Сноу перечитывал письмо до тех пор, пока слова не начали расплываться и набегать друг на друга. Я не могу это подписать. Я это не подпишу.
Он собрался было покончить с пергаментом здесь и сейчас, сжечь его. Вместо этого он сделал глоток эля из кружки, в которой оставалась еще половина после вчерашнего одинокого ужина. Я должен это подписать. Они выбрали меня своим лордом-командующим. Стена моя, как и весь Ночной Дозор. Дозор не принимает ничьей стороны.
Его тяжелые раздумья прервал Скорбный Эдд Толлетт, открывший дверь и доложивший, что Джилли ждет снаружи. Джон отложил в сторону письмо мейстера Эйемона:
— Я приму ее, — он боялся этого разговора. — Найди для меня Сэма. После этого я хочу поговорить с ним.
— Он внизу, с книгами. Мой старый септон частенько говорил, что книги — это россказни мертвецов. А мертвецы должны помалкивать, как по мне. Никому неохота слушать болтовню покойника, — Скорбный Эдд вышел, продолжая что-то бубнить про червей и пауков.
Вошла Джилли и сразу же упала на колени. Джон обошел вокруг стола и поднял ее на ноги.
— Я не король, чтобы ты преклоняла передо мной колени.
Будучи уже и матерью и женой, она все еще казалась ему наполовину ребенком: маленькая хрупкая фигурка, завернутая в один из плащей Сэма. Плащ был настолько велик, что в его складках можно было бы спрятать еще несколько таких девушек.
— С малышами все в порядке? — спросил он.
Одичалая робко улыбнулась из-под капюшона.
— Да, милорд. Я боялась, что у меня не хватит молока для обоих, но чем больше они сосут, тем больше у меня появляется. Они сильные.
— Я должен сказать тебе кое о чем неприятном, — у него едва не вырвалось попросить, но в последний момент он удержался.
— О Мансе? Вель умоляла короля помиловать его. Она сказала, что позволит любому коленопреклоненному жениться на ней и никогда не перережет ему глотку, если Мансу сохранят жизнь. Гремучую Рубашку ведь пощадят, а он делал вещи намного хуже. Крастер всегда клялся, что убьет его, если тот когда-нибудь покажется возле крепости. Манс не совершил и половины того, что вытворял он.
Все что Манс сделал — всего лишь собрал и возглавил армию против королевства, которое он однажды поклялся защищать.
— Манс принес нашу клятву, Джилли. А затем вывернул свой плащ, женился на Далле и назвался Королем-за-Стеной. Теперь его жизнь в руках короля. И не о нем нам сейчас нужно говорить, а о его сыне, мальчике Даллы.
— Ребенок? — ее голос задрожал. — Он не нарушал никаких клятв милорд. Все что он делает — спит, плачет и сосет грудь. Он никому не причинил никакого зла. Не дайте ей сжечь его, пожалуйста, спасите его.
— Только ты можешь спасти его, Джилли, — и Джон рассказал ей как.
Другая женщина стала бы кричать на него, бранила или прокляла бы на муки в седьмом пекле. Другая женщина в ярости накинулась бы на него с кулаками, выцарапала бы ногтями глаза. Другая женщина заставила бы его прочувствовать свой гнев на собственной шкуре.
Джилли покачала головой:
— Нет, пожалуйста, не надо.
Вторя ей, ворон вскрикнул:
— Нет!
— Если ты не согласишься, мальчик сгорит. Это случится не сегодня и не завтра… но скоро, как только Мелисандре нужно будет разбудить дракона, или вызвать ветер, или сотворить какое-нибудь другое заклинание, замешанное на королевской крови. От Манса к тому времени останутся лишь кости и пепел, и она потребует его сына, а Станнис не откажет. Если ты не увезешь мальчика отсюда, эта женщина сожжет его.
— Я убегу, — сказала Джилли. — Я возьму его, я возьму их обоих, сына Даллы и моего сына.
Слезы катились по ее щекам. Если бы они не заблестели в пламени свечи, Джон никогда бы не узнал, что она плакала. Жены Крастера, должно быть, научили своих дочерей ронять слезы в подушку. Может, они уходили из дома, чтобы поплакать, подальше от кулаков Крастера.
Джон сжал пальцы правой руки:
— Если возьмешь обоих, люди королевы погонятся за вами и притащат обратно. Мальчика всё равно сожгут… а вместе с ним тебя.
Если я стану её утешать, она решит, что слезы могут на меня подействовать. Ей надо понять, что я не уступлю.
— Ты возьмешь одного, и это будет сын Даллы.
— Мать не может бросить своего сына, иначе она будет навеки проклята. Только не сына. Мы спасли его, Сэм и я. Пожалуйста. Пожалуйста, милорд. Мы спасли его от холода.
— Говорят, смерть от холода спокойна. А огонь… видишь свечу, Джилли?
Она взглянула на пламя:
— Да.
— Прикоснись к нему. Подержи руку над пламенем.
Её большие карие глаза стали еще больше. Она не шевельнулась.
— Давай, — убей мальчика. — Ну же.
Дрожа, девушка протянула руку и задержала её над мерцающим пламенем свечи.
— Ниже. Пусть оно тебя коснется.
Джилли опустила ладонь. На дюйм. Ещё на один. Когда пламя лизнуло кожу, она отдёрнула руку и зарыдала.
— Смерть от огня жестока. Далла умерла, давая ребенку жизнь, но ты его выкормила и выходила. Ты спасла своего сына ото льда. Теперь спаси её сына от огня.
— Тогда они сожгут моего крошку. Красная женщина. Если она не получит даллиного, то сожжет моего.
— В твоем сыне нет королевской крови. Мелисандра ничего не получит, предав его огню. Станнис хочет, чтобы свободный народ сражался за него, он не станет сжигать невинное дитя без веских причин. Я найду ребенку кормилицу, и он будет расти здесь, в Черном замке, под моей защитой. Он научится охотиться и ездить верхом, сражаться с помощью меча, секиры и лука. Я даже позабочусь, чтобы его научили читать и писать, — Сэму бы это понравилось. — А когда он повзрослеет, то узнает, кто он такой на самом деле. Он будет свободен и сможет найти тебя, если захочет.
— Ты сделаешь из него ворону, — она вытерла слезы маленькой бледной ручкой. — Я не буду. Я не буду.
Убей мальчика, подумал Джон.
— Ты сделаешь так, как я сказал. Иначе, и я обещаю тебе это, в день, когда сожгут сына Даллы, твой сын тоже умрет.
— Умрет, — громко прокаркал ворон Старого Медведя. — Умрет, умрет, умрет.
Девушка сидела, сгорбившись и сжавшись в комок, пристально глядя в пламя свечи, в ее глазах блестели слезы. Наконец Джон сказал:
— Можешь идти. Никому ничего не говори, но будь готова отправиться в путь за час до рассвета. Мои люди придут за тобой.
Джилли поднялась на ноги. Бледная и безмолвная, она ушла, ни разу не оглянувшись. Джон слышал ее шаги, когда она бросилась через оружейный склад. Она почти бежала.
Когда Джон встал, чтобы закрыть дверь, он увидел, что Призрак лежит под наковальней, грызя говяжью кость. Большой белый лютоволк посмотрел на него. Джон вернулся к своему столу, прочитать письмо мейстера Эйемона ещё раз.
Через несколько секунд ввалился Сэмвелл Тарли, сжимая в руках стопку книг. Стоило ему войти, как ворон Мормонта налетел на него, требуя зерна. Сэм попытался угодить ему, предложив несколько зернышек из мешка. Ворон в ответ попытался расклевать ему ладонь. Сэм взвыл, ворон взмахнул крыльями, зерно рассыпалась.
— Этому негодяю удалось проткнуть кожу? — спросил Джон.
Сэм осторожно снял перчатку:
— Так и есть. У меня кровь идет.
— Мы все проливаем кровь за Дозор. Носи перчатки потолще, — Джон ногой толкнул Сэму стул.
— Сядь и посмотри на это, — он протянул Сэму пергамент.
— Что это?
— Бумажный щит.
Сэм медленно читал:
— Письмо королю Томмену?
— В Винтерфелле Томмен сражался с Браном на деревянных мечах, — произнес Джон, вспоминая. — На нем было столько подушек, что его можно было принять за фаршированного гуся. Бран свалил его на землю, — он повернулся к окну и открыл ставни. Воздух снаружи был холодным и бодрящим, несмотря на пасмурное небо. — Но Бран мертв, а пухлый и розовощекий Томмен теперь сидит на Железном Троне с короной на золотых кудряшках.
Он поймал странный взгляд Сэма и на мгновение ему показалось, что тот хочет что-то сказать; но вместо этого он сглотнул и свернул пергамент:
— Ты еще не подписал его.
Джон тряхнул головой:
— Старый Медведь сто раз умолял Железный Трон о помощи. Но они отправили ему Яноса Слинта. Ни одно письмо не заставит Ланнистеров полюбить нас. Особенно когда они узнают, что мы помогаем Станнису.
— В целях защиты стены, а не чтобы поддержать его мятеж. Именно так здесь и написано.
— Лорд Тайвин может не заметить разницы, — Джон забрал письмо назад. — С чего ему помогать нам сейчас? Раньше он никогда этого не делал.
— Он не захочет разговоров о том, что Станнис примчался защищать королевство, пока король Томмен забавлялся с игрушками. Это вызовет насмешки над Ланнистерами.
— Смерть и разрушение — вот что я хотел бы вызвать для Ланнистеров, а не насмешки, — Джон зачитал из письма. — "Ночной Дозор не принимает участия в войнах Семи Королевств. Мы поклялись в верности всему королевству, и оно сейчас в страшной опасности. Станнис Баратеон помог нам в битве под Стеной, но мы не его люди…"
Сэм поерзал на стуле.
— Хорошо. Мы не его. Это и вправду так?
— Я дал Станису еду, кров, Ночную Твердыню и позволил одичалым поселиться в Даре. Вот и все.
— Лорд Тайвин посчитает, что и это слишком много.
— А Станнис утверждает — недостаточно. Чем больше ты даешь королю, тем большего он хочет. Мы ходим по мостику изо льда, по краям которого — бездна. Угодить одному королю очень трудно. Угодить двум — практически невозможно.
— Да, но… Если Ланнистеры одержат верх, и лорд Тайвин решит, что мы изменили королю, помогая Станнису, это будет означать конец Ночного Дозора. У него поддержка Тиреллов со всей мощью Хайгардена. И он уже нанес поражение лорду Станнису на Черноводной.
— Черноводная была лишь одной битвой. Робб выиграл все свои битвы и, тем не менее, лишился головы. Если Станнис поднимет Север…
Сэм замялся, а затем сказал:
— У Ланнистеров свои вассалы на севере. Лорд Болтон и его бастард.
— А у Станниса — Карстарки. Если он сможет склонить на свою сторону Белую Гавань…
— Если, — подчеркнул Сэм. — А если нет… милорд, даже бумажный щит лучше, чем никакой.
— Я тоже так считаю.
И он, и Эйемон. Почему-то он надеялся, что Сэм Тарли сможет посмотреть на это с другой стороны. Это всего-навсего чернила и пергамент. Смирившись, он схватил перо и расписался.
— Дай мне воск для печатей.
Пока я не передумал.
Сэм поспешил подчиниться. Джон поставил печать лорда-командующего и протянул ему письмо.
— Отдай его мейстеру Эйемону, когда пойдешь, и попроси его отослать птицу в Королевскую Гавань.
— Конечно, — сказал Сэм с облегчением. — Милорд, могу я спросить… Я видел уходящую Джилли. Она едва не рыдала.
— Вель опять послала ее просить за Манса, — солгал Джон.
И они еще поговорили о Мансе, и Станнисе, и Мелисандре Асшайской, пока ворон не доел последнее зернышко и не крикнул:
— Кровь.
— Я отправляю Джилли подальше отсюда, — сообщил Джон. — Ее и мальчика. Нам нужно будет найти другую кормилицу для его молочного брата.
— Козье молоко может выручить нас, пока мы ищем кормилицу. Оно больше подходит для малыша, чем коровье, — от такого откровенного разговора о грудях Сэм почувствовал себя не в своей тарелке и поэтому внезапно понес что-то об истории, о мальчиках-командующих, живших и умерших сотни лет назад.
Джон прервал его:
— Расскажи мне что-нибудь полезное. Расскажи о наших врагах.
— Иные, — Сэм облизал губы. — Они упоминались в летописях, хотя и не так часто, как я думал. В тех летописях, что я нашел и прочел. Я знаю, что есть и другие, которые я не смог найти. Некоторые старые книги рассыпались на куски. Страницы крошились в моих руках, когда я листал их. А действительно старые книги… они либо обратились в прах, либо погребены где-то, где я еще не искал, или… а может быть, этих книг нет и никогда не было. Самые древние сказания из тех, что есть у нас, написаны после прихода андалов в Вестерос. Первые Люди оставили нам лишь руны на камнях, поэтому то, что мы якобы знаем о Времени Героев, Времени Рассвета и о Долгой Ночи, пришло к нам из рассказов септонов, живших тысячи лет спустя. Некоторые архимейстеры в Цитадели подвергают сомнению достоверность этих записей. В старых историях полно королей, которые правили сотни лет; рыцарей, которые геройствовали за тысячу лет до того, как вообще появилось рыцарство. Ты знаешь их: Брандон-Строитель, Саймон-Звездоокий, Король Ночи… считается, что ты девятьсот девяносто восьмой лорд-командующий Ночного Дозора, но в древнейшем из обнаруженных мной документов я нашел шестьсот семьдесят четыре командующих, и это позволяет предположить, что документ был написан…
— Давным-давно, — перебил его Джон. — Так что же насчет Иных?
— Я нашел упоминания о драконовом стекле. В Век Героев дети леса каждый год давали Ночному Дозору сотню обсидиановых кинжалов. Иные приходят, когда настает холод, большинство рассказов в этом сходятся. Или же холод настает, когда они приходят. Иногда они появляются в метель и исчезают, когда небо проясняется. Они прячутся от солнечного света и появляются к ночи… или ночь наступает, когда они появляются. В некоторых историях говорится, что они ездят на мертвых животных. Медведи, лютоволки, мамонты, лошади — неважно, лишь бы зверь был мертвый. Тот, кто убил Малыша Паула, сидел верхом на мертвой лошади, так что здесь всё верно. Кое-где еще говорится о гигантских ледяных пауках. Не знаю, что это такое. Павших в битве с Иными надо сжигать, иначе мертвые снова оживут и будут их рабами.
— Мы это все и так знали. Вопрос в том, как нам с ними бороться?
— Если верить книгам, доспехи Иных неуязвимы для обычных клинков, а их мечи так холодны, что разрезают сталь. Однако Иные боятся огня, и их можно ранить обсидианом. Я нашёл одну запись о Долгой Ночи, там рассказывается о последнем герое, который убивал Иных клинком из драконьей стали. Видимо, перед ней они тоже уязвимы.
— Драконья сталь? — Джон не слышал такого выражения раньше. — Валирийская сталь?
— Я тоже сразу так подумал.
— Так если я смогу убедить лордов Семи Королевств отдать нам их валирийские клинки, то все спасены? Это будет нетрудно.
Не труднее, чем попросить их отдать нам деньги и замки. Он горько рассмеялся.
— Ты нашел, кто такие Иные, откуда они приходят, что им нужно?
— Еще нет, милорд, но, может быть, я читал не те книги. Здесь сотни томов, в которые я еще не заглядывал. Дай мне больше времени, и я найду все, что нужно.
— Нет у тебя времени. Тебе нужно собрать вещи, Сэм. Ты уезжаешь с Джилли.
— Уезжаю? — Сэм в изумлении смотрел на него с открытым ртом, словно не понимая значения слов. — Я уезжаю? В Восточный Дозор, милорд? Или… куда…?
— В Старомест.
— Старомест? — пронзительно пискнул Сэм.
— Эйемон тоже.
— Эйемон? Мейстер Эйемон? Но… ему сто два года, милорд, он не может… ты отсылаешь его и меня? Кто станет заботиться о воронах? А если кто-то заболеет или будет ранен, кто…
— Клидас. Он был с Эйемоном много лет.
— Клидас всего лишь стюард, и он плохо видит. Тебе нужен мейстер. Мейстер Эйемон так слаб, а морское путешествие… оно может… он стар, и…
— Его жизнь будет в опасности. Я все понимаю. Сэм, но здесь еще опаснее. Станнис знает, кто такой Эйемон. Если красная женщина потребует королевской крови для своих заклинаний…
— Ох, — на толстых щеках Сэма проступила бледность.
— Дареон присоединится к вам в Восточном Дозоре. Я надеюсь, его песни смогут привлечь к нам мужчин с Юга. "Чёрный дрозд" доставит вас в Браавос. Оттуда вы сами доберетесь в Старомест. Если ты все еще собираешься выдать ребенка Джилли за своего бастарда, то сможешь доставить их оттуда в Рогов Холм. Если нет, Эйемон найдет для нее место служанки в Цитадели.
— За моего б-б-бастарда. Да, я… Моя мать и сестры помогут Джилли с ребенком. Дареон мог бы сам проводить ее до Староместа, не хуже моего. А я… я упражнялся с луком каждый вечер вместе с Ульмером, как ты приказал… ну, за исключением того времени, что проводил в хранилищах, но ты сказал, чтобы я выяснил все об Иных. От лука у меня болят плечи и появились волдыри на пальцах, — он показал Джону свою руку. — Но я все равно упражняюсь. Я попадаю в цель гораздо чаще, чем раньше. Но я по-прежнему худший лучник из всех, кто натягивал тетиву. Хотя мне нравятся истории Ульмера. Кто-нибудь должен записать их и переплести в книгу.
— Ты это сделаешь. В Цитадели есть пергамент и чернила, так же как и луки. Я рассчитываю, что ты продолжишь практиковаться. Сэм, в Ночном Дозоре сотни мужчин, умеющих стрелять из лука, и только горстка умеющих читать и писать. Мне нужно, чтобы ты стал моим новым мейстером.
— Милорд, я… моя работа, книги…
— …будут здесь, когда ты вернешься к нам.
Сэм положил руку на горло.
— Милорд, Цитадель… они заставляют резать трупы. Я не могу носить цепь.
— Ты можешь. И ты будешь. Мейстер Эйемон стар и слеп. Силы покидают его. Кто займет его место, когда он умрет? Мейстер Муллин в Сумеречной Башне — скорее воин, нежели ученый, а мейстер Хармун из Восточного Дозора большую часть времени скорее пьян, чем трезв.
— Если ты попросишь у Цитадели больше мейстеров…
— Я собираюсь сделать это. Мы нуждаемся в каждом. Однако, Эйемона Таргариена не так-то просто заменить.
Все идет не так, как я надеялся. Он знал, как тяжело будет с Джилли, но предполагал, что Сэм будет рад обменять опасности Стены на тепло Староместа.
— Я был уверен, что это порадует тебя, — сказал он, озадаченно. — В Цитадели так много книг, что ни один человек не может и надеяться прочитать их все. Ты преуспел бы там, Сэм. Я знаю это.
— Нет. Я мог бы читать книги, но… М-мейстер должен быть еще и целителем, а от вида к-к-крови меня тошнит, — его дрожащие руки подтверждали, что так и есть. — Я Сэм Испуганный, а не Сэм Смертоносный.
— Испуганный? Чем? Бранью стариков? Сэм, ты видел существ, карабкавшихся на Кулак, волну живых мертвецов с черными руками и яркими голубыми глазами. Ты убил Иного.
— Его убило д-д-драконье стекло, а не я.
— Замолчи, — после Джилли у него не осталось терпения на страхи толстяка. — Ты лгал и плел интриги с целью сделать меня лордом-командующим. Ты будешь подчиняться мне. Ты поедешь в Цитадель и выкуешь цепь. И если тебе придется резать трупы — будешь резать. Трупы в Староместе хотя бы не будут сопротивляться.
— Милорд, м-мой отец, лорд Рендилл, он, он… мейстер всю жизнь обязан служить. Никто из сыновей дома Тарли не наденет на себя цепь. Мужчины Рогова Холма не кланяются и не прислуживают мелким лордам. Джон, я не могу ослушаться своего отца.
Убей мальчишку, подумал Джон. Мальчишку в себе и в нем. Убей обоих, проклятый бастард.
— У тебя нет отца. Только братья. Только мы. Твоя жизнь принадлежит Ночному Дозору, так что иди и собери вещи, которые возьмешь в Старомест. Вы отправляетесь за час до рассвета. И еще один приказ. С этого дня ты не будешь называть себя трусом. За последний год ты видел больше, чем люди видят за всю свою жизнь. Ты окажешься в Цитадели, но будешь там как присягнувший брат Ночного Дозора. Я не могу приказать тебе быть смелым, но я могу приказать тебе прятать свои страхи. Ты произнес клятву, Сэм. Помнишь?
— Я… я постараюсь.
— Ты не постараешься. Ты выполнишь приказ.
— Приказ, — ворон Мормонта хлопнул огромными черными крыльями.
Сэм выглядел поникшим.
— Как прикажет мой лорд. А… а мейстер Эйемон знает?
— Это была наша общая идея, — Джон открыл для него дверь. — Никаких прощаний. Чем меньше народа знает об этом, тем лучше. За час до восхода, во внутреннем дворике.
Сэм бежал от него так же, как Джилли.
Джон устал. Мне нужно поспать. Он полночи был на ногах, сосредоточенно изучал карты, писал письма и составлял планы с мейстером Эйемоном. Даже после того, как он добрел до своей узкой постели, покой не пришел. Он знал, с чем ему придется столкнуться сегодня, и беспокойно метался, размышляя о последних словах, которые сказал ему мейстер Эйемон. "Позволь дать милорду последний совет, — произнес старик, — тот же самый совет, который я дал своему брату, прощаясь с ним в последний раз. Ему было тридцать три, когда Великий Совет выбрал его для Железного Трона. Мужчина взрослеет вместе со своими сыновьями, но все же в чем-то остается мальчиком. В Эгге была невинность, мягкость, которую мы все любили. Убей мальчика в себе, сказал я ему в тот день, когда садился на корабль, идущий к Стене. Чтобы править, нужно стать мужчиной. Эйгон, а не Эгг. Убей в себе мальчика, и родится мужчина." Старик дотронулся до лица Джона. "Тебе вполовину меньше лет, чем было Эггу, и боюсь, твое бремя тяжелее его. Мало радости принесет тебе собственная власть, но я думаю, что в тебе есть силы, чтобы сделать то, что необходимо сделать. Убей в себе мальчика, Джон Сноу. Зима почти пришла. Убей в себе мальчика и позволь мужчине родиться."
Джон надел плащ и вышел наружу. Он обходил Черный Замок каждый день: навещал людей на посту и выслушивал их доклады из первых рук, наблюдал за Ульмером и его упражнениями по стрельбе из лука по мишени, разговаривал с людьми короля и королевы, ходил по вершине Стены, чтобы рассмотреть лес. Призрак следовал за ним в стороне, словно белая тень.
Когда Джон поднялся на Стену, там был Кейдж Белоглазый. Больше сорока именин встретил Кейдж, тридцать из них — на Стене. Его левый глаз был слеп, правый видел плохо. В лесу, наедине со своим топором и лошадью, он был не хуже любого разведчика в Ночном Дозоре, но с людьми никогда не мог поладить.
— Тихо сегодня, — сказал он Джону. — Докладывать не о чем, кроме как о разведчиках, выбравших не ту дорогу.
— Не ту дорогу? — спросил Джон.
Кейдж усмехнулся.
— Пара рыцарей. Ускакали около часа назад на юг, по королевскому тракту. Когда Дайвен увидел их отъезд, он сказал, что глупцы-южане поехали не в ту сторону.
— Понятно, — сказал Джон.
Он узнал больше у самого Дайвена, старого охотника, хлебавшего из миски ячменную похлебку в пристройке.
— Да, м’лорд, я видел их. То были Хорп и Мейсси. Самопровозглашенный Станнис отослал их, но не сказал, куда, зачем, и когда они должны вернуться.
Сир Ричард Хорп и сир Джостин Мейсси были людьми королевы и занимали посты в совете короля. Пара обычных всадников принесла бы больше пользы, если бы разведка была единственной целью Станниса, — подумал Джон Сноу, — но для вестников и посланников лучше подходят рыцари. Коттер Пайк прислал весть из Восточного дозора, что Луковый лорд и Салладор Саан отплыли к Белой Гавани на переговоры с лордом Мандерли. Весьма вероятно, что Станнис мог отправить и других посланников. Его Величество не отличался терпением.
Другой вопрос — кто из этих разведчиков вернется. Они могли быть рыцарями, но севера они не знали. Столько глаз на королевском тракте, и не все их обладатели дружелюбны. Впрочем, Джона это не касается. Пусть Станнис хранит свои секреты. Боги знают, что у меня есть собственные.
В ту ночь Призрак спал в изножье кровати, и на этот раз Джону не снилось, что он был волком. И все-таки сон был прерывист, он беспокойно метался несколько часов, прежде чем погрузился в кошмар. В нем была Джилли, плачущая, умоляющая его не трогать ее малышей, но он вырвал детей из ее рук и снес им головы. Затем поменял их местами и приказал ей пришить их на место.
Когда он проснулся, то увидел Скорбного Эдда, маячащего над ним в темноте спальни:
— М’лорд? Пора. Час волка. Вы приказали разбудить.
— Принеси мне чего-нибудь горячего. — Джон откинул одеяла.
Эдд вернулся, когда он оделся, сжимая в руках чашу, над которой поднимался пар. Джон ждал горячего вина, и удивился, обнаружив жидкий бульон, пахнущий луком и морковью, но ни лука, ни моркови в нем не было. Запахи сильнее в моих волчьих снах, — подумал Джон, — а вкус еды насыщеннее. В Призраке больше жизни, чем во мне. Он поставил опустевшую чашу на кузнечный горн.
В то утро у его двери стоял Кегс.
— Я хочу поговорить с Бедвиком и Яносом Слинтом, — сказал ему Джон. — Приведи их обоих сюда, с первыми лучами.
Мир снаружи был черным и безмолвным. Холодным, но не опасно холодным. Пока. Станет теплее, когда взойдет солнце. Если боги будут добры, может, Стена заплачет. Когда они подошли ко двору, отряд уже построился. Джон назначил Черного Джека Булвера командующим сопровождением — дюжиной конных разведчиков и двумя повозками, запряженными лошадьми. Одна была доверху набита сундуками, ящиками и мешками с провизией для путешествия. У другой была жесткая крыша из вареной кожи для защиты от ветра. В ней сидел мейстер Эйемон, закутанный в медвежью шкуру, в которой казался маленьким, словно ребенок. Сэм и Джилли стояли рядом. Ее глаза были красными и опухшими, но мальчик был у нее на руках, туго спеленутый. Был это ее мальчик или сын Даллы, он не мог знать наверняка. Их вместе он видел всего несколько раз. Мальчик Джилли был старше, сын Даллы более крепким, но они были примерно одного возраста и размера, так что никто из тех, кто не знает их достаточно хорошо, не сможет отличить одного от другого.
— Лорд Сноу, — позвал мейстер Эйемон, — я оставил для вас книгу в своих комнатах. "Нефритовый ларец". Он был написан волантийским искателем приключений Коллокво Вотаром, который путешествовал на восток и побывал во всех землях Нефритового моря. Там есть отрывок, который может вас заинтересовать. Я сказал Клидасу отметить его для вас.
— Я непременно прочту его.
Мейстер Эйемон вытер нос.
— Знание — оружие, Джон. Вооружись как следует, прежде чем отправиться в бой.
— Вооружусь.
Джон почувствовал что-то мокрое и холодное на своем лице. Подняв глаза, он увидел, что пошел снег. Плохой знак. Он повернулся к Черному Джеку Булверу.
— Езжайте как можно быстрее, но без глупого риска. С вами старик и грудной младенец. Проследи, чтобы они были в тепле и хорошо питались.
— И вы сделайте то же, — Джилли не торопилась забираться в повозку. — Сделайте то же для другого. Найдите другую кормилицу, как сказали. Вы обещали мне, что найдете. Мальчик… Мальчик Даллы… То есть, маленький принц… Найдите для него хорошую кормилицу, чтобы он вырос большим и сильным.
— Даю тебе слово.
— Не давайте ему имя. Не делайте этого, пока ему не исполнится два года. На беду давать им имя пока их не отняли от груди. Вы, вороны, можете не знать этого, но это правда.
— Как прикажете, миледи.
— Не называйте меня так. Я мать, а не леди. Я жена Крастера и дочь Крастера, и мать. Передав ребенка Скорбному Эдду, она села в повозку и укрылась мехами. Когда Эдд отдал ей ребенка, Джилли приложила его к груди. Покраснев, Сэм отвернулся от этого зрелища и забрался на свою кобылу.
— Поехали, — скомандовал Черный Джек Булвер, щелкнув кнутом. Повозки покатились вперед.
Сэм задержался на мгновение.
— Ну что ж, — сказал он, — прощайте.
— И тебе удачи, Сэм, — сказал Скорбный Эдд. — Я думаю, ваш корабль не утонет. Они тонут, только если я на борту.
— Впервые я увидел Джилли, когда она стояла прижавшись к стене Замка Крастера, — вспомнил Джон. — Тощая темноволосая девчушка с огромным животом, съежившаяся от страха перед Призраком. Он набросился на ее кроликов, и я подумал — она боится, что он разорвет ей живот и сожрет ребенка… но бояться ей следовало совсем не волка, верно?
— У нее больше мужества, чем она полагает, — сказал Сэм.
— У тебя тоже, Сэм. Счастливого тебе пути. Позаботься о ней, об Эйемоне и о ребенке.
Холодные струйки на лице напомнили Джону день, когда он простился с Роббом в Винтерфелле, не зная, что это было в последний раз.
— И надень капюшон. Снежинки тают у тебя на волосах.
Когда маленькая колонна исчезла вдали, небо на востоке из черного стало серым, а снег пошел сильнее.
— Великан ожидает соизволения лорда-командующего, — напомнил Скорбный Эдд. — И Янос Слинт тоже.
— Да, — Джон Сноу посмотрел на Стену, возвышающуюся над ним ледяным утесом.
Сотня лиг от края до края и семьсот футов в высь. Сила Стены была в её высоте, а длина стала её слабостью. Джон вспомнил, как отец однажды сказал: "Сила Стены в ее воинах." Воины Ночного Дозора храбры, но их слишком мало для того, с чем им предстяло столкнуться.
Великан ожидал в оружейной. Его настоящее имя было Бедвик. Чуть выше пяти футов ростом, он был самым низким в Ночном Дозоре. Джон перешел прямо к делу:
— Нам нужно больше глаз вдоль Стены. Замки на пути, где наши патрули могли бы укрыться от холода, получить горячую пищу и передохнуть. Я поставлю гарнизон в Ледовом Пороге, а ты будешь им командовать.
Великан засунул в ухо палец, чтобы вычистить грязь.
— Командовать? Я? Милорд знает, что я отродье мелкого фермера, а на Стену попал за браконьерство?
— Ты двенадцать лет был разведчиком. Ты выжил на Кулаке Первых Людей и в Замке Крастера, и вернулся рассказать, что там произошло. Молодые бойцы смотрят на тебя снизу вверх.
Коротышка засмеялся.
— Только карлики смотрят на меня снизу вверх. Я не умею читать, милорд. И только иногда мне удается написать свое имя.
— Я послал в Старомест за новыми мейстерами. У тебя будет два ворона на крайний случай. В остальных случаях посылай гонцов. Пока у нас не будет больше мейстеров и птиц, я думаю поддерживать связь сигнальными башнями наверху Стены.
— И сколько же бестолочей окажется под моей командой?
— Двадцать из Дозора, — сказал Джон, — и еще десять воинов Станниса. — Старые, зеленые или калеки. — Не лучшие его люди, и никто из них не наденет черное, но они будут повиноваться. Выжми из них все, что сможешь. Я пошлю с тобой четырех братьев, которые пришли из Королевской Гавани с лордом Слинтом. Присматривай за ними одним глазом, а другим следи за верхолазами.
— Следить-то мы сможем, милорд, но если верхолазов, забравшихся на Стену, будет много, тридцати человек не хватит, чтобы их сбросить.
И трехсот не хватит. Джон оставил эти сомнения при себе. Это правда, что при подъеме верхолазы ужасно уязвимы. Сверху на них можно обрушить камни, копья, горшки с кипящей смолой, а они смогут лишь отчаянно цепляться за лед. Иногда, казалось, сама Стена их стряхивает, как собака блох. Джон собственными глазами видел, как кусок льда обломился под Ярлом, любовником Вель, обрекая его на смерть.
Однако, если верхолазы достигали вершины Стены незамеченными, картина менялась. Имея в запасе достаточно времени, они могли закрепиться наверху, организовать оборону и спустить канаты и лестницы для тысяч других. Именно так поступил Рэймун Рыжебородый, который был Королем-за-Стеной во времена их прапрадедов. Джек Масгуд был лордом-командующим в то время. Веселым Джеком его звали перед тем, как Рыжебородый пришел с севера; Спящим Джеком — навечно после этого. Войско Рэймуна встретило свой кровавый конец на берегах Большого Озера, зажатое между лордом Вилламом Винтерфеллским и Пьяным Великаном — Хармондом Амбером. Рыжебородый был убит Артосом Непримиримым, младшим братом лорда Виллама. Дозор прибыл слишком поздно, чтобы сразиться с одичалыми, но как раз вовремя для их похорон — эту задачу Артос Старк поручил им в гневе, оплакивая обезглавленный труп своего павшего брата.
В планы Джона не входило, чтобы его запомнили как "Спящего Джона Сноу".
— Тридцать человек всё же лучшая защита, чем вообще никакой, — ответил он Великану.
— Верно, — согласился маленький человек. — Собирается ли милорд открывать другие форты, или Ледовый Порог будет единственным?
— Я планирую разместить гарнизоны во всех них, со временем, — ответил Джон. — Однако сейчас это будут только Ледовый Порог и Серый Страж.
— А милорд уже решил, кто будет командовать Серым Стражем?
— Янос Слинт, — сказал Джон. Да сохранят нас Боги. — Человек без способностей не поднимется до командующего золотыми плащами. Слинт родился сыном мясника. Он был капитаном Железных Ворот, когда Мэнли Стокворт умер, и тогда Джон Аррен вручил защиту Королевской Гавани в его руки. Лорд Янос не может быть таким дураком, как кажется.
И я хочу убрать его подальше от Аллисера Торне.
— Может, оно и так, — сказал Великан, — но я бы все же отправил его на кухни помогать Трехпалому Хоббу нарезать репу.
Если я так поступлю, то уже никогда не осмелюсь её попробовать.
Уже половина утра прошла, когда явился лорд Янос. Джон чистил Длинный Коготь. Некоторые поручали эту задачу стюардам или оруженосцам, но лорд Эддард приучил своих сыновей самим заботиться об оружии. Когда Кегс и Скорбный Эдд прибыли со Слинтом, Джон поблагодарил их и предложил лорду Яносу присесть.
Он так и сделал, хотя и без готовности, скрестил руки, нахмурился и сделал вид, что не замечает обнаженную сталь в руке своего лорда-командующего. Джон скользил масляной тряпочкой по своему бастардову мечу, наблюдая, как утренний свет играет на его волнистой поверхности, и размышлял, насколько просто клинок прошел бы сквозь кожу, жир и сухожилия и отделил бы уродливую голову Слинта от тела. Все прошлые грехи человека считались смытыми, когда он облачался в черное, равно как и его клятвы верности, но Джону было трудно считать Яноса Слинта братом. Между нами пролилась кровь. Этот человек помог казнить моего отца и приложил все усилия, чтобы я тоже был убит.
— Лорд Янос, — Джон вложил меч в ножны. — Я поручаю вам командование в Сером Страже.
Слинт отшатнулся:
— Серый Страж… Там, где ты залез на Стену со своими дружками-одичалыми.
— Да, это было там. Надо сказать, что крепость находится в жалком состоянии. Вы отремонтируете ее, насколько это возможно. Начните с вырубки леса. Возьмите камни из разрушенных построек, и восстановите те, что еще держатся. — Работа будет тяжелой и трудной, мог бы он добавить. Ты будешь спать на камнях, слишком изнуренный, чтобы жаловаться или плести интриги, и скоро ты забудешь, что такое тепло, но возможно ты вспомнишь, как это — быть мужчиной. — У вас будет тридцать человек. Десять отсюда, десять из Сумеречного Дозора, и десятерых нам даст король Станнис.
Лицо Слинта побагровело. Его мясистая челюсть задрожала.
— Ты думаешь, я не понимаю, что ты задумал? Яноса Слинта не так просто одурачить. Я командовал стражей Королевской Гавани, когда ты еще пачкал пеленки. Оставь эти развалины себе, бастард.
Я даю тебе шанс, милорд. Это гораздо больше того, что ты оставил моему отцу.
— Вы меня не поняли, милорд, — сказал Джон. — Это приказ, а не предложение. До Серого Стража сорок лиг. Собирайте оружие и доспехи, прощайтесь и будьте готовы отправиться завтра на рассвете.
— Нет.
Лорд Янос вскочил на ноги, с грохотом опрокинув стул.
— Я не пойду смиренно мерзнуть и умирать. Бастард изменника не смеет приказывать Яносу Слинту! Предупреждаю, у меня остались друзья. И здесь, и в Королевской Гавани. Я был лордом Харренхолла! Подари свои развалины одному из ослепших идиотов, которые голосовали за тебя, я туда не пойду. Слышишь, мальчишка? Не пойду!
— Пойдете.
Слинт не снизошел до ответа, только пнул стул, уходя.
Он все еще считает меня мальчишкой, подумал Джон, зеленым юнцом, которого можно запугать словами. Он мог только надеяться, что ночной сон образумит лорда Яноса.
Следущее утро показало, что это были пустые надежды.
Джон нашел Слинта завтракающим в общей комнате. С ним был сир Аллисер Торне и несколько их закадычных друзей. Они смеялись над чем-то, когда Джон спустился с лестницы вместе с Железным Эмметом и Скорбным Эддом, в сопровождении Малли, Коня, Красного Джека Крэбба, Расти Флауерса и Оуэна Олуха. Хобб Трехпалый разливал овсянку из своего котла. Люди королевы, короля и черные братья сидели за отдельными столами, одни склонились над тарелками с овсянкой, другие набивали животы поджареным хлебом и беконом. За одним столом Джон заметил Пипа и Гренна, за другим — Боуэна Марша. Пахло дымом и топленым салом, стук вилок и ножей отражался от сводчатого потолка.
В комнате воцарилась мертвая тишина.
— Лорд Янос, — произнес Джон, — я даю вам последний шанс. Положите ложку и отправляйтесь в конюшню. Ваша лошадь уже оседлана. Дорога к Серому Стражу долгая и трудная.
— Тогда тебе лучше отправляться в путь, мальчишка, — Слинт засмеялся, роняя капли овсянки себе на грудь. — Серый Страж как раз отличное место для таких, как ты. Подальше от порядочных людей. На тебе отметка зверя, бастард.
— Вы отказываетесь повиноваться моему приказу?
— Можешь засунуть свой приказ в свою бастардскую задницу, — сказал Слинт, его щёки тряслись.
Аллисер Торне тонко усмехнулся, его черные глаза пристально следили за Джоном. За другим столом засмеялся Годри Убийца Великанов.
— Как скажете, — Джон кивнул Железному Эммету: — Отведите лорда Яноса на Стену…
и заточите его в ледяную камеру, мог бы приказать Джон. Сутки или десять, проведенные во льду, вызвали бы озноб и лихорадку и заставили его умолять об освобождении, не сомневался Джон. И как только бы он вышел, они вместе с Торне начали бы снова плести интриги.
и привяжите его к лошади, мог бы приказать Джон. Если Слинт не желает ехать в Серый Страж как его командир, он поедет туда как повар. И тогда это был бы просто вопрос времени, когда он дезертирует и скольких заберет с собой.
— И повесьте его, — закончил Джон.
Лицо Яноса Слинта сделалось белым, как молоко. Ложка выпала из его руки. Эдд и Эмметт пересекли комнату, их сапоги стучали по каменному полу. Боуэн Марш открыл рот, и закрыл его, не сказав ни слова. Сир Аллисер Торне сжал рукоять меча. Давай, подумал Джон. Длинный Коготь висел у него за спиной. Обнажи сталь. Дай мне повод сделать то же самое.
Половина людей в зале поднялась. Южные рыцари и оруженосцы, преданные королю Станнису или красной женщине, или же им обоим, и верные братья Ночного Дозора. Некоторые выбрали Джона своим лордом-командующим. Другие голосовали за Боуэна Марша, сира Дэниса Маллистера, Коттера Пайка… и за Яноса Слинта. Их были сотни, насколько я помню. Джон гадал, сколько из них сейчас находилось в подвале. На мгновение мир балансировал на кончике меча.
Аллисер Торне убрал руку с меча и отступил, позволив Скорбному Эдду пройти.
Скорбный Эдд зажал одну руку Слинта, Железный Эммет вторую. Вместе они стащили его со скамьи.
— Нет, — запротестовал лорд Янос, хлопья овсянки брызнули из его рта. — Нет! Уберите от меня руки. Он просто мальчишка, бастард. Его отец был изменником. На нем отметка зверя, этого его волка… Убирайтесь от меня! Вы пожалеете о том дне, когда подняли руку на Яноса Слинта. У меня есть друзья в Королевской Гавани. Я вас предупреждаю… — он все еще сопротивлялся, когда они то ли вели, то ли волокли его по ступенькам.
Джон последовал за ними. Позади него подвал опустел. В подъемной клетке Слинт на секунду вывернулся и попробовал бороться, но Железный Эмметт схватил его за горло и шваркнул о железную решетку, и тот прекратил. К тому времени весь Черный Замок вышел наружу поглядеть на это. Даже Вель показалась в своем окне, ее длинные золотистые волосы были заплетены в косу и спускались вдоль одного плеча. Станнис стоял на ступенях Королевской Башни, окруженный рыцарями.
— Если мальчишка думает, что сможет запугать меня, он ошибается, — услышали они слова лорда Яноса. — Он не осмелится повесить меня. У Яноса Слинта есть друзья, влиятельные друзья, увидите… — ветер унес продолжение.
Это неправильно, подумал Джон.
— Стойте!
Эмметт обернулся, нахмуренный.
— Милорд?
— Я не повешу его, — сообщил Джон. — Приведите его сюда.
— Ох, храни нас Семеро, — услышал он возглас Боуэна Марша.
Лорд Янос Слинт расплывался в улыбке, сладкой, как прогорклое масло. Пока Джон не произнес:
— Эдд, притащи колоду, — и не вынул из ножен Длинный Коготь.
После того как нашли подходящую колоду, Железный Эммет сходил за лордом Яносом, которого отвели в подъемную кабинку, и приволок его во двор.
— Нет, — кричал Слинт, пока Эммет то ли толкал, то ли тянул его через внутренний двор. — Уберите от меня руки… вы не можете… когда Тайвин Линнистер услышит об этом, вы все пожалеете…
Эммет сбил его с ног, а Скорбный Эдд поставил ногу на спину, чтобы он оставался на коленях, пока Эммет засовывал колоду ему под голову.
— Все пройдет гораздо легче, если вы не будете дергаться, — посоветовал ему Джон Сноу. — Если попробуете уклониться от удара — вы все равно умрете, но смерть будет гораздо ужаснее. Вытяните шею, милорд.
Бледный утренний луч солнца пробежался по лезвию клинка, когда Джон сжал эфес своего бастардова меча обеими руками и поднял его вверх.
— Если у вас есть последнее слово, сейчас самое время сказать его, — проронил он, ожидая последних проклятий.
Янос Слинт повернул шею и посмотрел на него снизу вверх.
— Прошу, милорд. Пощади… Я… я поеду, да, я…
Нет, подумал Джон. Ты закрыл эту дверь. Длинный Коготь опустился.
— Можно мне взять его сапоги? — спросил Оуэн Олух, когда голова Слинта покатилась по грязной земле. — Они почти новые, эти сапоги. И на меху.
Джон оглянулся на Станниса. На мгновение их взгляды встретились. Затем король кивнул и вернулся в башню.

9. ТИРИОН

Он проснулся в одиночестве и обнаружил, что паланкин остановился.
Груда помятых подушек осталась на том месте, где растянулся Иллирио. В горле карлика пересохло и саднило. Ему приснилось… что ему приснилось? Он забыл.
Снаружи говорили на незнакомом языке. Тирион перебросил ноги через бортик и спрыгнул на землю: магистр Иллирио стоял у повозки, а над ним возвышались два всадника. Оба были в потертых кожаных рубашках под темными шерстяными плащами, но их мечи оставались в ножнах, и толстяку, похоже, ничто не угрожало.
— Мне надо отлить, — объявил карлик.
Он отвернулся от дороги, расстегнул штаны и направил струю в колючие заросли. Весь процесс занял у него немало времени.
— По крайней мере это он умеет, — заключил голос.
Тирион стряхнул последние капли и заправил штаны:
— Умение мочиться — наименьший из моих талантов. Видели бы вы, как я облегчаюсь, — он повернулся к магистру Иллирио. — Ты их знаешь, магистр? Они похожи на преступников. Мне достать свой топор?
— Твой топор? — воскликнул всадник покрупнее, мускулистый мужчина с лохматой бородой и копной рыжих волос. — Слыхал, Халдон? Малыш хочет с нами сразиться!
Его товарищ был старше, чисто выбритый, со сдержанным морщинистым лицом и волосами, зачесанными назад и завязанными в узел:
— Маленькие люди часто чувствуют потребность доказать свою храбрость неподобающим бахвальством, — заявил он. — Я сомневаюсь, что он смог бы убить утку.
Тирион пожал плечами:
— Принесите утку.
— Если вы настаиваете, — всадник посмотрел на своего товарища.
Мускулистый мужчина обнажил меч:
— Я — Утка, ты, болтливый ночной горшок.
О, милостивые боги.
— Я имел в виду утку поменьше.
— Ты слышал, Халдон? — расхохотался здоровяк. — Он хочет утку поменьше!
— Я бы с радостью согласился на более молчаливую, — человек по имени Халдон внимательно изучил холодными серыми глазами Тириона, затем снова повернулся к Иллирио. — У вас для нас пара сундуков?
— И мулы, чтобы их везти.
— На мулах слишком медленно. У нас есть вьючные лошади, мы перенесем сундуки на них. Утка, займись этим.
— Почему это всегда Утка должен этим заниматься? — меч здоровяка скользнул обратно в ножны. — А чем тогда займешься ты, Халдон? Кто тут рыцарь, ты или я? — тем не менее, он потопал к мулам с поклажей.
— Как дела у нашего парня? — спросил Иллирио, пока сундуки доставали из повозки. Тирион насчитал шесть: дубовые сундуки с железными засовами. Утка довольно легко таскал их, поднимая на одно плечо.
— Ростом уже почти с Грифа. Он свалил Утку в кормушку для лошадей три дня назад.
— Ничего он не свалил. Я сам упал, специально, чтобы его рассмешить.
— Твоя выходка имела успех, — сказал Халдон. — Я и сам посмеялся.
— В одном из сундуков подарок мальчику. Немного засахаренного имбиря. Он всегда обожал его, — голос Иллирио был странно грустен. — Я подумал, что мог бы продолжить с вами путь до Гойан Дрое. Прощальный пир, прежде чем вы отправитесь в путь…
— У нас нет времени для пиров, милорд, — ответил Халдон. — Гриф предполагал направиться вниз по реке немедленно после нашего возвращения. Оттуда до нас доходят новости, и ни одной — хорошей. Дотракийцев видели к северу от Кинжального Озера, разведчиков из кхаласара старого Мото; и кхала Зекко неподалеку от него, проезжающего через Квохорский лес.
Толстяк издал грубый звук:
— Зекко наносит визит в Квохор каждые три-четыре года. Квохорцы откупаются мешком золота, и он снова уходит на восток. А что касается Мото, его люди почти такие же старики, как и он сам, и их становится все меньше. Настоящая угроза — это…
— Кхал Поно, — закончил за него Халдон. — Мото и Зекко бегут от него, если верить слухам. Говорят, в последний раз Поно встречали у истоков Селхору с кхаласаром из тридцать тысяч. Гриф не хочет рисковать быть схваченным при переправе, если Поно отважится напасть на Ройне, — Халдон бросил взгляд на Тириона. — Ваш карлик умеет ездить верхом так же хорошо, как писать?
— Он умеет, — встрял Тирион, прежде чем сырный лорд успел открыть рот, — однако у него это получается лучше в специальном седле и на лошади, которую он хорошо знает. Еще он умеет разговаривать, а если надо — то и поддержать беседу.
— Значит, умеет. Я — Халдон, лекарь в нашем маленьком братстве. Некоторые зовут меня Полумейстером. Мой компаньон — сир Утка.
— Сир Ролли, — поправил его здоровяк. — Ролли Дакфилд. Каждый рыцарь может посвящать в рыцари, и Гриф посвятил меня. Ну а ты, карлик?
— Его зовут Йолло, — быстро ответил Иллирио.
Йолло? Йолло звучит как кличка обезьяны. Хуже того — это пентошийское имя, а любой дурак заметит, что Тирион не пентошиец.
— В Пентосе меня зовут Йолло, — сказал он, попытавшись исправить положение, — но моя мать назвала меня Хугором Хиллом.
— Ты маленький король или маленький бастард? — спросил Халдон.
Тирион понял, что ему нужно быть осторожнее с Халдоном Полумейстером.
— Каждый карлик — бастард в глазах своего отца.
— Без сомнения. Хорошо, Хугор Хилл, ответь-ка мне на это: как Сервин Зеркальный Щит убил дракона Урракса?
— Он прятался за своим щитом. Поэтому Урракс видел только своё отражение, пока Сервин не воткнул ему в глаз копьё.
Халдона это не впечатлило:
— Даже Утка знает эту легенду. А сможешь ли ты назвать мне имя рыцаря, который пытался провернуть такую же хитрость с Вагаром во время Танца Драконов?
Тирион ухмыльнулся:
— Сир Байрон Сванн. На беду его поджарили… Только вот дракона звали Сиракс, а не Вагар.
— Боюсь, что ты путаешь. В "Правдивой истории Танца Драконов", мейстер Мункун писал…
— …что это был Вагар. Великий мэйстер Мункун ошибся. Оруженосец сира Байрона видел смерть своего господина и написал его дочери, как это произошло. Он говорил, что это была Сиракс, самка Рэйнира, что звучит более правдоподобно, чем версия Мункуна. Сванн был сыном межевого лорда, вассалом Штормового Предела, где правил Эйгон. На Вагаре летал принц Эймонд, брат Эйгона. С какой стати Сванну убивать его?
Халдон поджал губы:
— Попытайся не упасть с лошади. А если все же умудришься, тогда лучше ковыляй обратно в Пентос. Наша робкая дева не будет дожидаться ни человека, ни карлика.
— Робкие девы — мой любимый тип. Не считая распутниц. Скажи мне, куда отправляются шлюхи?
— Разве я выгляжу как человек, который часто посещает шлюх?
Утка иронически рассмеялся:
— Он не осмеливается. Лемора заставит его молиться о прощении. А кроме того, парень может захотеть пойти с ним, и тогда Гриф отрежет ему член и засунет в глотку.
— Ну, — сказал Тирион, — мейстеру член особо не нужен.
— Халдон же все-таки Полумейстер.
— Ты, кажется, находишь карлика забавным, Утка, — произнес Халдон. — Он может ехать вместе с тобой, — и развернул свою лошадь.
Утке понадобилось еще несколько секунд, чтобы привязать сундуки на трех вьючных лошадей. К тому времени Халдон пропал из виду. Утка, казалось, принял его предложение совершенно спокойно. Он качнулся в седле, сгреб Тириона за воротник, поднял и усадил перед собой:
— Покрепче держись за луку седла, и все будет в порядке. У этой кобылы легкий приятный аллюр, а дорога драконов гладкая как девичья задница, — взяв узду в правую, а поводья в левую руку, сир Ролли пустил лошадь рысью.
— Удачи, — крикнул им вслед Иллирио. — Скажите мальчику, я сожалею, что меня не будет на его свадьбе. Я встречусь с вами в Вестеросе. Клянусь руками моей милой Серры.
В последний раз Тирион Ланнистер видел Иллирио Мопатиса стоящим в своем парчовом халате возле паланкина и сгорбившим массивные плечи. Фигура магистра скрывалась в пыли из под лошадиных копыт, и сырный лорд казался почти маленьким.
Утка нагнал Халдона Полумейстера через четверть мили. После этого всадники продолжали путь бок о бок. Тирион вцепился в высокую луку, нелепо свесив короткие ножки и зная, что его ждут волдыри, судороги и натертые ссадины.
— Интересно, что пираты Кинжального Озера сделают из нашего карлика? — сказал Халдон, когда они ехали.
— Жаркое из карлика? — предположил Утка.
— Урхо Немытый самый ужасный из них, — поведал Халдон, — одной его вони достаточно чтобы убить человека.
Тирион пожал плечами:
— К счастью, у меня нет носа.
Халдон натянуто улыбнулся:
— Если мы случайно встретимся с Леди Коррой на Зубах Ведьмы, у тебя скоро, возможно, не будет и других частей тела. Не зря ее называют Коррой Жестокой. Экипаж на ее корабле — прекрасные юные девы, которые кастрируют каждого мужчину, взятого в плен.
— Ужасно. Я могу описаться со страху.
— Не стоит, — хмуро предостерег его Утка.
— Как скажешь. Если мы натолкнемся на эту Леди Корру, я быстро надену юбку и представлюсь Серсеей, самой известной бородатой красоткой в Королевской Гавани.
На это раз Утка рассмеялся, а Халдон произнес:
— А ты забавный коротышка, Йолло. Говорят, Скрытый Господин гарантирует свое покровительство любому, кто сможет его рассмешить. Возможно, Его Серая Светлость выберет тебя, чтобы украсить свой угрюмый двор.
Утка с тревогой глянул на своего спутника:
— Нехорошо так шутить, не когда мы так близко к Ройне. Господин услышит.
— Премудрость от Утки, — сказал Халдон. — Прошу прощения, Йолло. Не нужно так бледнеть, я просто пошутил. Принц Печалей не так-то просто награждает своим серым поцелуем.
Его серый поцелуй. От мысли о нем карлика бросало в дрожь. Смерть перестала ужасать Тириона Ланнистера, но серая хворь — другое дело. Скрытый Господин — всего лишь легенда, сказал он себе, он не более реален, чем призрак Ланна Хитроумного, обитающего, по слухам, на Утесе Кастерли. Но все равно он попридержал язык.
Неожиданное молчание карлика прошло незамеченным, так как Утка решил развлечь его своей историей. Отец Утки был оружейником в Узком Мосту, рассказывал он, поэтому сын родился со звоном стали в ушах и с малых лет учился владеть мечом. Здорового и подающего надежды паренька приметил старый лорд Касвелл и предложил ему место в своём гарнизоне, но юноша хотел большего. Он видел, как слабовольный и хилый сынок лорда стал сначала пажом, затем оруженосцем, а потом и рыцарем.
— Худосочный подлый подхалим! Но у старого лорда было четверо дочерей и только один сын, так что против него и слова нельзя было сказать. Другие оруженосцы едва осмеливались даже прикоснуться к нему во дворе.
— Однако ты оказался не таким робким, — Тириону было несложно догадаться, что произошло дальше.
— Отец выковал для меня длинный меч в подарок на мои шестнадцатые именины, — продолжил Утка, — но Лоренту он так понравился, что тот забрал его себе, а мой чертов папаша никогда не смел сказать ему "нет". Когда я пожаловался, Лорент сказал мне в лицо, что моя рука создана держать молот, а не меч. Так что я пошел, взял молот и бил его до тех пор, пока не сломал ему обе руки и половину ребер. Следом мне пришлось очень быстро покинуть Простор. Я переплыл море, чтобы примкнуть к Золотым Мечам. Там я несколько лет проработал подмастерьем кузнеца, пока сир Гарри Стрикленд не взял меня оруженосцем. Когда Гриф пустил весть, что ему нужен кто-нибудь, чтобы обучать его сына владению оружием, Гарри послал ему меня.
— И Гриф посвятил тебя в рыцари?
— Год спустя.
— Почему бы тебе не рассказать нашему маленькому другу, как ты получил свое имя? — Халдон Полумейстер насмешливо улыбнулся.
— Рыцарю необходимо нечто большее, чем просто имя, — защищался здоровяк, — в общем, мы были на лугу, когда он посвящал меня в рыцари, и я поднял голову и увидел этих уток, так что… ну не смейтесь же вы.
Сразу после заката они свернули с дороги к заросшему дворику возле старого каменного колодца. Тирион соскочил с лошади, чтобы размять сведенные судорогой икры, пока Утка и Халдон поили лошадей. Жесткая бурая трава и небольшие сорные кустики росли из трещин между булыжниками и на покрытых мхом стенах того, что когда-то могло быть огромным каменным поместьем. Позаботившись о животных, всадники разделили простой ужин из солонины и холодных белых бобов, запив его элем. Тирион посчитал эту простую пищу приятной заменой всем тем яствам, которыми его потчевал Иллирио.
— Эти сундуки, что мы привезли вам… — сказал он, пока они жевали. — Золото для Золотых Мечей, подумал я сначала, пока не увидел, как сир Ролли поднимает их на плечо. Если бы они были полны монет, ему бы не удалось сделать этого так легко.
— Это просто доспехи, — ответил Утка, пожав плечами.
— И одежда, — вмешался Халдон. — Придворная одежда, для всего нашего отряда. Прекрасная шерсть, бархат, шелковые плащи. Никто не приходит к королеве в обносках… и с пустыми руками. Магистр был столь любезен, что обеспечил нас чудесными дарами.
Когда взошла луна, они снова были верхом и двигались к востоку под покровом звезд. Старая валирийская дорога блестела перед ними длинной серебряной лентой, изгибающейся между лесами и долинами. На короткое время Тирион Ланнистер почувствовал умиротворение.
— Ломас Длинный Шаг сказал правду. Дорога просто чудо.
— Ломас Длинный Шаг? — переспросил Утка.
— Писец, давно умерший, — сказал Халдон. — Он странствовал по миру всю свою жизнь и написал две книги о землях, в которых побывал. Он назвал их "Чудеса" и "Рукотворные чудеса".
— Мой дядя подарил их мне, когда я был еще ребенком, — сказал Тирион. — Я перечитывал их, пока они не развалились на части.
— "Боги создали семь чудес, а смертные создали девять", — процитировал Полумейстер. — Весьма нечестиво смертным обойти богов, но что поделаешь. Каменные дороги Валирии были одним из девяти чудес, описанных Длинным Шагом. Пятым, насколько я помню.
— Четвертым, — сказал Тирион, в детстве выучивший все шестнадцать чудес. Дядя Герион любил ставить его на стол во время праздников и заставлял повторять их. И разве мне это не нравилось? Стоять там, среди подносов, когда все взгляды устремлены на меня, и доказывать всем, какой я умный маленький бес. Долгие годы он лелеял мечту, что однажды отправится путешествовать по миру и своими глазами увидит все чудеса, описанные Длинным Шагом.
Лорд Тайвин положил конец этим надеждам перед шестнадцатыми именинами сына-карлика, когда Тирион попросил у него разрешения отправиться путешествовать по Девяти Вольным Городам, как сделали его дядья в этом возрасте. "На моих братьев можно было положиться в том, что они не опозорят Дом Ланнистеров, — ответил тогда его отец. — Никто из них не женился бы на шлюхе." А когда Тирион напомнил ему, что через десять дней он станет взрослым и вольным путешествовать куда ему заблагорассудится, лорд Тайвин ответил: "Не бывает вольных людей. Только дети и дураки думают по-другому. Езжай, конечно. Надень шутовской костюм и становись на голову, развлекая лордов специй и королей сыра. Только знай, что ты сам будешь платить за себя и выбрось из головы мысли о возвращении." Так попытка мальчика сопротивляться потерпела крах. "Если ты ищешь полезное занятие, оно у тебя будет," — добавил отец. Чтобы отметить его взросление, на Тириона возложили ответственность за все дренажные канавы и водохранилища Утеса Кастерли. Наверное, он надеялся, что я упаду туда. Но Тирион разочаровал Тайвина: дренажные канавы никогда не осушались и вполовину так же хорошо, как когда были поручены ему.
Мне нужна чаша вина, чтобы смыть вкус Тайвина изо рта. А полный мех помог бы мне еще больше.
Они ехали всю ночь. Тирион спал урывками, клюя носом и неожиданно просыпаясь. Время от времени он начинал сползать с седла, но сир Ролли хватал его за руку и рывком затаскивал обратно. К рассвету ноги карлика ныли, а ягодицы были натерты и ободраны.
Так они ехали еще один день, прежде чем достигли развалин Гойан Дрое, раскинутых по берегам реки.
— Легендарная Ройна, — произнес Тирион, заметив медленные зеленые воды с вершины холма.
— Малая Ройна, — уточнил Утка.
— Она самая. Кажется, довольно симпатичная речка, но даже самый маленький из зубцов Трезубца вдвое шире, и все три гораздо стремительнее. Город тоже не поражал воображение. Гойан Дрое никогда не был большим, вспомнил Тирион написанное в книгах, но это было красивое место, зеленое и цветущее — город каналов и фонтанов. До войны. Пока не пришли драконы. Тысячу лет спустя каналы заросли тиной и камышом, а у прудов со стоячей водой вились рои мух. Разбитые камни храмов и замков вросли в землю, а на берегах реки качались кривые старые ивы.
Среди этого запустения все еще обитали немногочисленные жители, ухаживая за маленькими садами, поросшими сорняками. Цокот копыт по старой валирийской дороге заставил большинство заползти обратно в свои норы, но те, что посмелее, задержались на солнце, безразлично уставившись пустым взглядом на проезжающих всадников. Одна голая девочка с грязными коленками, казалось, не могла отвести от Тириона глаз. Она раньше никогда не видела карлика, догадался он, и уж тем более безносого. Он скорчил ужасную гримасу и высунул язык — девочка заплакала.
— Что ты сделал? — спросил Утка.
— Я послал ей воздушный поцелуй. Все девушки плачут, когда я их целую.
За спутанными ивами дорога резко закончилась и они повернули на север, срезая путь. Они ехали вдоль реки, пока заросли не расступились около старого каменного причала, полузатопленного и окруженного высокими бурыми сорняками.
— Утка! Халдон! — раздался крик.
Тирион повернулся в ту сторону и увидел мальчика, который, стоя на крыше низкого деревянного здания, размахивал широкополой соломенной шляпой. Это был хорошо сложенный, высокий и гибкий юнец с копной темно-синих волос. Карлик предположил, что ему лет пятнадцать-шестнадцать или около того.
Крыша, на которой стоял мальчик, оказалась каютой "Робкой девы", старой ветхой одномачтовой лодки. Она была широкой, с неглубокой осадкой — идеальное судно для передвижения по самым мелким речушкам и песчаным отмелям. Невзрачная дева, подумал Тирион, но иногда самые уродливые бывают самыми ненасытными в постели. Лодки, сновавшие по рекам Дорна, часто были ярко раскрашены и покрыты искусно вырезанными узорами по дереву. Но эта весьма отличалась от них. Ее выкрасили мутной серо-бурой краской, которая пошла пятнами и облупилась, а большой изогнутый румпель был прост и незатейлив. Лодка выглядит как хлам, подумал Тирион, но, бесспорно, так и задумано.
Утка что-то крикнул в ответ. Кобыла пошлепала по мелководью, топча тростник. Мальчик спрыгнул с крыши на палубу, следом туда же высыпала вся остальная команда: пожилая пара с характерными для жителей Ройны чертами лица встала возле румпеля, а статная септа в мягких белых одеждах шагнула из двери каюты, убирая упавшие на глаза локоны темных волос.
Затем появился еще один человек, несомненно, сам Гриф:
— Хватит орать, — приказал он. Над рекой сразу стало тихо.
С этим будут проблемы, моментально понял Тирион.
Плащ Грифа был сделан из головы и шкуры ройнского рыжего волка. Под ним он носил полукольчугу из коричневой кожи с нашитыми железными кольцами. Его чисто выбритое лицо было словно выдубленным, с глубокими морщинками в уголках глаз. И хотя волосы были такими же синими, как у сына, их корни отливали рыжиной, а брови были еще более рыжими. На поясе у бедра висели меч и кинжал. Если он и был рад возвращению Утки и Халдона, то никак этого не проявил, зато даже не попытался скрыть своё неудовольствие при виде Тириона:
— Карлик? Откуда?
— Знаю, ты надеялся увидеть сырную голову, — Тирион повернулся к Юному Грифу и выдал ему свою самую обезоруживающую улыбку. — Синие волосы могут хорошо послужить тебе в Тироше, но в Вестеросе дети будут бросать в тебя камни, а девушки смеяться в лицо.
Парень был ошеломлен:
— Моя мать была тирошийской леди. Я выкрасил волосы в память о ней.
— Что это за существо? — требовательно спросил Гриф.
— Иллирио передал письмо с объяснениями, — ответил Халдон.
— Тогда я хотел бы его прочитать. Отведите карлика в мою каюту.
Не нравятся мне его глаза, подумал Тирион, когда наемник уселся напротив него в полумраке каюты за исцарапанный стол с сальной свечой. Похожи на голубые льдинки, бледные и холодные. Карлику не нравились такие глаза. Глаза лорда Тайвина тоже были бледными, только зелеными, с золотыми крапинками.
Он смотрел, как наемник читает. То, что он умел читать, само по себе уже говорило о многом. Сколько наемников могли похвастаться этим? Он почти не шевелит губами, отметил Тирион.
Наконец Гриф оторвался от пергамента. Его бледные глаза сузились:
— Тайвин Ланнистер мертв? От твоей руки?
— От моего пальца. Вот этого, — Тирион поднял его, чтобы Гриф полюбовался. — Лорд Тайвин сидел в уборной, и я всадил арбалетную стрелу прямо ему в кишки, чтобы посмотреть, правда ли он срет золотом. Нет, неправда. А жаль, мне бы не помешало немного золота. Я также убил свою мать, чуть раньше. Ах да, и моего племянника Джоффри — я отравил его на свадебном пиру и наблюдал, пока он насмерть не задохнулся. Не пропустил ли торговец сыром эту часть? Еще я намерен добавить в этот список брата и сестру, прежде чем умру, если так будет угодно твоей королеве.
— Угодно ей? Иллирио что, сошел с ума? С чего он взял, что Её Величество радостно примет к себе на службу цареубийцу и предателя, который даже не скрывает этого?
Резонный вопрос, подумал Тирион, но вместо этого сказал:
— Король, которого я убил, сидел на её троне, а предавал я только львов. Так что, сдается мне, я уже оказал королеве хорошую услугу, — он почесал обрубок носа, — не бойся, тебя я не убью — ты ведь мне не родственник. Можно взглянуть, что написал торговец сыром? Я так люблю читать о себе.
Гриф проигнорировал его просьбу. Вместо этого он поднес письмо к пламени свечи и смотрел, как пергамент потемнел, изогнулся и вспыхнул.
— Между Таргариенами и Ланнистерами пролита кровь. С чего бы тебе поддерживать королеву Дейенерис?
— Ради золота и славы, — весело ответил карлик. — Ах да, ещё из ненависти. Знал бы ты мою сестру, ты бы понял.
— Я вполне хорошо понимаю ненависть.
По тому, как он это произнес, Тириону стало ясно, что это правда. Он ест ненависть на ужин, этот человек. Ненависть годами согревает его в ночи.
— Значит, у нас много общего, сир.
— Я не рыцарь.
Не только лжец, но и лжец неумелый. Это было нелепо и глупо, милорд.
— Но сир Утка рассказывал, что именно ты посвятил его в рыцари.
— Утка слишком много болтает.
— Удивительно, что утка вообще умеет говорить. Ладно, Гриф. Ты не рыцарь, а я Хугор Хилл, маленькое чудовище. Твое маленькое чудовище, если пожелаешь. Даю слово, что все, чего я желаю — лишь быть верным слугой твоей драконьей королевы.
— И как ты намерен ей служить?
— Языком, — он облизал пальцы, один за другим. — Я могу поведать Её Величеству о мыслях моей милой сестры, если это можно назвать мыслями. Я могу рассказать её полководцам, как лучше всего победить в битве моего брата Джейме. Я знаю, кто из лордов храбр, а кто труслив, кто верен, а кто продажен. Я могу найти ей союзников. И я знаю о драконах намного больше, чем твой полумейстер. Еще я забавен и непрожорлив. Считай меня своим верным бесом.
С минуту Гриф взвешивал сказанное:
— Уразумей вот что, карлик. Ты самый последний и ничтожный среди нас. Делай то, что тебе говорят и попридержи язык. Или скоро начнешь мечтать о том, чтобы он вообще у тебя был.
Да, отец, почти произнес Тирион.
— Как скажете, милорд.
— Я не лорд.
Лжец.
— Это была просто вежливость, мой друг.
— Я тебе не друг.
Не рыцарь, не лорд, не друг.
— Жаль.
— Избавь меня от своей иронии. Я пока возьму тебя с собой до Волантиса. Если ты окажешься покорным и полезным, я оставлю тебя с нами, чтобы служить королеве тем, что умеешь лучше всего. Покажешь, что от тебя больше неприятностей, чем пользы — отправишься своей дорогой.
Ага, и мой путь приведет меня на дно Ройны, где рыбы будут клевать остатки моего носа.
— Валар дохаэрис.
— Ты можешь спать на палубе или в трюме, где тебе больше нравится. Исилла найдет для тебя постель.
— Как мило с ее стороны, — Тирион неуклюже раскланялся, но возле двери снова повернулся, — а если мы найдем королеву и обнаружим, что эти рассказы о драконах — всего-навсего пьяные фантазии матросов? В этом огромном мире полно безумных баек. Грамкины и снарки, призраки и упыри, русалки, гоблины, крылатые лошади, крылатые свиньи… крылатые львы.
Гриф, нахмурившись, уставился на него:
— Я тебя честно предупреждаю, Ланнистер. Следи за свои языком, или ты его лишишься. Здешние королевства в опасности. Как и наши жизни, наши имена, наша честь. Это не игра, в которую мы играем для твоего развлечения.
Конечно, игра, подумал Тирион. Игра престолов.
— Как скажешь, Капитан, — пробормотал он, вновь раскланявшись.

10. ДАВОС

Молния расколола северное небо, выгравировав черную башню Ночного Факела на фоне бело-голубого небосвода. Через несколько мгновений грянул гром, подобно отдаленному барабану.
Стражники провели Давоса Сиворта через мост из черного базальта и под железной опускающейся решеткой со следами ржавчины. По ту сторону остался глубокий ров, наполненный соленой водой, и подъёмный мост, поддерживаемый парой массивных цепей. Под ним вздымалось зеленое море, волны соленых брызг бились о фундамент замка. Затем появилась сторожка у ворот, ее каменные стены обросли бородой из водорослей. Давос со связанными запястьями, спотыкаясь, прошел через грязный двор. Холодный дождь жалил ему глаза. Стражники тычками подгоняли его вверх по ступеням, в пещерную твердыню Волнореза.
Оказавшись внутри, капитан стражи снял плащ и повесил его на колышек, чтобы не оставлять лужи на потертом мирском ковре. Давос сделал то же самое, помучившись с застежкой из-за связанных рук. Он не забыл хорошие манеры, которые выучил на Драконьем Камне за долгие годы службы. Лорд был один в темноте зала, ужиная сестринским рагу с хлебом и пивом. Двадцать железных канделябров стояли вдоль толстых каменных стен, но только в четырех из них были факелы, и ни один не горел. Зал тусклым мерцающим светом освещали две толстые сальные свечи. Давос слышал, как дождь хлестал по стенам, как падали капли там, где протекала крыша
— Милорд, — сказал капитан, — мы нашли этого человека в "Утробе Кита", он пытался покинуть остров. У него было двенадцать драконов и вот эта вещь, — капитан положил на стол лорда широкую ленту из черного бархата, отделанную золотыми нитями, с тремя печатями на ней: коронованный олень, оттиснутый на золотом воске, горящее сердце на красном, и рука на белом.
С одежды Давоса капала вода. Запястья натерло врезавшейся в кожу веревкой. Он ждал. Одно слово этого лорда — и болтаться ему на Воротах Висельников Сестрина, но по крайней мере у него появилась крыша над головой, а под ногами — прочный камень вместо вздымающейся палубы. Он вымок до нитки, был болен и изнурен, убит горем и предательством, и ему до смерти осточертели шторма.
Лорд вытер рот тыльной стороной руки и взял ленту, чтобы рассмотреть ее поближе. Снаружи сверкнула молния, на долю секунды осветив бойницы белым и голубым. Раз, два, три, четыре, насчитал Давос, до того как загрохотал гром. Когда все стихло, он услышал звук капель и приглушенный рев у себя под ногами, где волны бились о громадные каменные арки Волнореза и кружились в водоворотах темниц. Возможно, его дни закончатся там: прикуют цепями к влажному каменному полу и оставят тонуть, когда ворвется прилив. Нет, постарался он успокоить себя, это контрабандист может погибнуть таким образом, но не королевская Десница. Ему будет выгоднее продать меня своей королеве.
Лорд вертел в пальцах ленту, хмуро глядя на печати. Уродливый человек: большой и толстый, с крепкими плечами гребца и без шеи. Грубая седая щетина, местами совсем белая, покрывала его щеки и подбородок. Над массивным выступом лба он был лыс. С бугристым носом в красных прожилках, толстыми губами и чем-то вроде перепонок на трех пальцах правой руки. Давос слышал, что у некоторых лордов Трех Сестер были перепончатые руки и ноги, но всегда считал это очередными матросскими байками.
Лорд откинулся назад.
— Освободи его, — приказал он, — и сорви с него эти перчатки. Я хочу увидеть его руки.
Капитан сделал то, что ему велели. Когда он дернул изувеченную руку своего пленника, молния сверкнула снова, и тень от укороченных пальцев Давоса Сиворта упала на грубое и жестокое лицо Годрика Боррелла, лорда Милой Сестры.
— Кто угодно может украсть ленту, — произнес лорд, — но эти пальцы не лгут. Ты — луковый рыцарь.
— Меня так называли, милорд, — Давос и сам был лордом и рыцарем уже много лет, но глубоко внутри он все же оставался тем, кем был всегда — контрабандистом из простого рода, который купил свое рыцарство луком и рыбой. — Меня называли и похуже.
— Да. Изменником. Мятежником. Перебежчиком.
Давос разозлился на последнее слово:
— Я никогда не был перебежчиком, милорд. Я человек короля.
— Только если Станнис — король, — лорд рассматривал его жесткими черными глазами. — Большинство рыцарей, которые высаживаются на моих берегах, разыскивают меня в моем замке, а не в "Утробе Кита", этом логове подлых контрабандистов. Ты вернулся к своему старому ремеслу, луковый рыцарь?
— Нет, милорд. Я искал переправу к Белой Гавани. Король отправил меня с посланием для ее лорда.
— Тогда ты оказался не в том месте и не у того лорда, — лорда Годрика, казалось, это позабавило. — Это Сестрин, на Милой Сестре.
— Я знаю.
Ничего милого в Сестрине не было: отвратительный маленький город, хлев, воняющий свиным дерьмом и гниющей рыбой. Давос хорошо запомнил его с контрабандистских времен. Сотни лет Три Сестры были любимым прибежищем контрабандистов, а до этого — пиратским гнездом. Улицы грязные и дощатые, дома — обмазанные глиной плетеные хибары с соломенными крышами, а на Воротах Висельника всегда болтались люди с вывороченными кишками.
— У тебя здесь друзья, я в этом уверен, — сказал лорд. — У каждого контрабандиста есть друзья на Сестрах. Некоторые из них и мои друзья. Всех остальных я вешаю. Я даю им возможность медленно задохнуться, пока кишки с шумом бьются об их колени. — Молния снова ярко осветила зал, и через несколько мгновений грянул гром. — Если ты, как говоришь, направлялся в Белую Гавань, то почему оказался тут? Что тебя сюда привело?
Королевский приказ и предательство друга, мог бы сказать Давос. Вместо этого он ответил:
— Шторма.
Двадцать девять кораблей отплыло от Стены. Если бы Давос узнал, что хотя бы половина из них все еще на плаву, он бы страшно поразился. Грозовые тучи, резкие ветра и хлещущие ливни преследовали их на всем пути вдоль побережья. Галеры «Оледо» и «Старушкин Сын» налетели на скалы Скагоса — острова единорогов и каннибалов, к которому и Слепой Бастард побоялся бы пристать. Отличное судно «Саатос Саан» пошло ко дну у Серых Скал. «Станнис заплатит за них, — кипел Салладор Саан. — Он заплатит за них золотом, за каждый». Казалось, словно какой-то разъяренный бог потребовал выкуп за их легкий путь на север, когда с ровным южным ветром в парусах они прошли от Драконьего Камня до Стены. Еще одна буря снесла оснастку с «Щедрого Урожая», и Салле пришлось тянуть его на буксире. Десять лиг севернее Вдовьего Дозора море восстало вновь, швырнув «Урожай» на одну из буксировавших его галер и потопив оба судна. Остатки лиссенийских кораблей разбросало по Узкому морю. Некоторые из них могли сбиться с курса и причалить в каком-нибудь порту, других же больше никто никогда не увидит.
"Салладором Нищим — вот кем сделал меня твой король, — жаловался Саан Давосу, когда остатки его флотилии медленно плыли вдоль Челюстей. — Салладором Разбитым. Где мои корабли? И мое золото, где все то золото, которое мне обещали?" Когда Давос пытался уверить его, что тот получит свою плату, Салла взрывался: "Когда, когда? Завтра? В новолуние? Когда красная комета прилетит вновь? Он обещает мне золото и драгоценности, всегда обещает, но что-то я не видел этого золота. Он дает мне слово, сказал он — о, да — его королевское слово, он даже скрепляет его печатью. Салладор Саан может есть королевское слово? Может ли он утолить свою жажду пергаментом и восковыми печатями? Может ли он опрокинуть обещания на перину и трахать их, пока они не начнут визжать?"
Давос пытался убедить его сохранить верность королю. Если Салла бросит Станниса и его дело, подчеркивал он, то потеряет всякую надежду получить обещанное золото. В конце концов, победивший Томмен вряд ли захочет платить долги своего поверженного дяди. Единственная возможность для Саллы — оставаться преданным Станнису Баратеону, пока тот не завоюет Железный Трон. Иначе он не увидит и гроша из своих денег. Ему нужно набраться терпения.
Возможно, какой-нибудь сладкоречивый лорд и убедил бы лиссенийского принца пиратов, но Давос был луковым рыцарем, и его слова лишь вызвали новую вспышку ярости. «Я был терпеливым на Драконьем Камне, — говорил Саан, — когда красная женщина сжигала деревянных богов и вопящих людей. Весь долгий путь до Стены я тоже был терпелив. И в Восточном дозоре я был терпеливым… и замерзшим, очень замерзшим. Плевать, вот что скажу. Плевать на твое терпение и плевать на твоего короля. Мои люди голодны. Они хотят вновь трахнуть своих жен, пересчитать сыновей, увидеть Ступени и сады удовольствий Лисса. А лед, бури и пустые обещания… этого они не хотят. На севере слишком холодно, и становится еще холоднее".
Я знал, что этот день настанет, сказал себе Давос. Я любил старого плута, но никогда не был дураком настолько, чтобы полагаться на него.
— Шторма, — вымолвил лорд Годрик так нежно, как другой мог бы произнести имя своей возлюбленной. — Шторма были священны на Сестрах до нашествия андалов. Нашими старыми богами были Леди Волн и Лорд Небес. Каждый раз, когда они встречаются, случается шторм, — он наклонился вперед. — Сестры никогда не волновали этих королей. С чего бы им? Мы маленькие и бедные. И все-таки ты здесь. Доставлен мне штормом.
Доставлен тебе другом, подумал Давос.
Лорд Годрик обратился к капитану:
— Оставь этого человека со мной. И считай, что его здесь никогда не было.
— Да, милорд. Никогда, — капитан ушел, оставляя мокрыми сапогами влажные следы на ковре. Внизу беспокойное море с грохотом омывало подножие замка. Наружная дверь закрылась со звуком далекого грома, и снова, словно в ответ, сверкнула молния.
— Милорд, — сказал Давос, — если бы вы послали меня в Белую Гавань, Его Величество посчитал бы это актом дружбы.
— Я мог бы отправить тебя в Белую Гавань, — согласился лорд. — Или в холодный мокрый ад.
Сестрин уже сам по себе ад. Давос боялся худшего. Три Сестры были подлыми суками, верными только самим себе. Они считались вассалами Арренов из Долины, но на деле Орлиное Гнездо не имело над ними власти.
— Сандерланд может потребовать передать тебя ему, если узнает, что ты здесь. — Боррелл присягнул за Милую Сестру, так же как Лонгторп за Большую Сестру, а Торрент за Малую Сестру — все они поклялись в верности Тристону Сандерленду, лорду Трех Сестер. — Он отправит тебя к королеве за горшок ланнистерского золота. Бедному человеку пригодится каждый дракон, если у него семь сыновей, и каждый решил стать рыцарем, — лорд взял деревянную ложку и снова накинулся на рагу. — Я частенько проклинал богов, которые дали мне одних дочерей, пока не услышал, как Тристон стенает над стоимостью боевых коней. Ты бы удивился, узнав, как много рыбы нужно продать, чтобы купить приличную броню и кольчугу.
У меня тоже было семеро сыновей, но четверо из них сожжены и мертвы.
— Лорд Сандерленд присягнул Орлиному Гнезду, — сказал Давос. — По закону он должен отправить меня леди Аррен.
У меня было бы больше шансов договориться с ней, чем с Ланнистерами. Хоть она и не приняла ничью сторону в Войне Пяти Королей, Лиза Аррен была дочерью Риверрана и приходилась тетей Молодому Волку.
— Лиза Аррен мертва, — сказал лорд Годрик, — убита каким-то певцом. Сейчас Долиной правит лорд Мизинец. А где пираты? — когда Давос не ответил, он швырнул ложку на стол. — Лиссенийцы. Торрент следил за их парусами с Малой Сестры, а перед ним Флинты с Вдовьего Дозора. Оранжевые, зеленые и розовые паруса. Корабли Салладора Саана. Где они?
— В море, — Салла, должно быть, уже плывет, обходя Персты, вниз по Узкому морю, возвращаясь к Каменным Ступеням с немногими оставшимися у него кораблями. Возможно, он захватит еще несколько по дороге, если подвернется какое-нибудь торговое судно. Небольшое пиратство поможет ему пережить эти лиги. — Его Величество послал его на юг, досаждать Ланнистерам и их друзьям.
Он выучил эту ложь, пока греб к Сестрину сквозь пелену дождя. Рано или поздно мир узнает, что Салладор Саан покинул Станниса Баратеона, оставив последнего без флота, но никто не услышат это из уст Давоса Сиворта.
Лорд Годрик помешал рагу.
— Это старый пират Саан отправил тебя вплавь на берег?
— До берега я добрался на шлюпке, милорд.
Салла дождался, когда луч маяка Ночного Факела пройдет мимо «Валирийки», и лишь затем спустил шлюпку на воду. Хотя бы этого стоила их дружба. Лиссениец открыто заявил, что с радостью взял бы Давоса с собой на юг, но тот отказался. Станнису нужен Виман Мандерли, и король доверил Давосу склонить его на их сторону. Он сказал Салле, что не сможет предать это доверие. «Чушь, — ответил принц пиратов, — он погубит тебя с твоим благородством, старый друг. Он погубит тебя».
— Я еще никогда не принимал королевского Десницу под своей крышей, — сказал лорд Годрик. — Интересно, выкупит ли тебя Станнис?
Выкупит ли? Станнис дал ему титул, земли и пост, но заплатит ли он большие деньги за его жизнь? У него нет золота. Иначе Салла до сих пор был бы с ним.
— Его Величество можно найти в Черном Замке, если милорд захочет спросить об этом.
Боррелл хрюкнул.
— А Бес тоже в Черном Замке?
— Бес? — Давос не понял вопроса. — Он в Королевской Гавани, осужден на смерть за убийство своего племянника.
— "Стена все узнаёт последней", — говорил мой отец. Карлик сбежал. Пролез сквозь прутья клетки и голыми руками разорвал на части собственного отца. Стражник видел, как он бежал, красный с головы до ног, словно искупался в крови. Королева сделает лордом любого, кто принесет его голову.
Давос с трудом поверил услышанному.
— Вы хотите сказать, что Тайвин Ланнистер мертв?
— Да, от руки собственного сына, — лорд отхлебнул пива. — Когда у нас на Сестрах были короли, мы не позволяли карликам жить. Мы бросали их в море, как подношение богам. Септоны заставили нас прекратить это. Кучка благочестивых дураков. Зачем богам давать человеку такую форму, если не для того, чтобы отметить его, как чудовище?
Лорд Тайвин мертв. Это все меняет.
— Милорд, вы разрешите мне отправить ворона на Стену? Его Величеству нужно узнать о смерти лорда Тайвина.
— Он узнает. Но не от меня. И не от тебя, пока ты под моей протекающей крышей. Я не дам повода говорить, что предоставил Станнису помощь или совет. Сандерленды втянули Сестер в два мятежа Черного Пламени, и мы все горько пожалели об этом, — лорд Годрик показал ложкой на стул. — Присаживайтесь. Пока не упали, сир. В моем зале холодно, сыро и темно, но здесь помнят об учтивости. Мы найдем вам сухую одежду, но сначала поешьте, — он крикнул, и в зал вошла женщина. — Нам следует покормить гостя. Принеси пиво, хлеб и сестринское рагу.
Пиво было темным, хлеб черным, а рагу сливочно-белого цвета. Женщина подала его в горшочке, выдолбленном из черствой буханки. Оно было густым: с луком, морковью, ячменем, белой и желтой репой, а также с моллюсками, кусочками трески и крабовым мясом, плавающими в массе густых сливок и масла. Такое варево, что согревает человека вплоть до костей, и как нельзя лучше подходит для сырой, холодной ночи. Давос с благодарностью зачерпнул ложкой.
— Вы когда-нибудь пробовали сестринское рагу?
— Да, милорд.
Такое же рагу подавали в каждой гостинице и таверне на Трех Сестрах.
— Это вкуснее любого, что вы ели прежде. Его готовит Гелла. Дочь моей дочери. Вы женаты, луковый рыцарь?
— Да, милорд.
— Жаль. Гелла не замужем. Из некрасивых женщин получаются самые лучшие жены. Здесь крабы трех видов. Красные крабы, паучьи крабы и крабы-завоеватели. Паучьих крабов я ем только в сестринском рагу. Это почти как есть себе подобных, — лорд махнул в сторону холодного черного очага, на висящее над ним знамя: вышитый паучий краб, белый на серо-зеленом поле. — До нас дошли слухи, что Станнис сжег своего Десницу.
Моего предшественника. Мелисандра принесла Алистера Флорента в жертву своему богу на Драконьем Камне, чтобы вызвать ветер, который доставил бы их на север. Лорд Флорент был тверд и молчалив, когда люди королевы привязывали его к столбу; даже величественным, насколько может быть таковым полуголый человек. Но как только языки пламени коснулись его ног, он закричал, и, если верить красной женщине, эти крики наполняли их паруса на всем пути к Восточному Дозору-у-Моря. Давосу не понравился тот ветер. В нем чудился запах горелого мяса, а завывания в корабельных снастях напоминали вопли боли. Я легко мог оказаться на его месте.
— Меня не сожгли, — заверил он лорда Годрика, — хотя в Восточном Дозоре я чуть на замерз.
— На Стене такое случается.
Женщина принесла новую буханку хлеба, только что из печи. Давос посмотрел на её руку и не смог отвести взгляд. Лорд Годрик не упустил случая это отметить:
— Да, на ней клеймо. Как и на всех Борреллах вот уже пятьсот лет. Дочь моей дочери. Не та, что готовит рагу, — он разломил хлеб и предложил Давосу половину. — Ешьте. Хороший.
И в самом деле хороший, хотя сейчас любая черствая корка показалась бы Давосу вкусной — это значило, что он здесь гость, хотя бы на одну ночь. У всех лордов Трех Сестер была дурная репутация, а у Годрика Боррелла, лорда Милой Сестры, Щита Сестрина, Господина Волнореза и Хранителя Ночного Факела — хуже всех… но даже повелители разбойников и пиратов связаны древними законами гостеприимства. По крайней мере, я увижу рассвет, сказал себе Давос. Я ел его хлеб и соль.
Хотя в сестринском рагу были приправы и поинтереснее соли.
— Неужели это шафран? — шафран стоил дороже золота, и Давос пробовал его лишь однажды, когда на пиру на Драконьем Камне король Роберт послал ему половину рыбы.
— Да, из Кварта. Есть еще перец, — лорд Годрик взял щепотку и посыпал свой горшочек. — Молотый черный перец из Волантиса, самого лучшего качества. Берите сколько хотите, если вам хочется острого. У меня его сорок ящиков, не считая гвоздики, мускатных орехов и фунта шафрана. Перепало от одной черноглазой девы, — он рассмеялся. У него сохранились все зубы, обратил внимание Давос, хотя большинство из них были желтыми, а один вверху уже почернел. — Везла это в Браавос, но буря снесла её на Челюсти, и она разбилась на моих скалах. Так что, как видите, вы не единственный подарок, который принесли мне шторма. Море вероломно и жестоко.
Не столь вероломно как люди, подумал Давос. Предки лорда Годрика были королями пиратов, пока Старки не пришли к ним с огнем и мечом. Жители Сестер предоставили открытое пиратство Салладору Саану и ему подобным, а сами переключились на терпящих бедствие. Маяки, которые горели у берегов Трех Сестер, должны были предупреждать моряков о мелководье, рифах и скалах и указывать безопасный путь. Однако в штормовые и туманные ночи на Сестрах зажигались ложные огни, приводя неосторожных капитанов к гибели.
— Шторма сделали вам одолжение, принеся к моей двери, — продолжил лорд Годрик. — Вас бы встретил холодный прием в Белой Гавани. Вы прибыли слишком поздно, сир. Лорд Виман намеревается преклонить колено, и вовсе не перед Станнисом, — он сделал глоток пива. — Мандерли — не северяне, у них нет глубоких корней. Прошло не более девятисот лет, как они прибыли на север вместе со всем своим золотом и богами. Они ведь были великими лордами на Мандере, пока не переоценили свои силы и зеленые руки не прихлопнули их. Волчий король забрал у них золото, однако наделил землями и позволил остаться верными своим богам, — он опустил кусочек хлеба в рагу. — Если Станнис думает, что толстяк сможет ездить верхом на олене, то он ошибается. "Звезда Льва" заходила в Сестрин двенадцать дней назад, пополнить запасы пресной воды. Знаете этот корабль? Малиновые паруса, а на носу фигура золотого льва. Судно шло в Белую Гавань и было доверху набито Фреями.
— Фреями? — это было последнее, что Давос ожидал услышать. — Говорят, сын лорда Вимана был убит Фреями.
— Именно, — ответил лорд Годрик. — И толстяк был так разгневан, что поклялся жить на хлебе и вине, пока не отомстит. Но уже до заката опять набил рот моллюсками и пирогами. У нас есть корабли, которые курсируют между Сестрами и Белой Гаванью. Мы продаем им крабов, рыбу и козий сыр, они нам — древесину, шерсть и шкуры. Говорят, его светлость стал толще, чем когда-либо. Вот вам и клятва. Слова — это ветер, а ветер изо рта Мандерли означает не больше, чем ветры из его задницы, — лорд оторвал еще хлеба, продолжая вымакивать рагу. — Фреи везли толстому дураку мешок костей. Некоторые назвали бы это любезностью — принести мужчине кости его мертвого сына. Будь это мой сын, я ответил бы на такую любезность и поблагодарил Фреев, прежде чем повесить, но толстяк слишком благороден для этого, — он сунул хлеб в рот, прожевал, проглотил. — Я ужинал с Фреями. Один сидел как раз на вашем месте. "Рейегар", так он представился. Я чуть не рассмеялся ему в лицо. Он говорил, что потерял жену и теперь собирается завести новую в Белой Гавани. Вороны летали туда-сюда. Лорд Виман и лорд Уолдер заключили договор и намереваются закрепить его браком.
Давос почувствовал себя так, словно лорд ударил его кулаком в живот. Если он говорит правду, для моего короля все потеряно. Станнис Баратеон отчаянно нуждался в Белой Гавани. Если Винтерфелл был сердцем Севера, то Белая Гавань — его ртом. В течение столетий залив не замерзал даже в самую суровую зиму, а с ее приходом это могло иметь огромное значение. Равно как и серебро города. У Ланнистеров было золото из Утеса Кастерли и богатство Хайгардена, полученное благодаря брачным узам. Казна же короля Станниса истощилась. По крайней мере, я должен попробовать. Вдруг найдется какой-то способ остановить этот брак.
— Я должен попасть в Белую Гавань, — сказал он. — Ваша светлость, я прошу вас, помогите мне.
Рагу размягчило горшочек из черствого хлеба, и лорд Годрик принялся поедать его, разрывая своими большими руками.
— Я не люблю северян, — объявил он. Мейстеры говорят, что Изнасилование Трех Сестер было две тысячи лет назад, но Сестрин все еще помнит его. До него мы были свободными людьми со своими королями, которые правили нами. После него мы были вынуждены преклонить колени перед Арренами, чтобы северяне убрались. Волк и Орел сражались за нас тысячу лет, пока не обглодали весь жир и всю плоть с костей этих бедных островов. Что до вашего короля Станниса, то когда он был у Роберта мастером над кораблями, он прислал флот в мой порт без моего согласия и заставил меня перевешать дюжину хороших друзей. Людей, подобных вам. Он зашел так далеко, что угрожал повесить меня, если вдруг каким-то судам случится сесть на мель из-за того, что Ночной Факел не будет светить. И мне пришлось проглотить его высокомерие, — он отъел еще немного от горшочка. — Теперь он прибыл на Север униженный, поджав хвост. Почему я должен оказывать ему хоть какую-то помощь? Ответьте мне.
Потому что он ваш законный король, подумал Давос. Потому что он сильный и справедливый человек, и единственный, кто может восстановить королевство и защитить его от опасности, которая собирается на севере. Потому что у него волшебный меч, пылающий словно солнце. Слова застряли у него в горле. Они не повлияют на лорда Милой Сестры. Они не сделают его ближе к Белой Гавани ни на шаг. Что же он хочет услышать? Должен ли я обещать ему золото, которого у нас нет? Знатного мужа для дочери его дочери? Земли, почести, титулы? Лорд Алистер Флорент пытался играть в подобную игру, и король сжег его за это.
— Кажется, Десница проглотил язык. То ли сестринское рагу ему не по вкусу, то ли правда, — лорд Годрик вытер рот.
— Лев мертв, — медленно произнес Давос. — Вы сами сказали, милорд. Тайвин Ланнистер мертв.
— И что с того?
— Кто правит сейчас в Королевской Гавани? Не Томмен же, он ведь ребенок. Сир Киван?
Пламя свечи отражалось в черных глазах лорда Годрика.
— Если бы это было так, вы были бы в цепях. Правит королева.
Давос понял. Его одолевают сомнения. Он не хочет оказаться на проигравшей стороне.
— Станнис удерживал Штормовой Предел от Тиреллов и Редвинов. Он захватил Драконий Камень у последних Таргариенов. Он разбил Железный Флот у Светлого Острова. Этот король-дитя не победит его.
— Этот король-дитя имеет в своем распоряжении богатство Утеса Кастерли и мощь Хайгардена. У него Болтоны и Фреи, — лорд Годрик потер подбородок. — Но все же… в этом мире только зима несомненна. Нед Старк сказал это моему отцу, сидя в этом самом зале.
— Нед Старк был здесь?
— В самом начале восстания Роберта. Безумный Король послал в Орлиное Гнездо за головой Старка, но Джон Аррен ответил неповиновением. Однако Чаячий Город остался верен трону. Чтобы попасть домой и собрать знамена, Старку пришлось пересечь горы, выйти к Перстам и там найти рыбака, который переправил бы его через Челюсти. По пути он попал в шторм. Рыбак утонул, но его дочь довезла Старка до Сестер, прежде чем лодка пошла ко дну. Говорят, он оставил её с кошельком серебра и бастардом в чреве. Джон Сноу, назвала она его, в честь Аррена.
Ну, как бы там ни было. Мой отец сидел на том же месте, где сейчас сижу я, когда лорд Эддард прибыл в Сестрин. Наш мейстер призывал отправить Эйерису голову Старка — как доказательство нашей верности. Нас бы хорошо наградили. Безумный Король был щедр с теми, кто ему угождал. Но к тому времени мы уже знали, что Джон Аррен взял Чаячий Город. Роберт первым поднялся на стены и своей рукой убил Марга Графтона. Я сказал: "Этот Баратеон не знает страха. Он сражается как король". Мейстер смеялся надо мной и говорил, что принц Рейегар несомненно подавит этот мятеж. Вот тогда Старк и сказал: "В этом мире только зима несомненна. Мы можем потерять головы, это правда… но что, если мы возьмем верх?" Отец отпустил его, сохранив ему голову на плечах. "Если вы проиграете, — сказал он тогда лорду Эддарду, — вас здесь никогда не было".
— Как и меня, — отозвался Давос Сиворт.

11. ДЖОН

Они вывели вперед Короля-За-Стеной — с руками, связанными пеньковой веревкой, и с петлей вокруг шеи.
Другим концом веревка крепилась к луке седла; на коне сидел сир Годри Фарринг. Убийца Великанов и его лошадь были закованы в стальные посеребренные доспехи с чернением. На Мансе Налетчике была лишь тонкая туника, открывавшая руки и ноги холоду. Могли бы оставить ему плащ, подумал Джон Сноу, тот, который женщина из одичалых залатала полосами алого шелка.
Неудивительно, что Стена плакала.
— Манс знает Зачарованный лес лучше любого разведчика, — сказал Джон королю Станнису в последней попытке убедить Его Величество в том, что живым Король-За-Стеной будет им полезнее, чем мертвым. — Он знает Тормунда Великанью Смерть. Ему доводилось сражаться с Иными. И у него был Рог Джорамуна, но он не воспользовался им. Он не обрушил Стену, когда у него была такая возможность.
Его слова не находили отклика. Станнис был непреклонен. Закон прост — дезертир должен умереть.
Под плачущей Стеной леди Мелисандра устремила вверх бледные руки:
— Мы все должны выбирать, — провозгласила она. — Мужчина или женщина, юнец или старик, лорд или крестьянин — выбор у всех одинаковый. — Ее голос вызывал у Джона мысли об анисе, мускатном орехе и гвоздике. Она стояла рядом с королем на деревянном эшафоте, возведенном над ямой. — Мы выбираем свет или выбираем тьму. Мы выбираем добро или выбираем зло. Мы выбираем истинного бога или ложного.
Тронутые сединой густые каштановые волосы Манса Налетчика развевались вокруг лица при каждом шаге. Улыбаясь, он связанными руками убирал их с глаз. Но когда он увидел клетку, храбрость покинула его. Люди королевы сделали ее из деревьев, росших в Зачарованном лесу: из гибких стволов и прутьев, липких от смолы сосновых сучьев и белых, словно кости, веток чардрева. Они переплели их и скрутили, чтобы соорудить деревянную клетку, которую затем подвесили над глубокой ямой, заполненной бревнами, листвой и хворостом.
Король одичалых отшатнулся, увидев это:
— Нет, — кричал он, — смилуйтесь. Это неправильно, я не король, они…
Сир Годри потянул за веревку. У Короля-За-Стеной не осталось выбора, кроме как ковылять за ним — веревка не давала ему говорить. Потом ноги у него подкосились, и остаток пути Годри протащил его по земле. Манс был весь в крови, когда люди королевы наполовину затолкали, наполовину внесли его в клетку. Дюжина солдат совместными усилиями подняла его в воздух.
Леди Мелисандра наблюдала за подъемом:
— ВОЛЬНЫЙ НАРОД! Вот ваш лжекороль. А вот рог, которым он обещал свалить Стену. — Два человека королевы принесли Рог Джорамуна, черный, окаймленный старым золотом, восьми футов длиной. На золотых каймах были высечены руны — письмена Первых Людей. Джорамун умер тысячи лет назад, но Манс нашел его могилу под ледником на вершине Клыков Мороза. Джорамун протрубил в Рог Зимы и поднял из земли великанов. Игритт говорила Джону, что Манс так и не нашел Рог. Или она лгала, или Манс держал это в тайне даже от своих.
Тысяча пленных смотрела через деревянные решетки, как поднимали рог. Все были оборванными и полуголодными. В Семи Королевствах их называли одичалыми, сами себя они называли вольным народом. Но они не выглядели ни дикими, ни вольными — только голодными, испуганными, окоченевшими.
— Рог Джорамуна? — сказала Мелисандра. — Нет. Зовите его Рогом Тьмы. Если Стена падет, наступит ночь, долгая ночь, которой не будет конца. Этого не должно случиться и не случится! Владыка Света узрел детей своих в опасности и послал им защитника, возродившегося Азора Ахайя, — она протянула руку к Станнису, и крупный рубин на ее шее запульсировал.
Он камень, а она пламя. Глаза короля казались черными провалами на худом лице. Он был в серой броне, подбитый мехом плащ из золотой парчи ниспадал с широких плеч. Инкрустированное на нагрудной пластине пылающее сердце прикрывало его собственное. Чело охватывала красно-золотая корона с зубцами в форме пляшущих огней. Рядом с ним стояла Вель, высокая и прекрасная. Ее короновали простым венцом из темной бронзы, но даже в бронзе она казалась величественнее, чем Станнис в золоте. Взгляд ее серых глаз был бесстрашным и решительным. Под горностаевый плащ она надела белое и золотое. Медовые волосы были уложены в толстую косу, перекинутую через правое плечо к талии. Холодный воздух окрасил румянцем ее щеки.
Леди Мелисандра не носила короны, но каждый знал, что именно она была истинной королевой Станниса Баратеона, а не та невзрачная женщина, которую он оставил замерзать в Восточном Дозоре-у-Моря. Говорили, что король не собирался посылать за королевой Селисой и их дочерью, пока Твердыня Ночи не будет готова для проживания. Джону было их жалко. Стена предлагала мало удобств, к которым привыкли южные леди и маленькие девочки знатного происхождения, а Твердыня Ночи не могла похвастаться и этим. Это было мрачное место даже в лучшее времена.
— ВОЛЬНЫЙ НАРОД! — воскликнула Мелисандра. — Вот что ждет тех, кто выбирает тьму!
Рог Джорамуна вспыхнул огнем.
Когда кружащиеся языки зеленого и желтого пламени с треском запрыгали по всей его длине, раздался свистящий звук. Жеребец Джона нервно шарахнулся, по шеренгам прошла волна — другие тоже пытались успокоить своих коней. Из-за ограждения раздался стон, когда вольный народ увидел свою надежду в огне. Некоторые издавали крики и проклятья, но большинство погрузилось в молчание. На миг руны на золотых каймах будто замерцали в воздухе. Люди королевы с трудом столкнули рог в огненную яму.
Внутри клетки Манс Налетчик цеплялся за петлю на шее связанными руками и бессвязно кричал о предательстве и колдовстве, отрицая, что он король, отрекаясь от своих людей, отрекаясь от своего имени, отрекаясь от всего, чем он когда-либо был. Он молил о пощаде, проклинал красную женщину и истерически хохотал.
Джон смотрел, не мигая. Он не смел показать замешательство перед лицом своих братьев. Он вызвал две сотни воинов, больше половины гарнизона Черного Замка. Конные шеренги в людей в черном, с длинными копьями в руках — они опустили капюшоны, чтобы скрыть лица… и то, как много среди них стариков и зеленых юнцов. Вольный народ боялся Дозора. Джон хотел, чтобы они унесли этот страх с собой в новые дома к югу от Стены.
Рог упал между бревнами, листьями и хворостом. Через три мгновения вся яма полыхала огнем. Манс рыдал и умолял, вцепившись связанными руками в прутья клетки. Когда огонь добрался до него, он заплясал. Его крики превратились в один длинный бессловесный визг страха и боли. Он метался внутри клетки, как горящий лист, как мотылек в пламени свечи.
Джону вдруг вспомнилась песня.
Братья, вышел мой срок, мой конец недалек,
Не дожить мне до нового дня,
Но хочу я сказать: мне не жаль умирать,
Коль дорнийка любила меня!

Вель стояла на помосте неподвижно, как соляной столп. Она не отвернется и не заплачет. Джон задумался, как себя повела бы Игритт на ее месте. Женщины — сильные создания. Он подумал о Сэме и мейстере Эйемоне, о Джилли и ребенке. Она будет проклинать меня до последнего вздоха, но я не видел другого выхода. Восточный Дозор сообщал о свирепых штормах в Узком море. Я хотел, чтобы они были в безопасности. Неужели вместо этого я отправил их на корм крабам? Прошлой ночью ему снился тонущий Сэм, Игритт, пронзенная его стрелой (не он убил ее, но в снах это всегда происходило именно так), Джилли, рыдающая кровавыми слезами.
Джон Сноу увидел достаточно.
— Сейчас. — сказал он.
Ульмер из Королевского Леса воткнул копье в землю, снял с плеча лук и вынул черную стрелу из колчана. Милашка Доннел Хилл сбросил капюшон и сделал то же самое. Гарт Серое Перо и Бородатый Бен натянули тетиву, согнули луки, выпустили стрелы.
Одна стрела поразила Манса Налетчика в грудь, другая — в живот, третья — в горло. Четвертая попала в одну из деревянных решеток клетки, затрепетала на миг, а потом до нее добрался огонь. Женский всхлип отразился от Стены, когда объятый пламенем король одичалых безвольно соскользнул на дно клетки.
— И теперь его Дозор окончен, — тихо пробормотал Джон. Манс Налетчик когда-то был братом Ночного Дозора, пока не сменил свой черный плащ на залатанный ярким красным шелком.
Станнис, нахмурившись, стоял на платформе. Джон старался не встречаться с ним взглядом. Дно деревянной клетки вывалилось, а прутья осыпались. Каждый раз, когда языки пламени взвивались вверх, падало еще несколько новых веток, вишнево-красных и черных.
— Владыка Света сотворил солнце, луну и звезды, чтобы освещать наш путь, и дал нам огонь, чтобы защититься от темноты, — сказала Мелисандра одичалым. — Никто не устоит перед его пламенем.
— Никто не устоит перед его пламенем, — отозвались люди королевы.
Темно-алое одеяние красной женщины развевалась вокруг нее, волосы цвета меди создавали ореол вокруг лица. Длинные желтые языки пламени танцевали на кончиках ее пальцев, словно когти.
— ВОЛЬНЫЙ НАРОД! Ваши ложные боги не помогут вам. Ваш ложный рог не спас вас. Ваш ложный король принес вам только смерть, отчаяние, поражение… но вот стоит настоящий король. УЗРИТЕ ЕГО ВЕЛИЧИЕ!
Станнис Баратеон обнажил Светозарный.
Меч, полный света, сверкал красным, желтым и оранжевым. Джон уже видел его… но не таким, как сейчас, никогда раньше таким, как сейчас. Светозарный был солнцем, выкованным из стали. Когда Станнис поднял клинок над головой, людям пришлось отвернуться или прикрыть глаза. Кони шарахались, один сбросил своего всадника. Пламя в огненной яме, казалось, сникло перед этой бурей света, как мелкая собачонка съеживается перед огромным псом. Сама Стена становилась то красной, то розовой, то оранжевой, волны цвета танцевали на льду. Это сила королевской крови?
— В Вестеросе есть лишь один король, — сказал Станнис. Он говорил резко, в нем не было мелодичности Мелисандры. — Этим мечом я защищаю своих подданных и уничтожаю тех, кто им угрожает. Преклоните колено, и я обещаю вам пищу, землю и правосудие. Преклоните колено и живите. Или уходите и умирайте. Выбор за вами, — он убрал Светозарный в ножны, и мир вновь потемнел, словно солнце скрылось за тучами. — Откройте ворота.
— ОТКРЫТЬ ВОРОТА, — взревел сир Клейтон Саггс голосом глубоким, как звук боевого рога.
— ОТКРЫТЬ ВОРОТА, — отозвался сир Корлисс Пенни, командующий стражей.
— ОТКРЫТЬ ВОРОТА, — крикнули стражники.
Люди бросились исполнять приказ. Заостренные колья вытащили из земли, через глубокие рвы перебросили доски, ворота загона распахнули. Джон Сноу поднял и опустил руку, черные шеренги его братьев расступились направо и налево, расчищая путь к Стене, где Скорбный Эдд Толлетт открыл железные ворота.
— Придите, — подгоняла Мелисандра. — Придите к свету… или бегите назад во тьму. — В яме под ней трещал огонь. — Если вы выбираете жизнь, придите ко мне.
И они пришли. Сначала медленно, прихрамывая или опираясь на своих товарищей, пленники начали выбираться из грубо сколоченного загона. Если хотите есть, придите ко мне, подумал Джон. Если не хотите замерзнуть или умереть от голода, покоритесь. Нерешительно, опасаясь подвоха, первые пленники робко побрели по доскам через кольцо из кольев навстречу Мелисандре и Стене. Еще больше последовало за ними, увидев, что предыдущим не причинили вреда. Затем еще больше, пока не образовался постоянный поток. Люди королевы в клепаных куртках и полушлемах выдавали каждому проходящему кусок белого чардрева: палку, расщепленную, бледную, словно кость, ветку, побег с кроваво-красными листьями. Кусочки старых богов, чтобы накормить нового. Джон размял пальцы на правой руке.
Жар от костра был ощутим даже на расстоянии, для одичалых же он должен был быть обжигающим. Он видел, как отшатывались люди, подходившие к огню, слышал, как плакали дети. Некоторые повернули к лесу. Он видел, как молодая женщина, спотыкаясь, пошла прочь, ведя в каждой рукой по ребенку. Через каждые несколько шагов она оборачивалась, проверяя, что никто не следует за ними, а добравшись до ближайших деревьев, бросилась бежать. Седобородый одичалый схватил ветку чардрева, которую ему дали, и стал размахивать ей, словно оружием, пока люди королевы не добрались до него с копьями. Остальным приходилось перешагивать через труп, пока сир Корлисс не столкнул его в огонь. После этого вольный народ стал чаще выбирать лес — наверное, каждый десятый.
Но многие пошли дальше. Позади них были только холод и смерть. Впереди — надежда. Они подходили, сжимая куски древесины, пока не наступало время бросать их в пламя. Рглор был ревнивым божеством, постоянно голодным. Новый бог пожирал труп старого и отбрасывал на Стену гигантские тени Станниса и Мелисандры, черные на фоне красных отражений на льду.
Сигорн первым преклонил колено перед королем. Новый магнар теннов был моложе и ниже своего отца — тощий, лысеющий, облаченный в бронзовые поножи и кожаную рубаху с нашитой на ней бронзовой чешуей. Следующим был Гремучая Рубашка в клацающих доспехах из костей и вареной кожи, шлемом ему служил череп великана. Под костями виднелось жалкое, ослабевшее существо со сломанными коричневыми зубами и пожелтевшими белками глаз. Мелкий, злобный, вероломный человек, столь же глупый, сколь жестокий. Джон ни на мгновение не верил, что тот останется верен. Ему стало интересно, что чувствует Вель, глядя на него — коленопреклоненного и прощенного.
За ними последовали менее значительные вожди. Два предводителя клана Рогоногих с черными и жесткими ступнями. Старая знахарка, почитаемая людьми с Молочной реки. Костлявый темноглазый мальчик двенадцати лет — сын Альфина Убийцы Ворон. Халлек, брат Хармы Собачьей Головы, с ее свиньями. Каждый из них становился на колено перед королем.
Слишком холодно для этого балагана, подумал Джон.
— Свободный народ презирает коленопреклоненных, — предупреждал он Станниса. — Позвольте им сохранить свое достоинство, и они полюбят вас сильнее.
Его Величество ничего не хотел слышать. Он ответил:
— Мне нужны их мечи, а не поцелуи.
После ритуала преклонения одичалые тащились к воротам сквозь строй черных братьев. Джон поручил Коню, Атласу и полдюжине других провести их с факелами под Стеной. С той стороны их ждали миски с горячим луковым супом, ломти черного хлеба и сосиски. А еще одежда — плащи, штаны, сапоги, туники, добротные кожаные перчатки. Они смогут спать на чистой соломе у горящего огня, защищающего от холода ночи. Этот король был в высшей степени методичен. Тем не менее, рано или поздно Тормунд Великанья Смерть вновь атакует Стену, и когда этот час настанет, Джон не мог ручаться, чью сторону выберут новообращенные подданные Станниса. Ты можешь дать им землю и милосердие, но вольный народ сам выбирает себе королей, и они выбрали Манса, а не тебя.
Боуэн Марш незаметно подъехал на своей лошади к Джону.
— Никогда не думал, что доживу до этого дня, — лорд-стюард значительно исхудал после ранения в голову на Мосту Черепов и потерял часть одного уха.
Он больше не похож на гранат, подумал Джон. Марш сказал:
— Мы проливали кровь в Глотке, чтобы не дать одичалым пройти. Многих славных парней лишили там жизни, наших друзей и братьев. И ради чего?
— Королевство нас всех проклянет за это, — заявил сир Аллисер Торне ядовитым тоном. — Каждый честный человек в Вестеросе отвернется и плюнет при упоминании Ночного Дозора.
Что тебе знать о честных людях?
— Тишина в строю.
Сир Аллисер стал более осмотрительным после того, как лорд Янос лишился головы, но его злоба никуда не делась. Джон прикидывал, не отдать ли ему командование, от которого отказался Слинт, но решил, что этого человека нужно держать поблизости. Из этих двоих он всегда был более опасен. Вместо этого он отправил командовать Серым Дозором седого стюарда из Сумеречной Башни.
Он надеялся, что два новых гарнизона улучшат ситуацию. Дозор мог пустить кровь вольному народу, но нельзя надеяться, что в итоге мы остановим их. Предание Манса Налетчика огню не изменит этого. Нас по-прежнему слишком мало, а их — слишком много, и без разведчиков мы слепы. Я должен послать на разведку людей. Но вернутся ли они назад, если я это сделаю?
Туннель под Стеной был узким и извилистым, а многие одичалые — стары, больны или ранены, так что продвижение было мучительно медленным. К тому времени, когда последний из них преклонил колено, наступила ночь. Огонь в яме затухал, и тень короля на Стене уменьшилась до четверти ее прежней высоты. Джон Сноу видел свое дыхание в воздухе. Холодно, подумал он, и становится еще холоднее. Этот балаган затянулся.
Два десятка пленников задержались у загона. Среди них были четыре великана — огромные волосатые существа со сгорбленными плечами, ногами большими, как стволы деревьев, и огромными широкими ступнями. Несмотря на размеры, они все-таки могли пройти через Стену, но один не хотел бросать своего мамонта, а другие не хотели бросать его. Прочие оставшиеся были человеческого роста. Некоторые мертвы, некоторые умирали; большинство же было их родней или близкими друзьями, не желавшими покидать их даже ради миски лукового супа.
Некоторые дрожали, некоторые слишком оцепенели от холода, чтобы дрожать. Они слушали, как со Стены гремел голос короля:
— Вы вольны уйти, — сказал им Станнис. — Расскажите вашим людям, чему вы были свидетелями. Расскажите им, что вы видели истинного короля, и что им рады в его королевстве, пока они сохраняют мир. В противном случае, пусть лучше убегают или прячутся. Я больше не допущу нападений на мою Стену.
— Одно королевство, один бог, один король! — прокричала Леди Мелисандра.
Люди королевы подхватили крик, молотя копьями по щитам:
— Одно королевство, один бог, один король! СТАННИС! СТАННИС! ОДНО КОРОЛЕВСТВО, ОДИН БОГ, ОДИН КОРОЛЬ!
Он видел, что ни Вель, ни братья Ночного Дозора не присоединились к восхвалениям. Под шум и крики немногие оставшиеся одичалые растворились за деревьями. Великаны ушли последними: двое на мамонтах, еще двое пешком. Позади остались только мертвые. Джон наблюдал, как Станнис спускается с платформы вместе с Мелисандрой. Его красная тень. Она никогда не оставляет его одного надолго. Почетный караул короля собрался вокруг них: сир Годри, сир Клейтон и дюжина других рыцарей, все — люди королевы. Лунный свет мерцал на их доспехах, ветер трепал плащи.
— Лорд-стюард, — обратился Джон к Маршу, — разбейте ограждение на дрова и бросьте трупы в огонь.
— Как прикажете, милорд, — Марш выкрикнул приказы, и толпа стюардов отделилась от строя, чтобы заняться деревянными ограждениями. Лорд-стюард смотрел на них, нахмурившись.
— Эти одичалые… вы думаете они сохранят верность, милорд?
— Некоторые сохранят. Не все. У нас есть трусы и мошенники, слабаки и дураки, как и у них.
— Наши обеты… мы поклялись защищать королевство…
— Как только свободный народ обоснуется в Даре, они станут частью королевства, — отметил Джон. — Пришли страшные времена, и, похоже, будет еще страшнее. Мы видели лицо нашего настоящего врага, мертвое белое лицо с ярко-голубыми глазами. Вольный народ тоже видел это лицо. В этом Станнис прав. Мы должны объединить усилия с одичалыми.
— Общие усилия против общего врага — с этим я могу согласиться, — сказал Боуэн Марш, — но это не означает, что мы должны позволить десяткам тысяч полуголодных дикарей пройти через Стену. Пусть возвращаются в свои деревни и сражаются там с Иными, а мы запечатаем ворота. Отелл говорит, что это нетрудно. Нам нужно лишь заполнить туннели глыбами камней и пустить воду через амбразуры. Стена сделает остальное. Холод, вес… к следующей луне все будет так, словно ворот никогда и не было. Неприятелю придется прорубать себе путь.
— Или перелезать.
— Маловероятно, — сказал Боуэн Марш. — Они не разбойники, собирающиеся украсть жену или устроить разбой. С Тормундом придут старухи, дети, стада овец и коз, даже мамонты. Ему нужны ворота, а их осталось только три. И даже если он пошлет скалолазов, что ж, защищаться против скалолазов так же просто, как пронзить рыбу в котелке.
Рыба никогда не вылезает из котелка и не вонзает тебе копье в живот. Джон и сам взбирался на Стену.
Марш продолжал:
— Стрелки Манса Налетчика выпустили в нас, наверное, десять тысяч стрел, если судить по числу древок, которые мы собрали. Едва ли сотня из них настигла наших людей наверху Стены, и то большая часть была занесена порывами ветра. Рыжий Алин из Розового леса был единственным, кто умер там, и то его убила не стрела, попавшая в ногу, а падение. Донал Нойе умер, удерживая ворота. Доблестный поступок, несомненно… но если бы ворота были запечатаны, наш храбрый оружейник все еще был бы с нами. Столкнемся мы с сотней врагов или с сотней тысяч, пока мы наверху Стены, а они внизу, они не смогут причинить нам вреда.
Он прав. Люди Манса Налетчика разбились о Стену, как волна о каменистый берег, хотя защитниками была горстка стариков, зеленых юнцов и калек. И все же то, что предлагал Боуэн, шло вразрез с чутьем Джона.
— Если мы запечатаем ворота, мы не сможем посылать разведчиков, — отметил он. — Мы будем слепы.
— Последняя вылазка лорда Мормонта стоила Дозору четверти его людей, милорд. Нам надо сберечь те силы, что у нас еще остались. Каждая смерть сокращает наши ряды, и мы так рассредоточены… Займешь высоту — выиграешь битву, говаривал мой дядя. Нет ничего выше Стены, лорд-командующий.
— Станнис обещает землю, пищу и правосудие любому одичалому, который преклонит колено. Он никогда не позволит нам запечатать ворота.
Марш помедлил:
— Лорд Сноу, я не сплетник, но ходят разговоры о том, что вы становитесь слишком… слишком дружны с лордом Станнисом. Некоторые даже думают, что вы…
Бунтовщик и перевертыш, бастард, да еще и варг. Яноса Слинта, возможно, больше нет, но его наговоры остались.
— Я знаю, что говорят, — Джон слышал перешептывания, видел, как люди отворачивались, когда он проходил по двору. — Они хотят, чтобы я поднял мечи и против Станниса, и против одичалых? У Его Величества втрое больше воинов, чем у нас, и кроме того, он наш гость. Законы гостеприимства защищают его. И мы в долгу перед ним.
— Лорд Станнис помог нам, когда мы нуждались в помощи, — упрямо ответил Марш, —
но он все же мятежник, и его дело обречено. Так же и мы будем обречены, если Железный Трон заклеймит нас предателями. Мы должны быть уверены, что мы не окажемся на стороне проигравших.
— Я не собираюсь выбирать ничью сторону, — сказал Джон, — но я не так уверен относительно результата этой войны, как вы, милорд. Не теперь, когда лорд Тайвин мертв.
Если верить рассказам, доходящим до них по Королевскому Тракту, десница короля был убит своим сыном-карликом, когда сидел в уборной. Джон немного знал Тириона Ланнистера. Он взял меня за руку и назвал другом. Трудно было поверить, что карлик был способен убить собственного отца, но смерть лорда Тайвина не вызывала сомнений.
— Лев в Королевской Гавани еще мал, а Железный Трон, как известно, резал на куски и взрослых людей.
— Возможно, он только мальчик, милорд, но… Короля Роберта любили, и большинство все еще считает Томмена его сыном. Чем больше они смотрят на Лорда Станниса, тем меньше любят его, а еще меньше они любят леди Мелисандру с ее кострами и этим мрачным красным богом. Они недовольны.
— Они были недовольны и лордом-командующим Мормонтом. Люди любят жаловаться на своих жен и лордов, сказал он мне однажды. Те, у кого нет жен, вдвое больше жалуются на лордов, — Джон Сноу бросил вгзляд на загон. Две стены были свалены, третья дожна была скоро упасть. — Я оставляю вас, чтобы вы закончили здесь, Боуэн. Убедитесь, что все трупы сожжены. Спасибо за советы. Я обещаю, что обдумаю сказанное вами.
Дым и зола всё еще стояли в воздухе над ямой, когда Джон направил коня рысью обратно к воротам. Там он спешился, чтобы провести жеребца через лед на южную сторону. Скорбный Эдд шел впереди него с факелом. Пламя лизало потолок, и холодные слезы капали на них при каждом шаге.
— Я с облегчением смотрел, как горит этот рог, милорд, — сказал Эдд. — Не далее как прошлой ночью мне приснилось, что я мочился со Стены, а кто-то надумал протрубить в рог. Не то, чтоб я жаловался. Это было лучше, чем мой старый сон, в котором Харма Собачья Голова скормила меня своим свиньям.
— Харма мертва, — ответил Джон.
— А свиньи — нет. Они смотрят на меня так же, как Сэм Смертоносный смотрел на окорок. Но это не значит, что одичалые собираются нам вредить. Ну да, мы разрубили их богов и заставили сжечь получившиеся кусочки, зато мы дали им луковый суп. Какой бог может сравниться с хорошенькой миской лукового супа? Я бы сейчас одну прикончил.
Черная одежда Джона пропиталась запахами дыма и сожженной плоти. Он знал, что должен поесть, но дружеская компания была ему нужнее, чем еда. Кубок вина с мейстером Эйемоном, несколько тихих слов с Сэмом, немного смеха с Пипом, Гренном и Жабой. Эйемон и Сэм уплыли, а вот другие его друзья…
— Я поужинаю с братьями сегодня вечером.
— Вареная говядина со свеклой, — Скорбный Эдд, казалось, всегда знал, что готовилось. — Хобб говорит, что без хрена. Что хорошего в вареной говядине без хрена?
С тех пор как одичалые сожгли старый общий зал, люди Ночного Дозора ели в каменном подвале под арсеналом — похожем на пещеру помещении, разделенном двумя рядами квадратных каменных колонн, со сводчатым потолком и большими бочками вина и пива вдоль стен. Когда Джон вошел, четыре строителя играли в кости за самым близким к лестнице столом. Ближе к огню сидели и тихо разговаривали группа разведчиков и несколько людей короля.
Молодежь собралась за другим столом, за которым Пип тыкал в репу ножом.
— Ночь темна и полна репы, — объявил он торжественным голосом. — Давайте помолимся за оленину, дети мои, с луком и вкусной подливкой.
Его друзья засмеялись: Гренн, Жаба, Атлас, все они.
Джон Сноу не засмеялся вместе с ними:
— Насмехаться над молитвами другого человека — глупое занятие, Пип. И опасное.
— Если красный бог оскорблен, пусть поразит меня.
Все улыбки пропали.
— Мы смеялись над жрицей, — сказал Атлас, гибкий и симпатичный юноша, бывший когда-то шлюхой в Староместе. — Мы просто шутили, милорд.
— У вас — свои боги, у нее — свои. Оставьте ее в покое.
— Она-то не оставит наших богов в покое, — возразил Жаба. — Она называет Семерых ложными богами, милорд. И старых богов тоже. Она заставила одичалых сжечь ветви чардрева. Вы же видели.
— Леди Мелисандра мне не подчиняется. А вы — да. Мне не нужна вражда между людьми короля и моими собственными.
Пип положил руку на плечо Жабы:
— Не квакай больше, храбрый Жаба, потому что так сказал наш Великий Лорд Сноу. — Пип вскочил на ноги и насмешливо раскланялся перед Джоном. — Прошу прощения. Отныне я не буду даже шевелить ушами, пока ваша светлость не позволит.
Он думает, что это все какая-то игра. Джон хотел вразумить его хоть немного.
— Шевели ушами, как тебе нравится. Неприятности создает шевеление твоего языка.
— Я прослежу, чтобы он был более осторожным, — пообещал Гренн. — И дам ему затрещину, если не будет, — он помедлил. — Милорд, поужинаете с нами? Оуэн распихал сидящих и освободил место для Джона.
Джону хотелось этого больше всего. Нет, пришлось ему сказать себе, те дни прошли. Осознание этого пронзило его живот как нож. Они выбрали его, чтобы править. Стена была в его распоряжении, и их жизни тоже. Лорд может любить людей, которыми командует, слышал он голос своего лорд-отца, но он не должен быть им другом. Может настать день, когда ему придется вершить правосудие над ними или посылать их на верную смерть.
— В другой день, — соврал лорд-командующий. — Эдд, позаботься лучше о своем ужине. Мне нужно закончить дела.
Воздух снаружи казался еще более холодным, чем раньше. На другой стороне замка он увидел огонь свечей, сияющий из окон Королевской Башни. Вель стояла на крыше башни, пристально вглядываясь в Стену. Станнис держал её подле себя, заточив в комнатах над собственными покоями, но позволил ей прогуливаться по зубчатой стене для разминки. Она кажется одинокой, подумал Джон. Одинокой и очаровательной. Игритт была по-своему хорошенькой, с рыжими волосами, поцелованными огнем, но именно улыбка оживляла ее лицо. Вель не нужно было улыбаться, она и так притягивала бы взгляды всех мужчин при любом дворе мира.
Тем не менее, принцесса одичалых не была любимицей своих надзирателей. Она презирала их как "коленопреклоненных" и трижды пыталась сбежать. Когда один из воинов потерял бдительность в ее присутствии, она выхватила его кинжал из ножен и вонзила ему в шею. Дюймом левее — и он мог умереть.
Одинокая, очаровательная и опасная, размышлял Джон Сноу, и она могла бы быть моей. Она, Винтерфелл, и имя моего отца. Вместо этого он выбрал черный плащ и стену льда. Вместо этого он выбрал честь. Честь бастарда.
Стена маячила справа от него, когда он пересекал двор. Сверху лед бледно мерцал, но внизу были лишь тени. У ворот тусклый оранжевый свет просачивался через решетки, за которыми стражники укрылись от ветра. Джон слышал скрип цепей, когда кабинка лебедки раскачивалась и царапала по льду. Наверху часовые, должно быть, столпились в теплой будке вокруг жаровни, и старались перекричать ветер. Или же они отказались от попыток, и каждый погрузился в свои собственные мысли. Я должен пройти по льду. Стена — моя.
Он шел под остовом башни лорда-командующего, мимо места, где Игритт умерла у него на руках. В этот момент рядом с ним появился Призрак, его теплое дыхание дымилось на морозе. В лунном свете его красные глаза горели, как озерца огня. Вкус горячей крови заполнил рот Джона, и он понял, что Призрак убил этой ночью. Нет, подумал он. Я человек, а не волк. Он вытер рот тыльной стороной ладони в перчатке и сплюнул.
Клидас все еще занимал комнаты под воронятней. На стук Джона он вышел, шаркая, со свечой в руке и слегка приоткрыл дверь.
— Я не помешал? — спросил Джон.
— Вовсе нет, — Клидас открыл дверь шире. — Я подогревал вино. Не угодно ли милорду выпить бокал?
— С удовольствием, — его руки одеревенели от холода. Он снял перчатки и размял пальцы.
Клидас вернулся к очагу, чтобы помешать вино. Ему шестьдесят или чуть больше. Старик. Он казался молодым только по сравнению с Эйемоном. Небольшого роста, округлый, с тусклыми розовыми глазами, как у какого-нибудь ночного существа. Немного седых волос зализаны на лысине. Когда Клидас налил, Джон взял кубок обеими руками, вдохнул запах пряностей и отпил. Тепло разлилось по груди. Он сделал еще глоток, долгий и глубокий, чтобы смыть привкус крови изо рта.
— Люди королевы говорят, что Король-за-Стеной умер как трус. Что он молил о пощаде и отрицал, что был королем.
— Да. Светозарный был ярче, чем я когда-либо видел. Ярким, как солнце, — Джон поднял кубок. — За Станниса Баратеона и его волшебный меч, — вино горчило во рту.
— Его Величество — непростой человек. Как и многие, носящие корону. Множесто хороших людей были плохими королями, говорил мейстер Эйемон, а из некоторых плохих людей получались хорошие короли.
— Кому знать, как не ему, — Эйемон Таргариен повидал девятерых королей на Железном Троне. Он был сыном короля, братом короля и дядей короля. — Я просмотрел книгу, которую мейстер Эймон оставил мне. "Нефритовый компендиум". Страницы, которые рассказывают об Азоре Ахайе. Светозарный был его мечом. Закаленный в крови его жены, если верить Вотару. Никогда после этого Светозарный не был холодным на ощупь, но теплым, словно впитал в себя тепло Ниссы Ниссы. В бою клинок пылал огненным жаром. Однажды Азор Ахай дрался с чудовищем. Когда он вонзил меч в брюхо твари, ее кровь закипела. Дым и пар валили изо рта, глаза расплавились и потекли по щекам, а тело вспыхнуло.
Клидас моргнул:
— Меч, пылающий жаром…
— …пригодился бы на Стене, — Джон отставил в сторону кубок и натянул черные кротовые перчатки. — Жаль, что меч, которым владеет Станнис, холодный. Мне будет любопытно посмотреть, как его Светозарный поведет себя в бою. Спасибо за вино. Призрак, ко мне.
Джон Сноу накинул капюшон плаща и открыл дверь. Белый волк последовал за ним обратно в ночь. В оружейной было тихо и темно. Джон кивнул караульным перед тем, как прошел мимо стойки с копьями в свои комнаты. Он повесил пояс с мечом на один крюк возле двери, а плащ — на другой. Когда он стянул перчатки, его руки были окоченевшими и холодными. Ему потребовалось много времени, чтобы зажечь свечи. Призрак свернулся на своей подстилке и заснул, но Джон пока еще не мог отдыхать. На поцарапанном сосновом столе лежали карты Стены и земель за ее пределами, список разведчиков и письмо из Сумеречной Башни, написанное рукой сира Дениса Маллистера.
Он еще раз перечитал письмо из Сумеречной Башни, заточил перо и открыл пузырек густых черных чернил. Он написал два письма: одно — сиру Денису, второе — Коттеру Пайку. Оба просили прислать больше людей. Холдер и Жаба должны будут отправиться на запад, в Сумеречную Башню, а Гренн и Пип — в Восточный Дозор-у-Моря. Чернила никак не хотели ложиться ровно, отчего каждое слово казалось резким, сырым и неуклюжими, но он упорно продолжал.
Когда он наконец отложил перо, комната стала тусклой и прохладной, и у него возникло чувство, будто стены обступают его. Сидя над окном, ворон Старого Медведя разглядывал его проницательными черными глазами. Мой последний друг, уныло подумал Джон. И мне лучше пережить тебя, иначе ты склюешь и мое лицо. Призрак не в счет. Призрак был больше, чем друг. Призрак — часть его самого.
Джон встал и поднялся по лестнице к узкой кровати, которая раньше принадлежала Доналу Нойе. Это мой удел, подумал он, снимая одежду, отныне и до конца моих дней.

12. ДЕЙЕНЕРИС

— Что такое? — вскрикнула Дени, когда Ирри мягко потрясла ее за плечо. Было еще темно. Она сразу поняла, что-то не так. — Это Даарио? Что случилось? — Во сне они были мужем и женой, простые люди, ведущие простую жизнь в высоком каменном доме с красной дверью. Во сне он покрывал ее поцелуями — губы, шею, груди.
— Нет, кхалиси, — прошептала Ирри, — здесь ваш евнух Серый Червь и лысый. Вы примете их?
— Да, — Дени вдруг сообразила, что волосы у нее всклокочены, а постель в полном беспорядке. — Помоги мне одеться. И принеси бокал вина. Нужно привести мысли в порядок.
Утопить в вине мой сон. Она услышала тихие всхлипывания.
— Кто это плачет?
— Ваша рабыня Миссандея, — у Чхику в руках была тонкая восковая свечка.
— Служанка. У меня нет рабов. Почему она плачет? — недоумевала Дени.
— Оплакивает брата, — сказала Ирри.
Остальное рассказали Скахаз, Резнак и Серый Червь, когда предстали перед ней. Они еще не начали говорить, а Дени уже поняла, что новости скверные. Достаточно было одного взгляда на уродливое лицо Бритоголового, чтобы догадаться.
— Сыны Гарпии?
Скахаз кивнул, мрачно сомкнув губы.
— Сколько погибших?
Резнак сжал руки:
— Д-девять, Великолепная. Подлое дело, нечестивое. Кошмарная ночь, кошмарная.
Девять… Эти слова кинжалом поразили ее сердце. Каждую ночь у подножья ступенчатых миэринских пирамид начинался очередной виток войны теней. Каждое утро восходящее солнце освещало тела, еще не успевшие остыть, и чуть поодаль — знак гарпии, нарисованный кровью на камнях. Любой освобожденный раб, ставший слишком богатым или слишком известным обрекался на смерть. Но девять за одну ночь — это слишком… Ее это пугало.
— Что произошло?
Ответил Серый Червь:
— На ваших слуг напали, когда они патрулировали улицы Миэрина, охраняя мир, дарованный городу Вашим Величеством. Дозорные были хорошо вооружены: копьями, щитами и короткими мечами. Они шли по двое, и по двое же погибали. Ваши слуги Черный Кулак и Сетерис были убиты из арбалета в Лабиринте Маздана, Ваших слуг Моссадора и Дурана раздавили сброшенными с речной стены камнями. Ваших слуг Эладона Златовласого и Верное Копье отравили в винной лавке, куда они заглядывали всякий раз, когда были на дежурстве.
Моссадор. Пальцы сами сжались в кулаки. Разбойники с Василиска напали на дом Миссандеи и ее братьев на острове Наат, похитили их и продали в рабство в Астапоре. Миссандея тогда была совсем малюткой, но обнаружив у нее редкие способности к языкам, Добрые Господа определили ее в писцы. Моссадору и Марселину повезло меньше. Их оскопили, и они пополнили ряды Безупречных.
— Кого-нибудь из убийц удалось схватить?
— Ваши слуги взяли под стражу хозяина винной лавки и его дочерей. Они утверждают, что ни о чем не подозревали, и молят о милосердии.
Все они утверждают, что ни о чем не подозревали, и молят о милосердии.
— Пусть ими займется Бритоголовый. Скахаз, проследи, чтобы их держали отдельно друг от друга, и проведи допрос.
— Будет сделано, Ваша Милость. Как прикажете их допрашивать — просто, или с пристрастием?
— Пусть будет обычный допрос для начала. Выслушай их сказки, проверь имена, которые они назовут. Не исключено, что они действительно ни в чем не замешаны, — она замялась. — Их было девять, сказал благородный Резнак. Кто еще?
— Трое вольноотпущенников, убиты в собственных домах, — ответил Бритоголовый. — Ростовщик, сапожник и арфистка Рилона Ри. Они отрезали ей пальцы, перед тем как убить.
Королева вздрогнула. Рилона Ри играла на арфе божественно, словно сама Дева. В Юнкае, будучи рабыней, она выступала перед каждой знатной семьей города. В Миэрине Рилона возглавила вольноотпущенников Юнкая и представляла их на советах, которые созывала Дени.
— Кроме виноторговца вы никого не взяли?
— Ваш слуга с горечью вынужден признать, что никого. Просим простить нас.
Милосердие, подумала Дени. Будет им милосердие — милосердие дракона.
— Скахаз, я передумала. Пусть это будет допрос с пристрастием.
— Слушаюсь. Я мог бы устроить и дочерям допрос с пристрастием на глазах у отца. Это выжмет из него имя-другое.
— На твое усмотрение, главное узнать имена, — гнев жег ее изнутри. — Больше ни одного убитого Безупречного. Серый Червь, пусть твои люди вернутся в казармы. Теперь они будут охранять только мои стены, ворота и меня саму. С этого дня порядок на улицах Миэрина — забота самих миэринцев. Скахаз, сформируй новые патрули, из Бритоголовых и освобожденных, в равном количестве.
— Как прикажете. Сколько человек призвать?
— Сколько потребуется.
Резнак мо Резнак ахнул:
— Но, Великолепная, где взять деньги, чтобы платить им жалованье?
— Деньги мы получим с пирамид. Назовем это налогом на кровь. Каждая из пирамид заплатит мне сто золотых за каждого вольноотпущенника, которого отправят на тот свет Сыны Гарпии.
На лице Бритоголового появилась улыбка:
— Будет сделано, — сказал он, — но да будет известно Вашему Сиятельству, что Великие Господа Зхаков и Мерреков собираются закрыть свои пирамиды и покинуть город.
Дейенерис до смерти надоели Зхаки и Мерреки, ей надоели все миэринцы, великие и мелкие.
— Пусть уходят, но проследи, чтобы они не унесли с собой ничего, кроме одежды на своих плечах. Убедись, что все их золото останется здесь, у нас. И запасы продовольствия тоже.
— Великолепная, — пробормотал Резнак мо Резнак — как можем мы быть уверены в том, что эти высокородные господа решили примкнуть к вашим врагам? Гораздо более вероятно, что они просто переезжают в свои загородные поместья на холмах.
— В таком случае, они не будут возражать, если мы присмотрим за их золотом. Тем более, на холмах не на что его тратить.
— Они беспокоятся о детях, — произнес Резнак.
Да, подумала Дени, и я тоже.
— Дети должны быть в безопасности. Пусть каждый из них пришлет мне двоих. И столько же из других пирамид. Мальчика и девочку.
— Заложники, — радостно воскликнул Скахаз.
— Пажи и виночерпии. А если Великие Господа будут возражать, объясни им, что в Вестеросе — большая честь для ребенка быть выбранным служить при дворе, — об остальном она умолчала. — Ступайте выполнять мои распоряжения. Я буду оплакивать своих умерших.
Вернувшись в свои покои на вершине пирамиды, она увидела Миссандею, которая тихо плакала в постели, изо всех сил стараясь приглушить звук рыданий.
— Пойдем спать ко мне, — сказала она маленькой переписчице. — До утра еще далеко.
— Ваше Величество так добра к Миссандее, — девочка скользнула под одеяло, — он был чудесным братом.
Дени обняла ее.
— Расскажи мне о нем.
— Он учил меня лазать по деревьям когда мы были совсем маленькими, умел ловить рыбу голыми руками. А однажды я нашла его спящим в нашем саду, и над ним порхали сотни бабочек. Он был таким прекрасным в то утро, и ваша слуга… то есть я, я любила своего брата.
— А он любил тебя, — Дени гладила девочку по волосам. — Одно твое слово, моя милая, и я отправлю тебя прочь из этого ужасного места. Как-нибудь найду корабль, который отвезет тебя домой. В Наат.
— Лучше я останусь с вами. В Наате страшно. А что, если работорговцы снова нападут? Я чувствую себя в безопасности рядом с вами.
В безопасности. От этих слов глаза Дени наполнились слезами.
— Я так хочу, чтобы тебе ничего не угрожало, — Миссандея всего лишь ребенок. С ней и она могла представить себя ребенком. — Когда я была маленькой, меня никто не оберегал. Хотя нет, был сир Уиллем, но потом он умер, а Визерис… Я так хочу защитить тебя, но… это так тяжело. Быть сильной. Я не всегда знаю, что делать. А ведь должна знать. У них нет никого, кроме меня. Я королева, я… я…
— …вы мать, — прошептала Миссандея.
— Матерь драконов, — Дени вздрогнула.
— Нет. Мать всем нам, — Миссандея крепче прижалась к ней. — Вашему Величеству нужно поспать. Скоро рассвет, придут просители.
— Тогда давай спать, и пусть нам приснятся дни получше сегодняшнего. Закрой глаза. — Миссандея послушалась. Дени поцеловала ее сомкнутые веки и девочка хихикнула.
Целовать ребенка было легко, заснуть — куда труднее. Дени закрыла глаза и попыталась представить себе дом, Драконий Камень, Королевскую Гавань и все те края, о которых рассказывал ей Визерис, лежащие в землях, более милостивых, чем эта… но ее мысли, словно корабли, гонимые жестоким ветром, вновь и вновь возвращались к Заливу Работорговцев. Убедившись, что Миссандея уснула, Дени выскользнула из ее объятий и шагнула в предрассветную свежесть. Она облокотилась на прохладные каменные перила и окинула взглядом город. Под ней раскинулись тысячи крыш, окрашенных луной в цвета слоновой кости и серебра.
Где-то там, под защитой этих крыш, собрались сейчас Сыны Гарпии, обсуждая, как убить ее и всех, кому она дорога, и как вернуть в цепи ее детей. Где-то там голодный младенец плакал и просил молока. Где-то там умирала старуха. Где-то там обнимались юноша и девушка, неловко раздевая друг друга нетерпеливыми руками. Но здесь, наверху, только лунный свет струился по пирамидам и ямам, оставляя все, что под ними, скрытым от глаз. Здесь, наверху, не было никого, только она одна.
В ней текла кровь дракона. Она могла убить Сынов Гарпии, их сыновей и сыновей их сыновей. Но разве дракон может накормить голодного младенца, разве может он унять боль умирающей старухи? И разве кто-нибудь когда-нибудь осмелится полюбить дракона?
Она поймала себя на том, что вновь думает о Даарио Нахарисе, о Даарио с золотым зубом и бородой в форме трезубца, о его сильных руках, покоящихся на одинаковых рукоятях аракха и стилета, выкованных из золота в форме нагих женщин. В день отъезда, когда Дени прощалась с ним, он стоял, поглаживая их подушечками больших пальцев, едва касаясь. Я ревную его к рукояти меча, подумала она тогда, к женщинам из золота. Отправить его к овечьему народу было мудрым решением. Она все же королева, а в Даарио Нахарисе нет ничего королевского.
"Прошло уже столько времени, — говорила Дени сиру Барристану не далее, чем вчера. — Что, если Даарио предал меня и переметнулся к моим врагам? — Три измены должна ты испытать… — Что, если он встретил другую, какую-нибудь лазхаринскую принцессу?"
Ей было известно, что старый рыцарь не испытывает симпатии к Даарио и не доверяет ему. Тем не менее, ответ его был галантным: "Нет на свете женщины прекраснее Вашего Величества. Только слепой может думать иначе, а Даарио Нахарис отнюдь не слепой".
О, нет, подумала она, глаза у него василькового цвета с фиолетовым отливом, и когда он улыбается мне, его золотой зуб сверкает.
Впрочем, сир Барристан не сомневался в возвращении Даарио. И Дени оставалось только молиться, чтобы он был прав.
Надо принять ванну и успокоиться. Она прошла по террасе к бассейну, мягко ступая босыми ногами по траве. От прохладной воды по коже побежали мурашки. Крошечные рыбки покусывали ее ладони и ступни. Дени раскинулась на воде и закрыла глаза.
Легкий шелест заставил ее открыть их вновь. С тихим плеском она села в воде.
— Миссандея? — позвала она. — Ирри? Чхику?
— Они спят, — раздался ответ.
Под финиковым деревом стояла женщина, закутанная в мантию до пят, а лицо под капюшоном казалось твердым и блестящим. Это маска, поняла Дени, деревянная маска, покрытая красным лаком.
— Куэйта? Это сон? — она ущипнула себя за ухо и вздрогнула от боли. — Ты снилась мне на "Балерионе", когда мы приплыли в Астапор в первый раз.
— Это не было сном, как и сейчас.
— Что ты здесь делаешь? Как ты прошла мимо стражи?
— Я пришла другим путем. Твоя стража не видела меня.
— Я могу позвать их, и они убьют тебя.
— Они будут клясться, что меня тут нет.
— А ты здесь?
— Нет. Выслушай меня, Дейенерис Таргариен. Горят свечи из стекла. Скоро появится бледная кобыла, а за ней остальные. Кракен и темное пламя, лев и грифон, сын солнца и скомороший дракон. Не верь никому из них. Помни Бессмертных. Остерегайся надушенного сенешаля.
— Резнак? Почему я должна бояться его? — Дени поднялась на ноги. Вода струйками стекала по телу, руки на прохладном ночном воздухе покрылись гусиной кожей. — Если хочешь предупредить меня о чем-то, выражайся яснее. Чего ты от меня хочешь, Куэйта?
В глазах женщины отражался лунный свет.
— Указать тебе путь.
— Я помню его. Я должна идти на север, чтобы попасть на юг, на восток, чтобы попасть на запад, вернуться назад, чтобы двигаться вперед. А чтобы достичь света, мне придется пройти через тень, — она скрутила серебристые волосы, отжимая воду. — Меня уже тошнит от загадок. В Кварте я была нищенкой, но здесь я королева. И я повелеваю тебе…
— Дейенерис. Помни Бессмертных. Помни, кто ты есть.
— Я — кровь дракона. — Но мои драконы ревут во тьме. — Я помню Бессмертных. "Дитя троих", назвали они меня. Трех коней я должна оседлать, три огня зажечь, три измены испытать… Одну ради крови, другую ради денег, и еще одну ради…
— Ваше Величество? — в дверях королевской спальни стояла Миссандея с лампой в руках. — С кем вы разговариваете?
Дени обернулась и посмотрела на финиковое дерево. Женщины не было. Никакой мантии с капюшоном, никакой лакированной маски, никакой Куэйты.
С тенью. С воспоминаниями. Ни с кем. В ней течет кровь дракона, но сир Барристан предупреждал, что эта кровь — порченая. Быть может, я схожу с ума? Ее отца называли безумным.
— Я молилась, — ответила она девочке из Наата. — Скоро рассвет. Я бы поела, перед тем как принимать просителей.
— Я принесу вам завтрак.
Вновь оставшись в одиночестве, Дени обошла пирамиду в поисках Куэйты, мимо обугленных деревьев и выжженной земли — там, где ее люди пытались поймать Дрогона. Но единственным звуком здесь был шум ветра в ветвях фруктовых деревьев, а единственными живыми созданиями в садах — пара бледных мотыльков.
Миссандея вернулась с дыней и сваренными вкрутую яйцами, но Дени вдруг поняла, что не хочет есть. Когда небо посветлело и звезды исчезли одна за другой, Ирри и Чхику помогли ей надеть токар из фиолетового шелка с золотой бахромой.
Когда вошли Резнак и Скахаз, она поймала себя на том, что смотрит на них с недоверием, памятуя о трех изменах. Остерегайся надушенного сенешаля. Дени с подозрением втянула воздух, пытаясь уловить аромат, исходивший от Резнака мо Резнака. Можно было бы приказать Бритоголовому взять его под стражу и допросить. Если предательство предупредить, то пророчество не сбудется? Или же освободившееся место займет какой-нибудь другой изменник? Пророчества обманчивы, напомнила она себе, и Резнак может оказаться всего лишь тем, кем кажется.
Войдя в пурпурный зал, Дени увидела на своем кресле черного дерева кипу атласных подушек. Тень улыбки тронула ее лицо. Сир Барристан постарался, догадалась она. Старый рыцарь — прекрасный человек, но иногда понимает слова слишком буквально. Это была всего лишь шутка, сир, подумала Дени, но использовала одну из подушек по назначению.
Бессонная ночь давала о себе знать. Вскоре она уже еле сдерживала зевоту, слушая журчащую речь Резнака, который докладывал о гильдиях ремесленников. Похоже, каменотесы были ею страшно недовольны, равно как и каменщики. Среди бывших рабов нашлись и те, кто мог тесать камень, и те, кто мог класть его, а мастера гильдии и их подмастерья оставались без работы.
— Вольноотпущенники просят за свою работу слишком мало, Великолепная, — сказал Резнак. — Некоторые называют себя подмастерьями и даже мастерами, а ведь так могут именовать себя лишь члены гильдии. Каменщики и каменотесы почтительно просят Вашу Милость восстановить их в исконных правах и обычаях.
— Вольноотпущенники просят меньше, потому что им надо зарабатывать на еду, — заметила Дени. — Если я запрещу им тесать или класть камень, завтра у моего порога будут бакалейщики, ткачи и ювелиры, с точной такой же просьбой, — она на мгновение задумалась. — Запишите, что с сего дня только члены гильдии могут именовать себя мастерами или подмастерьями… при условии, что членом гильдии сможет стать любой освобожденный, подтвердивший свое умение.
— Так и запишем, — сказал Резнак. — Желает ли Ваша Милость выслушать благородного Хиздара зо Лорака?
Неужели он никогда не отступится?
— Пусть подойдет.
Сегодня на Хиздаре не было токара. Вместо него он надел простой серо-голубой халат. Под стать была и прическа. Он сбрил свою бороду и обрезал волосы, отметила она про себя. Не то, чтобы он стал бритоголовым, но по крайней мере состриг эти нелепые крылья.
— Твой цирюльник поработал на славу, Хиздар. Надеюсь, ты явился для того, чтобы продемонстрировать мне его работу, и не собираешься снова изводить меня просьбами об открытии бойцовых ям?
Он отвесил глубокий поклон:
— Боюсь, что я должен, Ваше Величество.
Дени скорчила гримаску. Даже ее собственные люди никак не оставят в покое эти ямы. Резнак мо Резнак не упускал возможности отметить, насколько налоги с них пополнят казну. Зеленая Грация утверждала, что открытие ям будет угодно богам. Бритоголовый считал, что такое решение даст Дени поддержку, которая так нужна в противостоянии с Сынами Гарпии. "Пусть дерутся," — басил Бельвас-Силач, который в свое время был победителем многих подобных боев. Сир Барристан предложил провести турнир: его воспитанники могли бы сбивать на полном скаку копьями кольца и сразиться в общей схватке на тупых мечах. Но Дени понимала, что у этого предложения нет никаких шансов, хотя намерения сира Барристана были самыми благими. Миэринцы желают смотреть на кровь, а не на мастерство. В противном случае бойцовые рабы надевали бы доспехи. Казалось, только малютка Миссандея разделяла ее дурные предчувствия.
— Уже шесть раз я отвечала тебе отказом, — напомнила Хиздару Дени.
— На родине Вашего сиятельства семеро богов, вдруг она примет мое седьмое прошение благосклонно? Сегодня я явился не один. Не изволите ли выслушать моих спутников? Их тоже семеро, — один за другим, из толпы выходили люди. — Кразз. Черноволосая Барсена, храбрейшая из храбрых. Камаррон из Каунта и Гогор-Великан. Пятнистый Кот, Итоки Бесстрашный. И последний, Белакво-Костолом. Все они здесь, чтобы присоединить свои голоса к моему и просить Ваше Величество вновь открыть бойцовые ямы.
Дени знала эту семерку, если не в лицо, то по имени. Все они входили в число самых знаменитых миэринских бойцовых рабов… и именно эти рабы, освобожденные от оков ее канализационными "крысами", возглавили восстание, что позволило ей захватить город. Она была в неоплатном долгу перед ними.
— Говорите, — позволила она.
Один за другим, каждый из них просил ее дозволить вновь открыть ямы.
— Зачем? — спросила она, когда Итоки закончил. — Вы теперь не рабы, обреченные на смерть по прихоти хозяина. Я сделала вас вольными людьми. Почему же вы все равно хотите окончить жизнь на обагренном кровью песке?
— Я с трех лет тренировался, — сказал Гогор-Великан. — С шести — уже убивал. Матерь драконов говорит, что я вольный человек. Значит, я волен и сражаться?
— Если хочешь сражаться — бейся за меня. Присягни на верность Воинам Матери, или Свободным Братьям, или Стойким Щитам. Научи других освобожденных сражаться.
Гогор покачал головой:
— Раньше я бился для хозяина. Вы предлагаете биться за вас. А я хочу биться ради меня самого, — огромный детина с силой ударил себя в грудь кулаком размером с добрый окорок. — За золото. За славу.
— Гогор выразил чаяния всех нас, — на одно плечо Пятнистого Кота была наброшена шкура леопарда. — Мой последний хозяин отдал за меня триста тысяч. Когда я был рабом, то спал на постели, устланной мехами, и ел мясо, красное и без костей. Сейчас я свободен, но сплю на соломе, а питаюсь соленой рыбой, да и ту не всегда удается добыть.
— Хиздар поклялся, что победители получат половину выручки от продажи билетов, — сказал Кразз. — Половину, он дал слово, слово уважаемого человека.
Слово коварного человека. Дейенерис почувствовала себя загнанной в угол.
— А побежденные? Что получат они?
— Их имена будут высечены на Вратах Судьбы подле имен других павших храбрецов, — торжественно объявила Барсена. Дени слышала, что за последние восемь лет ни одна женщина, выставленная против Барсены, не покидала яму живой. — Все умирают, и мужчины, и женщины… Но в веках останется память лишь о некоторых.
Дени не знала, что ответить. Если мой народ действительно желает этого, разве я вправе отказывать? Это был их город, прежде чем стал моим, и это их жизни, которыми они желают так безрассудно распорядиться
— Я обдумаю ваши слова. Благодарю вас за участие в совете, — она поднялась. — Продолжим завтра.
— Преклоните колени перед Дейенерис Бурерожденной, Неопалимой, королевой Миэрина, королевой Андалов, Ройнаров и Первых Людей, кхалиси Великого Травяного моря, Разрушительницей Оков и Матерью Драконов, — провозгласила Миссандея.
Сир Барристан сопровождал Дени в ее покои.
— Расскажите мне что-нибудь, сир, — произнесла она, когда они поднимались по лестнице. — Что-нибудь о доблестных делах, историю со счастливым концом, — ей отчаянно хотелось услышать историю со счастливым концом. — Расскажите мне, как бежали от Узурпатора.
— Ваша величество, мало доблести в бегстве ради спасения собственной жизни.
Дени уселась на подушку, скрестив ноги, и посмотрела на него:
— Пожалуйста. Когда младший Узурпатор выгнал вас из Королевской гвардии…
— Да, Джоффри. Они сослались на мой возраст, но дело было совсем не в этом. Мальчишка хотел облачить в белый плащ своего пса Сандора Клигана, а его мать желала видеть Цареубийцу на должности лорда-командующего.
Когда мне объявили об этом, я… я снял плащ, как было мне велено, швырнул свой меч к ногам Джоффри и сказал кое-что, чего говорить не следовало.
— Что же вы сказали?
— Правду… Но при том дворе правда редко бывала желанной гостьей. Из тронного зала я вышел с гордо поднятой головой, но куда мне идти, я не имел понятия. Единственным моим домом была башня Белого Меча. Разумеется, мои двоюродные братья нашли бы для меня место в зале Урожая, но я боялся навлечь на них гнев Джоффри. Я собирал вещи и вдруг осознал, что сам предрешил свою участь, когда принял прощение Роберта. Он был добрым рыцарем, но из него вышел дурной король, а все потому, что он занял трон, на который не имел никаких прав. И в ту минуту я решил, что найду истинного короля и искуплю свою вину верной службой ему, и отдам этой службе все оставшиеся силы.
— Моему брату Визерису.
— Таково было мое намерение. Но возле конюшни на меня набросились золотые плащи. Джоффри предложил мне замок, где я должен был доживать свои дни, но я отверг этот дар, и теперь он, похоже, захотел предложить мне темницу. Командующий городской стражей лично противостоял мне, ободренный отсутствием меча в моих ножнах, но с ним было всего трое людей, а со мной был мой кинжал. Один из стражников схватил меня, и я рассек ему лицо, остальные отпрянули от копыт лошади. Я пустил коня вскачь и понесся к воротам, а Янос Слинт орал на них, приказывая гнаться за мной. Я выехал из Красного Замка и ушел бы от погони, но улицы были запружены, и меня перехватили у Речных ворот. Золотые плащи крикнули стражникам, чтобы те задержали меня, и передо мной возникли скрещенные копья.
— А у вас не было меча. Как же вы прошли?
— Настоящий рыцарь стоит десяти стражников. Люди у ворот были застигнуты врасплох. Мой конь сбил с ног одного из них, я перехватил его копье и всадил в горло ближайшего преследователя. Последний из людей Слинта прекратил погоню, увидев меня уже за воротами, а я пустил лошадь галопом и мчался вдоль реки, пока город не скрылся из виду. Ночью я обменял коня на обноски и пригоршню мелочи, а утром смешался с людским потоком, текшим в Королевскую Гавань. Я убегал через Грязные ворота, так что вернулся через Божьи: с грязным лицом, заросший щетиной и без оружия, если не считать деревянного посоха. В грубом одеянии, подпоясанном веревкой, и в грязных сапогах, я ничем не отличался от сотен стариков, бегущих прочь от войны. Золотые плащи взяли с меня оленя и махнули рукой, разрешая пройти. Королевская Гавань была переполнена простым людом, ищущим убежища подальше от военных действий. Среди них я и затерялся. У меня оставалось немного серебра, но оно было нужно для оплаты переправы на другой берег Узкого моря, так что ночевать приходилось в септах и парках, а питаться — в дешевых харчевнях. Я отпустил бороду и притворялся стариком. В день, когда лорд Старк лишился головы, я был на площади и все видел. А после этого зашел в Великую Септу и возблагодарил семерых за то, что Джоффри снял с меня белый плащ.
— Старк был изменником и умер заслуженной смертью.
— Ваше Величество, — произнес Селми, — Эддард Старк приложил руку к свержению вашего отца, но он не желал вам зла. Когда евнух Варис сообщил нам, что вы ждете ребенка, Роберт приказал вас убить, но лорд Старк был против. Вместо того, чтобы поддержать короля, он отказался участвовать в убийстве детей и предложил ему поискать другого Десницу.
— А как же принцесса Рейенис и принц Эйегон, о них вы забыли?
— Ни в коем случае. Но это дело рук Ланнистеров, Ваше Величество.
— Ланнистеры, Старки — какая разница? Визерис именовал их всех псами Узурпатора. Если на младенца спустили свору собак, какая разница, которая из них первой доберется до его горла? Все псы виновны в равной степени. Вина… — Дени словно поперхнулась этим словом. Хаззеа, подумалось ей, и неожиданно для себя она произнесла, — Мне нужно взглянуть на яму, — и ее голос был тихим, словно шепот ребенка. — Проводите меня вниз, сир, будьте так любезны.
Тень неодобрения легла на лицо старика, но он не привык обсуждать распоряжения своей королевы.
— Как вам будет угодно.
Кратчайший путь вниз лежал по черной лестнице — она не отличалась роскошью, и ее ступени были узкими и крутыми, но шла напрямик, скрытая в стенах пирамиды. Сир Барристан освещал путь фонарем, чтобы Дени не оступилась впотьмах и не упала. Вокруг них сжимались стены, сложенные из разноцветных кирпичей, которые становились одинаково серыми и черными, как только свет фонаря покидал их. Трижды они проходили мимо постов Безупречных, те стояли, не шелохнувшись, словно изваяния. В тишине раздавался лишь шелест шагов.
На нижнем уровне Великой пирамиды Миэрина царил сумрак, стояла тишина, и пахло пылью. Наружные стены пирамиды здесь были почти тридцать футов толщиной. Внутри каждый звук эхом отражался от сводов из разноцветного камня, и отголоски его были слышны в конюшнях, стойлах и кладовых. Они миновали три огромные арки, потом по освещенному факелами коридору спустились в подземелья под пирамидой, мимо резервуаров, темниц и пыточных, где когда-то рабов пороли, жгли каленым железом и сдирали с них кожу. Наконец, они добрались до огромных железных дверей с ржавыми петлями, у которых несли караул Безупречные.
Один из них достал по ее приказу металлический ключ. Петли заскрипели, двери открылись. Дейенерис Таргариен шагнула в обжигающую тьму и остановилась у края глубокой ямы. Внизу, в сорока футах от них, ее драконы подняли головы. Четыре точки светились в темноте: два глаза цвета расплавленного золота и два цвета бронзы.
Сир Барристан прикоснулся к ее руке:
— Ближе подходить не стоит.
— Неужели вы думаете, что они могут причинить мне вред?
— Я не знаю, Ваше Величество, но я предпочел бы не рисковать вами, чтобы узнать ответ.
Рейегаль заревел, выпустил сгусток желтого пламени, и на миг вокруг стало светло, как днем. Языки пламени лизнули стены, и лицо Дени опалило жаром, словно приоткрылась топка печи. На той стороне ямы Визерион расправлял крылья, разгоняя спертый воздух. Он хотел лететь к ней, но цепи со звоном напряглись, потянули его обратно, и дракон плашмя упал на брюхо. Его лапы были прикованы к полу цепями толщиной в кулак. На нем был железный ошейник, цепь от которого шла к стене у него за спиной. На Рейегаля надели такие же оковы. Его бледно-зеленая чешуя мерцала, словно нефрит, в свете фонаря Селми, а из пасти просачивались струйки дыма. Рядом на полу были разбросаны кости: сломанные, обугленные, расщепленные. Было нестерпимо жарко, пахло серой и горелым мясом.
— Они выросли, — голос Дени эхом отразился от закопченных каменных стен. Капля пота стекла по лбу и упала ей на грудь. — А правда, что драконы растут всю жизнь?
— Да, если им хватает еды и достаточно места. А вот запертые здесь…
При Великих Господах эта яма служила темницей. Пять сотен человек могло поместиться в ней… Достаточно просторна для двух драконов. Но что будет, когда они станут слишком велики для этой ямы? Начнут ли они драться, пуская в ход пламя и когти? Или же они вырастут болезненными и слабыми, со сморщенными крыльями и впавшими боками? Иссякнет ли их пламя перед смертью?
Что за мать оставляет своих детей гнить в темноте?
Если я оглянусь, я пропала, говорила себе Дени… но как она могла не оглядываться? Я должна была догадаться, к чему все идет. Неужели я была настолько слепа, или же просто закрывала на это глаза, не желая отдавать себе отчет в том, какова цена моего могущества?
Визерис рассказывал ей все эти истории, когда она еще была маленькой. Брат любил поговорить о драконах. Она знала, как пал Харренхолл. Она слышала о Пламенном поле и Танце Драконов. Один из ее предков, третий Эйегон, видел собственными глазами смерть своей матери, когда ее сожрал дракон его дяди. А все эти бесчисленные песни, где повествовалось о деревнях и королевствах, которые эти звери держали в страхе, пока не объявлялся какой-нибудь храбрый охотник на драконов. В Астапоре у работорговца вытекли от жара глаза. По дороге в Юнкай, когда Даарио принес и бросил к ногам Дени головы Саллора Смелого и Прендаля на Гхезна, ее детки ими перекусили. Драконы не испытывают страха перед людьми. А если дракон достаточно велик, чтобы съесть овцу, он проглотит ребенка с той же легкостью.
Ее звали Хаззеа. Ей было четыре года. Если, конечно, отец не солгал. A мог и солгать. Никто, кроме него, дракона не видел. Он принес обугленные кости в качестве доказательства, но что доказывают обугленные кости? Он мог убить девочку сам, а потом сжечь ее тело. Бритоголовый сказал тогда, что на его памяти это не первый отец, избавляющийся от нежеланной дочери. Ребенка могли убить Сыны Гарпии и позаботиться, чтобы это выглядело так, словно ее убил дракон — тогда весь город возненавидел бы меня. Дени так хотелось верить в это… но если бы это было так, то почему отец Хаззеа стал дожидаться конца аудиенции, когда зал почти опустел? Если бы все это было подстроено с целью ополчить Миэрин против нее, он рассказал бы свою историю тогда, когда там было полно слушателей.
Бритоголовый призывал ее казнить этого человека. "По крайней мере, прикажите вырвать ему язык. Своей ложью этот человек может погубить всех нас, Великолепная". Но Дени не послушала его, и предпочла заплатить цену крови. Никто не смог сказать ей, сколько стоит дочь, так что она распорядилась выдать за нее в сто раз больше, чем за ягненка. "Я вернула бы тебе дочь, если бы могла, — сказала она отцу, — но есть вещи, неподвластные даже королеве. Ее останки будут похоронены в Храме Граций, и сотня свечей будет гореть днем и ночью в память о ней. Приходи ко мне каждый год на ее именины, и твои другие дети не будут нуждаться ни в чем… но никто больше не должен слышать эту историю". "Меня будут спрашивать, — отвечал безутешный отец, — где Хаззеа и как она умерла?" — "Она умерла от укуса змеи, — убедительным тоном произнес Резнак мо Резнак. — Ее утащили голодные волки. Девочка внезапно заболела, смертельно. Придумай, что хочешь, главное, никогда больше не упоминай драконов".
Визерион снова попытался подняться к ней, его когти скребли камень, тяжелые цепи громыхали. И снова у него ничего не вышло, и тогда он заревел, изогнул шею, завел голову за спину, насколько мог, и выпустил столб золотистого пламени на стену позади себя. Как скоро этот огонь станет таким сильным, что от него начнет трескаться камень и плавиться металл?
Совсем недавно она катала его на плече, а он обвивал хвостом ее руку, кормила жареным мясом с ладони. Его заковали первым. Дейенерис сама отвела его в яму и заперла там с несколькими бычками. Когда он наелся и задремал, на него, спящего, надели цепи.
С Рейегалем было сложнее. Наверное, он услышал, как бушует в яме его брат, услышал несмотря на разделявшую их толщу каменных стен. В конце концов, на него набросили сеть из больших металлических цепей, когда он нежился на солнце на ее террасе. Дракон так яростно вырывался, извивался и бился, что его тащили вниз по черной лестнице целых три дня. В той схватке с ним сгорели шестеро.
А Дрогон…
"Крылатая тень", — сказал убитый горем отец девочки. Самый большой из троих, самый свирепый, самый неуправляемый, с черной как ночь чешуей и глазами, в которых бушует пламя.
Дрогон охотился вдали от дома, а насытившись, возвращался и грелся на солнце на вершине Великой пирамиды, где когда-то возвышалась миэринская гарпия. Трижды его пытались изловить там, и трижды он ускользал. Сорок ее самых храбрых людей ловили его, рискуя жизнью. Почти все получили ожоги, а четверо умерли. Последний раз она видела Дрогона на закате дня, после последней попытки. Черный дракон улетал все дальше на север, за Скахазадхан, в сторону высоких трав дотракийского моря. И он больше не вернулся.
Матерь драконов, подумала Дени. Матерь чудовищ. Что я выпустила на свет? Королева на троне из обугленных костей, стоящем на зыбучем песке. Как без драконов ей удержать Миэрин, и, тем паче, вернуть себе Вестерос? Во мне течет кровь дракона, подумала она, и если они чудовища, то чудовище и я.

13. ВОНЮЧКА

Крыса завизжала, когда он вонзил в нее зубы
Она извивалась в его руках, неистово пытаясь вырваться. Самое мягкое место — это брюшко. Он вгрызся в сладостное мясо, и тёплая кровь потекла по губам. Так вкусно, что на глаза навернулись слёзы. В желудке заурчало, он сглотнул. К третьему укусу крыса перестала трепыхаться, он был почти доволен.
Как вдруг услышал голоса у входа в подземелье.
Он тут же замер, боясь даже жевать. Рот был набит мясом, полон крови и шерсти, но он не осмеливался ни сплюнуть, ни проглотить. В ужасе, окаменев от напряжения, он прислушивался к шаркающим шагам и бряцанью железных ключей. Нет, думал он, нет, о боги, пожалуйста, только не сейчас, только не сейчас. Он так долго ловил эту крысу. Если они увидят её у меня, они её отберут, а потом всё расскажут, и лорд Рамси сделает мне больно.
Он понимал, кто крысу нужно спрятать, но он был таким голодным. Последний раз он ел дня два назад, а то и все три. Тут, внизу, где всё время темно, трудно сказать точно. Его руки и ноги стали тонкими, как тростинки, а пустой живот вздулся и болел так сильно, что спать было совершенно невозможно. Стоило ему закрыть глаза, на ум тут же приходила леди Хорнвуд. После свадьбы лорд Рамси запер её в дальней башне и уморил голодом. Она дошла до того, что сгрызла собственные пальцы.
Он сжался в углу камеры, придерживая своё сокровище подбородком. Кровь стекала из уголков рта, он ел наспех, откусывая маленькие кусочки тем, что осталось от зубов, пытаясь заглотить как можно больше тёплого мяса до того, как дверь камеры откроется. Мясо, хоть и жилистое, было столь вкусным, что он подумал, как бы его не стошнило. Он жевал, глотал, и выковыривал мелкие косточки из дыр, оставшихся в дёснах от вырванных зубов. Жевать было больно, но он так хотел есть, что не мог остановиться.
Шум становился всё громче. О боги, пожалуйста, хоть бы он шёл не за мной, молил он, отрывая крысиную лапку. За ним давно не приходили. Были и другие темницы, другие пленники. Иногда даже сквозь толстые каменные стены до него доносились их крики. Женщины кричат громче. Он пососал сырую косточку и попытался выплюнуть её, но она лишь сползла вниз по подбородку и запуталась в бороде. Уходите, молил он, уходите, пройдите мимо, пожалуйста, пожалуйста.
Но шаги остановились как раз в тот момент, когда их было слышно лучше всего, и ключи загремели прямо за его дверью. Крыса выпала у него из рук. Он начал судорожно вытирать окровавленные пальцы о штаны.
— Нет, — бормотал он, — о нет, нет.
Он пытался как можно глубже вжаться в угол, в холодные сырые каменные стены, скребя пятками по полу, застеленному соломой.
Скрежет ключа в замке — самый страшный звук на свете. Свет ударил в лицо, и он пронзительно вскрикнул. Глаза пришлось прикрыть руками. Головная боль была нестерпимой, он бы выцарапал себе глаза, лишь бы избавиться от неё, но разве он осмелится?
— Уберите свет, делайте это в темноте, пожалуйста, пожалуйста.
— Это не он, — произнёс мальчишечий голос. — Посмотри на него. Мы не в ту камеру зашли.
— Последняя дверь слева, — ответил другой мальчишка. — Это последняя дверь слева, так ведь?
— Ну да, — повисла пауза. — А что он вообще говорит?
— Похоже, ему не нравится свет.
— А тебе бы понравился, выгляди ты как это? — мальчик харкнул и сплюнул себе под ноги. — Ну и вонища от него, я сейчас задохнусь.
— Он ел крыс, — сказал второй. — Смотри.
— Точно, — заржал первый. — Вот умора.
Мне пришлось. Стоило заснуть, и крысы подбирались к нему, вгрызались в пальцы на руках и ногах, кусали даже за лицо, так что когда он изловил одну из этих тварей, он не колебался ни секунды. Жри или сожрут тебя, выбор невелик.
— Это так, — прошамкал он, — да, да, я ел её, но ведь и они тоже жрут меня, пожалуйста…
Мальчишки подошли ближе, солома мягко хрустела под их ногами.
— Скажи, — заговорил тот, что был меньше ростом, худенький, смышлёный, — ты помнишь, кто ты такой?
Страх вновь всколыхнулся в нём, он тихонько завыл.
— Скажи, как тебя зовут?
Меня зовут. Крик едва не вырвался из горла. О, его заставили выучить, как его зовут, он запомнил, заставили запомнить, но с тех пор прошло столько времени, что он забыл. Ошибусь, и он лишит меня ещё одного пальца, или хуже того, он… он… Нет, только не думать об этом, нельзя думать об этом. Губы и глаза кололо, словно иглами. Голова пульсировала от боли.
— Пожалуйста, — пискнул он тонким слабым голоском. Голос столетнего старика. А может, он и есть столетний старик? Сколько уже я здесь? — Уйдите, — прошамкал он сквозь выбитые зубы, изо всех сил прижимая к глазам руки, на которых не хватало пальцев, пытаясь заслониться от кошмарного яркого света. — Заберите крысу, если хотите, только, пожалуйста, не делайте мне больно.
— Вонючка, — сказал тот мальчик, что повыше. — Тебя зовут Вонючка. Вспомнил? — у него в руках был факел, а мальчишка пониже держал связку ключей.
Вонючка? По щекам потекли слёзы.
— Я помню. Конечно, помню, — он хватал воздух ртом. — Моё имя — Вонючка. Я Вонючка — навозная кучка. — В темноте имя ему было незачем, вот он и забыл. Вонючка, Вонючка, меня зовут Вонючка. Это не то имя, которое ему дали при рождении. Когда-то, в предыдущей жизни, он был кем-то другим, но здесь, сейчас, его звали Вонючка. Он вспомнил.
Вспомнил он и мальчишек. На них были одинаковые дублеты из овчины, серебристо-серые с тёмно-синей отделкой. Оба оруженосцы, обоим по восемь лет, и оба — Уолдеры Фреи. Уолдер Большой и Уолдер Малый, да. Тот, который побольше, был Малым, а тот, который поменьше — Большим, это забавляло самих мальчиков и совершенно сбивало с толку всех остальных.
— Я вас знаю, — прошептал он растрескавшимися губами. — Я знаю, как вас зовут.
— Ты пойдёшь с нами, — сказал Уолдер Малый.
— Ты нужен его светлости, — добавил Уолдер Большой.
Страх ножом пронзил его. Это всего лишь дети, подумалось ему. Двое восьмилетних мальчишек. Он справится с парой восьмилетних мальчишек, в этом нет сомнения. Даже такой слабак, каким он стал теперь, мог бы отобрать у них факел, отобрать ключи, отобрать кинжал, висящий на поясе Уолдера Малого, и сбежать. Нет. Нет, слишком просто. Это ловушка. За эту попытку он заберёт у меня очередной палец или очередной зуб.
Он уже сбегал. Много лет назад, как ему теперь казалось, когда он ещё не чувствовал себя таким слабым, когда ещё не был таким покорным. Кира добыла ключи. Сказала, что украла их, что знает выход из замка, который не охраняется. "Отведите меня назад в Винтерфелл, милорд, — молила она, и в лице её не было ни кровинки, а руки тряслись. — Я не знаю дороги. Я не могу бежать одна. Прошу вас, пойдёмте со мной". И он пошёл. Тюремщик спал в луже вина, мертвецки пьяный, со спущенными штанами. Дверь в подземелье была открыта, а калитку и правда никто не охранял, всё, как она сказала. Они дождались, когда луна скроется за облаком, выскользнули из замка и перешли Рыдающую вброд, спотыкаясь о камни, коченея в ледяной воде. На том берегу он поцеловал её. "Ты спасла нас", — сказал он. Дурак. Какой дурак.
Всё это, от начала и до конца, было ловушкой, забавой, розыгрышем. Лорд Рамси — заядлый охотник, и он предпочитает охоту на двуногую дичь. Всю ночь они бежали по лесу в непроглядной темноте, а когда рассвело, до них долетел еле слышный звук охотничьего рога и лай преследующих их гончих. Псы нагоняли их, и он сказал Кире: "Нам придётся разделиться. Они смогут идти только по одному следу". Но девушка была вне себя от ужаса и отказывалась его покидать, даже когда он поклялся, что если собаки погонятся за ней, он вернётся вызволять её с войском железнорожденных.
Не прошло и часа, как их поймали. Одна собака сбила его с ног, другая вцепилась в ногу Кире, карабкавшейся по склону холма. Стая окружила их, собаки рычали и скалились, клацали зубами при каждом движении, не давали сдвинуться с места, пока не подъехал Рамси Сноу с загонщиками. Тогда он был ещё не Болтоном, а Бастардом. "Вот вы где, — сказал он, улыбаясь им сверху. — Уходить вот так, не попрощавшись — всё равно, что резать меня по живому. Неужели моё гостеприимство вам так быстро наскучило?" При этих словах Кира схватила камень и швырнула в него. Снаряд пролетел в добром полуметре от головы Рамси, и тот улыбнулся: "Мне придётся вас наказать".
Вонючка вспомнил отчаяние и ужас в глазах Киры. Никогда прежде ему не бросалось в глаза, как она молода, совсем ещё девочка, но что он мог сделать. Нас взяли из-за неё, подумал он. Если бы мы тогда разделились, как я хотел, одному из нас удалось бы скрыться.
От нахлынувших воспоминаний сдавило грудь. Вонючка отвернулся, в его глазах блестели слёзы. Что ему нужно от меня в этот раз? в отчаянии спрашивал он себя. Почему он просто не оставит меня в покое? Я ничего плохого не делал, в последнее время во всяком случае, почему меня нельзя просто оставить здесь в темноте. У него была такая крыса, жирная, тёплая, извивающаяся…
— Отправим его помыться? — поинтересовался Уолдер Малый.
— Его светлости нравится эта вонь, — ответил Уолдер Большой. — Потому он его Вонючкой и назвал.
Вонючка. Я Вонючка — забитая сучка. Ему нужно это помнить. Служи и повинуйся, помни, кто ты есть, и новой боли не будет. Так он обещал, так обещал его светлость. Да и вздумай он сопротивляться — не хватило бы сил. Силу из него выбили плетью, выморили голодом, сняли с кожей. Когда Уолдер Малый потянул его за собой, а Уолдер Большой призывно махнул факелом, он пошёл за ними послушно, как хорошо выдрессированная собака. Если бы у него был хвост, он бы поджал его.
Если бы у меня был хвост, Бастард его бы уже давно отрубил. Непрошеная, дурная, опасная мысль. Его светлость больше не был бастардом. Он Болтон, а не Сноу. Мальчишка-король на Железном Троне признал лорда Рамси законным отпрыском и пожаловал ему право носить имя своего лорда-отца. Назвать его Сноу означало напомнить, что он был прижит отцом вне брака, и навлечь на себя его бешеную ярость. Вонючка не должен забывать об этом. И своё имя, он не должен забывать своё имя. В какой-то момент, длившийся буквально полсекунды, он вдруг понял, что опять не может вспомнить его, и от ужаса споткнулся на крутой лестнице подземелья, упал, порвал штаны и до крови поранился. Уолдеру Малому пришлось ткнуть в него факелом, чтобы заставить подняться и идти дальше.
Они вышли во двор. На Дредфорт опускались сумерки, и над восточной стеной замка можно было наблюдать восход полной луны. Тень, которую в её бледном свете отбрасывали на промёрзшую землю под ногами высокие треугольные зубцы крепостной стены, напоминала ряд острых чёрных зубов. Воздух был морозным, сырым, полным полузабытых ароматов. Белый свет, произнёс про себя Вонючка, вот как пахнет белый свет. Он не знал, сколько времени провёл в подземелье, но по всему выходило не меньше полугода. Если не больше. А если прошло пять лет, или десять, или двадцать? Почувствовал бы я? Что, если я спятил, сидя там, внизу, и полжизни уже позади? Глупая мысль. Столько времени пройти не могло. Мальчишки Уолдеры были по-прежнему мальчишками. Если бы прошло десять лет, они сейчас были бы уже мужчинами. Надо это запомнить. Я не позволю ему свести себя с ума. Пусть забирает пальцы на руках, на ногах, пусть выколет мне глаза, пусть срежет уши по кусочку, но мой разум он не получит, разве что я сам захочу от него избавиться.
Уолдер Малый с факелом возглавлял процессию. За ним покорно плёлся Вонючка, а Уолдер Большой шёл за ним по пятам. Собаки лаяли в конурах. По двору кружил ветер, забираясь под ветхую ткань его грязных лохмотьев, и по коже пробегали мурашки. Несмотря на холод и сырость, снега нигде не было видно, хотя близость зимы ощущалась в воздухе. Вонючка размышлял о том, доживёт ли он до первого снега. Сколько пальцев останется у меня к тому времени на руках? А на ногах? Он поднёс руку к глазам и оторопел, увидев, какая она бледная, какая тощая. Кожа да кости, подумал он. У меня руки старика. Быть может, он ошибался насчёт мальчишек? А что, если это совсем не Малый и Большой Уолдеры, а сыновья тех мальчиков, которых он знавал когда-то?
В главном зале царил полумрак, пахло дымом. Зал освещали факелы, закреплённые в костяных руках, торчавших из стен. Высоко над головой чернели закопчённые деревянные стропила, а сводчатый купол зала терялся во мраке. Стоял тяжёлый дух вина, эля и жареного мяса. От этих запахов желудок Вонючки громко заурчал, рот наполнился слюной.
Уолдер Малый подталкивал его, и он брёл, спотыкаясь, вдоль длинных столов, за которыми ужинал гарнизон замка. Он чувствовал на себе взгляды. На лучших местах, сразу за помостом, сидели любимчики Рамси, Мальчики Бастарда. Костлявый Бен, старик-псарь, ухаживавший за ненаглядными гончими его милости. Деймон, известный как Дэймон А-ну-ка-потанцуй, светловолосый, похожий на мальчишку. Ворчун, лишившийся языка за то, что обронил неосторожное слово в присутствии лорда Русе. Кислый Алин. Скорняк. Жёлтый Дик. Ближе к дверям сидели те, кого Вонючка знал в лицо, если не по имени: присяжные рыцари, сержанты, солдаты, тюремщики, палачи. Были и совсем незнакомцы, кого он никогда прежде не видел. Он шёл вдоль столов, и одни морщили носы, а другие ржали над его видом. Гости, подумал Вонючка, приятели его светлости, и меня привели, чтобы их развлечь. Волна страха окатила его.
Бастард Болтона сидел за главным столом на месте своего отца, попивая из отцовского кубка. С ним ужинали двое стариков, и Вонючка мигом распознал в них лордов. Один — сухопарый, с колючим взглядом, длинной белой бородой и суровым, как зимние морозы, лицом. На нём была драная безрукавка из медвежьей шкуры, поношенная, засаленная. Под ней, хоть он и пришёл на застолье, была кольчуга. Второй лорд тоже был худощав, но первый держался прямо, а этот был весь перекорёжен. Одно его плечо было изрядно выше другого, он нависал над своим подносом, как коршун над падалью. Алчные серые глаза, жёлтые зубы, белая с серебром раздвоенная борода. Редкие клочки седых волос торчали на рябом черепе там и сям, зато серый шерстяной плащ его был прекрасен: тонкой работы, отделанный чёрным соболем, схваченный на плече кованой серебряной звездой.
Рамси был в чёрном и розовом: чёрные сапоги, пояс, ножны, чёрная кожаная безрукавка поверх розового дублета, словно иссечённого бордовой атласной отстрочкой. В правом ухе его сверкал гранат в форме капли крови. Но и в пышном одеянии он был всё так же безобразен: широкий в кости, с покатыми плечами, крупный, склонный к полноте; краснорожий, весь в прыщах, с приплюснутым носом, небольшим ртом и длинными тёмными волосами, сухими, как пакля. Его толстые мясистые губы были примечательны, но всё внимание приковывали к себе глаза. У него были отцовские глаза — маленькие, близко посаженные, невероятно светлые. Дымчато-серый — так называют этот цвет, но по правде глаза Рамси были лишены цвета как такового, напоминая два осколка грязноватого льда.
При виде Вонючки он улыбнулся влажными губами.
— А вот и он. Мой старый добрый угрюмый дружок.
И добавил для сидевших рядом:
— Вонючка всегда со мной, с самого моего детства. Мой лорд-отец подарил его мне в знак своей любви.
Лорды переглянулись.
— Я слышал, твой слуга мёртв, — произнёс крючковатый. — Говорили, его убили Старки.
Лорд Рамси захихикал.
— Железнорожденные могли бы вам рассказать, что мертвые не умирают, но восстают крепче и сильнее прежнего. Так и Вонючка. Впрочем, от него и вправду воняет могилой, в этом я с вами совершенно согласен.
— От него воняет дерьмом и блевотиной, — крючковатый старик отбросил обглоданную кость и вытер руки о скатерть. — Собственно, с какой целью мы наслаждаемся его обществом за ужином?
Второй лорд, осанистый старик в кольчуге, сверлил Вонючку суровым взглядом.
— А ты приглядись, — сказал он первому. — Поседел, похудел на три стоуна, это да, но он вовсе не из прислуги. Он никого тебе не напоминает?
Сгорбленный лорд снова поднял глаза и на этот раз разглядывал внимательнее, потом вдруг фыркнул:
— Это он? Не может быть. Подопечный Старка. Улыбчивый такой, всё время улыбался.
— Теперь он улыбается немного реже, — признался лорд Рамси. — Боюсь, я лишил его некоторой части красивых белых зубок.
— Лучше бы ты перерезал ему горло, — произнёс лорд в кольчуге. — Пёс, кусающий своего хозяина, годится разве что на шкуру.
— О, шкуру я с него как раз-таки снял, местами, — воскликнул Рамси.
— Это так, милорд. Я плохо вёл себя, милорд. Я был дерзок и… — он облизал губы, пытаясь сообразить, что же он ещё такого сделал. Служи и повинуйся, сказал он себе, и он пощадит, не тронет то, что ещё осталось. Служи, повинуйся, не забывай, как тебя зовут. Вонючка — покорная сучка. — …Я плохо вёл себя, и…
— У тебя рот в крови, — заметил Рамси. — Ты опять грыз пальцы, Вонючка?
— Нет. Нет, милорд, клянусь, — однажды, обезумев от боли, Вонючка попытался отгрызть себе безымянный палец, с которого сняли кожу. Лорд Рамси никогда не рубил пальцы просто так. Ему больше нравилось содрать с него кожу и оставить обнажённую плоть сохнуть, трескаться и гноиться. Вонючку пороли, растягивали на дыбе, резали, но всё это и близко не могло сравниться с муками, которые причиняло отсутствие кожи. От такой боли сходят с ума, долго терпеть её невозможно. Рано или поздно жертва взмолится: "Пожалуйста, хватит, хватит, прекратите эту боль, режьте", — и лорд Рамси не откажет в услуге. Они вдоволь наигрались в эту игру. Вонючка хорошо усвоил правила, его руки и ноги тому подтверждение, но в тот злосчастный раз он забылся и попытался самостоятельно положить конец мучениям, отгрызть себе палец. Рамси это не понравилось, и за свой проступок Вонючка поплатился ещё одним пальцем.
— Я ел крысу, — промямлил он.
— Крысу? — в светлых глазах Рамси сверкали отблески факелов. — Все крысы Дредфорта принадлежат моему лорду-отцу. Как ты посмел отобедать одной из них без моего позволения?
Вонючка не знал, что ответить, поэтому промолчал. Одно неверное слово — и он лишится очередного пальца на ногах, а то и на руках. Пока что на левой руке у него оставалось три пальца, а на правой были целы все, кроме мизинца. На правой ноге тоже не хватало только мизинца, а вот на левой — целых трёх пальцев. Иногда Рамси в шутку говорил, что надо бы восстановить симметрию. Но милорд всего лишь шутит, убеждал он себя. Он не хочет причинять мне боль, он сам говорил мне, он делает это, только если я даю ему повод. Его лорд милостив и добр. Он мог бы и с лица кожу снять кое за что из того, что Вонючка говорил раньше, когда ещё не выучил своё имя и своё место.
— Это начинает утомлять, — произнёс лорд в кольчуге. — Убей его, и дело с концом.
Лорд Рамси подлил себе эля:
— Это омрачило бы наш праздник. Вонючка, у меня для тебя чудесные новости. Я женюсь. Мой лорд-отец едет сюда, и везёт мне девушку из Старков. Дочь лорда Эддарда, Арью. Ты ведь помнишь малютку Арью?
Арья-что-под-ногами, чуть не сорвалось у него с губ. Арья-лошадка. Младшая из сестёр Робба, темноволосая, с вытянутым лицом, тощая, как жердь, вечно чумазая. А её хорошенькую сестру звали Санса. Он вспомнил, что мечтал когда-то, как лорд Эддард Старк выдаст за него Сансу, как перед всеми назовёт его сыном — дурацкие детские мечты. Хотя Арья…
— Да, я помню. Арья.
— Она станет леди Винтерфелла, а её лордом стану я.
Она же ещё ребёнок.
— Да, милорд. Примите мои поздравления.
— А согласен ли ты сопровождать меня на свадьбе, Вонючка?
Он замешкался с ответом.
— Если милорд этого желает.
— Желаю.
Он снова замешкался, пытаясь понять, нет ли в этом какой-то жестокой ловушки.
— Да, милорд. Если вам так угодно. Это честь для меня.
— В таком случае я распоряжусь забрать тебя из этих гнусных подвалов. Тебя отмоют до блеска, выдадут чистую одежду, накормят. Дадут вкусненькой мягкой кашки, ты ведь у нас любишь кашку? А может, даже и пирога с горохом и копчёной грудинкой. У меня будет для тебя небольшое задание, и ты должен стать сильным, как прежде, чтобы мне услужить. А ведь ты хочешь услужить мне, правда?
— Да, милорд. Я хочу этого больше всего на свете, — по телу пробежала дрожь. — Я ваш Вонючка. Умоляю, позвольте мне служить вам. Пожалуйста.
— Ну если ты так просишь… как я могу отказать, — улыбнулся Рамси Болтон. — Я собираюсь на войну, Вонючка. И ты поедешь со мной и поможешь мне привезти домой мою невинную невесту.

14. БРАН

Что-то в крике ворона заставило Брана содрогнуться. Я почти взрослый, напомнил он себе. Я должен быть храбрым.
Но воздух был колючим и холодным, наполненным страхом. Даже Лето боялся. Шерсть у него на загривке встала дыбом. Тени протянулись от холма, черные и голодные. Деревья склонились под тяжестью льда. Некоторые совсем не походили на деревья. Похороненные от корней до кроны в смерзшийся снег, они расположились на холме, словно великаны — чудовищные и уродливые создания, сгорбленные от ледяного ветра.
— Они здесь, — странник выхватил меч.
— Где? — Мира говорила шепотом.
— Недалеко. Я не знаю. Где-то.
Ворон вскрикнул опять.
— Ходор, — прошептал Ходор.
И спрятал руки подмышки. Сосульки повисли на его коричневой бороде, а усы превратились в кусок замерзших соплей, краснеющих в свете заката.
— Волки тоже близко, — предупредил Бран. — Те, что преследовали нас. Лето чует их всякий раз, когда мы идем по ветру.
— Волки — наименьшая из наших бед, — сказал Холодные Руки. — Мы должны подняться. Скоро стемнеет. Хорошо бы вам до ночи быть внутри. Ваше тепло привлечет их.
Он взглянул на запад, где свет заходящего солнца слегка виднелся сквозь деревья, как зарево далекого пожара.
— Здесь одна дорога? — спросила Мира.
— Есть черный ход в трех лигах к северу, на дне карстовой пещеры.
Он мог больше ничего не говорить. Даже Ходор не справился бы со спуском в воронку с Браном на плечах, а что касается Жойена, так у того сил пройти три лиги было не больше, чем пробежать тысячу.
Мира взглянула на холм.
— Подъем выглядит безопасным.
— Выглядит, — мрачно пробормотал их проводник. — Ты чувствуешь холод? Здесь что-то есть. Где они?
— В пещере? — предположила Мира.
— Пещера охраняется. Они не могут пройти, — Холодные Руки указал мечом в сторону холма. — Вход там, на полпути наверх, та расщелина в скале между чардревами.
— Я вижу его, — сказал Бран. Вороны влетали и вылетали оттуда.
Ходор пошевелился:
— Ходор.
— Выемка в скале, вот и все, что я вижу, — сказала Мира.
— Там есть проход. Крутой и извилистый в начале, словно ручей, пробивающий скалу. Если вы дойдете до него, будете в безопасности.
— А как же ты?
— Пещера охраняется.
Мира вгляделась в расщелину на склоне холма.
— Она не дальше тысячи ярдов отсюда.
Да, думал Бран, но весь этот путь — вверх по склону. Холм был крутым и порос лесом. Хотя снегопад кончился три дня назад, снег не растаял. Землю под деревьями покрывало белое, нигде не тронутое полотно.
— Здесь никого, — храбро заявил Бран. — Посмотрите на снег. Никаких следов.
— Белые ходоки легко ступают по снегу, — ответил Холодные Руки. — Они не оставляют следов.
Один из воронов опустился на его плечо. Только дюжина больших черных птиц по-прежнему сопровождала их. Остальные исчезли по пути, каждое утро их становилось меньше.
— Приди, — крикнула птица. — Приди, приди.
Трехглазая ворона, подумал Бран, зеленый провидец.
— Не так далеко, — сказал он вслух. — Немного покарабкаться, и мы будем в безопасности. Наверное, даже сможем развести костер.
Все, кроме проводника, замерзли, промокли и проголодались, а Жойен Рид был слишком слаб, чтобы передвигаться без чьей-либо помощи.
— Идите, — Мира Рид склонилась над братом.
Жойен сидел с закрытыми глазами на поваленном дереве, и его сильно трясло. Та небольшая часть его лица, которую можно было видеть из-под капюшона и шарфа, казалась такой же бесцветной, как и снег вокруг, но легкие клубы пара все еще появлялись при каждом слабом выдохе. Мира несла его весь день.
Еда и огонь вернут его к жизни, Бран пытался убедить себя, хотя сам не был в этом уверен.
— Я не могу сражаться и нести Жойена одновременно, подъем слишком крут, — сказала Мира. — Ходор, ты донесешь Брана до пещеры.
— Ходор, — хлопнул в ладоши Ходор.
— Жойену просто нужна еда, — с жалостью сказал Бран.
Прошло двенадцать дней с тех пор, как лось свалился в третий и последний раз, и Холодные Руки опустился на колени в сугроб и прошептал благословление на каком-то странном языке, перерезая животному глотку. Бран заплакал, словно маленькая девочка, когда хлынула алая кровь. Никогда он не чувствовал себя настолько ущербным, беспомощно наблюдая, как Мира Рид и Холодные Руки разделывают храброго зверя, который вез их до сих пор. Он говорил себе, что не притронется к мясу, что лучше голодать, чем съесть друга, но в итоге поел дважды: один раз сам, а другой — в шкуре Лета. Каким бы тощим и изголодавшимся ни был лось, его мясо поддерживало их в течение семи дней, пока они не доели последний кусочек, сгрудившись вокруг костра на руинах старого городища.
— Ему нужно поесть, — согласилась Мира, поглаживая лоб брата. — Нам всем нужно, но тут нет еды. Идите.
Бран сморгнул слезу и почувствовал, как она замерзает на его щеке. Их проводник взял за руку Ходора:
— Свет уходит. Если они еще не здесь, то будут уже скоро. Идем.
На этот раз безмолвный, Ходор стряхнул с себя снег и начал пробираться наверх, сквозь сугробы, с Браном на спине. Холодные руки двигался рядом, держа клинок наготове. Лето замыкал шествие. Некоторые сугробы были выше него, и лютоволку приходилось нырять в них с головой, а затем останавливаться, чтобы отряхнуться. Когда они поднялись повыше, Бран неловко повернулся в корзине и увидел, как Мира обхватила брата, помогая ему подняться на ноги. Он слишком тяжелый для нее. Она оголодала и уже не такая сильная, как раньше. Ухватившись за свое лягушачье копье одной рукой, она втыкала зубцы в снег для большей опоры. Мира только начала борьбу со склоном холма, и она то несла младшего брата, то тащила его волоком, когда Ходор прошел между двумя деревьями, и Бран потерял ее из виду.
Холм становился все круче, снежные наносы трескались под ботинками Ходора. Один раз камень сдвинулся под его ногой, и Ходор заскользил назад, чуть не упав вниз со склона. Странник спас его, поймав за руку.
— Ходор, — сказал Ходор.
Каждый порыв ветра поднимал в воздух белый порошок, сверкающий хрусталем в последних лучах солнца. Вороны кружили вокруг них. Один улетел вперед и исчез в пещере. Осталось восемьдесят ярдов, думал Бран, это совсем недалеко.
Внезапно Лето остановился у крутого участка нетронутого белого снега. Лютоволк повернул голову, понюхал воздух и зарычал. Шерсть вздыбилась, и он начал пятиться.
— Ходор, стой, — сказал Бран. — Ходор, Подожди.
Что-то было не так. Лето чуял это, а потому и Бран. Что-то плохое. Что-то рядом.
— Ходор, нет, иди назад.
Холодные Руки по-прежнему карабкался, и Ходор не хотел отставать. "Ходор, ходор, ходор", — громко ворчал он, чтобы заглушить жалобы Брана. Его дыхание стало тяжелым. Бледный туман поднимался в воздухе. Он сделал шаг, потом другой. Снег доходил почти до пояса, а склон становился все круче. Наклонившись вперед, цепляясь за камни и деревья руками, Ходор взбирался наверх. Еще шаг. И еще. Потревоженный Ходором снег скользил вниз, превращаясь за ними в небольшую лавину.
Шестьдесят ярдов. Бран вытянул шею, чтобы лучше видеть пещеру. Затем он увидел кое-что еще.
— Огонь! — в небольшой расщелине между чардревами что-то мерцало, красноватый свет звал к себе сквозь опускающийся сумрак. Смотрите, кто-то…
Ходор вскрикнул. Потом закружился, споткнулся и упал.
Бран почувствовал как мир вращается вокруг него, когда огромный помощник конюха закрутился с бешеной скоростью. Резкий удар вышиб дыхание. Его рот наполнился кровью, а Ходор продолжал катиться, давя собой покалеченного мальчика.
Что-то схватило его за ногу. На мгновение Бран подумал, что какой-то корень запутался вокруг его лодыжки… пока корень не пошевелился. Рука, увидел он, когда существо прорвалось сквозь снег.
Ходор пнул его, обрушив покрытую снегом подошву прямо на лицо мертвяка, но тот, казалось, даже не заметил удара. Затем они схватились, пиная и царапая друг друга, и заскользили вниз по склону.
Снег наполнил рот и нос Брана, как только они перевернулись, но через секунду он снова оказался наверху. Что-то треснуло его по голове — камень, кусок льда или кулак мертвеца — точно нельзя было сказать, и он выпал из корзины, растянувшись поперек склона и сплевывая снег. В руке остался вырванный клок волос Ходора.
Повсюду вокруг него из-под снега поднимались мертвецы.
Два, три, четыре. Бран потерял счет. Они стремительно возникали из снежных туч. Некоторые носили черные плащи, некоторые — рваные шкуры, некоторые были вообще без одежды. У всех была бледная кожа и черные руки. А глаза горели, словно холодные голубые звезды.
Трое напали на проводника. Бран увидел, как Холодные Руки полоснул мечом одного из них по лицу. Существо продолжало наступать, тесня странника к остальным. Еще двое преследовали Ходора, неуклюже спускаясь по склону. С чувством беспомощного ужаса Бран осознал, что Мира поднимается прямо в это безумие. Он раскидал снег и предупреждающе закричал.
Что-то схватило его.
И его крик превратился в вопль. Бран схватил и бросил горсть снега, но мертвяк даже не моргнул. Одна черная рука полезла ему в лицо, другая — к животу. Пальцы были как железные. Он собирается вырвать у меня кишки.
Но между ними внезапно оказался Лето. Перед глазами Брана мелькнула кожа, рвущаяся, как дешевая ткань, и послышался хруст костей. Он увидел оторванное запястье, извивающиеся бледные пальцы, выцветший черный рукав. Черный, подумал Бран, он носит черное, он был дозорным. Лето бросил руку, повернулся и вонзил зубы в шею мертвеца. Горло твари взорвалось ошметками бледного гнилого мяса, когда большой серый волк отскочил с куском плоти в зубах.
Оторванная рука все еще двигалась. Бран откатился от нее. Лежа на животе, царапая снег, он видел, как мелькают бледные деревья в снежных одеяниях, и оранжевое свечение между ними.
Пятьдесят ярдов. Если он сможет преодолеть пятьдесят ярдов, там им до него не добраться. Перчатки промокли, когда он, цепляясь за корни и камни, пополз по направлению к свету. Чуть дальше, еще чуть-чуть. Потом ты сможешь отдохнуть у огня.
Последний луч света уже погас среди деревьев. Настала ночь. Холодные Руки рубил и резал окруживших его мертвецов. Лето повалил одного и рвал зубами его лицо. Никто не обращал внимания на Брана. Он прополз немного вверх, волоча бесполезные ноги. Если я смогу добраться до пещеры…
— Хоооодор… — донесся стон откуда-то снизу.
И вдруг он перестал быть Браном, сломанным мальчиком, ползущим по снегу. Он оказался Ходором на полпути вниз по холму, и мертвяк лез ему в глаза. С ревом он поднялся на ноги и отбросил от себя существо. Оно упало на одно колено, начало вставать снова. Бран вытащил меч Ходора из-за пояса. Глубоко внутри мальчик слышал, как жалобно скулит в нем бедный Ходор, но снаружи оставался семью футами ярости со старым железом в руке. Он замахнулся и обрушил меч на мертвеца, лезвие с чавкающим звуком вошло в мокрую шерстяную ткань, ржавую кольчугу и сгнившую кожу, врезаясь под ними в плоть и кости.
— ХОДОР! — зарычал он и рубанул опять.
На этот раз голова мертвяка слетела с шеи, и на одну секунду он возликовал… пока пара мертвых рук не потянулась слепо к его горлу.
Бран отступил, истекая кровью, но Мира Рид оказалась рядом, лягушачье копье вошло глубоко в спину существа.
— Ходор, — снова заорал Бран и помахал сверху ей рукой, — ходор, ходор!
Жойен слабо шевелился там, где она опустила его на землю. Бран подошел к нему, выронил меч и, взяв мальчика на руки Ходора, неловко встал на ноги.
— ХОДОР! — проревел он.
Мира повела их вверх по холму, отталкивая копьем мертвяков, когда они подходили ближе. Существа не чувствовали боли, но были медлительными и неуклюжими. "Ходор, ходор, ходор", — повторял Ходор при каждом шаге. Он задался вопросом, что подумала бы Мира, скажи он неожиданно, что любит ее.
На снегу над ними танцевали объятые пламенем фигуры.
Мертвяки, понял Бран. Кто-то поджег мертвяков.
Лето рычал и щелкал зубами, танцуя вокруг ближайшего — горящими останками того, что когда-то было крупным мужчиной. Он не должен подходить так близко. Что он делает? Затем он увидел себя, растянувшегося на снегу лицом вниз. Лето пытался отогнать от него это существо. Что будет, если он убьет меня, задумался мальчик. Останусь ли я Ходором навечно? Вернусь ли в шкуру Лето? Или я просто умру?
Мир закружился перед его глазами. Белые деревья, черное небо, красный огонь — все вертелось, сдвигалось, путалось. Он почувствовал, что споткнулся, и услышал, как Ходор кричит:
— Ходор ходор ходор ходор! Ходор ходор ходор ходор! Ходор ходор ходор ходор!
Туча воронов вылетела из пещеры, и он увидел девочку, размахивающую факелом. На мгновение Бран подумал, что это его сестра Арья… безумие, он же знал, что сестра за тысячи лиг отсюда или мертва. Но вот она — худая, оборванная, дикая, с растрепанными волосами. Слезы выступили на глазах Ходора, замерзая в лед.
Все вокруг вывернулось наизнанку, и Бран снова очутился в своем теле, наполовину погребенный в снег. Горящий мертвяк навис над ним, заслоняя собой деревья в снежных саванах. Это был один из голых, увидел Бран за мгновение до того, как с ближайшего дерева упал снег и накрыл его с головой.
Бран пришел в себя, лежа на куче сосновых иголок под каменным сводом. Пещера. Я в пещере. Он чувствовал вкус крови во рту, но рядом горел костер, тепло разливалось по его лицу, и он еще никогда не чувствовал себя лучше. Рядом был Лето, обнюхивающий его, и Ходор, с которого капал тающий снег. Мира держала голову Жойена на коленях. И Арья стояла над ними, сжимая факел.
— Снег, — сказал Бран. — Он упал на меня. Похоронил меня.
— Спрятал тебя. Я тебя вытащила. — Мира кивнула в сторону девочки. — Хотя это она спасла нас. Факел… огонь убивает их.
— Огонь сжигает их. Огонь всегда голоден.
Это был голос не Арьи, не детский голос. Это был голос женщины, высокий и мелодичный, со странной музыкой, не похожей ни на что, слышанное им, и с грустью, разбивающей ему сердце. Бран прищурился, чтобы разглядеть ее получше. Это была девочка, но меньше Арьи, с пятнистой кожей, как у лани, стоящей под покровом листвы. У нее были необычные глаза — большие и блестящие, зеленые с золотом, с узким кошачьим зрачком. Ни у кого не бывает таких глаз. Каштановые, с красновато-золотистым отливом волосы были цвета осени, с вплетенными в них лианами, веточками и увядшими цветами.
— Кто ты? — спросила Мира Рид.
Бран понял:
— Дитя. Дитя Леса.
Он вздрогнул, скорее от изумления, чем от холода. Они очутились в одной из сказок Старой Нэн.
— Первые Люди назвали нас детьми, — пояснила маленькая женщина. — Великаны называли нас вох дак наг гран — беличий народец, потому что мы были маленькими, быстрыми и любили деревья. Но мы не белки и не дети. На истинном языке имя нашего народа означает: те, кто поют песнь земли. К тому времени, как было произнесено первое слово на вашем древнем языке, мы пели наши песни уже десять тысяч лет.
— Но сейчас ты говоришь на общем, — заметила Мира.
— Для него. Для мальчика Брана. Я родилась во времена драконов, двести лет я ходила по миру людей, смотрела, слушала и училась. Я могла бы продолжать ходить, но мои ноги болят и мое сердце устало, поэтому я вернулась домой.
— Двести лет? — спросила Мира.
Дитя Леса улыбнулась:
— Люди — вот настоящие дети.
— У тебя есть имя? — спросил Бран.
— Когда оно мне нужно, — она махнула факелом в сторону расщелины в черной стене пещеры. — Наш путь лежит вниз. Вы должны идти со мной.
Бран вздрогнул опять:
— Странник…
— Он не может идти с нами.
— Но они убьют его.
— Нет. Они давно убили его. Идемте. Там внизу теплее, и ничто не будет вам угрожать. Вас ожидают.
— Трехглазая ворона? — спросила Мира.
— Видящий сквозь зелень, — с этими словами она пошла вглубь, и им оставалось только следовать за ней.
Мира помогла Брану забраться на спину Ходору, хотя его корзина была наполовину сломана и промокла от талого снега. Затем Мира подставила плечо брату и помогла ему встать на ноги. Он открыл глаза:
— Что? — бормотал он. — Мира? Где мы? — затем увидел огонь и улыбнулся. — Я видел очень странный сон.
Узкий извилистый проход был таким низким, что Ходору скоро пришлось пригнуться. Бран вжался в корзину, но вскоре все равно начал задевать и биться затылком о потолок. Сверху ему на волосы и глаза сыпалась грязь, а как-то раз он врезался лбом в толстый белый корень, растущий из стены тоннеля. С корня свисали усики, оплетенные паутиной.
Дитя Леса шла перед ними с факелом в руке. Плащ из листьев шуршал за ее спиной, но проход так сильно петлял, что Бран скоро потерял девочку из виду. Только отблески факела на стенах тоннеля теперь освещали дорогу. Когда они спустились еще ниже, пещера разделилась, но в левом ответвлении царила непроглядная тьма, и даже Ходор догадался идти направо, за факелом.
Из-за бегущих теней казалось, что стены тоже шевелятся. Бран увидел огромных белых змей, выползающих из земли, и его сердце заколотилось от ужаса. Ему показалось, что они забрели по ошибке в гнездо молочных змей или гигантских могильных червей — бледных, рыхлых и мягких. У могильных червей есть зубы.
Ходор тоже увидел их.
— Ходор, — захныкал он, не желая идти дальше.
Но девочка остановилась, чтобы они смогли ее догнать, и в неподвижном свете факела Бран понял: змеи были всего лишь белыми корнями, вроде того, о который он ударился головой.
— Это корни чардрев, — сказал он. — Помнишь сердце-древо в богороще, Ходор? Белое дерево с красными листьями? Дерево не может причинить тебе вред.
— Ходор, — Ходор устремился вперед вслед за их провожатой и ее факелом, в глубины земли.
Они прошли еще развилку, затем еще одну, после чего оказались в гулкой пещере — огромной, как главный чертог Винтерфелла. Каменные зубы свисали с потолка, еще больше их росло из пола пещеры. Дитя Леса в своем лиственном плаще легко находила между ними тропинку. Время от времени она останавливалась и нетерпеливо махала факелом. Сюда, словно говорило пламя, сюда, сюда, быстрее.
Там было еще множество проходов и каменных чертогов, и Бран слышал, как где-то справа от него капает вода. Когда он обернулся посмотреть в ту сторону, то встретил взгляд чужих глаз. Глаза с вертикальными зрачками ярко блестели, отражая свет факела. Дети Леса, сказал себе Бран, девочка не единственная. Но вместе с этим ему вспомнилась сказка Старой Нэн о детях Генделя.
Корни были повсюду: изгибаясь, они проникали через землю и камни, закрывали одни проходы и поддерживали своды других. Все цвета исчезли, внезапно понял Бран. Мир состоял из черной земли и белых корней. У сердца-древа в Винтерфелле были корни толщиной с ногу великана, но здесь встречались корни даже толще. И Бран никогда не видел их в таком количестве. Наверное, над нами растет целая роща чардрев.
Свет снова исчез. Маленькая девочка, которая вовсе не была девочкой, могла двигаться очень быстро. Ходор поспешил за ней, но что-то хрустнуло у него под ногами. Он остановился так резко, что Мира с Жойеном чуть не врезались в него.
— Кости, — сказал Бран. — Это кости.
Земля была усыпана костями птиц и животных. Но были и другие: крупные, которые могли принадлежать великанам, и небольшие, которые могли быть костями детей. По обе стороны, из высеченных в каменных стенах ниш на них смотрели черепа. Бран заметил черепа медведя и волка, полдюжины человеческих и столько же — великаньих. Все остальные были маленькими, необычной формы. Дети Леса. Корни росли прямо из черепов и оплетали все вокруг. На некоторых сидели вороны, следившие за проходящими людьми блестящими черными глазками.
Конечная часть их долгого пути во тьме была самой крутой. Последний спуск Ходор проехал на заднице, скользя и налетая на сломанные кости, грязь и камни. Девочка ждала их внизу, у края естественного моста над зияющей бездной. Бран слышал, как внизу бежит вода. Подземная река.
— Нам надо перейти на ту сторону? — спросил Бран, когда Риды съехали вниз позади него.
Мысль об этом пугала его. Если Ходор поскользнется на узком мосту, они будут падать очень долго.
— Нет, мальчик, — сказала Дитя. — Обернись.
Она подняла факел повыше, и свет как будто сдвинулся и изменился. Мгновение огонь был красно-оранжевым, заполняя пещеру румяным свечением, но затем цвета поблекли, оставив лишь черный и белый. Позади ахнула Мира. Ходор повернулся.
Бледный лорд в черных как смоль одеяниях сидел на сплетенном чардревами троне, в гнезде из корней, что обнимали его усохшие члены, словно мать — младенца.
Его тело напоминало скелет, а одежда настолько истлела, что сначала Бран принял его за еще один труп, так долго пролежавший здесь, что корни проросли над ним, под ним и сквозь него. Кожа мертвого лорда была белой, за исключением кроваво-красного родимого пятна, тянувшегося от щеки к шее. Его белые волосы были тонкими, как корневые волоски, и такими длинными, что касались земли. Корни обвились вокруг ног, подобно древесным змеям. Один зарылся сквозь остатки ткани в сухую плоть бедра и выходил из плеча. Побеги темно-красных листьев росли из черепа, лоб покрывали серые грибы. Кожи оставалось немного, она обтягивала его лицо, тугая и жесткая, словно белая замша, и то тут, то там проглядывали желто-коричневые кости.
— Вы трехглазая ворона? — услышал свой голос Бран.
У трехглазой вороны должно быть три глаза. А у него только один, и тот — красный. Бран ощутил, как этот глаз уставился на него — кровавый омут, блестящий в свете факела. На месте второго из пустой глазницы рос тонкий белый корень, спускаясь по щеке к шее.
— В… ворона? — голос бледного лорда был бесстрастен. Губы двигались медленно, будто позабыв, как складывать слова. — Да, когда-то. Черный наряд и черная кровь. — Его одежда истлела и прохудилась, покрытая мхом и изъеденная червями, но когда-то она была черной. — Я был многими, Бран. Теперь я стал таким, как ты меня видишь, и теперь ты понимаешь, почему я не мог прийти к тебе… кроме как во сне. Я долго наблюдал за тобой, наблюдал тысячей глаз и одним. Я видел твое рождение, а до этого — рождение твоего лорда-отца. Я видел твой первый шаг, слышал твое первое слово, был в твоем первом сне. Я смотрел, как ты упал. А теперь ты, наконец, пришел ко мне, Брандон Старк, хотя уже поздно.
— Я здесь, — сказал Бран, — только я сломанный. Вы… вы исцелите меня… то есть мои ноги?
— Нет, — сказал бледный лорд. — Это не в моей власти.
Глаза Брана наполнились слезами. Мы проделали такой длинный путь. В пещере отдавался эхом шум черной реки.
— Ты никогда не будешь ходить снова, Бран. Но ты будешь летать, — пообещали бледные губы.

15. ТИРИОН

Долгое время он не шевелился, лежа неподвижно на куче старых мешков, служивших ему постелью, прислушиваясь к ветру в снастях и плеску реки о корпус судна.
Полная луна плыла над мачтой. Она следует за мной вниз по реке, наблюдая своим огромным глазом. Несмотря на теплоту затхлых кож, которыми он укрылся, карлика била дрожь. Мне нужна чаша с вином. Дюжина чаш вина. Но скорее луна начнёт подмигивать, чем этот сукин сын Гриф позволит ему утолить жажду. Вместо этого он пил воду, что обрекало его на бессонные ночи и дни в поту и ознобе.
Карлик сел, сжимая голову руками. Я спал? Подробности сна уже улетучились. Ночи никогда не были добры к Тириону Ланнистеру. Ему всегда плохо спалось, даже на мягких перинах. Он устроил себе постель на крыше каюты "Робкой девы", используя вместо подушки бухту пеньковой веревки. Здесь ему нравилось больше, чем в тесном корабельном трюме: воздух был свежее, а речные звуки куда приятнее, чем храп Утки. Но за удовольствия пришлось платить — палуба была жесткой, и когда он просыпался, его тело ныло и не сгибалось, а ноги затекали и болели.
Сейчас они пульсировали, а икры стали твердыми, как дерево. Он размял их пальцами, попытавшись унять боль, но когда встал, она все еще ощущалась, заставив его измениться в лице. Мне нужна ванна. Его детская одежда воняла, да и он тоже. Другие купались в реке, но Тирион пока не решался присоединиться к ним: некоторые черепахи, которых он видел на мелководье, выглядели достаточно большими, чтобы перекусить его пополам. Костоломы, называл их Утка. Кроме того, карлик не хотел, чтобы Лемора видела его голым.
Деревянная лестница спускалась с крыши каюты. Тирион натянул сапоги и слез на палубу, где возле жаровни расположился Гриф, укутанный в свой плащ из шкуры волка. Наемник сам нес ночную вахту, принимая ее, когда команда ложилась спать, и отдыхая после восхода солнца.
Тирион присел напротив и стал греть руки над углями. Над рекой пели соловьи.
— Скоро день, — сказал он Грифу.
— Недостаточно скоро. Нам нужно продолжать путь.
Если бы это зависело от Грифа — "Робкая Дева" спускалась бы вниз по течению и ночью. Но Яндри и Исилла отказывались рисковать лодкой и плыть в темноте. Верхняя Ройна была полна коряг, застрявших под водой, каждая из которых могла распороть корпус лодки. Но Гриф не желал ничего знать. Все, что занимало его мысли — как бы побыстрее добраться в Волантис.
Взгляд наемника постоянно перемещался, выискивая в ночи… что? Пиратов? Каменных людей? Ловцов рабов? Карлик осознавал, что на реке их подстерегало много опасностей, но Гриф казался Тириону самой грозной из них. Он напоминал ему Бронна, однако тот обладал черным юмором наемника, а вот у Грифа чувство юмора отсутствовало напрочь.
— Я готов убить за чашу вина, — пробормотал Тирион.
Гриф не ответил. Ты умрешь прежде, чем доберешься до вина, казалось, говорили его бледные глаза. Тирион напился до потери сознания в первую ночь на "Робкой деве". На следующий день он чувствовал себя так, словно драконы дрались у него в голове. Гриф увидел, как его рвало через борт, и сказал: "Больше ты пить не будешь".
"Но вино помогает заснуть," — возразил ему тогда Тирион. Вернее, вино спасает от снов.
"Тогда бодрствуй," — ответил неумолимый Гриф.
На востоке первые солнечные лучи заливали небо над рекой. Воды Ройны медленно превращались из черных в синие, под цвет волос и бороды наемника. Гриф поднялся на ноги:
— Остальные скоро проснутся. Палуба твоя.
Соловьи умолкли, запели речные жаворонки. В тростниках и на отмелях показались белые цапли. В небе засияли облака: розовые и фиолетовые, коричневые и золотые, жемчужные и шафранные. Одно облако напоминало дракона. Кто — то однажды написал: "Если человеку довелось увидеть летящего дракона, пусть остается дома и мирно возделывает свой сад, ведь во всем мире нет большего чуда." Тирион почесал шрам и попытался припомнить автора. В последнее время драконы часто занимали его мысли.
— Доброе утро, Хугор, — септа Лемора вышла на палубу. Ее белое одеяние было перехвачено вокруг талии поясом, сотканном из тканей семи разных цветов. Распущенные волосы свободно спадали на плечи. — Как спалось?
— Урывками, милая леди. Вы снова снились мне.
Сон наяву. Он не мог уснуть, поэтому расслаблялся, запуская руку между бедер и представляя себе, как септа скачет на нем, а ее большие груди подпрыгивают в такт.
— Не сомневаюсь, что это был порочный сон. Вы порочный человек. Не хотите помолиться со мной и попросить искупления грехов?
Только если молиться мы будем так, как это делают на Летних Островах.
— Нет, но передайте Деве от меня долгий сладкий поцелуй.
Смеясь, септа прошла на нос лодки, чтобы исполнить свой ежедневный ритуал — утреннее купание в реке.
— Определенно, эту посудину назвали не в вашу честь, — крикнул Тирион, когда она скинула одежды.
— Мать и Отец создали нас по своему подобию, Хугор. Мы должны гордиться своим телом, потому что оно сотворено богами.
Боги, наверное, были пьяны, когда занимались моим телом. Карлик смотрел, как септа Лемора скользнула в воду. Зрелище всегда возбуждало его. В этом было что-то восхитительно порочное — представлять, каково было бы стянуть с септы белые тряпки и раздвинуть ей ноги. Лишить невинности. Хотя Лемора была далеко не так невинна, как казалась. Подобные растяжки на ее животе могли появиться лишь после родов.
Яндри и Исилла встали с первыми лучами солнца и уже занимались своими делами. Яндри проверял оснастку и время от времени бросал взгляды в сторону септы Леморы. Его маленькая смуглая жена не обращала на это внимания. Она подбросила щепок в жаровню на задней палубе, поворошила угли почерневшим клинком и начала месить тесто для утренних лепешек.
Лемора вскарабкалась на палубу, и Тирион наслаждался, глядя, как вода стекает между ее грудей, а гладкая кожа сверкает золотом в утренних лучах. Ей было за сорок, скорее милая, чем красивая, но все еще сохранившая привлекательность. Вожделеть почти так же хорошо, как и пить, решил он. Это заставляло его чувствовать себя живым.
— Видел черепаху, Хугор? — спросила септа, выжимая волосы. — Большую рубчатую?
Лучше всего было наблюдать за черепахами рано утром. В середине дня они опускались на глубину или прятались в ямах вдоль берега, но когда солнце только начинало подниматься, они выплывали на поверхность. Некоторым нравилось плыть рядом с лодкой. Тирион успел мельком увидеть с дюжину различных видов: больших и маленьких, с плоскими спинами и мягкими панцирями, красноухих и зубчатых, коричневых, зеленых, черных, когтистых и рогатых; черепах, чьи ребристые узорчатые панцири были покрыты золотыми, яшмовыми и кремовыми разводами. Некоторые были настолько велики, что могли бы нести человека на своих спинах. Яндри клялся, что ройнарская принцесса имела обыкновение переправляться на них через реку. Он и его жена были с берегов Зеленокровки — пара дорнийских сирот, вернувшихся к Матери Ройне.
— Рубчатую я пропустил.
Я разглядывал голую женщину.
— Бедняжка, — Лемора натянула тунику через голову, — я знаю, ты встаешь так рано в надежде увидеть черепах.
— Я также любуюсь восходом солнца.
Это всё равно что смотреть на деву, встающую голышом из ванны. Одни могут быть симпатичнее других, но все в равной степени полны обещаний.
— Черепахи тоже преисполнены собственного очарования, должен признать. Ничто не доставляет мне большего удовольствия, чем вид двух красиво очерченных… панцирей.
Септа Лемора рассмеялась. Как и у всякого пассажира "Робкой девы", у нее были свои секреты. Она словно приглашала раскрыть их. Я не хочу узнавать ее поближе, я просто хочу ее трахнуть. И это ей тоже было известно. Повесив кристалл септы на шею и уложив его в ложбинке между грудей, она дразнила его улыбкой.
Яндри поднял якорь, стянул один из длинных шестов с крыши каюты и оттолкнулся. Две цапли, вытянув головы, наблюдали, как "Робкая Дева" отплыла от берега, выходя на середину потока. Лодка медленно заскользила вниз по течению. Яндри перешел к румпелю, Исилла переворачивала лепешки. Она поставила железную сковороду на жаровню и выложила на нее бекон. Иногда она готовила лепешки и бекон, в другие дни — бекон и лепешки. Раз в две недели была рыба, но не сегодня.
Пока Исилла отвернулась, Тирион стащил из жаровни лепешку, метнувшись прочь как раз вовремя, чтобы избежать встречи с ее грозной деревянной ложкой. Лучше всего было есть лепешки горячими, обмакивая в масло и мед. Запах жарящегося бекона вскоре выманил из трюма Утку. Он понюхал жаровню, схлопотал от Исиллы ложкой и пошел на корму пустить утреннюю струю.
Тирион проковылял вслед за ним.
— Вот на что стоит посмотреть, — съязвил он, когда они опорожняли свои мочевые пузыри, — карлик и утка, преумножающие силу могучей Ройны.
Яндри захрюкал от смеха:
— Матери Ройне не нужна твоя жидкость, Йолло. Она и так величайшая река в мире.
Тирион стряхнул последние капли:
— Достаточно великая, чтобы утопить карлика, в этом я согласен. Однако Мандер такой же ширины, равно как и устье Трезубца. А Черноводная даже глубже.
— Ты не знаешь эту реку. Вот подожди и увидишь.
Бекон покрылся хрустящей корочкой, а лепешки приобрели золотисто-коричневый цвет. Юный Гриф, зевая, вышел на палубу.
— Всем доброе утро.
Парень был ниже Утки, но его долговязое сложение говорило, что он еще вытянется. Этот безбородый юнец мог бы заполучить любую девку в Семи Королевствах, с синими волосами или без них. Они бы таяли под его взглядом. У Юного Грифа были голубые глаза, как и у отца, но если у того они почти бесцветные, то у мальчишки — темные. При свете лампы они становились черными, а на закате казались фиолетовыми. Ресницы же были длинными, как у девушки.
— Чую запах бекона, — объявил юноша, натягивая ботинки.
— Хороший бекон, — сказала Исилла. — Садись.
Она кормила их на корме: навязывала Юному Грифу лепешки с медом и лупила Утку ложкой по рукам всякий раз, когда тот хотел загрести побольше бекона. Тирион взял две лепешки, положил между ними кусок бекона и отнес Яндри, стоящему у румпеля. Затем помог Утке установить большой треугольный парус "Робкой Девы". Яндри вывел их на середину реки, где течение было сильнее. "Робкая Дева" оказалась прекрасным судном. С неглубокой посадкой, она могла продолжать свой путь даже по самым маленьким речным притокам и преодолевать песчаные отмели, на которые сели бы суда большего размера. С поднятыми парусами и при хорошем течении, лодка могла развивать порядочную скорость. Яндри уверял, что это вопрос жизни и смерти в верхнем течении Ройны.
— Вверх от Печалей нет законов уже тысячи лет.
— И людей, как я погляжу. — Он видел какие-то руины на берегах реки, груды камней, заросшие лозой, мхом и цветами, но никаких признаков человеческого жилья.
— Ты не знаешь реки, Йолло. В любой излучине могут скрываться пиратские лодки, а среди развалин — прятаться беглые рабы. Их ловцы редко заходят так далеко на север.
— Ловцы рабов были бы приятной заменой черепахам.
Не будучи беглым рабом, Тирион не боялся быть пойманным. И ни один пират не стал бы утруждаться и захватывать лодку, движущуюся вниз по течению — ценные товары из Волантиса везли в противоположную сторону.
Когда с беконом было покончено, Утка толкнул Юного Грифа в плечо:
— Пора набивать синяки. Думаю, сегодня будем сражаться на мечах.
— На мечах? — ухмыльнулся Юный Гриф. — Что ж, это будет забавно.
Тирион помог ему одеться в толстые штаны, подбитый дублет и старые помятые стальные латы. Сир Ролли облачился в свою кольчугу и броню из вареной кожи. Оба надели шлемы и взяли тупые мечи из сундука с оружием. Они расположились на корме, нетерпеливо поглядывая друг на друга, а остальная компания собралась поглазеть.
Когда они бились на деревянных или тупых топорах, больший вес и сила сира Ролли давали ему преимущество, но с мечами шансы уравнивались. Никто из них сегодня не взял щит — это была игра в нападение и защиту, передвижение взад-вперед по палубе. Юный Гриф наносил больше ударов, хотя удары Утки были мощнее. В конце концов здоровяк начал уставать. Его удары стали медленнее и без размаха. Юный Гриф отразил их все и предпринял яростную атаку, заставившую сира Ролли отступить. Когда они достигли бортика, парень сцепил их клинки и так толкнул Утку плечом, что здоровяк полетел в реку.
Он вынырнул фыркая, бранясь и вопя, чтобы кто-нибудь вытащил его обратно, пока рыбы не сожрали его причиндалы. Тирион бросил ему веревку.
— Утка должна уметь плавать получше, — заявил он, пока они вместе с Яндри затаскивали рыцаря на борт "Робкой Девы".
— А ну-ка посмотрим как плавают карлики, — ответил на это сир Ролли, сгреб Тириона за воротник и толкнул вниз головой в Ройну.
Но посмеяться над карликом не удалось: он умел грести довольно сносно и делал это… пока ноги не начало сводить судорогой. Юный Гриф протянул ему шест.
— Ты не первый, кто пытается меня утопить, — сказал Тирион Утке, выливая речную воду из сапога. — Отец бросил меня в колодец в день, когда я родился, но я был так уродлив, что водяная ведьма, жившая в глубине, выплюнула меня обратно. — Он стянул другой сапог и прошелся колесом по палубе, обрызгав всех сидящих.
Юный Гриф засмеялся.
— Где ты этому научился?
— Лицедеи научили меня, — соврал он. — Моя мать любила меня больше остальных своих детей, потому что я был таким маленьким. Она кормила меня грудью до семи лет. Братья ревновали, и поэтому засунули меня в мешок и продали бродячей труппе. Когда я попытался сбежать, хозяин труппы отрезал мне половину носа, так что у меня не осталось иного выбора, кроме как пойти с ними и учиться быть забавным.
Правда была несколько иной. Дядя немного учил его акробатике, когда ему было шесть или семь лет. Тирион с усердием отдавался этому занятию. Полгода он весело прокладывал путь кульбитами по Утесу Кастерли, вызывая улыбки на лицах септонов, оруженосцев и слуг. Даже Серсея, увидев его, пару раз посмеялась.
Все это внезапно закончилось в день возвращения отца из Королевской Гавани. В тот вечер за ужином Тирион удивил своего родителя, пройдясь на руках по всей длине стола. Лорд Тайвин не обрадовался: "Боги создали тебя карликом. Неужели нужно быть еще и шутом? Ты был рожден львом, а не обезьяной."
А ты труп, отец, так что я буду скакать, как мне нравится.
— У тебя дар заставлять людей смеяться, — сказала Тириону септа Лемора, пока он сушил ноги. — Ты должен быть благодарен за это Небесному Отцу. Он одаривает всех своих детей.
— Действительно, — любезно согласился он.
А когда я умру, пожалуйста, пусть меня похоронят с арбалетом, чтобы я мог отблагодарить Небесного Отца за его дары так же, как отблагодарил отца земного.
После неожиданного купания с его одежды капала вода, и она неприятно липла к рукам и ногам. Пока Юный Гриф удалился с септой Леморой постигать таинства Веры, Тирион сбросил мокрые вещи и надел сухие. Утка громко расхохотался, когда он снова появился на палубе. И Тирион не мог его винить. В этой одежде он являл миру забавное зрелище. Дублет был сшит из двух половинок: левая часть — из пурпурного бархата с бронзовыми заклепками, правая — из желтой шерсти с вышитым зеленым цветочным узором. Его бриджи сделали таким же образом: правая штанина зеленая, левая — в красную и белую полоску. Один из сундуков Иллирио был набит детской одеждой, старомодной, но добротной. Септа Лемора распорола ее и сшила заново, смешав части от разных костюмов и превратив их в нелепый шутовской наряд. Гриф даже настоял, чтобы Тирион помогал с распарыванием и шитьем. Не было сомнений, что это делалось с целью его унизить, но Тирион наслаждался процессом — компания Леморы была приятной, несмотря на ее склонность ругать его каждый раз, когда он грубо отзывался о богах. Если Гриф хочет сделать из меня шута, что ж, я поддержу игру. Мысль о том, что Тайвин Ланнистер, где бы он сейчас ни находился, бесится от ярости, смягчала его обиду.
Вторая его обязанность была еще более дурацкой. У Утки меч, у меня — чернила и пергамент. Гриф приказал ему записать все, что он знал из драконологии. Невероятно трудная задача, но карлик корпел над ней ежедневно, сидя скрестив ноги на крыше каюты и старательно скрипя пером.
За прошедшие годы Тирион многое узнал о драконах. Большая часть этих сведений была почерпнута из пустых слухов, и на них не стоило полагаться, а книги, предоставленные Иллирио, были не из тех, о которых стоило мечтать. Чего ему действительно недоставало, так это полного текста "Пожаров Свободных Земель" — история Валирии, написанная Галендро. Однако во всем Вестеросе не было ни одной полной копии, и даже в Цитадели не хватало двадцати семи свитков. У них определенно должна быть библиотека в Старом Волантисе. Возможно, я найду более полную версию там, если мне удастся проникнуть за Черные Стены в сердце города.
Меньше надежд он питал в отношении книги септона Барта "Драконы, Змии, Виверны: их чудовищная история". Барт был сыном кузнеца, доросшим до звания королевского Десницы в период правления Джейехериса Миротворца. Враги всегда обвиняли его в том, что он был больше колдуном, чем септоном. Бэйлор Благословенный, взойдя на Железный Трон, приказал уничтожить все рукописи Барта. Десять лет назад Тириону удалось прочесть отрывок из "Чудовищной истории", ускользнувший от Благословенного Бэйлора, но он сомневался, что какой-то из книг удалось пересечь Узкое море. И, конечно, меньше всего надежды было найти неполный, анонимный, пропитанный кровью том, иногда называемый "Кровь и огонь", а иногда — "Смерть драконов", единственная сохранившаяся копия которого была, как полагали, спрятана в запертых подвалах Цитадели.
Когда зевающий Полумейстер вышел на палубу, карлик как раз записывал то, что мог вспомнить об особенностях размножения драконов — мнения Барта, Мункуна и Томакса по этому вопросу заметно расходились. Халдон направился на корму помочиться на солнце, мерцающее в воде и распадающееся на части при каждом дуновении ветерка.
— Мы доберемся до слияния с Нойном к вечеру, Йолло, — крикнул Полумейстер.
Тирион оторвал взляд от письма.
— Мое имя — Хугор. Йолло прячется в моих штанах. Выпустить его поиграть?
— Не стоит. Ты можешь перепугать черепах, — улыбка Халдона была колкой, как острие кинжала. — Как, ты сказал, называлась та улица в Ланниспорте, на которой ты родился, Йолло?
— Это был переулок. И у него не было названия.
Тирион получал пьянящее удовольствие, придумывая детали из красочной жизни Хугора Хилла, также известного как Йолло, бастарда Ланниспорта. Лучшая ложь та, что приправлена щепоткой правды. Карлик знал, что акцент выдавал в нем уроженца западных земель, да еще и знатного происхождения, поэтому Хугору следовало быть незаконнорожденным сыном лорда. Родом из Ланниспорта, потому что он знал его лучше, чем Старомест или Королевскую Гавань. И в городах же большинство карликов заканчивали свои дни, даже те, кем доборопорядочные деревенские простушки ощенились на реповых грядках… В деревнях нет шоу уродцев или цирковых трупп… но зато там достаточно колодцев, чтобы поглотить нежелательных котят, трехголовых телят или детей, подобных ему.
— Я смотрю, ты опять извел хороший пергамент, Йолло, — заявил Халдон, зашнуровав штаны.
— Не все из нас способны стать полумейстерами, — руку Тириона сводило судорогами. Он отложил перо и размял короткие пальцы. — Как насчет еще одной партии в кайвассу? — Полумейстер всегда побеждал его, но это был способ скоротать время.
— Сегодня вечером. Присоединишься к нам на занятии Юного Грифа?
— Почему нет? Кто-то же должен исправлять твои ошибки.
На "Робкой деве" было четыре каюты. Яндри и Исилла занимали одну, Гриф и Юный Гриф — другую. Септа Лемора жила в собственной каюте, как и Халдон. Каюта Полумейстера была самой просторной. Вдоль одной из стен располагались книжные полки и стеллажи, заполненные старыми свитками и пергаментом; у другой — стойки с мазями, травами и зельями. Желтое рифленое стекло круглого окна преломляло солнечный свет. Из мебели тут была койка, письменный стол, стул, табурет и игральный столик для кайвассы, с разбросанными деревянными резными фигурками.
Урок начался с изучения языков. Юный Гриф свободно владел общим языком, бегло разговаривал на высоком валирийском, знал диалекты Пентоса, Тироша, Мира и Лисса, а также морской жаргон. Волантийский диалект был ему незнаком, как и Тириону, и поэтому они каждый день заучивали по нескольку слов, а Халдон исправлял их ошибки. С миэринским было тяжелее: хотя корни были валирийскими, сам язык тесно переплетался с грубым, безобразным говором Старого Гиса.
— Надо засунуть пчелу в нос, чтобы нормально разговаривать на гискарском, — пожаловался Тирион.
Юный Гриф засмеялся, но Полумейстер лишь произнес:
— Еще раз.
Мальчик послушался, хотя теперь он закатывал глаза при каждом "зззз". Слух у него лучше, вынужден был признать Тирион, но, держу пари, мой язык подвижнее.
За языками последовала геометрия. В ней мальчик был менее искусен, но Халдон был терпеливым учителем, и Тирион тоже смог найти себе применение. Он изучал тайны квадратов, окружностей и треугольников у мейстера своего отца в Утесе Кастерли, и воспоминания вернулись к нему быстрее, чем он мог бы предположить.
Когда они дошли до истории, Юный Гриф начал терять терпение.
— Мы обсуждали историю Волантиса, — сказал ему Халдон. — Можешь рассказать Йолло, в чем разница между тигром и слоном?
— Волантис — старейший из Девяти Вольных Городов, первый отпрыск Валирии, — ответил юноша скучающим тоном. — После Рока волантийцам нравилось считать себя полноправными наследниками Свободных Земель и законными правителями мира, но они разделились во взглядах на то, как лучше достичь господства. Древняя Кровь склонялась к мечу, а купцы и ростовщики поддерживали торговлю. Когда они начали бороться за власть над городом, соперников стали называть тиграми и слонами соответственно. Тигры продержались у власти почти век после Рока Валирии. Какое-то время им сопутствовал успех. Волантийский флот взял Лисс, волантийская армия захватила Мир, и целых два поколения все три города управлялись из-за Черных Стен. Все рухнуло, когда тигры попробовали захватить Тирош. На его сторону встали Пентос и Штормовой Король из Вестероса. Браавос предоставил лиссенийским изгнанникам сотню боевых кораблей, Эйегон Таргариен вылетел с Драконьего Камня на Черном ужасе, и Мир с Лиссом подняли восстание. Война опустошила Спорные острова и освободила от гнета Мир и Лисс. Тигры терпели и другие поражения: флот, который они послали, чтобы вернуть себе Валирию, исчез в Дымящемся море, а Квохор и Норвос разбили их войска на Ройне, когда огненные галеры сражались на Кинжальном Озере. С востока приходили дотракийцы, выгоняя бедняков из лачуг, а богачей из поместий, пока на всем пространстве от лесов Квохора до истоков Селхору не остались только трава и развалины. После века войны Волантис оказался разбитым, обанкротившимся и обескровленным. Именно тогда пришли к власти слоны. Они правят там по сей день. Иногда из числа тигров выбирают триарха, иногда нет, но всегда только одного, так что слоны правят городом вот уже три сотни лет.
— Все верно, — одобрил Халдон. — А кто нынешние триархи?
— Малакво — тигр, Ниессос и Донифос — слоны.
— И какой урок мы можем извлечь из истории Волантиса?
— Если хочешь завоевать мир, стоит обзавестись драконами.
Тирион не смог удержаться от смеха.
Позже, когда Юный Гриф поднялся на палубу, чтобы помочь Яндри с парусами и мачтами, Халдон подготовил столик для партии в кайвассу. Тирион взглянул на него своими разноцветными глазами и сказал:
— У парня есть способности и ты много ему даешь. Половина лордов в Вестеросе не настолько хорошо образована, к сожалению. Языки, история, песни, арифметика… крепкая смесь для сына какого-то наемника.
— Книга может быть опаснее меча, если находится в правильных руках, — ответил Халдон. — В этот раз, Йолло, постарайся сражаться лучше. В кайвассу ты играешь так же плохо, как и кувыркаешься.
— Я пытаюсь внушить тебе обманчивое чувство уверенности, — сказал Тирион, когда они расставили фигуры по обеим сторонам резной деревянной доски. — Ты думаешь, что именно ты научил меня играть, но вещи — не всегда то, чем кажутся. Может быть, я научился игре у торговца сыром, ты рассматривал такой вариант?
— Иллирио не играет в кайвассу.
Нет, подумал карлик, он играет в игру престолов, а ты, Гриф и Утка — всего лишь фигурки, которые он передвигает, куда хочет, и которыми при необходимости пожертвует, как он пожертвовал Визерисом.
— Тогда вся ответственность на тебе. Если я играю плохо, это твоя вина.
Полумейстер усмехнулся.
— Йолло, мне будет тебя не хватать, когда пираты перережут тебе глотку.
— Где они, эти знаменитые пираты? Я начинаю думать, что ты и Иллирио их всех придумали.
— Их больше всего на участке реки между Ар Нойем и Печалями. Вверх от развалин Ар Нойя рекой заправляет Квохорик, а ниже от Печалей реку контролируют галеры Волантиса, однако ни один город не претендует на воды между ними, поэтому пираты забрали их себе. На Кинжальном Озере полно островов, где они прячутся в пещерах и тайных укреплениях. Ты готов?
— К сражению с тобой? Без сомнения. К битве с пиратами? Ну уж нет.
Халдон убрал ширму со стола. Каждый изучал расстановку фигур у другого.
— Ты быстро учишься, — отметил Полумейстер.
Тирион уже почти схватил своего дракона, но передумал. В прошлой игре он вывел его слишком рано, и тот пал от требушета.
— Если мы встретим этих легендарных пиратов, может быть, я присоединюсь к ним. Я скажу им, что меня зовут Хугор Полумейстер, — он передвинул свою легкую конницу к горам Халдона.
Халдон ответил слоном.
— Хугор Полоумный подошло бы тебе больше.
— Мне нужна только половина моего ума, чтобы быть с тобой на равных. — Тирион передвинул тяжелую конницу, чтобы защитить легкую. — Может быть, ты не прочь сделать ставку на результат?
Полумейстер поднял бровь.
— Сколько?
— У меня нет денег. Мы будем играть на секреты.
— Гриф мне язык отрежет.
— Боишься, да? Я бы на твоем месте боялся.
— В день, когда ты обыграешь меня в кайвассу, у меня черепахи выползут из задницы, — Полумейстер подвинул свои копья. — Считай, что мы заключили пари, карлик.
Тирион протянул руку к дракону.
Тремя часами позже он вылез на палубу опорожнить мочевой пузырь. Утка помогал Яндри справиться с парусом, пока Исилла держала штурвал. Солнце низко висело над тростником на западном берегу, а порывистый ветер набрасывался на лодку. Мне нужен мех с вином, подумал карлик. Его ноги сводило судорогой от сидения на табурете, а голова так кружилась, что он только чудом не свалился в реку.
— Йолло, — окликнул Утка. — Где Халдон?
— Его уложили в постель с некоторым недомоганием. У него черепахи лезут из задницы.
Он предоставил рыцарю самому разъяснить этот вопрос и вскарабкался по лестнице на крышу каюты. Далеко на востоке мгла собиралась за скалистым островом.
Там, на крыше, его нашла септа Лемора.
— Ты чувствуешь бурю в воздухе, Хугор Хилл? Перед нами Кинжальное Озеро, где рыщут пираты. А за ним — Печали.
Не мои. Свои собственные я таскаю с собой, куда бы ни пошел. Он задумался о Тише и о том, куда отправляются все шлюхи. Почему не в Волантис? Может быть, я найду ее там. Человеку нужно на что-то надеяться. Он подумал о том, что бы ей сказал. Мне жаль, что я позволил им тебя изнасиловать, любимая. Я думал, ты была шлюхой. Найдешь ли ты в своем сердце силы простить меня? Я хочу вернуться в наш домик, когда мы были мужем и женой.
Остров остался позади. Тирион видел развалины, возвышающиеся вдоль восточного берега: кривые стены и рухнувшие башни, разрушенные своды и ряды сгнивших деревянных колонн, улицы, задохнувшиеся в грязи и заросшие багровым мхом. Еще один мертвый город, в десять раз больше, чем Гойан Дрое. Теперь здесь жили черепахи, огромные костоломы. Карлик видел, как они греются на солнце — коричневые и черные бугры с неровными гребнями, расходящимися от центра панцирей. Некоторые заметили "Робкую Деву" и скользнули в воду, оставляя за собой рябь. Не очень подходящее место для купания.
Потом, сквозь скрюченные полузатопленные деревья и широкие мокрые улицы, он заметил серебристый блеск солнца на воде. Еще одна река, сразу же понял он, спешит к Ройне. Руины становились выше, а суша — все уже, пока город не закончился на мысе, где были видны развалины грандиозного дворца из розового и зеленого мрамора. Его обвалившиеся своды и сломанные шпили возвышались над рядом крытых арок. Тирион увидел еще больше черепах, спавших на стапелях там, где когда-то могли стоять в доках полсотни кораблей. Тогда он понял, где находится. Дворец Нимерии и все, что осталось от Ни Сара, ее города.
— Йолло, — крикнул Яндри, когда корабль проплывал мимо мыса, — расскажи-ка мне опять о вестеросских реках, которые так же велики, как Мать Ройна.
— Я не знал, — отозвался тот, — ни одна река в Семи Королевствах не достигает и половины ширины этой.
Новый приток был вдвое шире реки, по которой они спускались, и он один почти не уступал Мандеру или Трезубцу.
— Это Ни Сар, где Мать встречает свою Буйную Дочь — Нойн, — сказал Яндри, — но своей самой широкой точки она достигнет, когда встретится с остальными дочерьми. У Кинжального Озера присоединится Койн, Мрачная Дочка, полная золота и янтаря с Топора и сосновых шишек из лесов Квохора. Южнее Мать встретит Лорулу, Улыбчивую Дочку с Золотых Полей. Там, где они сливаются, когда-то стоял Кроян, праздничный город, где улицы были из воды, а дома — из золота. Затем снова на юг и восток на долгие лиги, пока, в конце концов, не подползет Селору — Застенчивая Дочь, что прячет свои воды в тростниках и заводях. Там Мать Ройна разливается так широко, что если выплыть на середину реки — не видно берегов. Вот увидишь, мой маленький друг.
Увижу, думал карлик, когда заметил впереди рябь на воде ярдах в шести от лодки. Он уже собирался указать на это Леморе, когда поверхность забурлила и "Робкая Дева" закачалась на волнах.
Это была черепаха, рогатая черепаха гигантских размеров, с темно-зеленым панцирем, испещренным коричневыми крапинками и покрытым водяным мхом и застарелыми черными речными моллюсками. Черепаха подняла голову и издала низкий монотонный рев, громче любого военного рога, который Тириону когда-либо доводилось слышать.
— Мы благословлены, — в голос зарыдала Ясилла, из ее глаз рекой текли слезы. — Мы благословлены, благословлены!
Утка и Юный Гриф улюлюкали. На палубу выскочил Халдон — выяснить причину всеобщего волнения… но слишком поздно: громадная черепаха исчезла под толщей воды. — Из-за чего весь этот шум? — спросил он.
— Черепаха, — ответил Тирион. — Черепаха больше нашей лодки.
— Это был он! — воскликнул Яндри. — Речной Старец.
Почему бы и нет, ухмыльнулся Тирион. При рождении королей всегда происходят чудеса и явления богов.

16. ДАВОС

"Веселая повитуха" проскользнула в Белую Гавань с вечерним приливом. Ее залатанный парус колыхался от каждого порыва ветра.
Она была старым рыболовным судном, но даже в молодости никто не назвал бы ее красавицей. Носовая фигура изображала смеющуюся женщину, держащую младенца за одну ногу, но щеки женщины и задница младенца рябили червоточинами. Бесчисленные слои тускло-коричневой краски покрывали корпус, паруса были серыми и изодранными. Это не тот корабль, на который бросишь второй взгляд — разве только подивиться, как он остается на плаву. "Веселую повитуху" здесь хорошо знали — много лет она вела скромную торговлю между Белой Гаванью и Сестрами.
Отправляясь с Саллой и его флотом, Давос не предвидел такого прибытия. Тогда все казалось проще. Вороны не принесли королю Станнису клятву верности из Белой Гавани, так что Его Величество отправил посланника, чтобы договориться с лордом Мандерли лично. Чтобы продемонстрировать силу, Давос должен был прибыть на борту галеаса Саллы "Валирийка" с остальным лиссенийским флотом за спиной. Корпуса всех кораблей были полосатыми: черный с желтым, розовый с синим, зеленый с белым, фиолетовый с золотым. Лиссенийцы любили яркие цвета, а Салладор Саан — самые яркие. Салладор Великолепный, подумал Давос, но шторма положили конец всему.
Вместо этого он проник в город тайно, как сделал бы двадцать лет назад. Пока он не знал, как здесь обстоят дела, было благоразумнее представляться простым моряком, а не лордом.
Белокаменные стены Белой Гавани выросли перед ним на восточном берегу, где Белый Нож впадал в залив. За шесть лет, что Давос здесь не был, городская оборона частично усилилась. Пирс, разделявший внутреннюю и внешнюю гавани, укрепили каменной стеной высотой в тридцать футов и длиной почти в милю, с башнями через каждые сто ярдов. С Тюленьей Скалы, где раньше были одни развалины, тоже поднимался дым. Это хороший знак. Или плохой. В зависимости от того, чью сторону выберет лорд Виман.
Давос всегда любил этот город — с тех пор как впервые прибыл сюда юнгой на "Пятнистой кошке". Хоть и маленький по сравнению со Староместом и Королевской гаванью, он был чистым и удобно устроенным, с широкими прямыми мощеными улицами, по которым легко найти дорогу. Дома здесь строили из беленого камня, а крыши с высокими скатами покрывали темно-серым сланцем. Роро Ухорис, старый и вздорный капитан "Пятнистой кошки", всегда утверждал, что он может отличить один порт от другого по запаху. "Города похожи на женщин, — утверждал он, — у каждого есть собственный особый запах". Старомест благоухал цветами, как надушенная вдова. Ланниспорт был дояркой, свежей и грубоватой, с запахом древесного дыма в волосах. Королевская Гавань воняла, как немытая шлюха. А запах Белой Гавани был острым, соленым и немного рыбным. "Она пахнет так, как должна пахнуть русалка, — говорил Роро. — Она пахнет морем".
По-прежнему пахнет, подумал Давос, но он учуял и торфяной дым, тянущийся с Тюленьей Скалы. Морская глыба возвышалась над подходами к внешней гавани, огромный серо-зеленый выступ поднимался над водой на пятьдесят футов. Его вершину венчало кольцо покатых камней — круглый форт Первых Людей, который сотни лет стоял пустым и заброшенным. Но сейчас он уже не был заброшен. Давос видел за камнями баллисты и огненные катапульты, в щели между камнями выглядывали арбалетчики. Там, должно быть, холодно и сыро. Во все прошлые приезды он видел тюленей, гревшихся внизу на обломках скал. Слепой Бастард заставлял его считать их всякий раз, когда "Пятнистая кошка" уходила из Белой Гавани. "Чем больше тюленей, — говорил Роро, — тем счастливей будет плаванье". Сейчас тюленей не было, их распугали дым и солдаты. Мудрый человек увидел бы в этом предостережение. Будь у меня хоть крупица разума, я бы уплыл с Саллой. Он мог бы вернуться на юг, к Марии и сыновьям. Я потерял четырех сыновей на службе у короля, а пятый теперь его оруженосец. Я имею право позаботиться о мальчиках, которые у меня еще остались. Я так давно их не видел.
В Восточном Дозоре черные братья говорили ему, что между Мандерли из Белой Гавани и Болтонами из Дредфорта не было особой любви. А Железный Трон назначил Русе Болтона Хранителем Севера, так что у Вимана Мандерли имелись причины поддержать Станниса. Белая Гавань не выстоит в одиночку. Городу нужен союзник, защитник. Лорд Виман нуждается в Станнисе так же, как Станнис нуждается в нем. Во всяком случае, так это выглядело из Восточного Дозора.
Сестрин разрушил эти надежды. Если лорд Боррелл не солгал, если Мандерли собирались объединить свои силы с Болтонами и Фреями… нет, он не будет думать об этом. Он скоро узнает правду. Он молился, чтобы не пришел слишком поздно.
Стена пирса скрывает внутреннюю гавань, понял он, когда "Веселая повитуха" спустила парус. Внешняя гавань была больше, но внутренняя располагала лучшей стоянкой, укрытой с одной стороны городской стеной, а с другой — высившейся громадой Волчьего Логова. Теперь ее защищала еще и стена пирса. В Восточном Дозоре-у-Моря Коттер Пайк говорил Давосу, что лорд Виман строит боевые галеры. За этими стенами могли прятаться два десятка кораблей, ждущих команды выйти в море.
За толстыми белыми стенами на холме гордо возвышался светлый Новый Замок. Давос видел куполообразную крышу Снежной Септы, окруженную высокими статуями Семерых: Мандерли принесли веру с собой на север, когда прибыли с Простора. В Белой Гавани была и богороща — нагромождение корней, ветвей и камней, скрытых за осыпающимися черными стенами Волчьего Логова — старинной крепости, которую использовали теперь только как тюрьму. Но главным образом в городе правили септоны.
Водяной дома Мендерли был виден повсюду — он развевался на башнях Нового Замка, над Тюленьими Воротами и вдоль городских стен. В Восточном Дозоре северяне утверждали, что Белая Гавань никогда не отречется от верности Винтерфеллу, но Давос нигде не видел лютоволка Старков. Львов тоже нет. Лорд Виман еще не примкнул к Томмену, иначе ему пришлось бы поднять королевский штандарт.
Пристани со стороны доков были переполнены. Множество маленьких суденышек пришвартовались вдоль рыбного базара, разгружая свой улов. Он видел три речные лодки с угловатыми бортами, построенные, чтобы преодолевать пороги и каменистые излучины Белого Ножа. Но его больше интересовали мореходные суда: пара галеонов, таких же грязноватых и потрепанных, как "Веселая Повитуха", торговая галея "Штормовая Плясунья", рыболовные судна "Отважный Магистр" и "Рог Изобилия", галеасы из Браавоса, выделяющиеся пурпурными корпусами и парусами…
…а чуть дальше — военный корабль.
Вид корабля словно ножом прошелся по его надежам — черно-золотой корпус с носовой фигурой, изображавшей льва с поднятой передней лапой. "Звезда Льва" — гласила надпись на корме, нанесенная под развевающимся знаменем с гербом мальчика-короля на Железном Троне. Год назад он не смог бы прочитать название, но мейстер Пилос научил его грамоте на Драконьем Камне. На этот раз чтение не доставило ему удовольствия. Давос молился, чтобы это судно пропало в тех же штормах, что и уничтоженный флот Саллы, но боги не были столь благосклонны. Фреи здесь, и ему предстояло встретиться с ними.
"Веселая Повитуха" пришвартовалась в конце видавшего виды деревянного причала во внешней гавани, подальше от "Звезды Льва". Когда команда закрепила судно и перебросила трап, капитан подошел к Давосу. Кассо Могат был полукровкой с Узкого моря, рожденным шлюхой из Сестрина от иббенского китолова. Лишь пяти футов ростом и очень волосатый, он красил волосы и бакенбарды в темно-зеленый цвет, что делало его похожим на пенек в желтых сапогах. Несмотря на внешний вид, он оказался хорошим моряком, хотя и суровым капитаном для своей команды.
— Как долго вас не будет?
— По крайней мере день. Или дольше.
Давос уже успел узнать, как любят лорды заставлять себя ждать. Он подозревал, что таким образом они хотели вызвать у посетителей беспокойство и продемонстрировать свою власть.
— "Повитуха" задержится здесь на три дня. Не дольше. Меня будут искать в Сестрине.
— Если все пойдет хорошо, я могу вернуться и завтра.
— А если пойдет плохо?
Тогда могу не вернуться вообще.
— Не нужно меня ждать.
Двое таможенников поднимались на борт, пока он спускался по трапу, но ни один даже не взглянул на него. Они пришли, чтобы повидаться с капитаном и проверить груз, обычные моряки их не интересовали, а никто не умел выглядеть так обычно, как Давос: среднего роста, с простоватым, обветренным и загоревшим крестьянским лицом, с тронутыми сединой темными волосами и бородой. И одежда его была простой: старые сапоги, коричневые штаны, синяя туника, шерстяная некрашеная накидка на деревянных застежках. Он носил пару кожаных перчаток с соляными разводами, чтобы скрыть пальцы, укороченные Станнисом много лет назад. Давос не был похож на лорда, и еще меньше — на Десницу короля. Но это и к лучшему, пока он не разузнает, как здесь обстоят дела.
Его путь лежал вдоль пристани и через рыбный рынок. "Храбрый Магистр" загружался медовухой. Товар стоял на причале штабелями в четыре бочки высотой. Позади одного штабеля он заметил матросов, бросающих кости. Чуть дальше торговки зазывали на утренний улов; мальчик бил в барабан, пока ободранный старый медведь танцевал в кругу зевак. Два копейщика с эмблемой дома Мандерли на груди несли службу у Тюленьих Ворот, но они были слишком заняты флиртом с портовыми шлюхами, чтобы обратить внимание на Давоса. Ворота были открыты, решетка поднята. Он влился в проходящий через них людской поток.
Внутри он увидел мощеную площадь с фонтаном в центре. Из воды поднимался каменный водяной высотой в двадцать футов от хвоста до короны. Его кудрявая борода была бело-зеленой от лишайника, а один из зубцов трезубца сломался еще до рождения Давоса, но, тем не менее, статуя все еще производила впечатление. Местные звали его "Старый Рыбохвост". Площадь была названа в честь какого-то умершего лорда, но никто никогда не называл ее иначе, чем Двор Рыбохвоста.
После полудня Двор кишел людьми. Женщина стирала в фонтане Рыбохвоста белье и развешивала его сушиться на трезубец. Под сводами колоннады коробейников устроились писцы и менялы, рядом с ними — знахарь, травница и очень скверный жонглер. Мужчина продавал с телеги яблоки, а женщина предлагала селедку с рубленым луком. Куры и дети путались под ногами. Огромные двери Старого Монетного Двора, сделанные из дуба и железа, оставались закрытыми в каждый его прошлый приезд, но сегодня они были открыты. Внутри он увидел сотни женщин, детей и стариков, ютившихся на полу на грудах шкур. Некоторые развели небольшие костры, чтобы приготовить пищу.
Давос остановился под колоннадой и купил яблоко за полпенни.
— Люди живут в Старом Монетном Дворе? — спросил он продавца яблок.
— Им негде больше жить. Большинство с верховьев Белого Ножа. И люди Хорнвуда тоже. С этим бастардом Болтона на свободе они хотят спрятаться за стенами. Не знаю, что его светлость собирается делать с ними со всеми. У многих нет ничего, кроме лохмотьев.
Давос почувствовал угрызения совести. Они пришли за спасением сюда, в город, не тронутый битвами, и вот появляюсь я, чтобы снова втянуть их в войну. Он откусил яблоко и от этого снова почувствовал себя виноватым.
— Как они добывают еду?
Продавец яблок пожал плечами:
— Некоторые попрошайничают. Некоторые воруют. Многие девушки занимаются тем ремеслом, каким всегда занимаются девушки, которым больше нечего продать. Любой мальчик, доросший до пяти футов, может найти место в казармах его светлости, если умеет держать копье
Значит, он собирает людей.
Это может быть хорошим знаком… или плохим. Как посмотреть. Яблоко было сухим и рыхлым, но Давос заставил себя еще раз откусить от него.
— Лорд Виман собирается присоединиться к Бастарду?
— Ну, — ответил продавец яблок, — в следующий раз, когда его светлость спустится сюда за яблоком, я обязательно спрошу у него.
— Я слышал, его дочь выдают за одного из Фреев.
— Внучку. Я тоже слышал, но его светлость забыл пригласить меня на свадьбу. Эй, ты собираешься доедать? Я заберу огрызок. Семечки хорошие.
Давос бросил ему огрызок. Плохое яблоко, но полпенни — не такая уж большая плата за новости о том, что Мандерли поднимает людей. Он обошел вокруг Старого Рыбохвоста, мимо девушки, продающей свежее козье молоко. Здесь город казался более знакомым. Внизу, там, куда указывал трезубец Старого Рыбохвоста, был переулок, где продавали жареную треску, хрустящую и золотисто-коричневую снаружи и мягкую и белую внутри. Дальше был бордель, чище большинства других, где моряк мог насладиться женщиной, не опасаясь быть ограбленным или убитым. С другой стороны, в одном из зданий, лепившихся к стенам Логова Волка, как ракушки к днищу старого корпуса, раньше была пивоварня, где варили черное пиво, настолько густое и вкусное, что бочка его могла бы стоить в Браавосе или Иббенском Порту столько же, сколько борское золотое, если бы местные оставляли пивовару что-нибудь на продажу.
Но ему хотелось вина — кислого, темного и тяжелого. Он прошел через площадь и вниз по лестнице, к кабаку под названием "Ленивый Угорь", располагавшемуся под складом овчины. По своему контрабандистскому прошлому он запомнил "Угорь" как место, где можно было найти самых старых шлюх и самое мерзкое вино в Белой Гавани, наряду с мясными пирогами, полными сала и хрящей, которые были по крайней мере несъедобны, а то и ядовиты. Большинство местных жителей избегало этого места, оставляя его для моряков, которые не знали ничего лучшего. В "Ленивом Угре" невозможно было встретить ни городского стражника, ни таможенника.
Некоторые вещи никогда не меняются. В "Угре" время остановилось. Сводчатый потолок закоптился почти до черноты, полом служила утрамбованная земля, в воздухе стоял запах дыма, испорченного мяса и засохшей блевотины. Толстые сальные свечи на столах больше дымили, чем светили, а вино, которое заказал Давос, во мраке казалось коричневым вместо красного. Четыре шлюхи сидели возле двери и пили. Одна из них одарила его ободряющей улыбкой, когда он вошел. Давос покачал головой, и женщина сказала что-то, заставившее ее компаньонок рассмеяться. После этого никто из них не обращал на него внимания.
Если не считать шлюх и хозяина, "Угорь" находился в полном распоряжении Давоса. В большом погребе, полном закоулков и затененных альковов, можно было посидеть в одиночестве. Он отнес свое вино в один из них и сел спиной к стене в ожидании.
Вскоре он обнаружил, что пристально смотрит в очаг. Красная женщина видела в огне будущее, но Давос Сиворт всегда видел лишь тени прошлого: пылающие корабли, огненную цепь, зеленые тени, вспыхивающие в чреве облаков, и нависающий надо всем Красный Замок. Давос был простым человеком, вознесшимся благодаря случаю, войне и Станнису, и не понимал, почему боги забрали четырех юношей, таких молодых и сильных, как его сыновья, но уберегли их усталого отца. Иногда он думал, что его сохранили для спасения Эдрика Шторма… но сейчас мальчик-бастард короля Роберта уже в безопасности на Ступенях, а Давос все еще жив. У богов есть еще какая-то миссия для меня? раздумывал он. Если так, Белая Гавань может быть частью этой миссии. Он попробовал вино, а потом незаметно вылил половину чаши на пол.
Когда на улице начало темнеть, скамьи в "Угре" стали заполняться моряками. Давос заказал у хозяина еще одну кружку. Тот принес ее, а заодно и свечу.
— Хотите еды? — спросил он. — У нас есть пироги с мясом.
— Что за мясо?
— Обычное. Хорошее.
Шлюхи засмеялись.
— Это значит, серое, — сказала одна из них.
— Закрой свою чертову пасть. Ты же ешь их.
— Я ем много всякого дерьма. Но это не значит, что оно мне нравится.
Давос задул свечу, как только хозяин отошел, и поудобнее уселся в полумраке. Моряки становились страшнейшими сплетниками в мире, когда вино текло рекой, даже такое дешевое, как это. Все, что ему нужно было делать — просто слушать.
Большую часть услышанного он узнал в Сестрине от лорда Годрика или обитателей "Утробы Кита". Тайвин Ланнистер мертв, безжалостно убит сыном-карликом; его труп вонял так скверно, что еще несколько дней никто не мог войти в Великую Септу Бейелора. Леди Орлиного Гнезда убита певцом, Мизинец теперь правит Долиной, но Бронзовый Джон Ройс поклялся свергнуть его. Бейлон Грейджой тоже умер, и его братья дерутся за Морской Трон. Сандор Клиган стал разбойником, грабит и убивает в землях вдоль Трезубца. Мир, Лисс и Тирош втянуты в очередную войну; на востоке бушует восстание рабов.
Другие новости были поинтереснее. Робетт Гловер приезжал в город и безуспешно пытался поднять людей. Лорд Мандерли остался глух к его призывам. "Белая Гавань устала от войны", — ответил он. Это плохо. Рисвеллы и Дастины захватили врасплох железнорожденных на Гнилых Водах и предали их корабли огню. Это еще хуже. А сейчас бастард Болтона скакал на юг с Хозером Амбером, чтобы присоединиться к ним для нападения на Ров Кейлин.
— Смерть Шлюхам собственной персоной, — заявлял речник, который только что доставил груз кож и древесины вниз по Белому Ножу, — с тремя сотнями копьеносцев и сотней лучников. Некоторые люди Хорнвуда присоединилось к ним, и вассалы Сервина тоже.
А вот это — хуже всего.
— Лорду Виману надо бы послать людей сражаться, если он понимает, что для него лучше, — сказал старик в конце стола. — Лорд Русе, он ведь теперь Хранитель Севера. Честь Белой Гавани обязывает ответить на его призыв.
— Да что кто-нибудь из Болтонов может знать о чести? — возмутился хозяин "Угря", опять наполняя кубки коричневатым вином.
— Лорд Виман никуда не пойдет. Он чертовски толст.
— Я слышал, он болен. Говорят, только и делает, что спит и ноет. Большую часть времени он слишком слаб, чтобы встать с постели.
— Ты хочешь сказать, слишком толст.
— Толстый или тонкий, это не имеет значения, — ответил хозяин "Угря". — У львов его сын.
И ни слова о короле Станнисе. Похоже, никто даже не знал, что Его Величество пошел на север защищать Стену. Об одичалых, мертвяках и великанах постоянно говорили в Восточном Дозоре, но здесь о них и не думали.
Давос склонился к огню очага.
— Я думал, Фреи убили его сына. Так говорят в Сестрине.
— Они убили сира Вендела, — пояснил хозяин. — Его кости покоятся в Снежной Септе, окруженные свечами, если хотите взглянуть. А сир Вилис — все еще пленник.
Все хуже и хуже. Он знал, что у лорда Вимана было два сына, но думал, что оба погибли. Если у Железного Трона есть заложник… У Давоса было семеро сыновей, но четверых из них он потерял на Черноводной. И теперь пошел бы на все, что потребуют от него боги или люди, защищая оставшихся троих. Стеффон и Станнис были в тысячах лиг от войны, в безопасности. Но Деван — в Черном Замке, оруженосец короля. Короля, дело которого зависело от Белой Гавани.
Его собутыльники завели речь о драконах.
— Да ты рехнулся, — сказал гребец со "Штормовой Плясуньи". — Король-Попрошайка помер несколько лет назад. Какой-то дотракийский лошадиный лорд отрубил ему голову.
— Это они так говорят, — ответил старик. — А, может, врут. Он умер на другом конце света, если вообще умер. Кто сказал? Если бы король хотел, чтобы я умер, может быть, я бы уважил его и прикинулся трупом. Никто из нас никогда не видел его тело.
— Я не видел трупа Джоффри, да и Роберта тоже, — проворчал хозяин "Угря". — Может быть, они тоже живы. Может быть, Бейелор Благословенный просто прилег отдохнуть и спит все эти годы.
Старик скорчил гримасу:
— Принц Визерис ведь не был единственным драконом? Знаем ли мы наверняка, что сына принца Рейегара убили? Он был младенцем.
— А ведь еще и принцесса была? — спросила шлюха. Та самая, что сказала о сером мясе.
— Две, — ответил старик. — Одна была дочерью Рейегара, другая — сестрой.
— Дейена, — вспомнил речник. — Эта была сестрой. Дейена с Драконьего Камня. Или Дейера?
— Дейена была женой старого короля Бейелора, — возразил гребец. — Я греб на корабле, названном в ее честь. "Принцесса Дейена".
— Если она была женой короля, то должна быть королевой.
— У Бейелора не было королевы. Он был святым.
— Но это не значит, что он не женился на сестре, — пояснила шлюха. — Он просто не спал с ней, вот и все. Когда он стал королем, то запер ее в башне. И других сестер тоже. Их было трое.
— Дейенела, — громко сказал хозяин. — Вот так ее звали. Дочку Безумного Короля, не чертову жену Бейелора.
— Дейенерис, — вставил Давос. — Ее назвали в честь Дейенерис, которая вышла замуж за Принца Дорна во времена правления Дейерона Второго. Я не знаю, что с ней стало.
— Я знаю, — произнес человек, который начал разговор о драконах, браавосский гребец в темной шерстяной безрукавке. — Когда мы шли в Пентос, мы пришвартовались рядом с торговым кораблем "Черноглазая Дева", и я пропустил стаканчик с помощником капитана. Он рассказал мне прелестную историю о худенькой девочке, поднявшейся на борт в Кварте и пытавшейся нанять корабль в Вестерос для себя и трех драконов. У нее были серебряные волосы и фиолетовые глаза. "Я сам отвел ее к капитану, — поклялся мне помощник, — но он не взял их с собой. Гораздо больше выгоды в гвоздике и шафране, сказал он мне, и специи не подожгут мне паруса".
Погреб наполнился хохотом. Давос не присоединился. Он знал, что случилось с "Черноглазой Девой". Боги были жестоки, позволяя человеку проплыть полмира, а потом отправляя его охотиться за ложным светом, когда он почти добрался до дома. Тот капитан был храбрее, чем я, думал он, пробираясь к двери. Одно плавание на восток — и человек мог жить в богатстве, достойном лорда, до конца своих дней. В молодости Давос и сам мечтал совершить такое плавание, но годы проходили, кружась, как мотыльки вокруг пламени, и момент все время был неподходящим. Когда-нибудь, сказал он себе. Когда-нибудь, когда война закончится, король Станнис сядет на Железный Трон и ему больше не будет нужен луковый рыцарь. Я возьму с собой Девана. Стеффа и Станни тоже, если они будут достаточно взрослыми. Мы увидим этих драконов и все чудеса мира.
Снаружи рвался ветер, заставляя трепетать пламя масляных ламп, освещавших двор. Солнце зашло, стало холоднее, но Давос помнил Восточный Дозор и то, как ветер свистел на Стене по ночам, прорезая, словно ножом, самый теплый плащ и замораживая кровь прямо в венах. Белая Гавань по сравнению с этим казалась теплой купальней.
Были и другие места, где он мог погреть уши: трактир, знаменитый своими пирогами с миногой; паб, где выпивали посредники по продаже шерсти и таможенники; зал лицедеев, где за несколько пенни можно было найти похабные развлечения. Но Давос чувствовал, что он услышал достаточно. Я пришел слишком поздно. Старая привычка заставила его потянуться к груди, где он когда-то хранил костяшки пальцев в маленьком мешочке на кожаном ремешке. Там ничего не было. Он потерял свою удачу в пожарах на Черноводной, когда потерял корабль и сыновей.
Что я должен теперь сделать? Он поплотнее затянул накидку. Забраться на холм и предстать перед воротами Нового Замка с тщетным призывом? Вернуться в Сестрин? Отправиться обратно к Марии и мальчикам? Купить лошадь, поехать по королевской дороге и рассказать Станнису, что у того нет ни друзей в Белой Гавани, ни надежды?
Королева Селиса устроила пир для Саллы и его капитанов вечером накануне отплытия флота. К ним присоединился Коттер Пайк и еще четверо командующих Ночного Дозора. Принцессе Ширин тоже позволили участвовать. Когда подали лосося, сир Акселл Флорент развлек стол рассказом о принце Таргариене, у которого была ручная мартышка. "Принцу нравилось одевать зверюшку в одежду своего умершего сына и притворяться, что это ребенок, — утверждал сир Аксель, — и время от времени он предлагал устроить тому брак. Удостоившиеся чести лорды отказывались всегда вежливо, но, разумеется, отказывались".
— Даже одетая в шелк и бархат, обезьяна остается обезьяной, — сказал сир Аксель. — Более мудрый принц понял бы, что нельзя поручать обезьяне делать работу человека.
Люди королевы рассмеялись, и некоторые ухмыльнулись, поглядев на Давоса.
Я не обезьяна, думал он. Я такой же лорд, как и вы, и более хороший человек. Но воспоминания все еще причиняли боль.
Тюленьи Ворота были закрыты на ночь. Давос не мог вернуться на "Веселую Повитуху" до рассвета. Придется заночевать здесь. Он уставился вверх, на Старого Рыбохвоста со сломанным трезубцем. Я прошел через дожди, кораблекрушение и шторм. И я не вернусь, не сделав того, зачем пришел, каким бы безнадежным это ни казалось. Возможно, вместе со своими пальцами он потерял и удачу, но он не обезьянка, одетая в бархат. Он — Десница Короля.
Замковая Лестница была широкой улицей со ступенями из белого камня, ведущей от Волчьего Логова вдоль берега в Новый замок на холме. Путь Давосу освещали мраморные русалки, бережно держащие в руках чаши с горящим китовым жиром. Дойдя до вершины, он обернулся, чтобы посмотреть назад. Отсюда были видны гавани внизу. Обе гавани. За стеной мола внутренняя гавань была заполнена военными галерами. Давос насчитал двадцать три. Лорд Виман был толстяком, но, как оказалось, отнюдь не бездельником.
Ворота Нового Замка были закрыты, но когда он крикнул, открылась боковая дверь и появился стражник, чтобы узнать, в чем дело. Давос показал ему черно-золотую ленту, скрепленную королевскими печатями.
— Мне нужно немедленно увидеть Лорда Мандерли, — сказал он. — У меня дело к нему. И только к нему.

17. ДЕЙЕНЕРИС

Танцующие мерцали, их гладкие выбритые тела были покрыты блестящим маслом. Пылающие факелы кружились, перелетая из рук в руки под стук барабанов и трели флейты. Каждый раз, когда два факела перекрещивались в воздухе, обнаженная девушка, вращаясь, прыгала под ними. Свет пламени выхватывал умащенные конечности, груди и ягодицы.
У всех трех танцоров напряглись члены. Сам вид их возбуждения был возбуждающим, но вместе с тем они казались Дейенерис Таргариен смешными. Мужчины были одного роста, с длинными ногами и плоскими животами, каждый мускул резко очерчен, словно высечен из камня. Даже их лица казались чем-то похожи… что было довольно странно, ведь у одного кожа как черное дерево, второй молочно-бледен, а третий блестел, как полированная медь.
Этим они хотели меня воспламенить? Дени шевельнулась среди шелковых подушек. Её Безупречные в остроконечных колпаках стояли у колонн с бесстрастными лицами, словно статуи. Другое дело полноценные мужчины. Резнак мо Резнак стоял и смотрел, раскрыв рот, его влажные губы блестели. Хиздар зо Лорак что-то говорил соседу и в то же время не отрывал глаз от танцующих девушек. Безобразное масляное лицо Бритоголового было как всегда суровым, но и он ничего не пропускал.
Куда труднее было понять, что же на уме у ее почетного гостя. Бледный худой человек с хищным лицом, который сидел за ее высоким столом, был великолепен в одеждах из темно-бордового шелка и золотой парчи. Его лысая голова блестела в свете факела, пока он поглощал фиги маленькими изящными кусочками. Опалы мерцали в носу Ксаро Ксоан Даксоса всякий раз, когда он поворачивал голову вслед за танцорами.
В его честь Дейенерис облачилась в квартийскую тунику — легкое одеяние из лиловой парчи, сшитое так, что левая грудь оставалась обнаженной. Ее серебристо-золотые волосы падали с плеч, доходя до сосков. Половина мужчин в зале украдкой поглядывали на нее, но только не Ксаро. В Кварте было то же самое. Так она не привлечет купеческого принца на свою сторону. Однако я должна его привлечь. Он прибыл из Кварта на "Шелковом Облаке" вместе с тринадцатью другими галерами. Его флот — это ответ на ее молитвы. Миэринская торговля в упадке с тех пор, как она покончила с рабством, но Ксаро способен восстановить ее.
Когда барабаны дошли до крещендо, три девушки прыгнули над пламенем, вращаясь в полете. Танцоры-мужчины поймали их за талии и плавно опустили на свои члены. Дени смотрела, как женщины изогнули спины и обхватили ногами партнеров, пока флейты плакали, а мужчины двигались вперед и назад в такт музыке. Ей и раньше доводилось наблюдать за любовным действом. Дотракийцы сношались открыто, как их кобылы и жеребцы. Но здесь она в первый раз видела страсть, положенную на музыку.
Ее лицо горело. Вино, сказала она себе. А потом поймала себя на мысли о Даарио Нахарисе. Его посланник прибыл этим утром. Вороны-Буревестники возвращаются из Лхазара. Ее капитан скакал к ней, заручившись дружбой ягнятников. Пища и торговля, напомнила она себе. Он не подвел меня и не подведет. Даарио поможет мне спасти мой город. Королеве страстно хотелось увидеть его лицо, погладить бороду, разделенную на три части, рассказать о своих тревогах… но Вороны-Буревестники были все еще далеко за Кхазайским перевалом, а ей надо править королевством.
Меж пурпурных колонн висел дым. Танцоры встали на колени, склонив головы.
— Вы были великолепны, — сказала им Дени, — я редко видела такую грацию, такую красоту.
Она подозвала Резнака мо Резнака, и сенешаль суетливо подбежал к ней. На его лысой морщинистой голове выступили капли пота.
— Проводи наших гостей к ваннам, где они смогут освежиться, и принеси им еду и напитки.
— Почту за великую честь, Ваше Великолепие.
Дейенерис протянула кубок Ирри, чтобы та его снова наполнила. Вино было сладкое и крепкое, благоухающее ароматами восточных пряностей — гораздо лучше слабых гискарских вин, которыми наполнялся ее кубок в последнее время. Ксаро изучил фрукты на блюде, поданном Чхику, и выбрал хурму. Ее оранжевая кожица подходила по цвету к кораллу в его носу. Он откусил немного и поджал губы.
— Кислая.
— Милорд предпочитает что-то послаще?
— Сладость приедается. Кислые фрукты и колкие женщины добавляют жизни остроты, — Ксаро откусил еще кусочек, прожевал, проглотил. — Дейенерис, милая королева, я не могу выразить, какое удовольствие для меня еще раз насладиться твоим обществом. Дитя, покинувшее Кварт, потерянное и прекрасное. Я боялся, что она плывет к своей погибели, и вот нахожу ее здесь на престоле, владычицей древнего города, окруженной могучим войском, которое она создала из снов.
Нет, подумала она, из крови и огня.
— Я рада, что вы пришли ко мне. Приятно снова видеть ваше лицо, друг мой.
Я не доверяю тебе, но ты мне нужен. Мне нужны твои Тринадцать, мне нужны твои корабли, мне нужна твоя торговля.
Столетиями Миэрин и его города-братья Юнкай и Астапор были опорами работорговли. Здесь дотракийские кхалы и пираты с островов Василиска продавали своих пленников, а остальные приезжали со всего света, чтобы их купить. Без рабов Миэрин мало что мог предложить торговцам. Гискарские холмы богаты медью, но этот металл уже не столь ценен, как во времена, когда бронза правила миром. Кедры, что некогда росли по всему побережью, пали под топорами Старой Империи или уничтожены драконьим огнем в войнах Гиса с Валирией. Когда деревьев не стало, почва испеклась под жарким солнцем, а ветер унес ее в плотных красных облаках.
— Эти бедствия превратили наших людей в работорговцев, — сказала ей Галазза Галар в Храме Граций.
А я — бедствие, которое превратит этих работорговцев обратно в людей, поклялась себе Дени.
— Мне пришлось приехать, — произнес Ксаро безразличным голосом. — Даже в далеком Кварте страшные истории достигли моих ушей. Я рыдал, слушая их. Говорили, что твои враги пообещали богатство, и славу, и сотню девственных рабынь любому, кто тебя убьет.
— Сыны Гарпии. — Откуда он это знает? — Они царапают на стенах в ночи и режут глотки честным вольноотпущенникам, пока те спят. С восходом солнца они прячутся как тараканы. Они боятся моих Медных Бестий.
Скахаз мо Кандак дал ей новую стражу, о которой она просила, состоящую наполовину из вольноотпущенников, наполовину из бритоголовых миэринцев. Они обходили улицы днем и ночью, в темных капюшонах и медных масках. Сыны Гарпии обещали ужасную смерть каждому изменнику, который осмелится служить драконьей королеве, а также друзьям и родичам. Поэтому люди Бритоголового во время патрулирования прятали лица под масками шакалов, сов и других зверей.
— Мне бы стоило бояться Сынов, встреть они меня одну на улице. И только ночью, и если я буду голая и безоружная. Они трусливые создания.
— Нож труса может убить королеву так же легко, как нож героя. Я спал бы крепче, если бы знал, что услада моего сердца держит своих свирепых дотракийцев подле себя. В Кварте с тобой было три кровных всадника, которые никогда тебя не оставляли. Куда они пропали?
— Агго, Чхого и Ракхаро все еще служат мне. — Он играет со мной. Дени умела не хуже. — Я всего лишь юная девушка и мало знаю о таких вещах. Но люди старше и мудрее меня сказали: чтобы удержать Миэрин, я должна контролировать его окрестности, все земли к западу от Лхазара и к югу до Юнкайских холмов.
— Твои окрестности мне не дороги. Дорога ты. Случись с тобой любое несчастье, и этот мир потеряет смысл своего существования.
— Хорошо, что милорд так беспокоится обо мне, но я неплохо защищена, — Дени указала вперед, где стоял Барристан Селми, держа руку на рукояти меча. — Его называют Барристаном Смелым. Он дважды спасал меня от убийц.
Ксаро бросил беглый взгляд на Селми.
— Барристан Старый, ты сказала? Твой медвежий рыцарь был моложе и предан тебе.
— Я не желаю говорить о Джорахе Мормонте.
— Разумеется. Он был грубым и волосатым, — принц торговцев склонился над столом. — Поговорим лучше о любви, о мечтах, и желании, и о Дейенерис, прекраснейшей в мире женщине. Я пьянею, глядя на тебя.
Напыщенные квартийские любезности ее не удивили.
— Если вы пьяны, вините вино.
— Никакое вино и наполовину так не опьяняет, как твоя красота. Мой дом кажется пустым как могила с тех пор как Дейенерис уехала, и все удовольствия Королевы Городов стали пеплом у меня рту. Почему ты покинула меня?
Меня выгнал из твоего города страх за свою жизнь.
— Пришло время. Кварт хотел, чтобы я уехала.
— Кто? Чистокровные? У них вода в венах. Гильдия пряностей? У них творог между ушей. А всех Бессмертных настигла смерть. Тебе надо было взять меня в мужья. Я почти уверен, что просил твоей руки. Даже умолял.
— Всего лишь полсотни раз, — поддразнила Дени. — Вы слишком легко сдались, милорд. Ведь я должна выйти замуж, все так думают.
— У кхалиси должен быть кхал, — сказала Ирри, снова наполняя кубок королевы, — это известно.
— Следует ли мне просить снова? — удивился Ксаро, — Нет, я знаю эту улыбку. Это жестокая королева, которая играет с сердцами мужчин. Простые купцы как я — не более чем камни под твоими драгоценными сандалиями.
Одинокая слеза медленно скатилась по его бледной щеке.
Дени знала его слишком хорошо, чтобы поколебаться. Квартийцы могли плакать когда угодно.
— О, прекратите, — она взяла вишню из чаши на столе и бросила ему в нос, — может, я и юная девушка, но не так глупа, чтобы выйти за мужчину, который находит блюдо фруктов соблазнительнее моей груди. Я видела, на каких танцоров вы смотрели.
Ксаро утер слезу.
— Думаю, на тех же, за которыми наблюдала Ее Величество. Видишь, мы похожи. Если не возьмешь меня в мужья, я согласен быть твоим рабом.
— Мне не нужен раб. Вы свободны.
Его драгоценный нос являл собой заманчивую мишень. На этот раз Дени бросила в него абрикосом.
Ксаро поймал его на лету и надкусил.
— Откуда взялось это безумие? Должен ли я считать себя счастливчиком оттого, что ты не освободила моих рабов, когда была моей гостьей в Кварте?
Я была нищей королевой, а ты был Ксаро из Тринадцати, подумала Дени, и тебе были нужны мои драконы.
— Похоже, с вашими рабами хорошо обращаются, и они довольны. Только в Астапоре у меня открылись глаза. Вы знаете, как создают и обучают Безупречных?
— Не сомневаюсь, что жестоко. Когда кузнец кует меч, он опускает лезвие в огонь, бьет по нему молотом, а затем погружает в ледяную воду, чтобы закалить сталь. Если хочешь насладиться сладким вкусом плода, нужно поливать дерево.
— Это дерево было полито кровью.
— А как еще вырастить солдата? Вашему Сиятельству понравились мои танцоры. Для тебя станет сюрпризом, что они рабы, обученые и воспитанные в Юнкае? Они начинают танцевать раньше чем ходить. А как еще достичь такого совершенства? — он глотнул вина, — А еще они искушены во всех эротических искусствах. Я собирался подарить их Вашему Величеству.
— Конечно, — Дени не удивилась, — я освобожу их.
От этих слов он поморщился.
— И что они будут делать со свободой? Все равно что надеть доспехи на рыбу. Они созданы для танца.
— Кем созданы? Их хозяевами? Возможно, ваши танцоры хотели бы строить, или печь хлеб, или обрабатывать землю. Вы их спрашивали?
— Возможно, твои слоны хотели бы быть соловьями. И вместо нежных трелей миэринские ночи наполнились бы оглушающим ревом, а твои деревья сломались бы под тяжестью огромных серых птиц. — Ксаро вздохнул. — Дейенерис, услада моя, под этой милой молодой грудью бьется нежное сердце… но прими совет старшего и более мудрого. Вещи не всегда то, чем кажутся. Многое, что кажется злом, может быть добром. Например, дождь.
— Дождь? — Он думает, что я глупа, или просто принимает за ребенка?
— Мы проклинаем дождь, когда он обрушивается на наши головы, но без него мы бы голодали. Миру нужен дождь… и рабы. Ты кривишь лицо, но это правда. Посмотри на Кварт. В искусстве, музыке, магии, торговле — всём, что возвышает нас над животными, — Кварт превосходит остальное человечество, как ты превосходишь других, сидя на вершине пирамиды… но внизу вместо кирпичей великолепие Королевы Городов опирается на спины рабов. Подумай: если все будут копаться в грязи, чтобы не умереть с голода, кто поднимет глаза, чтобы посмотреть на звезды? Если каждый будет гнуть спину, чтобы построить лачугу, кто воздвигнет храмы для восхваления богов? Чтобы одни люди стали великими, другие должны стать рабами.
Он был слишком красноречив для нее. У Дени не было ответа, только саднящее ощущение в животе.
— Рабство — не то же, что дождь, — упорно продолжала она. — Я попадала под дождь и меня продавали. Это не одно и то же. Никто не хочет, чтобы им владели.
Ксаро слегка пожал плечами.
— Между прочим, когда я сошел на берег в твоем прекрасном городе, то случайно увидел у реки человека, который когда-то был гостем в моем доме — купца, торговавшего редкими пряностями и отборными винами. Он был обнажен по пояс, с красной облезающей кожей, и, похоже, копал яму.
— Не яму. Канаву для доставки воды от реки к полям. Мы думаем посадить бобы. Бобовым полям нужна вода.
— Как мило, что мой старый друг помогает копать. И как непохоже на него. Возможно ли, что ему не дали другого выбора? Нет, конечно же, нет. В Миэрине нет рабов.
Дени вспыхнула.
— Вашему другу платят едой и кровом. Я не могу вернуть ему его богатство. Миэрину бобы нужнее, чем редкие пряности, а бобам нужна вода.
— Моих танцоров ты тоже отправишь копать канавы? Милая королева, когда мой старый друг увидел меня, он упал на колени и умолял купить его как раба и увезти обратно в Кварт.
Ей будто дали пощечину.
— Тогда купите его.
— Если это доставит тебе удовольствие. Ему-то доставит, я знаю, — он положил ладонь на ее руку. — Есть правда, которую тебе скажет только друг. Я помог тебе, когда ты пришла в Кварт нищей. И я прошел много лиг и пересек бурные моря, чтобы помочь снова. Тут есть место, где мы можем говорить откровенно?
Дени чувствовала тепло его пальцев. В Кварте он тоже был теплым, вспомнила она, пока мог меня использовать. Она поднялась на ноги.
— Идемте, — позвала она, и Ксаро последовал за ней через колонны к широким мраморным ступеням, которые вели в ее личные покои на вершине пирамиды.
— О, прекраснейшая из женщин, — сказал Ксаро, как только они начали подниматься, — за нами идут. Нас сопровождают.
— Мой старый рыцарь не пугает вас, конечно? Сир Барристан поклялся хранить мои секреты.
Она отвела его на террасу с видом на город. Полная луна плыла в черном небе над Миэрином.
— Прогуляемся? — Дени взяла его под руку. Воздух был напоен ароматами распускающихся ночью цветов. — Вы говорили о помощи. Так торгуйте со мной. У Миэрина есть на продажу соль и вино…
— Гискарское вино? — Ксаро сделал кислую мину. — Море обеспечивает Кварт всей необходимой солью, но я с радостью возьму столько оливок, сколько ты готова мне продать. И оливковое масло тоже.
— Мне нечего предложить. Работорговцы сожгли деревья.
На берегах Залива Работорговцев оливы выращивали столетиями; но миэринцы сожгли свои древние рощи, заставив идущее на них войско Дейенерис пересекать выжженную пустошь.
— Мы пересаживаем, но пройдет семь лет, прежде чем оливковые деревья начнут продоносить, и тридцать лет, прежде чем это можно будет назвать по-настоящему доходным. А как насчет меди?
— Хороший металл, но непостоянный как женщина. Вот золото… золото честное. Кварт охотно даст вам золото… за рабов.
— Миэрин — свободный город свободных людей.
— Бедный город, который некогда был богат. Голодный город, который некогда был тучен. Окровавленный город, который некогда был мирным.
Его обвинения жалили. В них было слишком много правды.
— Миэрин будет богатым, тучным и мирным снова, и при этом свободным. Если вам нужны рабы, идите к дотракийцам.
— Дотракийцы создают новых рабов, гискарцы обучают их. А чтобы добраться до Кварта, всадникам нужно провести своих пленников через красную пустошь. Сотни умрут, если не тысячи… и многие лошади тоже, поэтому ни один кхал не пойдет на такой риск. И вот еще: Кварту не нужны кхаласары, бурлящие вокруг стен. Вонь от всех этих лошадей… не хотел обидеть, кхалиси.
— У лошадей честный запах. О некоторых великих лордах и купеческих принцах такого не скажешь.
Ксаро не обратил внимания на выпад.
— Дейенерис, позволь мне быть с тобой искренним, как и положено другу. Ты не сделаешь Миэрин богатым, тучным и мирным. Ты принесешь только разрушения, как это уже случилось с Астапором. Тебе рассказали о битве у Рогов Хаззата? Король-Мясник сбежал в свой дворец, а следом за ним — его новые Безупречные.
— Это известно. — Бурый Бен Пламм отправил сообщение с поля битвы. — Юнкайцы купили себе новых наемников, и на их стороне сражались два легиона Нового Гиса.
— Там где два, скоро будет четыре, потом десять. Кроме того, юнкайские посланники отправились в Мир и Волантис нанять еще мечей: Братство Кота, Длинных Копей, Гонимых Ветром. Поговаривают, что Мудрые Господа купили и Золотые Мечи.
Однажды ее брат Визерис устроил пир для капитанов Золотых Мечей в надежде, что они помогут в его деле. Они съели его угощения, выслушали его мольбы и посмеялись над ним. Дени была тогда только маленькой девочкой, но она запомнила.
— У меня тоже есть наёмники.
— Два отряда. Если потребуется, юнкайцы пошлют против тебя двадцать. И когда они выступят, то будут не одни. Толос и Мантарис согласились на союз.
Если это правда, то новости дурные. Дейенерис отправила посольства в Толос и Мантарис в надежде найти новых союзников на западе, чтобы уравновесить враждебность на юге. Её посланники не вернулись.
— Миэрин заключил союз с Лхазаром.
Это его только рассмешило.
— Дотракийские коневоды называют лхазарян ягнятниками. Когда их стригут, они только блеют. Это не воины.
Даже робкий друг лучше никакого.
— Мудрым Господам надо бы последовать их примеру. Я пощадила Юнкай прежде, но больше не сделаю эту ошибку. Если они посмеют напасть на меня, в этот раз я разрушу Желтый Город до основания.
— А пока ты будешь разрушать Юнкай, моя дорогая, Миэрин восстанет против тебя. Не закрывай глаза на опасности, Дейенерис. Твои евнухи — прекрасные солдаты, но их слишком мало, чтобы одолеть войска, которые Юнкай пошлет против тебя, когда падет Астапор.
— Мои вольноотпущенники… — начала Дени.
— Рабы для постели, цирюльники и каменщики не выигрывают битвы.
Она надеялась, что в этом он ошибается. Вольноотпущенники прежде были сбродом, но она собрала отряды из способных сражаться и приказала Серому Червю превратить их в солдат. Пусть он думает, что хочет.
— Вы забыли? У меня есть драконы.
— Правда? В Кварте тебя редко видели без дракона на плече…однако сейчас, я смотрю, эти точеные плечи свободны и чисты, как твои сладкие груди.
— Мои драконы выросли, а плечи нет. Они охотятся далеко в полях.
Хаззеа, прости меня. Её занимало, как много знает Ксаро, какие слухи он слышал.
— Спросите Добрых Господ Астапора о моих драконах, если сомневаетесь. — Я видела, как глаза работорговца плавились и текли по щекам. — Скажите правду, старый друг: зачем вы искали меня, если не для торговли?
— Сделать подарок королеве моего сердца.
— Продолжайте.
Что за подвох на этот раз?
— Подарок, о котором ты просила меня в Кварте. Корабли. В бухте тринадцать кораблей. Твоих кораблей, если пожелаешь. Я привел тебе флот, который отвезет тебя домой в Вестерос.
Флот. Это больше, чем она могла надеяться, поэтому она насторожилась. В Кварте Ксаро предлагал ей тринадцать кораблей. за дракона.
— И какую цену вы просите за эти корабли?
— Никакую. Я больше не желаю драконов. Я видел их работу в Астапоре по пути сюда, когда моё "Шелковое облако" зашло в его воды. Корабли твои, милая королева. Тринадцать галер и люди на них, чтобы грести.
Тринадцать. Наверняка. Ксаро был одним из Тринадцати. Без сомнения, он убедил каждого из членов гильдии отдать один корабль. Она знала купеческого принца слишком хорошо, чтобы думать, что он пожертвует тринадцать собственных кораблей.
— Мне нужно это обдумать. Могу я осмотреть эти корабли?
— Ты становишься подозрительной, Дейенерис.
Всегда.
— Я становлюсь мудрой, Ксаро.
— Осматривай что пожелаешь. Когда закончишь, поклянись мне, что немедленно вернешься в Вестерос, и корабли твои. Поклянись своими драконами, своим семиликим богом и прахом отцов, а потом уходи.
— А если я решу ждать год или три?
Лицо Ксаро приобрело скорбный вид.
— Это бы очень меня огорчило, моя милая прелесть…ты кажешься такой юной и сильной, но долго не проживешь. Здесь.
Он одной рукой предлагает пряник, а в другой держит кнут.
— Юнкай не так опасен.
— Не все твои враги в Желтом Городе. Опасайся людей с холодными сердцами и синими губами. Не прошло и двух недель, как ты покинула Кварт, а Пиат Прей уже отбыл с тремя своими колдунами в Пентос, искать тебя.
Дени больше развеселилась, чем испугалась.
— Хорошо, что я свернула. Пентос за полмира от Миэрина.
— Это так, — согласился он, — но рано или поздно до них должна дойти весть о королеве драконов в Заливе Работорговцев.
— Это должно меня пугать? Я прожила в страхе четырнадцать лет, милорд. Я просыпалась в страхе каждое утро и засыпала в страхе каждую ночь… но мои страхи сгорели в день, когда я вышла из пламени. Теперь меня пугает только одно.
— И чего же ты боишься, милая королева?
— Я только глупая юная девушка, — Дени поднялась на носочки и поцеловала его в щеку. — Но не так глупа, чтобы вам об этом рассказывать. Мои люди осмотрят эти корабли. Тогда вы получите ответ.
— Как скажешь, — он слегка коснулся её груди и прошептал: — Позволь мне остаться и помочь убедить тебя.
На мгновение она соблазнилась. Возможно, танцоры её в конце концов возбудили. Я могла бы закрыть глаза и представить, что он — это Даарио. Воображаемый Даарио безопаснее настоящего. Но она отогнала эту мысль.
— Нет, милорд. Благодаю вас, но нет, — Дени выскользнула из его рук, — Возможно, в другую ночь.
— В другую ночь, — произнес он, но в глазах было скорее облегчение, чем разочарование.
Будь я драконом, смогла бы полететь в Вестерос, подумала она, когда он ушел. Мне не понадобился бы Ксаро или его корабли. Дени попыталась представить, сколько человек вместят тринадцать галер. Понадобилось три, чтобы перевезти ее и кхаласар из Кварта в Астапор. Но это было до того, как у нее появились восемь тысяч Безупречных, тысяча наемников и великое множество вольноотпущенников. А драконы, что мне с ними делать?
— Дрогон, — прошептала она, — где ты?
На мгновение она будто увидела, как он проносится в небе, а его черные крылья закрывают звезды…
Отвернувшись от ночи, она обратилась к Барристану Селми, который молча стоял в тени.
— Брат однажды загадал мне вестероскую загадку. Кто все слушает, но ничего не слышит?
— Рыцарь Королевской гвардии, — серьезно ответил Селми.
— Вы слышали предложение Ксаро?
— Да, Ваше Величество.
При разговоре старый рыцарь прилагал все усилия, чтобы не смотреть на ее обнаженную грудь.
Сир Джорах не отводил бы глаз. Он любил меня как женщину, а сир Барристан любит только как королеву. Мормонт был доносчиком, связанным с ее врагами в Вестеросе, но всё же давал хорошие советы.
— Что вы думаете об этом? И о нем самом?
— О нем — ничего. Но корабли… Ваше Величество, с этими кораблями мы можем вернуться домой еще до конца года.
Дени никогда не знала дома. В Браавосе был дом с красной дверью, вот и все.
— Бойтесь квартийцев, дары приносящих, особенно купцов из Тринадцати. Здесь какая-то ловушка. Возможно, корабли прогнили или…
— Будь они столь непригодными, то не смогли бы доплыть сюда из Кварта, — заметил сир Барристан. — Но Ваше Величесиво мудро настояли на осмотре. С рассветом я отведу на галеры адмирала Гролео, его капитанов и пару десятков матросов. Мы исследуем каждый дюйм этих кораблей.
Это был хороший совет.
— Да, так и сделайте.
Вестерос. Дом. Но если она уплывет, что же будет с ее городом? Миэрин никогда не был твоим городом, — казалось, прошептал ей голос брата. — Твои города за морем. Твои Семь Королевств, где тебя ждут враги. Ты рождена, чтобы принести им кровь и огонь.
Сир Барристан кашлянул и сказал:
— Колдун, о котором упоминал купец…
— Пиат Прей, — она старалась вспомнить его лицо, но видела только синие губы. Вино колдунов окрасило их в синий цвет. Вечерняя Тень, так оно называлось. — Если бы заклинание колдуна могло меня убить, я бы уже умерла. Я оставила их дворец весь в пепле.
Дрогон спас меня, когда они пытались высосать мою жизнь. Дрогон сжег их всех.
— Как скажете, Ваше Величество. И всё же. Я буду настороже.
Она поцеловала его в щеку.
— Знаю, ч