Электронная библиотека азбогаведаю.рф

:: Сайт Бородина А.Н. http://азбогаведаю.рф:: АЗ БОГА ВЕДАЮ! :: Электронная библиотека аудиокниг, электронных книг, видеоролики, фильмы, книги, музыка, стихи, программа,Джордж Мартин,Туз в трудном положении,азбогаведаю.рф Джордж Мартин "Дикие карты. Книга 6. Туз в трудном положении"

 

Джордж Мартин "Дикие карты. Книга 6. Туз в трудном положении"






Дикие карты. Книга 6. Туз в трудном положении

Глава 1
18 июля 1988 г., понедельник

6.00
Рукой в перчатке Спектор потянул за висячий замок. Дужка с щелчком открылась. Он отодвинул засов на двери из рифленого железа и навалился на нее всем телом, толкая ее вверх и в сторону и стараясь не слишком шуметь. Как только отверстие стало достаточно большим для его худого тела, он скользнул внутрь и прикрыл за собой дверь. Пока все шло именно так, как ему сказали.
Внутри пахло пылью и свежей краской. Свет был тусклым: его давала единственная лампа, висевшая в центре складского помещения. Он задержался у двери, давая глазам привыкнуть к слабому освещению. Рядом стояли коробки с масками. Клоуны, политики, животные и даже нормальные человеческие лица. Он взял маску медведя и надел ее, обезопасив себя на тот случай, если кто-то вдруг включит свет. Пластик защемил ему нос, а глазные прорези оказались меньше, чем хотелось бы. Периферийное зрение ни к черту. Спектор медленно двинулся к свету, непрерывно озираясь и проверяя, не окружают ли его.
Он пришел на несколько минут раньше. Решил, что так будет разумнее. Кто-то потратил немало усилий на то, чтобы его разыскать и устроить эту встречу. Эти люди либо в отчаянном положении, либо его подставляют. В любом случае эта встреча может обещать неприятности. От пыли у него зачесались глаза, но из-за маски с этим ничего нельзя было поделать. Он остановился шагах в десяти от света и стал ждать. Единственным источником звука были тихие шлепки мотыльков, сталкивающихся с металлическим патроном.
– Ты тут?
Голос был приглушенным, но определенно мужским, и слышался он с другой стороны светового круга. Спектор кашлянул.
– Да, это я. Может, выйдешь на свет, чтобы я тебя видел?
– Я не знаю тебя, а ты не знаешь меня. Давай так это и оставим.
Наступило молчание. В темноте зашуршала бумага.
– Ну, говори.
Спектор сделал глубокий спокойный вдох. Это было не похоже на подставу – и у него имелось преимущество.
В круг света протянулась рука. Человек оказался настолько низким, что его можно было бы принять за мальчишку, однако рука оказалась толстой и мускулистой. Пальцы на руке были короткие. Из-под кожаной перчатки выглядывал край резиновой. Этот тип явно очень осторожничал. Рука держала конверт из толстой бумаги.
– Здесь все, что тебе нужно знать.
– Бросай сюда. – Рука швырнула пакет в его сторону. Конверт тяжело плюхнулся на пол и по инерции проскользнул к краю освещенного круга, поднимая в воздух пыль и хлопья краски. – Славный звук.
Спектор прошел к конверту. К черту излишняя осторожность – пусть этот тип увидит его в маске медведя. Это не страшно. Он поднял конверт и большим пальцем открыл его. Там оказалось несколько аккуратных пачек стодолларовых купюр, обратный билет до Атланты на имя Джорджа Керби и листок бумаги, сложенный дважды. Спектор прикинул, что тут должно быть больше пятидесяти тысяч.
– Половина сейчас. Остальное – когда работа будет сделана.
Голос переместился и сейчас раздавался откуда-то между Спектором и дверью. Спектор развернул листок бумаги и поднес к свету, чтобы прочесть. Он резко втянул в себя воздух.
– Черт! Ничего себе просьба! И к тому же в Атланте. Ну и шуму будет! Почему бы не подождать, чтобы он вернулся, и не сдать авиабилет Джорджа Керби?
– Мне надо, чтобы это было сделано на следующей неделе. Можно даже завтра. Договорились?
– Угу, ладно, – согласился Спектор, сгибая конверт и пряча его за пазуху. – Похоже, ты этого типа жутко ненавидишь.
Дверь открылась. Спектор успел мельком увидеть заказчика, прежде чем тот снова ее закрыл. Метр с кепкой, а сложение тяжеловеса. Гном. Таких немного. И только один имеет зуб на того парня, за смерть которого ему заплатили.
– А я слышал, что ты умер, Гимли.
Ответа не было. Однако и нельзя было ждать ответа от того, из кого вроде как сделали чучело, выставленное в Знаменитом общедоступном музее диких карт на Бауэри. Но Спектору ли не знать, что, если человека считают покойником, это совсем не обязательно так и есть.

Это был Крысиный тупик – место, где мертвецы оставляют свои кости. А где Джокерская тусовка, там и Крысиный тупик.
Наверное, крысам тут хорошо живется.
Последний клиент вывалился за дверь, которая орущей пастью разрывала дебильную рожу кирпичной стены. Дверь была нормальной высоты, но большинство все равно вжимало голову в воротники, размякшие от потливого страха, предвкушения и сладкого облегчения. Так они и шли, пробираясь между перламутровыми лужами, поблекшим разноцветьем пластиковых оберток из-под еды, и застоявшейся городской вонью, состоящей из увядших белков и сложных углеводов, некрасиво стареющих.
Рядом с дверью ошивалась неприметная личность – горбатый Джеймс Дин. Его черный кед упирался в стену у него за спиной, а белый стоял в грязи. Он кивал и издавал негромкое горловое гудение, следя, чтобы ночные посетители направлялись в нужную сторону. Проще некуда. Те, что внутри, оставляли тягучую, хихикающую угрозу «Лунного громилы» позади, и стоило им выйти, как правильным направлением становилось то, которого вело подальше от него.
По ту сторону двери массивная фигура в бесформенном черном плаще и панталонах кивала и сквозь сплошную маску клоуна бормотала прощальные слова:
– Благодарим вас. Приходите еще. Всегда рады.
В лучшем случае ему кивали.
Последними ушли несколько Красавцев – почти взрослых подростков, которые ухитрялись выглядеть свежими и чисто отмытыми со своими модными стрижками или широкополыми шляпами, – джокеры. Обслуга из диких карт.
Не замеченный ими, Джеймс Дин проводил их взглядом. Как только его взгляд упал на пареньков, его зрачки расширились: спортивные ребята, стройные и тренированные, словно будущие кумиры. Его это не тронуло. Они же, скорее всего, гомики. Кругом одни гомики, не угадаешь. При этой мысли у Маки зачесались мошонка и кончики пальцев: было нечто такое, что он обожал проделывать с голубыми. Не то чтобы он часто имел такую возможность. Привратник и Человек постоянно долбили ему, чтобы он думал о том, где демонстрировать свои способности. И на ком.
Когда из Крысиного переулка ушли все, мужчина с клоунским лицом закрыл дверь. Снаружи она была покрыта облупившейся зеленой краской. Он взялся за нее пальцами в белых перчатках и оттянул от стены. За ней оказался кирпич. Он свернул дверную раму, словно складной мольберт, и засунул под полощущийся плащ себе под мышку.
– Будь умником, Маки, – проговорил он и, подняв руку, погладил худую щеку, на которой только начала появляться темная пленка пушка.
Маки не стал отстраняться. Привратник не голубой, это он знал определенно. Ему нравилось, когда мужчина в маске к нему прикасался. Ему нравились знаки одобрения. Тощий подросток-иммигрант редко их получал. Особенно теперь, когда его разыскивает Интерпол.
– Буду, Привратник, – пообещал он, кривовато улыбаясь и кивая. – Ты же знаешь: я всегда хорошо себя веду.
В его словах слышался сильный немецкий акцент.
Привратник еще секунду смотрел на него. Его глаза редко становились видимыми. Сейчас они были только черными провалами под маской.
Пальцы в перчатке с тихим шорохом скользнули по лицу Маки. Он повернулся и зашагал прочь по переулку, чуть вразвалочку, унося под мышкой свой сверток.
Маки пошел в противоположную сторону, старательно обходя лужи. Он терпеть не мог мокрые ноги. Сегодня вечером Крысиный тупик окажется уже где-то в другом месте. Он его найдет наверняка. Он почувствует его зов, влекущую песнь Джокерской тусовки, как и остальные – те, кто в ней свои, жертвы и зрители, кто ловит кайф отчасти потому, что знает: эти роли могут поменяться.
Но на Маки это не распространяется. В Джокерской тусовке Маки неприкосновенен. В клубе проклятых никто к нему не станет вязаться.
Он свернул с Девятой навстречу ветру, наполненному запахами Гудзона и выхлопными газами. По подвижному лицу скользнула тень ностальгии и отвращения: это было так похоже на доки Гамбурга, где он вырос!
Он засунул руки в карманы и подставил более высокое правое плечо ветру. Ему надо проверить почтовый ящик в ночлежке на Бауэри. Человек будет делать в Атланте что-то крупное. Маки может в любой момент ему понадобиться. Маки Мессер не может упустить ни секунды из тех, когда он нужен.
Он начал мурлыкать свою песню, свою балладу. Не обращая внимания на кроличий визг автобусных тормозов, он шагал вперед.

7.00
Психи вышли рано. Пройдя через полицейское оцепление, выставленное у «Мариотт Маркиз», Джек Браун увидел сотни делегатов съезда: большинство были одеты в свободную одежду, глупые шляпы и жилеты, покрытые значками кампании. К гостинице подруливало несколько двадцатиместных лимузинов с партийными старейшинами и старый «Шевроле Импала» с трепещущей на антенне свастикой и тремя парнями в форме нацистских СА: они почему-то с каменными лицами втиснулись на переднее сиденье, хотя сзади никого не было. В два потрепанных микроавтобуса-«фольксвагена» набились джокеры: высовывая из окон свои уродливые головы, они махали толпе и смеялись над реакцией пешеходов. Микроавтобусы были обклеены предвыборными лозунгами Хартманна и другими политическими призывами. «СВОБОДУ СОПЛИВЦУ», гласил один. «ЧЕРНЫЙ ПЕС РУЛИТ» – возвещал другой.
Джеку подумалось, что Грег Хартманн этого не одобрит. Создание в умах публики связи будущего президента и террориста-джокера явно не относилось к одобренной политической стратегии.
Джек чувствовал, как его голова покрывается капельками пота. Даже в семь тридцать утра в Атланте стояла влажная жара.
«Завтрак примирения». Считается, что уже через час они с Хирамом Уорчестером станут хорошими друзьями. Сейчас он решительно не понимал, почему позволил Грегу Хартманну себя уговорить.
«К черту пешую прогулку!» – подумал он в ярости. Он прочистит себе мозги каким-нибудь другим способом. Резко повернувшись, он направился обратно к отелю.
Прошлую ночь Джек провел в своем многокомнатном номере, напиваясь с четырьмя независимыми делегатами с жаждущего Запада. Менеджер кампании Грега, Чарльз Девон, позвонил и сказал, что немного голливудского обаяния поможет перетянуть неопределившихся на сторону Грега. Уже смирившийся со своей функцией, Джек прекрасно понял, что это означает. Он позвонил кое-кому из знакомых агентов. К приходу делегатов в номер были доставлены бурбон и шотландский виски, а еще – настоящие кинозвездочки из Джорджии, снимавшиеся в местных фильмах с названиями типа «Девицы из банды» и «Побоище гоночных авто». Когда около трех утра вечеринка наконец закончилась и последний делегат из Миссури уковылял в обнимку с Мисс Персик-1984, Джек решил, что дал Грегу как минимум еще пару голосов.
Порой все было просто. Политики почему-то часто ломались рядом со знаменитостями – даже, как подумал Джек, рядом с такими знаменитыми тузами-предателями и забытыми теле-Тарзанами, как он сам. Поблекшее обаяние Голливуда вкупе с дармовым сексом лишает воли даже самого прожженного политикана.
Конечно, все это еще должно сочетаться с невысказанной вслух угрозой шантажа. Джек был уверен, что Девон будет в восторге.
В пустой голове Джека звенели литавры. Потирая виски, он остановился на красный свет. Дар туза – невероятная сила и вечная молодость – не спасали его от похмелья.
Хорошо хоть, это была не голливудская вечеринка. Тогда ему пришлось бы выставить гостям и вазочку с кокаином…
Он запустил руку в карман тропической куртки из «Маркса и Спенсера» и сунул в рот первую за день сигарету «Кэмел» без фильтра. Сгибаясь, чтобы прикрыть своей крупной ладонью спичку, он увидел, что «Импала» с развевающимся флажком со свастикой едет в его сторону. Силуэты нацистских кепок просвечивали сквозь ветровое стекло. Зажегся желтый свет – и машина поехала быстрее.
«ВЛАСТЬ БЕЛЫМ». – И еще один лозунг на бампере, против чужаков: – «AUSLANDER RAUS!»
Джек вспомнил, как много лет назад подхватил «Мерседес», набитый перонистами, и перевернул его колесами вверх.
Ему вспомнился визг немецких пулеметных очередей, взбивавших речную воду Рапидо в белую пену, и боль в руках, когда он тащил тонущий резиновый плот через реку к северному берегу, где в кустах уже было полно черных шлемов и камуфляжных накидок эсэсовцев. Он вспомнил, как кругом шлепались снаряды, направляемые корректировщиками, как половина его взвода была убита или ранена – их тела валялись на плоту в брызгах воды и их собственной крови…
«К черту политику!» – решил Джек.
Ему достаточно просто шагнуть навстречу «Импале». Он рассчитает так, чтобы удар машины загнал его под днище, а там сможет просто вырвать двигатель и оставить коричневорубашечников без транспорта в самом центре Атланты, среди воинственно настроенных джокеров, многочисленного негритянского населения и всех чокнутых и потенциально опасных психов, привлеченных безумной суматохой предвыборного съезда Демократической партии.
Джек отшвырнул спичку и сделал первый шаг с тротуара. «Импала» стремительно приближалась, стараясь успеть проскочить на желтый свет. Черная свастика впечаталась ему в сетчатку.
Четыре Туза мертвы почти сорок лет. Джек больше такого не делает.
И очень жаль.

8.00
Из динамика неслась оглушительная песня «Ю Ту». Отбивая вилкой ритм, подросток пил апельсиновый сок. Почти все его кроваво-красные волосы были подстрижены коротким ежиком, но одна тонкая косичка свешивалась на спину черной кожаной куртки. Ансамбль завершали высокие черные кеды и военные брюки. Образ агрессивного панка плохо сочетался с лицом: оно было слишком мягким и юным для по-настоящему крутого парня.
Контраст с дедом, стоявшим перед телевизором, был просто поразительным. Сосредоточенно щуря глаза, доктор Тахион слушал, как Джейн Поли из «Сегодня» беседует с политологами и при этом, зажав острым подбородком свою скрипку, наяривал сонату Паганини. Ему удавалось услышать в лучшем случае одно слово из трех, но это не имело значения. Он слышал все это и раньше. Столько раз слышал! Все то время, пока предвыборная гонка мчалась к этому месту – в Атланту. К этому моменту, июню 1988 года. Один человек, Грег Хартманн. Один приз – пост президента Соединенных Штатов Америки.
Тахион повернулся к Блезу и смычком указал на экран.
– Битва будет отчаянная.
И можно было подумать, что этот инопланетянин готовится к грядущей битве: он был облачен в сапоги и бриджи, а вокруг высокого кружевного воротника рубашки повязал черный шейный платок. Даже офицер наполеоновской армии не смог бы перещеголять яркостью наряда этого худого человечка в оглушительно-зеленом наряде. На груди у него вместо ордена Подвязки была приколота пластиковая карточка допуска, говорившая о том, что ее владелец – один из корреспондентов «Джокертаунского крика».
Блез скорчил презрительную рожу и откусил большой кусок круассана.
– Скукота.
– Блез, тебе тринадцать. Ты уже достаточно взрослый, чтобы отбросить детские забавы и интересоваться окружающим миром. На Такисе ты бы уже вышел из женской половины. Готовился бы начать интенсивное образование. Получил бы обязанности в семье.
– Ага. Но мы не на Такисе, а я не джокер, так что мне насрать.
– ЧТО ты сказал? – осведомился его дед ледяным тоном.
– Насрать. Понимаешь: насрать. Такое простое слово.
– Грубость не свойственна благородным людям.
– Ты так говоришь.
– Редко. И пожалуйста, делай как я говорю, а не как я поступаю. – Однако Тахион все-таки пристыженно улыбнулся. – Но, дитя, хоть мы и не джокеры, мы обязаны об этом думать. Мы – слишком уникальные личности, а если Барнет с его политикой угнетения попадет в Белый дом, то нас сожрут вместе с самыми жалкими обитателями Джокертауна. Он хочет всех нас отправить в санатории. – Тахион возмущенно фыркнул. – И почему он просто не произносит мерзкие слова «концентрационные лагеря»?! Мы – чужаки, Блез. Хоть ты и родился на Земле, в твоих жилах течет моя кровь. Ты унаследовал мои способности, и они навсегда отделят тебя от планетников. На какое-то время естественная склонность любого вида цепляться за своих и сторониться чужих не проявляла себя в людях, но это может измениться…
Блез раззевался. Тахион стиснул зубы, оборвав бесконечный поток слов. Он действительно становится занудой. Блез очень молод. Молодежь всегда черства и оптимистична. А вот в жизни Таха для оптимизма места не оставалось. С той ужасной ночи в июне 1987 года в ДНК Тахиона притаился клубок нестабильного вируса дикой карты. Пока болезнь не проявляла себя, но Тахион знал, что одного мгновения стресса, сильной боли, ужаса или даже радости может оказаться достаточно, чтобы разбудить вирус. И если ему не повезет вытянуть роковую даму пик и умереть, то даже он может стать джокером. Сложно надеяться на то, что он попадет в немногочисленную группу везунчиков и окажется тузом. В дверь номера постучали. Удивленно подняв брови, инопланетянин отправил Блеза открывать дверь, а сам бережно положил скрипку.
– Джордж!
Тахион напряженно застыл в дверях гостиной, вцепившись в косяк, чтобы не дать воли ярости и страху, которые его охватили.
– Что ты здесь делаешь? – осведомился он негромким ровным голосом.
Джордж Стил, он же Виктор Демьянов, он же Георгий Владимирович Поляков, отреагировал на едва скрытую враждебность инопланетянина чуть поднятыми бровями.
– А где еще мне быть?
Парнишка, крепко обнимавший немолодого толстяка, разжал руки, и Джордж звучно чмокнул его в обе щеки.
– Я работаю в «Брайтон-Бич обсервер». Освещаю события.
– Ах, просто чудесно! Ты – русский шпион – залез в отель, который кишит агентами Секретной службы. И ты у меня в номере! – Тахион внезапно прижал ладонь к груди, выровнял дыхание и понял, что Блез с интересом прислушивается к их разговору. – Спустись вниз и… и… – Он извлек бумажник, – и купи себе какой-нибудь журнал.
– Не хочу!
– Хоть раз в жизни не спорь со мной!
– Почему мне нельзя остаться? – заныл он.
– Ты еще мальчишка. Тебе не следует в это ввязываться.
– Всего минуту назад я был достаточно взрослым, чтобы мне велели проявлять интерес к серьезным вопросам.
– Предки!
Тахион шлепнулся на диван, пряча лицо в ладони.
Поляков позволил себе чуть улыбнуться.
– Возможно, твой дедушка прав… И тут действительно будет скучно, Блез, дитя мое. – Он дружески обнял паренька за плечи и развернул к двери. – Иди развлекись, пока мы с твоим дедушкой будем обсуждать мрачные вопросы.
– И ни во что не влипни! – проорал Тахион, пока дверь за Блезом закрывалась.
Инопланетянин намазал круассан джемом. Воззрился на него. Бросил обратно на тарелку.
– Почему он слушается тебя лучше, чем меня?
– Ты пытаешься его любить. По-моему, Блез на любовь реагирует плохо.
– Не желаю этому верить. Но что за мрачные вопросы нам надо обсуждать?
Поляков плюхнулся на стул и начал теребить пальцами нижнюю губу.
– Этот съезд – решающий.
– Шутишь? Извини, не собирался иронизировать.
– Заткнись и слушай! – Внезапно в голосе пришедшего зазвучала прежняя сталь и властность, как это было много лет назад, когда Виктор Демьянов забрал пьяного и отчаявшегося такисианца из гамбургских трущоб и обучил профессиональным тонкостям современного шпионажа. – Мне нужно, чтобы ты кое-что для меня сделал.
Тахион попятился, выставив перед собой раскрытые ладони.
– Нет! Больше никаких дел. Я и так дал тебе больше, чем следовало. Позволил тебе вернуться в мою жизнь, сблизиться с моим внуком. Что еще тебе нужно?
– Много чего, и заслуженно. Ты мой должник, Танцор. Из-за твоего упущения в Лондоне я потерял жизнь и страну. Ты превратил меня в изгнанника.
– Это тоже то, что у нас с тобой общее, – с горечью отозвался Тахион.
Его собеседник снова нервно потеребил губу. Тахион с интересом присмотрелся к нему и решительно подавил желание проникнуть в глубинные слои этого полного тайн разума. По такисианским правилам в разум друзей не вторгаются. А от тех давних лет в Западном и Восточном Берлине между ними сохранилось достаточно дружбы, чтобы это правило оставалось в силе. Однако за все эти годы Тах ни разу не видел Полякова настолько выведенным из равновесия и дерганым. Инопланетянин поймал себя на том, что вспоминает события прошлого года: как они пили ночами, когда Блез уходил спать, как Поляков восторженно слушал, как Тах с Блезом наяривают Венгерский танец Брамса для рояля и скрипки, как этот русский не давал Блезу проявлять свои ужасающие способности в отношении окружающих его беспомощных людей.
Тахион прошел через комнату и присел на корточки, опираясь ради равновесия на колено Полякова.
– Хоть раз в жизни брось эту роль загадочного русского. Прямо скажи, что тебе надо. Чего ты боишься.
Поляков внезапно схватил Тахиона за правое запястье. БОЛЬНО! Внутри разгорелся огонь, ринувшийся вверх по руке, растекшийся по всему телу, заставляющий кровь вскипеть. Пот покрыл все его тело, из глаз брызнули слезы. Тах упал на локти.
– НЕБЕСНЫЙ ОГОНЬ!
– Очень уместное восклицание, – сказал Поляков с невеселой улыбкой. – Вы, такисианцы, всегда так точны в выражениях.
Тахион вытер платком мокрое лицо, но слезы продолжали течь. Он проглотил рыдание. Русский хмуро уставился на него.
– Какого дьявола ты так?
– Ты не мог просто сказать мне, что ты туз? – обиженно вскричал Тахион.
Поляков пожал плечами, встал и вытащил из нагрудного кармана носовой платок. Тахион судорожно комкал в руке свой, промокший насквозь.
– В чем, черт побери, дело? Я лизнул тебя только язычком своего огня.
– А я – носитель вируса дикой карты, так что твой язычок мог его разбудить.
Тахион оказался в крепких объятиях. Он высвободился и шумно высморкал нос.
– Значит, сегодня день тайн?
– Давно?
– Год.
– Если бы я знал…
– Знаю-знаю: ты не стал бы укорачивать мою жизнь на тысячу лет своей скромной демонстрацией. – Тахион начал раздеваться. – Теперь я понимаю, почему тебя так интересует этот съезд.
– Дело не только в дикой карте, – проворчал Поляков. – Я русский.
– Ну, да, – бросил через плечо Тах, уходя в ванную. – Знаю. – Грохот хлынувшей воды заглушил следующие слова Полякова. – ЧТО?
Поляков с недовольным ворчанием зашел за ним в ванну, опустил крышку унитаза и сел. Из-за занавески душа Тах услышал позвякивание металла о стекло.
– Что ты пьешь?
– А ты как думаешь?
– Я тоже буду.
– Сейчас восемь утра.
– Значит, мы отправимся в ад пьяные – и вместе. – Тах взял стопку и, подставляя плечи под воду, стал понемногу пить водку. – Ты слишком много пьешь.
– Мы оба слишком много пьем.
– Это да.
– На этом съезде есть туз.
– На этом съезде целая дерьмовая куча тузов.
– Скрытый туз.
– Ага, и он сидит у меня на унитазе. – Тахион высунул голову из-за занавески. – Сколько это будет тянуться? Ты не мог бы поменьше осторожничать и хоть немного мне довериться?
Поляков тяжело вздохнул и уставился себе на руки, словно считая волоски у себя на пальцах.
– Хартманн – туз.
Тах снова выглянул из-за занавески.
– Чушь!
– Говорю тебе: это правда!
– Доказано?
– Есть подозрения.
– Этого мало. – Тах выключил воду и просунул за занавеску руку. – Полотенце.
Поляков повесил полотенце ему на руку.
Выйдя из душа, инопланетянин принялся растирать свои длинные медно-красные волосы, глядя на свое отражение в зеркале. Взгляд его остановился на шрамах левой руки и кисти, где врачи восстанавливали ему кости, раздробленные во время отчаянного спасения Ангеллик. Неровный шрам на бедре – след от пули террориста, полученной в Париже. Длинный шрам на правом бицепсе – памятка о дуэли с кузеном.
– Жизнь нас треплет, правда?
– А сколько тебе лет? – с любопытством спросил русский.
– В пересчете на периоды обращения Земли – восемьдесят девять или девяносто. Что-то около.
– Когда мы познакомились, я был молодой.
– Да.
– А теперь я старый и толстый, и меня гложет жуткий страх. Тебе так легко определить, обоснованы ли мои страхи или это просто заблуждение. Загляни Хартманну в голову, прочти его – и потом действуй.
– Грег Хартманн – мой друг. Я не читаю друзей. Я даже тебя не читаю.
– Я разрешаю тебе это сделать. Если это поможет тебя убедить.
– Отлично. Похоже, ты в панике.
– Да. Хартманн… это зло.
– Странное слово для такого приверженца диалектического материализма.
– И тем не менее оно точное.
Тахион покачал головой и, уйдя в спальню, выдвинул ящик и стал искать чистое белье. Он ощущал Джорджа у себя за спиной: тучное раздраженное присутствие.
– Я тебе не верю.
– Нет: ты не хочешьмне верить. Принципиальная разница. Что тебе известно о раннем периоде жизни Хартманна? Его путь по этому миру усеян цепью таинственных смертей и разбитых жизней. Его школьный тренер, его сосед по университетскому общежитию…
– Ну да, ему пришлось оказаться там, где творилось насилие. Это не делает его тузом. Или ты хотел бы, чтобы его осудили за совпадения?
– А как насчет политика, которого похищали дважды – и оба раза он сбегал при таинственных обстоятельствах?
– А что там таинственного? В Сирии Кахина восстала против брата и зарезала его. В результате мы сбежали. В Германии…
– Я сотрудничал с Кахиной.
– ЧТО?!
– Когда только оказался в Америке. Гимли тоже, этот несчастный дурень. И вот теперь Гимли мертв, а Кахина исчезла. Боюсь, что она тоже мертва. Она приехала в Америку, чтобы разоблачить Грега Хартманна.
– Если верить тебе.
– Тахион, я тебе не лгу.
– Нет. Ты просто говоришь мне ровно столько, сколько тебе удобно.
– Гимли об этом подозревал – и он мертв.
– Так это теперь Грег виноват в Тифозном Кройде? Гимли убила болезнь, а не Грег Хартманн!
– А Кахину?
– Покажи мне труп. Предъяви мне доказательства.
– А как насчет Германии?
– А что Германия?
– Там операцию возглавлял один из лучших агентов ГРУ, и он обратился в бегство, словно новобранец. Говорю тебе: им манипулировали!
– Ты мне говоришь! Ты мне говоришь?! Ты ничего мне не говоришь. Одни обвинения и инсинуации. Ничего, что подтверждало бы эти фантастические заявления.
– Ну, что тебе стоит его проверить? Прочти его и докажи, что я ошибаюсь!
Тахион упрямо сжал губы.
– Ты боишься! Боишься, что мои слова окажутся правдой. Это не такисианская честь и сдержанность. Это трусость!
– Очень мало кому было бы позволено сказать мне такое и остаться жить. – Тахион натянул рубашку и продолжил сухим, почти лекторским тоном: – Будучи тузом, ты должен был бы принять во внимание политическую обстановку. Предположим на минуту, что ты прав и Грег Хартманн действительно скрытый туз. Ну и что? Нет ничего подозрительного в том, что человек, имеющий политические амбиции, не афиширует свою принадлежность к диким картам. Это не Франция, где быть тузом – это высший шик. Ты осуждаешь его за то, что он хранит тайну, которую ты и сам не разглашал всю свою жизнь?
– Он убийца, Тахион. Я это знаю. Вот почему он скрывается.
– Гончие псы уже близко, Джордж. Они уже хватают нас за пятки. Скоро они захотят крови. Грег Хартманн – наша единственная надежда на то, чтобы сдержать ненависть. Если мы очерним Хартманна, мы расчистим путь Барнету и его радикалам. У тебя все будет хорошо. Ты можешь прятаться за своим незаметным и ничем не примечательным лицом. А как другие? Как мои приемные дети – ублюдки, которые ждут в парке и чье уродство очевидно всем? Что мне им сказать? Что человек, который защищал и поддерживал их в течение двадцати лет, – это воплощение зла и должен быть уничтожен, потому что он может оказатьсятузом… и еще потому что скрывал это?
Округлив глаза, Тахион обдумывал новую мысль, которая пришла ему в голову только что.
– Боже! Может, тебя именно за этим сюда прислали? Устранить кандидата, которого боятся в Кремле. Если Хартманн станет президентом…
– Что за глупости! Ты увлекся дешевыми детективами? Я бежал, спасая свою жизнь! Даже в Кремле меня считают погибшим.
– Как я могу тебе верить? С чего мне тебе доверять?
– Только ты сам можешь ответить на эти вопросы. Что бы я ни говорил и ни делал, это тебя не убедит. Я скажу только одно: мне хотелось бы надеяться, что в течение прошедшего года ты хотя бы удостоверился в том, что я тебе не враг.
Поляков направился к двери.
– И все?
– Не вижу смысла продолжать этот бесплодный разговор.
– Ты заявляешься сюда, спокойно объявляешь, что Грег Хартманн – туз-убийца, а потом преспокойно удаляешься?
– Я сказал тебе все, что знаю. Теперь решать тебе, Танцор. – Он секунду постоял, словно борясь с самим собой, а потом добавил: – Но если ты не будешь действовать, учти: я буду.

Перейдя улицу, Джек сообразил, что ему не обязательно и дальше терпеть июльскую жару: можно вернуться в «Мариотт» через пассаж «Пичтри». Кондиционированный воздух моментально принес облегчение. Он поднялся на эскалаторе на верхний этаж и лицом к лицу столкнулся с группой «Харизматические католики за Барнета»: повесив на грудь и спину плакаты с портретом своего кандидата, они ходили кругами, перебирая четки и распевая «Богородица, Дева, радуйся». «ОСТАНОВИТЬ НАСИЛИЕ ДИКИХ КАРТ!» – призывали некоторые транспаранты. Это было новой обложкой лозунга «Отправить дикие карты в концентрационные лагеря».
«Странно, – подумал Джек. – Барнет объявляет римско-католическую церковь инструментом Сатаны, а они здесь за него молятся».
Он прошел мимо демонстрантов. Пот у него на лбу постепенно охлаждался. Двое негритят с массой значков Джесси Джексона перебрасывались большими пенопластовыми планерами. Делегаты в смешных шляпах ломились в рестораны в поисках завтрака.
Один из планеров пролетел мимо Джека в направлении пешеходной дорожки. Джек ухмыльнулся и выхватил его из воздуха, не дав упасть. Он уже заводил руку, чтобы бросить планер обратно владельцу, как вдруг замер, изумленно глядя на него.
Пенопластовый планер был сделан в форме Соколицы, распахнувшей крылья почти на полметра. Знаменитые груди, на которые Джек неоднократно взирал на борту того самолета, который с легкой руки журналистов прозвали «Крапленой колодой», были любовно изображены во всех подробностях. Только хвостовая часть – видимо, в связи с требованиями аэродинамики – оказалась лишенной анатомической точности. На хвосте мелкими буквами было написано: «Планеры «Летающие тузы». Собери все!»
Джеку стало интересно, получает ли Соколица проценты с продаж. Два паренька стояли шагах в пятнадцати, дожидаясь свой планер. Джек снова взмахнул рукой и сделал бросок – точно такой, какой когда-то наработал, играя в гандбол, и добавил чуточку своей силы. Вокруг его тела на секунду вспыхнуло едва заметное золотое сияние. Планер стрельнул по прямой через весь пассаж, жужжа в полете, словно насекомое.
Парнишки изумленно посмотрели сначала на планер, потом на Джека, а потом снова на планер. А потом сорвались с места и бросились следом за своей Соколицей.
На Джека глазели. Он вдруг почувствовал пьянящий прилив оптимизма. Возможно, возвращение к публичной жизни будет не таким уж страшным. Он рассмеялся и снова быстро зашагал по пассажу.
По дороге ему встретился продавец планеров с выставленными на раскладном лотке образцами товара. Джек узнал Летателя и самолет Джетбоя. Там же оказался и предмет в форме летающей тарелки, который явно должен был изображать Черепаху.
Джек предъявил оцепившим «Мариотт» полисменам свой пропуск и вошел в огромное пещероподобное фойе. В «Мариотте» располагалась штаб-квартира Хартманна, так что почти на всех, кого он видел, оказалась символика Хартманна. Планеры «Летающие тузы», которые запускали с галереи наверху, делали отчаянные виражи у них над головами. Кто-то невидимый играл на губной гармошке сигнал к атаке.
Джек подошел к стойке узнать, нет ли для него каких-нибудь сообщений. Чарльз Девон просил ему позвонить – как и одна из тех звездочек. Джек попытался вспомнить которая. Может, Бобби? Та, грудастая и рыжая? Или та блондинистая девица, которая полвечера рассказывала о своих дорогих зубных имплантатах и демонстрировала комплекс упражнений против целлюлита?
Все равно на этом съезде времени для личной жизни не будет.
Джек засунул записки в карман и отвернулся от стойки. Планер «Летающий туз» закрутился на полу у его ног. Он механически наклонился, чтобы его поднять, – и разглядел белый шарф, летный шлем и кожаную куртку.
Джек застыл, глядя на планер у себя в руке. «Привет, Эрл!» – подумал он.
На какое-то время он поверил, что все действительно будет хорошо. С Тахионом он заключил перемирие. Может, Грегу Хартманну удастся уговорить старых консерваторов вроде Хирама Уорчестера. Может, все остальные забыли и Четырех Тузов, и КРААД, и предательство Джека. Может, ему можно оказаться на виду и сделать что-то стоящее, ничего не испортив и не получая напоминаний о прошлом.
«Образумься, деревенский мальчик». Забавно – спустя столько лет он по-прежнему совершенно точно знает, что сказал бы Эрл Сэндерсон. Джек выпрямился во весь рост и устремил взгляд поверх голов толпы, гадая, нет ли среди них кого-то, кто намеренно заставил планер упасть именно здесь, кто хотел напомнить ему о том, что не все забыто. Видит бог: Джек наверняка выглядел ужасно глупо, сутулясь над игрушечным планером – с написанным на лице чувством вины и с зажатым в руке изображением своего друга и жертвы.
«Прощай, Эрл, – подумал он. – Береги себя».
Он замахнулся и запустил планер. Взлетая под портик, он зажужжал и, набирая высоту, исчез из вида.

Грег ощущал голод.
Это чувство не имело никакого отношения к политике или к ожиданию того, что к концу недели он вполне может стать кандидатом от демократов.
Заходя в лифт «Мариотта» и направляясь на завтрак с Джеком Брауном и Хирамом Уорчестером, он ощущал напалмом обжигающий кишки голод как пульсирующее разрушение, которое не перебить круассанами и кофе.
Этим голодом был Кукольник, требовавший боли. Видимо, тень внутренней борьбы отразилась на его лице. Его помощник, Эми Соренсон, подалась к нему и нерешительно коснулась его плеча:
– Сэр?..
Билли Рэй, возглавивший его охрану на этом съезде, от дверей лифта оглянулся через плечо своего безупречно белого мундира Карнифекса. Грег изобразил зевок и привычно улыбнулся.
– Просто устал, Эми. Больше ничего. Кампания получилась долгая, а эта неделя будет еще более долгой. Выпью несколько чашек кофе – и буду в порядке. Буду готов встретиться с толпами.
Эми широко улыбнулась. Билли Рэй снова устремил серьезный взгляд на дверь, не обращая внимания на огромное и совершенно фантастическое фойе отеля «Мариотт Маркиз».
– У Эллен ничего не случилось?
– Нет-нет. – Грег смотрел, как к ним приближается пол вестибюля. Большой пенопластовый планер по медленной спирали спускался мимо них к переполненному ресторану. Когда лифт разминулся с игрушкой, Грег увидел, что ее тело – это тело женщины с птичьими крыльями. Лицо оказалось подозрительно похожим на Соколицу. Заметив первый планер, Грег увидел, что по фойе кувыркается еще несколько. – После первого триместра у нее токсикоза не было ни разу. У нас обоих все в порядке. Мы просто устали.
– Вы мне не говорили, кого хотели бы – мальчика или девочку?
– Это не важно. Был бы здоровым.
Указатели этажей мигали. Из-за смены давления у Грега заложило уши. У него в голове Кукольник огрызнулся: «У тебя не все в порядке! Выпью несколько чашек кофе!..» Его сожитель излучал отвращение. «Знаешь, сколько я уже жду? Знаешь, сколько времени прошло?»
«Заткнись. Сейчас ничего сделать нельзя».
«Тогда позаботься, чтобы скоро можно было. Скоро, ты меня слышишь, Грегги?»
Грег загнал свою способность обратно в клетку. Это далось ему нелегко. Кукольник сопротивлялся, его ярость была царапающим, неотступным присутствием. Он тряс прутья клетки.
В последнее время он постоянно тряс эти прутья.
Проблема возникла в последние несколько месяцев. Поначалу сбои случались редко – и он считал их странной случайностью, отклонением, которое он списывал на усталость, вызванную долгой кампанией. Однако это стало происходить все чаще и чаще.
Мысленная стена воздвигалась между Кукольником и его жертвами. Как раз в тот момент, когда он собирался напитаться темными и злыми чувствами, его отрезало, заталкивало назад какой-то внешней силой. Кукольник злобно выл, а его связь с марионеткой рвалась.
Грег надеялся, что проблема исчезнет, но вместо этого она только усугублялась. В последние несколько недель стена воздвигалась всякий раз, как Кукольник делал попытку питаться. А недавно он начал ощущать злорадный смех, сопровождавший это вмешательство, – слабый шепчущий голос на самой грани слышимости.
«Потяни еще чуть-чуть, и я покажу тебе настоящую марионетку. Я продемонстрирую тебе, кому из нас принадлежит власть!»
Воплощенная способность на мгновение ускользнула от Грега, бросая ему вызов. Грег мысленно приказал ей замолчать, но она орала на него все то время, пока он снова окружал ее мысленной клеткой. Кукольник ярился и плевался. «Это ты марионетка! Слышишь? Я тебя сломаю! Понял? Тебе это нужно не меньше, чем мне. Если я умру, ты тоже умрешь. Без меня ты ничто!»
Грег вспотел от напряжения – но победил. Закрыв глаза, он привалился к стенке лифта, который как раз остановился, достигнув первого этажа. Кукольник внутри него погрузился в мрачное молчание. Эми наблюдала за ним с тревогой.
Двери открылись – и на них нахлынула прохлада и шум фойе. Некоторые из толпящихся здесь – большинство со значками и шляпами Хартманна – заметили его и с радостными воплями рванулись в его сторону. Ожидавшие кандидата агенты Секретной службы умело вышли вперед, отрезая его от сторонников. Грег помахал руками и заулыбался. Они принялись скандировать: «Хартманн! Хартманн!» Звуки эхом разносились по фойе.
Эми тряхнула головой:
– Настоящий цирк!
Рэй повел Грега в отдельный кабинет, где ему предстояло встретиться с Хирамом и Брауном, а сам занял место снаружи у дверей. Грег вошел. Кондиционер здесь работал еще интенсивнее, чем в фойе. Он содрогнулся и начал растирать себе плечи. В кабинете оказался только Джек Золотой Мальчик: красивый высокий мужчина, который словно ни на один день не постарел за те сорок лет, что прошли со времени деятельности Четырех Тузов. Он по-прежнему выглядел как кинозвезда, которой когда-то и был. Он встал, приветствуя Грега. Браун казался невеселым, что было совершенно неудивительно. Грег не рассчитывал на то, что Джека вдохновит эта попытка примирения. Откровенно говоря, Грегу было начхать на то, радуется ли Джек: он намерен был добиться, чтобы эти двое помирились, по крайней мере, для публики.
– Сенатор, Эми, доброе утро, – сказал Браун. Он чуть дольше задержал взгляд на Эми. Это тоже не слишком удивило Грега: он был в курсе их связи. Кукольник знал множество секретов. – Как Эллен?
– С каждым днем все круглее, – ответил Грег. – И очень устает. Как все мы.
– Да уж, мне это знакомо. Готовы начать схватку?
– А я считал, что она уже началась, Джек, – отозвался Грег.
По контрасту с дружелюбным тоном Брауна его голос звучал мрачно и раздраженно. Он заставил себя улыбнуться.
Браун бросил на Грега странный взгляд, но со смехом сказал:
– Да, наверное. Вы ведь знаете калифорнийцев: хорошо хоть, что у всех были сбиты биоритмы. Я почти всю ночь занимался вашими неприсоединившимися. По-моему, мы это дело уладили. Послушайте, я считал, что здесь будет Уорчестер.
– А ты его этим утром не видел?
Грег с досадой нахмурился.
– Пока нет. А пропускать трапезу не в его стиле, хотя, наверное, он принесет еду с собой: как я слышал, даже «Белло Мондо» не отвечает его запросам. – Он поморщился и пожал плечами. – Угу, я знаю, что этот завтрак был задуман для того, чтобы мы с ним помирились, и я это ценю: мне тоже этого хотелось бы. Но, возможно, Хирам не настолько великодушен, как вам казалось.
– Не думаю, Джек.
Джек адресовал Грегу кривую горькую улыбку.
– Но он не подавал вам тарелку с тридцатью серебряными десятицентовиками.
– Эми… – начал Грег.
– Уже ушла, сэр, – откликнулась его помощница. – Я его найду или умру от голода, но не отступлю. Оставьте мне рогалик, ладно?
Когда она вышла, Грег повернулся к Брауну.
– Ладно, мы не будем ждать и начнем есть. Если Хирам появится – то появится. – Его слова опять прозвучали более резко, чем он планировал. Ему было не до игр: Кукольник так и рвался на волю. Браун снова смотрел на него странно, но, не дав тузу времени заговорить, Грег тряхнул головой и справился с раздражением. – Господи, это прозвучало отвратительно. Извини, Джек. Я сегодня сам не свой. Показывай мне, где тут кофе.
Джек был удивлен. Никогда раньше в присутствии Грега Хартманна он неловкости не испытывал. Однако сегодня он сидит лицом к лицу с этим человеком, которого он надеялся видеть следующим президентом, с человеком, уговорившим его покончить с затворничеством и присоединиться к его предвыборной кампании, – и ощущает, что чего-то недостает.
«Я просто устал, – подумал Джек. – И Грег тоже. Никто не способен сохранять харизму постоянно».
Он налил себе кофе. Чашка звякнула о блюдце. Похмелье, наверное, – или нервы. Если бы Грег не попросил об этой встрече, он не пришел бы.
– Я видел на улице машину с нацистами, – сказал он. – С нацистами в военной форме.
– Ку-клукс-клан тоже здесь. – Хартманн покачал головой. – Тут потенциал для серьезной конфронтации. Крайне правые любят такое: это привлекает к ним внимание публики.
– Хорошо, что Черепаха здесь.
– Да. – Хартманн пристально на него посмотрел. – Ты с Черепахой не был знаком?
Джек вскинул руку:
– Прошу вас! – Он улыбнулся, чтобы спрятать нервозность. – Давайте ограничимся одним примирением в день, ладно?
Хартманн нахмурился:
– У тебя с ним какие-то проблемы?
Джек пожал плечами:
– Насколько я знаю, нет. Я просто… вроде как ожидаю, что будут.
Хартманн шагнул к Джеку и положил руку ему на плечо. В его взгляде появилась озабоченность.
– Ты комплексуешь, Джек. Ты считаешь, что все будут настроены против тебя из-за твоего прошлого. Тебе следует открыться, позволить окружающим тебя узнать.
Джек уставился на кофе, который перемешивал, и вспомнил о том, как спиральный спуск Эрла Сэндерсона завершился крушением у его ног.
– Хорошо, Грег, – сказал он, – я попытаюсь.
– Ты играешь в моей кампании важную роль, Джек. Ты возглавляешь калифорнийскую делегацию. Я бы не выбрал тебя, если бы ты не годился для этой роли.
– Вас из-за меня могут критиковать. Я вас предупреждал.
– Ты – важная фигура, Джек. Ты символизируешь нечто дурное, случившееся очень давно, – нечто, чего мы стремимся снова не допустить. Остальные из Четырех Тузов стали жертвами, но и ты тоже был жертвой. Они заплатили тюремным заключением, изгнанием или своей жизнью, а ты… – Хартманн одарил его своей мальчишеской полуизвиняющейся улыбкой, – …может, ты заплатил самоуважением. Кто скажет, не важнее ли это по большому счету? Их мученья закончились, а твои – нет. По-моему, счеты давным-давно закрыты и все заплатили слишком дорого. – Он сжал Джеку плечо. – Ты нам нужен. Ты нам важен. Я рад, что ты с нами.
Джек воззрился на Хартманна. Это циничное высказывание звучало у него в голове погребальным звоном. Неужели Грег серьезно может поставить жизнь, здравый рассудок и тюрьму вровень с его собственной никчемной потерей самоуважения?
Наверняка за своей маской искренности Хартманн смеется – издевается над ним!
Джек тряхнул головой. С момента их встречи на «Крапленой колоде» Хартманн стал человеком, которому удавалось примирить Джека с самим собой. Сказанное им сейчас мало чем отличалось от того, что он говорил Джеку прежде. Тем не менее сейчас это высказывание казалось бездумной позой политикана, а не словами искреннего друга.
– Грег, что случилось? – невольно вопросил Джек.
Хартманн опустил руку и отвернулся.
– Прошу прощенья, – сказал он, – немного перенапрягся.
– Вам нужен отдых.
– Думаю, он нам всем не помешал бы. – Хартманн откашлялся. – Чарльз сказал, что ты вчера очень нам помог.
– Просто обеспечил нескольким конгрессменам выпивку и трах.
Хартманн хохотнул.
– Чарльз сообщил мне их имена и телефоны их номеров в отеле. Как только мы позавтракаем, я им буду звонить. Возможно…
Дверь открылась. Джек вздрогнул, проливая кофе. Он повернулся и увидел – не Хирама Уорчестера, а Эми. Стыдясь своей нервозности, Джек потянулся за салфеткой.
– Извините, что прерываю вас, джентльмены. Мне только что позвонили из Джокертауна. Возникла потенциальная проблема. Только что в Нью-Йорке нашли убитой Кристалис. При этом были задействованы способности тузов.
Джек почувствовал изумление. Он несколько месяцев провел рядом с Кристалис на «Крапленой колоде», и хотя никогда не мог чувствовать себя в ее обществе непринужденно – органы и мышцы, видимые сквозь прозрачную кожу, слишком остро напоминали Джеку о том, что он видел во время Второй мировой и в Корее – он чисто абстрактно восхищался тем, как Кристалис живет со своим уродством, ее культурной речью, мундштуком, старинными игральными картами и суховатыми манерами.
Лицо Хартманна окаменело. Когда кандидат в президенты заговорил, голос его звучал напряженно:
– Какие-нибудь подробности известны?
– Похоже, забили до смерти. – Эми поджала губы. – Барнет сможет устроить из этого пропаганду: это очередная «разнузданность диких карт», которой необходимо положить конец.
– Я ее хорошо знал, – выдавил из себя Хартманн.
Его похожее на маску лицо казалось странным для человека, который всегда был таким открытым со своими друзьями. Джек задумался, нет ли у этой смерти каких-то аспектов, которые ему не известны.
– Тони Кальдероне прилетел вчера поздно вечером, – сказала Эми. – Может, вам стоит поручить ему подготовить заявление на случай, если Барнет попытается это использовать.
Хартманн вздохнул.
– Да, придется. – Он повернулся к Джеку. – Джек, боюсь, что мне придется тебя оставить.
– Мне уйти?
В устремленном на Джека взгляде Хартманна снова появилась озабоченность.
– Я был бы очень тебе благодарен, если бы ты остался. Вы с Хирамом Уорчестером – два моих самых выдающихся сторонника. Если бы вам удалось уладить ваши разногласия, это очень много для меня значило бы.
Джек на секунду задумался о том, удалось ли Иуде Искариоту и святому Павлу уладить свои разногласия.
Он вздохнул. Рано или поздно через это пройти придется.
– У меня к Уорчестеру претензий нет, Грег. Это у него ко мне они есть.
Хартманн улыбнулся.
– Вот и хорошо, – сказал он.
Он снова поднял руку и сжал Джеку плечо.
После того как Хартманн с Эми ушли, кабинет резко опустел. Джек смотрел, как на столе стынет завтрак.
Планер Эрла у него в голове падал снова и снова.

9.00
– Сара, – сказал Рикки Барнс, – тебе надо бросить всю эту историю с Хартманном. У тебя крыша едет. У тебя развивается навязчивый невроз.
Они сидели за круглым столиком, застеленным зеленой клетчатой клеенкой, у окна «Ле Пип». На улице группа делегатов из какого-то сельскохозяйственного штата в аляповатых галстуках ехала вниз по выложенным плитками внутренностям торгового центра «Пичтри» в направлении вестибюля отеля «Хайатт». Вокруг другие делегаты сражались с декоративными папоротниками за место, пытаясь подкрепиться низкокалорийной «новой яичной кухней». Им приходилось выбирать между ней, фастфудом и ресторанами отеля, где все места были зарезервированы до конца столетия.
– По словам «Роллинг стоунз», это болезнь века, – ответила Сара Моргенштерн, разламывая омлет вилкой.
В этот день ее волосы цвета инея были зачесаны слева направо. На ней было простое розовое платье, доходившее до колен, черные капроновые чулки и белые туфли на танкетке.
Барнс отправил в рот кусок омлета с тофу и шпинатом. Пиджак его строгой двойки висел на спинке стула. Белая рубашка и подтяжки делали его похожим на пастора-методиста времен «Пожнешь бурю», но круглые очки в тонкой золотой оправе выбивались из этого образа.
– Оно соревнуется со СПИДом, – сказал он. – Но будем говорить серьезно – ты оказалась далеко от своей привычной джокертаунской сферы. Всем тем, что будут на этой неделе сообщать из Атланты, станет заниматься Вашингтонское бюро, а там не будут относиться к твоим заскокам с той же снисходительностью, что в нью-йоркском. Сенатор Грег – любимчик «Пост». Можно подумать, он личное творение Кэти Грэм. Начальству не понравится, если ты начнешь швырять в него камнями.
– Мы журналисты, Рикки, – возразила она, подаваясь вперед, словно собралась дотронуться до его руки, лежащей рядом с тарелкой. Белые пальцы замерли в считаных миллиметрах от светло-шоколадных. Рикки на это не отреагировал. Он был ее давним другом, несколько лет назад посещал ее семинар по журнализму в Колумбийском университете и знал, что ее сдержанность не имеет никакого отношения к цвету его кожи. – Мы должны говорить правду.
Рикки покачал своей продолговатой ухоженной головой.
– Сара, Сара! Ты же не настолько наивна! Мы говорим то, чего хотят наши владельцы или наши коллеги. И если правда некстати придется между этими двумя запросами, то сторонников у нее окажется мало. И потом – что есть истина, как спросил человек, умывший руки?
– Истина в том, что Грег Хартманн – убийца и чудовище. И я выведу его на чистую воду.

Когда Хирам Уорчестер вошел в кабинет, Джек вздрогнул и уже принялся было вставать, но потом решил этого не делать. Он снова откинулся на спинку стула, держа чашку кофе и сигарету. Они с Хирамом вместе были на «Крапленой колоде», и хоть и не могли считаться друзьями, но в формальностях нужды не было.
Казалось, Хирам не спал всю ночь. Он молча направился к сервировочному столу, взял тарелку и принялся ее наполнять.
Джек почувствовал, что у него намокают от пота волосы. Его пульс то и дело менял ритм. Он возмущенно спросил себя, какого черта так нервничает, и глубоко затянулся сигаретой.
Хирам долго наполнял свою тарелку. Джеку даже стало казаться, что его дикая карта неожиданно изменилась, придав ему невидимость.
Хирам повернулся, жуя пирожок с таким видом, словно не ощущал его вкуса, и уселся напротив Джека. На самолете он использовал свое управление силой тяжести для того, чтобы сильно уменьшать свой вес, что придавало ему странную быстроту и ловкость. Похоже, сейчас он этого не делал. Он устремил на Джека потухшие глаза.
– Браун, – сказал он, – эта встреча – не моя идея.
– И не моя.
– Ты был моим героем, знаешь ли. Когда я был мальчишкой.
«Нам всем рано или поздно приходится взрослеть», – подумал Джек, но решил не произносить это вслух. Пусть выговорится.
– Я сам никогда не пытался быть героем, – продолжил Хирам. Джеку показалось, что он довольно давно обдумывал эту речь. – Я толстый владелец ресторана. Моего портрета не было на обложке «Лайф», я не играл главной роли в художественном фильме. Но я всегда был верен своим друзьям.
«Ну и молодец, приятель». На этот раз Джек чуть было не произнес эти слова. Однако он вспомнил Эрла Сэндерсона, летящего к полу в фойе «Мариотта», и снова промолчал.
Он сморгнул с глаз капельки пота. «Зачем я это с собой творю?» – спросил он себя.
Хирам продолжал говорить лишенным всякого выражения голосом:
– Грег сказал мне, что ты хорошо поработал в Калифорнии. По его словам, мы пропали бы без поддержки знаменитостей и тех денег, которые ты обеспечил. Я благодарен за это, но благодарность – это одно, а доверие – совсем другое.
– Я бы в политике никому не доверял, Уорчестер, – проговорил Джек и моментально задумался над тем, настолько этот модный цинизм соответствует истине. Ведь он же доверяет Грегу Хартманну, знает, что тот по-настоящему хороший человек, и хочет его победы на выборах сильнее, чем хотел чего бы то ни было за последние тридцать лет.
– Важно, чтобы Грег Хартманн победил на этих выборах, Браун. Лео Барнет – настоящий исламист в американском костюме. Помнишь Сирию? Помнишь, как джокеров на улицах забивали камнями? – Глаза Хирама странно вспыхнули. Он поднял руку и сжал ее в кулак, забыв о том, что держит в ней полпирожка. – Вот что здесь решается, Браун. Они готовы на все, чтобы нам помешать. Они будут подкупать, очернять, соблазнять, применять силу. И где окажешься ты, Браун? – Он уже почти кричал. – Где ты окажешься, когда они по-настоящему тебя прижмут?
Внезапно вся нервозность Джека исчезла. Его охватил холодный гнев. С него хватит!
– Ты… там… не был! – проговорил Джек.
Хирам замолчал и только теперь заметил тесто, выдавившееся между его пальцами.
– Ты… там… блин… не был!
Слова со скрипом выходили из того места в сознании Джека, которое представлялось ему сумеречным кладбищем, – из места без тепла, из бескрайней равнины пожухшей травы с серыми камнями, отмечавшими кончину Эрла, Блайз, Арчибальда Холмса, всех парней, знакомых ему по Пятой дивизии, всех, кто погиб при переправе через Рапидо, всех тех крошечных фигурок, пригоршнями праха развеянных обстрелом при Кассино…
Джек встал и отшвырнул сигарету.
– Для негероя ты умело произносишь речи, Уорчестер. Может, тебе стоит податься в политику?
Быстрыми яростными движениями Хирам стирал салфеткой тесто с пальцев.
– Я говорил Грегу, что тебе нельзя доверять. Он сказал мне, что ты изменился.
– Может, он прав, – сказал Джек, – а может, ошибается. Вопрос в том, что ты можешь с этим поделать?
Хирам бросил салфетку и тяжело поднялся на ноги – бледная гора, готовящаяся к бою.
– Я могу сделать то, что должен сделать! – резко заявил он. – Это слишком важно!
Джек ощерился зубы в волчьей усмешке.
– Ты этого не знаешь. Тебя не испытывали. Тебя там не было. – Он издал странный смешок: так аристократ из исторического фильма смеется над стоящими под стенами замка крестьянами. – Про меня все знают, Уорчестер, но тебя еще не прижимали. Тебя никто не просил предать твоих друзей. Ты там не был и не знаешь, что сделаешь, пока этого не случится. – Он снова улыбнулся. – Можешь мне поверить.
Под улыбкой Джека Хирам буквально завял. А потом этот крупный мужчина вдруг побледнел и, к вящему изумлению Джека, пошатнулся и завалился назад. Из кресла, в которое Хирам рухнул, во все стороны разлетелись пружины. Он потянул себя за воротник, словно задыхаясь, и открыл на шее болезненную язву.
Джек был потрясен. Гранитная скала оказалась настоящим желе!
И тут внезапно Джек ощутил страшную усталость. Виски пульсировали остатками похмелья. Ему больше не хотелось смотреть на Хирама.
Он направился к выходу.
У двери он остановился.
– Я пришел сюда ради Грега, – сказал он. – Полагаю, ты тоже. Так что давай скажем Грегу, что мы теперь хорошие друзья, и будем делать то, что должны делать. Договорились?
Хирам, продолжавший оттягивать воротник, молча кивнул.
Джек вышел в коридор и закрыл за собой дверь. Он ощущал себя школьным задирой, насевшим на жирного одноклассника.
Из дальнего конца коридора донеслись хриплые крики делегатов, только что приехавших в город. Джек направился в их сторону.

10.00
Грег устал от разговоров с теми делегатами, которым Джек прошлой ночью нашел баб. Он устал выражать энтузиазм. Алекс Джеймс был его марионеткой с самого начала кампании. Большинство агентов Секретной службы, приставленные к Грегу, Кукольника не заинтересовали: они были слишком исполнительны и не обладали теми скрытыми недостатками, которые служили ему пищей. А вот Алекс… ему каким-то образом удалось пройти массу психологических тестов и проверок его прошлого и окружения. Душа Алекса, как и душа Билли Рэя, имела аппетитную прослойку садизма, приправленную гнилостной потребностью демонстрировать свою власть и злоупотреблять ею. Если бы его не трогали, он, возможно, просто чересчур рьяно исполнял бы свои обязанности, с излишней резкостью оттеснял бы посторонних, предпочитая идти на конфронтацию, а не снимать конфликт. Никто ничего не заметил бы.
Однако Кукольник знал. Кукольник видел все трещины на лаковом покрытии души – и знал, как превратить едва заметные трещины в настоящие зияния.
Грег сидел в гостиной своего номера. Телевизор, намертво закрепленный в мебельной стенке, был настроен на канал Си-би-эс: там Дэн Разер освещал открытие съезда. Грег осторожно опустил решетку клетки, удерживавшей Кукольника. Способность рванулась на волю, выискивая Алекса. Грег только что видел агента в коридоре и знал, что Рэй отправил его проверить лестницы. На лестничных клетках часто оказывались посторонние люди: лоббисты, пытающиеся пробраться на этажи кандидатов, репортеры, поклонники или просто любопытствующие. Вероятность того, что Алекс кого-нибудь там обнаружит, была высокой. Кукольник потянулся и нырнул в знакомую нишу в голове у агента.
«Наконец, – вздохнула сила. – Наконец!»
«Осторожнее, – предостерег Кукольника Грег. – Не забывай, что в последнее время происходит. Действуй аккуратно».
Кукольник огрызнулся:
«Заткнись! Все нормально. Все снова идет по-нашему. О Кристалис наконец-то позаботились. Странница найдет ту куртку, а Маки мы натравили на Даунса. Съезд начался хорошо. Этот мне нужен. Разве ты не чувствуешь голода? Не забывай: если я уйду, ты умрешь со мной. Я об этом позабочусь».
Высказав эту угрозу, его способность отвернулась, полная алчности. Через Кукольника Грег почувствовал, как в Алексе поднялась волна предвкушения. Он знал, что это значит: охранник кого-то обнаружил. Грег мог себе представить происходящее: наверное, там оказался какой-нибудь парнишка-натурал в блеклых джинсах и футболке, увешанной крупными значками «Хартманн в 88», и в дешевой джокертаунской маске на своем совершенно нормальном лице. Алекс уставится на него, держа руку слишком близко к выпуклости кобуры под спортивной курткой, громко гаркая приказы.
Кукольник взрезал матрицу эмоций Алекса, отсекая плотные синие слои долга и темно-коричневые узы морали, добираясь до оранжево-красной жилы маниакальной жестокости. Кукольник питал ее, усиливая и распаляя. Она легко вспыхнула. Пора!
(Сейчас Алекс уже орет, напрягая шейные жилы, а щеки у него стали багровыми. Он выбросит руку вперед, сграбастает футболку, заставив значки загреметь жестянками, и начнет трясти парня, как нашкодившего щенка. Маска упадет на пол и сомнется под подошвой дорогого башмака Алекса.)
«Да!» Кукольник смаковал эмоции – и Грег ощущал их вкус вместе с ним. Тут была чистая ярость, обещавшая настоящий пир. Кукольник жадно наклонился к ней, еще сильнее взвинчивая эмоции, еще немного усиливая сигнал…
(Алекс замахнется и отвесит пареньку пощечину, заставив голову мотнуться в сторону. Из рассеченной губы потечет кровь, а паренек вскрикнет от страха и боли, внезапно перепугавшись.)
…И это произошло снова. В голове у Грега постороннее вмешательство ощущалось как холодная обсидиановая стена, воздвигшаяся между ним и Алексом и отбросившая Кукольника назад.
Способность внутри Грега взвыла от бессилия и ярости, кидаясь на стену снова и снова – и каждый раз отлетая назад. Грег услышал за стеной смех и все тот же тихий голос.
Вот только на этот раз – на этот разон смог разобрать слова.
«Ты гребаный сукин сын, Хартманн, но я наконец-то нашел способ тебя свалить, правда? Я нащупал твою слабину, дружище Грегги! Я отыскал у тебя внутри твоего гребаного дружка, того туза, которым ты бил меня, и Мишу, и Моргенштерн, и всех остальных. Только теперь твоего туза смогу разыграть я, как когда-то разыгрывал ты. Я не допущу его к его марионеткам, я буду морить его голодом – и что тогда станет с тобой, сенатор? Что будет, когда твоя способность обратится против тебя?»
Слова прекратились, закончившись издевательским смехом.
И Грег с ужасом понял, что узнает этот голос. Он понял, кто находится за этой стеной, – и, похолодев, содрогнулся.
Гимли. Это был Гимли!
«Ты же мертв! – крикнул он вслед голосу. – Ты мертв, твое чучело стоит в музее! Я сам его видел. Тебя убил Тифозный Кройд!»
«Мертв? – Смех зазвучал снова. – Я сейчас действительно кажусь тебе мертвым, Хартманн? Спроси дружка, которого ты держишь у себя взаперти, реально ли я существую. Нет, не мертвый я. Я просто изменился. Мне долго пришлось возвращаться…»
Голос постепенно стих. Стена исчезла.
Кукольник бессвязно вопил у того места, где она только что была.
«Выпусти меня снова! – требовала сила. – Еще не поздно! Алекс…»
«Нет!»
Грег посмотрел на свои руки. Лежащие на коленях пальцы дрожали. Он чувствовал, как под рубашкой у него по спине текут струйки пота. От выброса адреналина отчаянно колотилось сердце. Ему хотелось куда-то бежать, самому заорать во весь голос. Обыденность номера и монотонный голос Разера казались ему насмешкой.
Ему было очень-очень страшно.
«Ты должен меня выпустить! Выбора нет. Нет!»
«Выбора нет, понимаешь?» Кукольник набросился на Грега, вспарывая ему волю. Грег потрясенно ахнул и ощутил, как его собственная личность спадает с него. Его руки сжались в кулаки, и он начал вставать с дивана. Словно робот на непослушных ногах, Кукольник прошел через комнату. Мышцы на лице Грега свело мучительной гримасой, ноги от попыток вернуть себе контроль сводило судорогой. Он беспомощно смотрел, как его пальцы берутся за ручку двери, ведущей в спальню, поворачивают ее и толкают створку…
«Господи, нет!..»
– Грег? – Эллен читала в постели, поставив книгу на округлившийся живот. – Приложи ладонь вот сюда. Малыш все утро меня толкает. – Она повернулась к нему, и на ее аристократическом лице с тонкими чертами появилось удивление. – Грег! Что с тобой?
Он чувствовал, как все его тело дрожит, разрываясь между волей Кукольника и его собственной. Каждая дергала за веревочки, пытаясь полностью перехватить управление. Но стоило Грегу это себе представить, как Кукольник насмешливо фыркнул:
«Мы оба один и тот же человек, знаешь ли! Я просто твой туз, твоя способность. Я делаю то, что нужно, чтобы мы могли выжить. Эллен здесь. Используй ее».
«Нет. Так нельзя».
«Она же просто еще одна жалкая марионетка. Если на то пошло, то послушнее многих. Ее боль годится не меньше других».
«Риск слишком велик. Не здесь и не сейчас».
«Если не здесь и не сейчас, то рискуешь все потерять в любом случае. Давай!»
Грег почувствовал, как его тело делает еще один неуверенный шаг вперед. Его сжатый кулак поднялся. Теперь в глазах Эллен появился настоящий страх. Она закрыла книгу и с трудом села в постели.
– Грег, прошу тебя! Ты меня пугаешь…
Грег полностью отпустил тело, словно эта схватка его измотала. Кукольник торжествующе заорал. И тут, когда Кукольник занес руку для первого удара и предвкушающе расслабился, Грег снова восстал против своей способности. Застигнутый этой атакой врасплох, Кукольник потерял контроль над телом. Игнорируя его рывки и проклятья, Грег затолкал его глубоко – глубже, чем когда-либо за последние годы, – запер мысленную клетку и отправил ее в самый дальний уголок сознания. Только перестав слышать Кукольника, он остановился и вернулся к реальности.
Он стоял у кровати, задыхаясь. Рука все еще оставалась поднятой, Эллен скорчилась, ожидая удара. Грег разжал пальцы и, медленно поднося их к ее лицу, присел рядом с ней. Он почувствовал, как она отпрянула, но расслабилась, когда он начал гладить ее по голове.
– Тебе нечего бояться, милая, – сказал он. Он попытался засмеяться, но услышал в собственном голосе боль. – Эй, я ни за что не стал бы причинять тебе боль, ты ведь знаешь. Ты же мать моего ребенка. Я никогда не сделаю тебе больно.
– Ты казался таким обозленным, разъяренным… На секунду…
– Я неважно себя чувствую. Ничего страшного: кишечные спазмы. Нервы. Думал про съезд. Я уже принял «Маалокс». Сейчас все пройдет.
– Ты меня испугал.
– Извини, Эллен, – проговорил он успокаивающе. – Пожалуйста…
С Кукольником все было бы легко: он без всяких усилий заставил бы ее себе верить, но теперь эта способность стала опасной. Эллен смотрела на него так, словно собиралась еще что-то сказать, но потом медленно кивнула.
– Ладно, – сказала она. – Хорошо, Грег.
Она прижалась к нему. Грег привалился к изголовью кровати. Через тонкие щупальца своей способности он чувствовал, как жена расслабляется и забывает. Беременность заставила ее сосредотачиваться на том, что происходит внутри нее, – все внешнее стало не таким важным. Ей было комфортнее принять его извинения – и она поступила именно так. Однако эта мысль стала для него очень слабым утешением.
«Боже мой, что мне делать?»
Он слышал смех Гимли, бившийся в его голове. Телефон у кровати зазвенел. Грег снял трубку, надеясь, что это поможет прогнать карлика.
– Хартманн слушает.
– Сенатор? – Голос в трубке был взволнованным и прерывистым. – Это Эми. Плохая новость. Говорят, что сегодня будет серьезное сражение по поводу мандатов калифорнийской делегации…
Он едва расслышал ее за оглушающим хохотом Гимли.

После двух стопок водки похмелье у Джека наконец-то прошло. Последний час он провел у себя в номере за телефонными аппаратами: через своего заместителя Эмиля Родригеса он пытался собрать всех своих делегатов и подготовиться к дебатам по поводу платформы, которые должны были пройти завтра. В дверь постучали. Джек пообещал Эмилю перезвонить и открыл дверь. За дверью оказалась Эми с толстой пачкой инструкций в конверте. Ее каштановые волосы были сколоты высоко на макушке.
– Привет, Эми!
Джек тепло ее поцеловал, а потом затянул в номер и попытался поцеловать еще раз. Она отвернулась.
– Не время, Джек. Мы не в Буэнос-Айресе. Здесь мой муж.
Джек вздохнул:
– Значит, ты по делу.
Эми высвободилась из его объятий и поправила синий костюм, который был ей очень к лицу.
– Готовься, – сказала она, – у меня плохие новости.
– Я готов. Я приготовился уже давно.
Эми сморщила носик, реагируя на отвратительную вонь, составленную из смеси табачного дыма, спиртного и не выветрившихся до конца духов. Она присела на край стула и осторожно отодвинула переполненную сигарами пепельницу подальше от себя. Джек придвинул себе стул и уселся на него верхом, глядя на Эми поверх его спинки.
– Что случилось?
– Тебе это очень не понравится. Сегодня будут оспаривать мандаты делегации от Калифорнии.
Джек недоуменно воззрился на нее.
– Люди Джексона решили застать нас врасплох. Они заявляют, что мажоритарная система с правилом, по которому победившая на первичных выборах сторона получает все голоса, по сути своей дискриминационна по отношению к меньшинствам.
– Чепуха, – тут же откликнулся Джек. – В Калифорнии это правило существует столько, сколько я себя помню.
– Это возражение дает им возможность расформировать наш крупнейший блок делегатов – и сделать это под видом борьбы за справедливость.
– Мы соблюдали правила. Мы честно победили на праймериз.
Эми посмотрела на него с досадой.
– Джек! Правила таковы, какими их объявит съезд! Если они отклонят наших делегатов, то положат начало представительским и процедурным сражениям, которые могут все дестабилизировать. Именно это и нужно Джексону, Гору и Барнету: если воцарится хаос, это повысит их шансы на выдвижение кандидатом от партии. Если им удастся поставить нас раком и навязать процедурное поражение до первого голосования, у них появится надежда перехватить дезертиров из нашего лагеря во время второго тура.
– Здорово. Просто здорово.
Странно, он так и не может привыкнуть к тому, что женщины позволяют себе неприличные выражения. Черт, он никак не привыкнет и к тому, что это позволяют себе мужчины!
Порой он особенно остро ощущал себя реликтом.
– Конфронтация сведется к тому, кто лучше знает свод правил и ловчее ими манипулирует. Кто официальный представитель вашей делегации?
Джек беспокойно шевельнулся на стуле:
– Наверное, я.
– Ты хоть как-то разбираешься в процедурных вопросах?
Джек задумался.
– Я был членом множества советов директоров. Ты даже представить себе не можешь, какие фокусы там устраивали на заседаниях.
Эми вздохнула.
– Ты знаком с Дэнни Логаном? Он – официальный представитель нашей кампании. Я хочу, чтобы ты следовал его инструкциям.
– Когда я в последний раз видел Логана, он пьяный валялся у барной стойки в лос-анджелесском аэропорту.
Эми сверкнула глазами и тряхнула головой, убирая с глаз каштановые пряди:
– Даю тебе слово, что сегодня вечером он будет трезв!
Джек подумал и спросил:
– А у нас хватит голосов?
– Непонятно. Дукакис, как всегда, выжидает. Для нас важнее всего суперделегаты. Многие из них – это те конгрессмены и сенаторы, которые пойдут на все, лишь бы не допустить кровавой бани. Они могут проголосовать за нас просто для того, чтобы предотвратить безумие. И, конечно, Грега они знают гораздо лучше, чем Дьюка и Джексона, не говоря уже о Барнете.
– Это просто идиотизм.
– У демократов с тридцать второго года не было съезда, на котором нужен был бы второй тур. Все что-то придумывают по ходу дела.
Джек пристроил подбородок на сложенные руки.
– Я помню тот съезд. Наша семья слушала его по радио. Мы были за Рузвельта. Помню, как мой папка выставил бутыль самогона, когда техасец Джек Гарнер переметнулся от Смита и обеспечил Рузвельту номинацию.
Эми улыбнулась ему:
– Я все время считаю тебя своим молодым… соблазном. Просто не могу представить себе, что ты достаточно стар, чтобы жить в те времена.
– До Грега единственным кандидатом, за которого я голосовал, был Рузвельт на выборах в сорок четвертом, когда я был за морем. До этого я был слишком молод, чтобы голосовать. В сорок восьмом я не смог определиться между Трумэном и Уоллесом, так что вообще не голосовал.
– Ты чуть было не проголосовал за Джорджа Уоллеса? – Казалось, Эми немного шокирована. – Это на тебя не похоже.
Джек почувствовал себя ужасно старым.
– За Генри Уоллеса, Эми. За Генри Уоллеса.
– Ой, извини.
– И чтобы все прояснить окончательно, то упомянутый мной Рузвельт – это Франклин, а не Тедди.
– Это-то я знала! – Она ухмыльнулась. – Как прошла твоя встреча с Хирамом? Или лучше не спрашивать?
Джек покачал головой.
– Очень странно. Не знаю, как ее понимать. – Он посмотрел на нее. – С Уорчестером все в порядке? Я подумал, не болен ли он. Выглядел он нездоровым.
– Э-э…
– У него на шее громадная язва. Я где-то читал, что язвы могут быть симптомом СПИДа.
Эми изумленно захлопала глазами:
– У Хирама?!
Джек пожал плечами:
– Я с ним не знаком, Эми. Единственное, что я понял, – это то, что я его на самом деле не интересую.
– Ну что ж. – Она чуть улыбнулась. – Наверное, это значит, что вы нормально поладили.
– По крайней мере, он больше не преподносил мне десятицентовики.
– Это радует. – Она наклонила голову к плечу и посмотрела на него искоса. – Я сегодня встретила знаменитость. Джоша Дэвидсона. Ты с ним знаком?
– Актера? Что он здесь делает?
– Его дочь в числе наших делегатов. Он здесь как наблюдатель. Я подумала, что вы с ним знакомы: вы ведь оба актеры и все такое.
– Есть и такие актеры, с которыми я не знаком. Честно.
– Он ужасно обаятельный. Очень приятный.
Джек улыбнулся:
– Похоже, у тебя появился несколько более старый… соблазн.
Эми рассмеялась:
– Ну-ну! Может, если бы он сбрил бороду…
– Сомневаюсь. Борода – это один из его фирменных знаков.
Один из телефонов Джека зазвонил. Он посмотрел на батарею аппаратов у себя на столе, пытаясь определить, какой именно его вызывает. Эми встала.
– Мне пора, Джек. Наверное, это Дэнни Логан.
– Угу.
«Процедурная тактика, – подумал Джек. – Чудесно!» Зазвонил еще один телефон. Джек прошел к столу и поднял трубку. Оттуда раздался гудок. Похоже, день будет отвратительный.

11.00
С гнусавым воплем ярости Маки сорвал с покрытой мелкой сыпью стены календарь. На нем между широко раздвинутых женских ног его одобрения – которого, конечно, не последует – ожидали большие и малые губы в обрамлении темных волос и оливковой кожи, а робкая улыбка пуэрториканки парила где-то на заднем плане. Маки выпустил силу в кончики пальцев и провел ими по фотографии. Кусочки женщины разлетелись во все стороны вихрем разноцветных обрывков. Он почувствовал себя немного лучше.
Это было почти не хуже настоящей шлюшки.
Но хотя раздражение Маки можно было приглушить, ничто не изменяло его истинной причины: человека, которого он пришел убить, на месте не оказалось. Маки плохо переносил разочарования.
Может, если он подождет здесь еще немного, Проныра Даунс вернется домой. Он лягнул низкий столик из светлой фанеры, купленный в каком-то дешевом магазинчике, и перешел на кухню. Скандальные газеты, программки скачек и номера «Районных фотоновостей» порхали по комнате подбитыми птицами. Стереоприемник с книжного шкафа из ДСП опрыскивал вытертые швы на спине его кожаной куртки попсовыми мелодиями.
Холодильник напоминал автомобиль пятидесятых годов – большой и надутый, с полосками хромированной стали, давно потерявшими свой поддельный блеск. Агрегату не хватало только радиатора. Маки рванул дверцу на себя. Внутри оказались стопка белых картонок с фастфудом, половина покупного сэндвича, похороненного в пленке и с потемневшим, словно старый синяк, мясом, картонка яиц с сорванной крышкой (два яйца было продавлены, словно их спьяну прижали пальцам, доставая их соседей для похмельного омлета), две шестибаночные упаковки пива и одна с незнакомой крем-содой и пластиковые баночки из-под маргарина, наполненные разной разностью, а в основном плесенью. Там же оказалось несколько серых пластиковых футляров, в которых явно хранилась фотопленка. Их Маки открыл и раскрутил, ликующе заливая сомнительным светом единственной голой лампочки, свисающей с потолка геморройной шишкой.
Он закрыл дверцу, подключил руку и резко провел ею по диагонали. Толстый металл разошелся, рассыпая искры, так что он ощутил приятную вибрацию, которая прошла от его руки до самого члена. Приятнее хорошего металла режется только кожа человека. Он схватился за холодильник и потянул, раскачивая его с силой, неожиданной для столь худосочного кривого тельца, и с приятным грохотом уронил на растрескавшийся линолеум. После этого он перенес свое внимание на шкафы, жавшиеся вокруг мойки, полной грязной заляпанной посуды, от которой исходил мощный фекально-винный запах, такой густой, что хоть ложкой черпай.
Шкафчики были покрыты слоями эмали. Хотя в последний раз их перекрашивали когда-то в незапамятные времена, от них все равно исходил запах краски, смешивающийся с многолетним сигаретным дымом, пропитавшим шкафчики до, по-видимому, все-таки существующей деревянной основы. Эта вонь вполне успешно соревновалась с разлагающейся органикой в мойке. Внутри он обнаружил шестнадцать упаковок чипсов, две банки фасоли (одна из них вскрытая, поставленная обратно и забытая после какого-то давнего приступа жора) и коробка глазированных хлопьев. У Тигра Тони вид был больной. От фасоли разило дохлой кошкой.
– Это Рэнди Сен-Клер. Я скоро снова вернусь к вам с мелодиями вашего города на волне сто семь с половиной. Звоните! – говорил радиоприемник, когда Маки вернулся в гостиную. – А пока новости. Сэнди расскажет нам, как делегаты готовятся к долгой и жаркой летней неделе в Атланте, и добавит новые подробности о геноциде в Гватемале. А еще у нее есть известия о зверском убийстве известной в Джокертауне персоны. Сэнди?»
Он нахмурился. Обидно насчет Кристалис. Человек обещал, что когда-нибудь Маки сам ее уделает. И вот теперь ему никогда не узнать, каково прикоснуться к этому прозрачному мясу.
Это была новая причина для досады, и он снова распалился. Он метался по тесной квартирке, круша все, что ему попадалось, то ликуя, то анализируя: «А вот от этого я почувствую себя лучше». Вандализм как индивидуальное лекарственное средство.
Один из углов кровати опирался на стопку учебников: французский, способы фотопечати, полицейские инструкции по допросу. Покрывала не было. На простыне виднелись разноцветные пятна от человеческой жизнедеятельности того сорта, к которой следует прикасаться, только надев латексные перчатки, а никак не голыми руками. Он начал рвать все в клочья.
Покончив с этим, он снова начал злиться на Даунса. Человеку это не понравится, ничуточки.
Ну что ж: Даунса просто не оказалось дома. Человек не может винить в этом Маки: он тут ни при чем. Идет все в…
Он прошел через стену в коридор.
Как раз в эту секунду дверь напротив и чуть наискосок открылась.
– Говорю же: это те китайцы, – произнесла женщина с тем гнусавым подвыванием, из-за которого все ньюйоркцы напоминали Маки больших мясистых насекомых. – Они приторговывают наркотиками, все. Про них говорили в «Шестидесяти минутах». А этот мистер Даунс – он типа журналист-расследователь с миссией. Наверное, подобрался к ним слишком близко, и тонг прислал людей изгадить его квартиру. Там такой шум – их человек десять, не меньше. С кувалдами и бензопилами.
Она протиснулась в коридор, словно речной буксир, – в халате, кричаще-розовых пушистых тапках и с носовым платком, повязанным поверх бигудей. Баржей за ней следовал управляющий домом. Управляющий оказался негром только чуть выше самого Маки, с усами и сединой в волосах, выбивающихся из-под бейсболки с логотипом Международной выставки в Монреале. На нем был серый комбинезон, заляпанный краской. Он рассеянно кивал женщине, что-то ворча себе под нос и перебирая большую связку в поисках ключа от квартиры Даунса. Он Маки не заметил.
А вот женщина Маки заметила. Она завопила.
Он ухмыльнулся. Ничего более приятного ему сегодня еще не говорили.
Смотритель воззрился на него: на темном лице раззявленный рот был бесформенным розовым пятном. Маки почувствовал, как его пальцы самовольно завибрировали. День все-таки не окончательно испорчен!

Джек увидел странные красные пирамиды, похожие на причудливые звукоизолирующие плиты, которыми был увенчан центр «Омни», и направился в ту сторону. Он заблудился в пассаже «Пичтри», пока искал сигареты, и пошел не туда, где проходил съезд.
«Омни-сентер Теда Тернера» был построен из нового типа стали, состав которой был подобран так, чтобы она ржавела. По теории строителей ржавчина должна защищать покрытую ею сталь, и, судя по тому что Джек видел (а за последние тридцать лет Джек успел построить массу самых разных зданий), эта теория оказалась совершенно правильной.
Тем не менее эта штука была чертовски уродливой.
Он подходил к одному из задних входов, ведущих на территорию съезда. Охранник в форме стоял у закрытой двери. Джек кивнул, глядя в лицо охранника под козырьком кепки, а потом попытался пройти мимо него к двери.
– А ну, постой! – Голос охранника был резким. – Куда это ты собрался?
– На съезд.
– Черта с два.
Джек посмотрел на него. На бейджике охранника было написано «Конналли». У него был сломанный нос и христианский крестик, приколотый к воротнику.
«Класс! – подумал Джек. – Наверное, сторонник Барнета». Он отколол от кармана свой бейджик и пропуск на этаж и сунул охраннику под нос.
– Я делегат. Все нормально.
– Через эту дверь никого не пропускать. Никогда. Так мне сказано.
– Я – делегат!
Похоже, Конналли изменил решение.
– Ладно. Покажи удостоверение.
Джек вручил бейджик охраннику. Щурясь, тот всмотрелся в написанное. Когда он поднял голову, у него на лице появилась злобная ухмылка.
– Я бы тебе шестьдесят четыре не дал, – заявил он.
– Я хорошо сохранился.
Охранник взялся за свою рацию.
– Это Конналли. Ситуация три.
Джек замахал руками:
– Какого еще черта?
– Ты арестован, жопа. Выдавал себя за делегата.
– Я и есть делегат!
– Секретная служба сейчас здесь будет. С ними и поговоришь.
Джек уставился на охранника, ощущая прилив отчаяния.
«А ведь сегодня только понедельник!» – вдруг понял он.

12.00
– Дьяволы и предки! Что ты здесь делаешь?
Джек Браун раздраженно посмотрел на Тахиона.
– Иду вон в тот бар. – Его вытянутая рука указала на барную стойку. – Опрокину стопку… или две… или три. А если кто-то попробует меня остановить…
– Ты должен быть на этаже съезда!
– Я как раз пытался пройти на чертов этаж съезда, когда жирнозадый охранник обвинил меня в том, что я выдаю себя за делегата, и меня арестовали. Меня смог выручить только Чарльз Девон. Так что утро у меня выдалось довольно неприятное, Тахион, и я намерен выпить.
– Сторонники Барнета отчаянно борются за делегатов. Тебе надо быть на месте, чтобы обеспечить единство калифорнийской делегации.
– Тахион, ты не забыл: я – глава калифорнийской делегации! Наверное, я с этим справлюсь! – рыкнул Джек, и несколько вечно бдительных репортеров вытянули шеи, чтобы не пропустить ссору. – Господи! Ты получил американское гражданство – когда? Пять или шесть месяцев назад? И ты уже авторитет в области американской политики?
– Все, что я делаю, я делаю хорошо! – чопорно объявил Тахион, однако при этом он попытался спрятать улыбку.
Браун это заметил и неожиданно ухмыльнулся.
– Расслабься, Тахион. Грег Калифорнию не потеряет.
– Со мной хочет поговорить Джесси Джексон, – объявил Тахион с характерной для него резкой сменой темы разговора.
– Пойдешь?
– Не знаю. Вдруг что-то смогу узнать.
– Сомневаюсь. Джесси – игрок опытный. И потом, ты ведь не принимаешь участия в агитационной кампании Хартманна. Объективность прессы и все такое.
Тахион нахмурился:
– А что, по-твоему, ему могло понадобиться?
– Могу предположить, что твоя поддержка.
– У меня нет делегатов и влияния.
– Чушь свинячья. Тахион: эти съезды похожи на большого неуклюжего динозавра. Порой одного тычка в зад достаточно, чтобы зверь двинулся в другом направлении. Если бы ты вдруг переадресовал свою поддержку, многие джокеры последовали бы за тобой. Люди могли бы решить, будто тебе что-то известно. Это могло бы изменить ситуацию в пользу Джексона, а этого-то он и добивается.
– Тогда я не стану с ним встречаться. Положение сейчас и без того шаткое.
– Выпьем?
– Нет, спасибо. Я, наверное, пойду в конференц-центр.
Джек двинулся вверх по лестнице. Тахион вперился взглядом в его широкую спину и мощные плечи, и ему пришло в голову, что часть своей ноши можно было бы переложить именно на эти плечи.
– Джек!
Кажется, какая-то часть его смятения и страха передалась Брауну: тот приостановился на середине пролета, а потом медленно спустился обратно. Положив руки Тахиону на плечи, он нахмурился, глядя на такисианца с высоты своего роста:
– Что такое? Что случилось?
– Как ты думаешь… может ли так быть, чтобы один из кандидатов оказался тузом?
– Что, здесь?
– Ну, конечно, здесь! Не кандидат на должность собачника в Шауни, штат Оклахома! Не дури!
– Извини, ты просто меня ошарашил. А что? Ты что-то узнал?
– Нет, – ответил он небрежно, и в больших голубых глазах великана-туза блеснуло подозрение.
– Это чушь… ахинея. От прессы такого не скроешь. Вспомни Харта.
– Он был неосторожен.
– Послушай, если ты встревожен – проверь их. Тебе это достаточно просто.
– Да, но полученные телепатически сведения не являются доказательством. И к тому же, учитывая обстановку в стране, какая будет реакция, если станет известно, что я применил инопланетные способности разума к возможным кандидатам в президенты?
– Тебе придется спасать свою тощую инопланетную задницу.
– Вот именно. – Тах пожал плечами. – Ладно, неважно. Я просто решил об этом упомянуть… узнать твое мнение…
Его слова оборвались.
– Забудь, Тахи. – Джек чуть встряхнул его. – Ладно?
– Ладно.
– А теперь я все-таки пойду и выпью.
– Не задерживайся! – проорал ему вслед Тах. – А, да иди ты к черту!

– Американский виски. Безо льда. Двойной. Два двойных.
– Крепко досталось сегодня, сэр?
– Крепкое пойло, когда крепко досталось, – отозвался Джек. Он поставил портфель на пол и впервые обратил внимание на то (что с ним вообще происходит?), что миниатюрная блондиночка-официантка, обслуживавшая бар во внутреннем дворике, действительно весьма симпатичная. Он одарил ее голливудской улыбкой, которую отрабатывал перед бесчисленными зеркалами, когда ему было под пятьдесят. – Наверное, тебя тоже заставили работать сверхурочно, – добавил он. – Кстати, зови меня Джеком.
– Сверхурочные – это паршиво, Джек, – согласилась она и направилась обратно, покачивая бедрами так, как не делала этого для остальных своих клиентов.
Джек почувствовал себя чуть получше.
После того как Секретная служба установила его личность, Джек почти все утро сообщал своим делегатам, что если они не будут начеку, то у них отнимут их голоса. А потом еще Тахион пристал к нему из-за того, что он не выполняет своих обязанностей, да к тому же стал пудрить мозги насчет скрытого туза. Да и специалист по дебатам Логан, который должен был встретиться здесь с Джеком, уже опаздывает.
Ему подумалось, что задорного покачивания женской задницы достаточно, чтобы вдохновить мужчину на борьбу. Планеры «Летающие тузы» кружили под стеклянной крышей танцующим аккомпанементом его мыслям.
Официантка принесла ему выпивку. Он поболтал с ней (оказалось, что ее зовут Джолин) и опрокинул первую стопку. Логан все еще не явился. Джолин пришлось отойти к другому клиенту, и Джек дал ей на чай десять долларов, подумав, что в целом ему нравится быть богатым, даже ценой того, что ему четыре года приходилось изображать умные разговоры с шимпанзе на телевидении. Молодой человек в белом смокинге прошел через бар к белому роялю, уселся за него и пробарабанил первые аккорды к «Пианисту». Джек почувствовал, что его голова пытается по-черепашьи вжаться в плечи.
«Мосс Харт, – в отчаянии думал Джек. – Курт Вейль. Джордж и Айра Гершвины. Ричард Роджерс».
Джек и сейчас помнил премьеру «Юг Тихого океана». Может, дать этому типу сто долларов и попросить не играть вообще?
Дальше последовали «Хонки-тонк уимен» и «Нью-Йорк, Нью-Йорк».
«Где ты, нормальный сценарист, когда ты так нужен?» – мысленно сокрушался Джек.
Логана все еще не было. Джек неспешно пил вторую стопку и пристально наблюдал за округлой попой Джолин, расхаживавшей по дальней части бара.
А потом его внимание привлекла другая женская фигура. «Шлюхи справа!» – подумал он по привычке, приобретенной несколько десятков лет назад в лагере Шенанго.
Женщина направлялась прямо к нему.
Тут он заметил на ней значок Барнета. «Шлюха господня», – пришел он к выводу.
И только потом он ее узнал. Это оказалась руководитель избирательной кампании Барнета, что само по себе было достаточно плохо. А существовавшие между ними старые счеты еще сильнее ухудшали ситуацию.
«О боже!»
Рояль выдал первые аккорды «Не плачь по мне, Аргентина». Новая волна воспоминаний накатила на него – в том числе, как год назад в Буэнос-Айресе в него плюнула какая-то перонистка.
Джек встал и с тяжелым сердцем стал готовить свое лицо к новой порции слюней.
– Джек Браун? Вы даже представить себе не можете, как я ждала нашей новой встречи!
«А как же!» – подумал он.
Он понял, что голос у нее звучит иначе. У Блайз был аристократический выговор исконных ньюйоркцев, умерший с Франклином и Элеонорой. И Блайз не выбрала бы алую помаду, которой почему-то так любят пользоваться все сорокалетние женщины, – слишком ярко контрастирующую с бледным лицом и темными волосами.
– Флер ван Ренссэйлер, надо полагать, – сказал Джек. – Не думал, что вы меня помните.
Что было вежливым ответом, однако совершенно нелепым. По мнению некоторых, Джек убил мать Флер, и та наверняка не могла бы об этом забыть, даже если бы захотела.
Лицо с острым подбородком сильно запрокинулось, чтобы его обладательница посмотрела ему прямо в глаза.
– Мне было… сколько? Три или четыре?
– Что-то около того.
– Я помню, как вы играли со мной на полу в доме моего отца.
Джек смотрел на нее с каменным лицом. Она невыносимо все затягивает. Почему бы ей не плюнуть в него или не расцарапать ему морду – и покончить с этим?
– Мне всегда хотелось сказать, как я вами восхищаюсь, – проговорила Флер. – Вы всегда были в числе моих кумиров.
Шок холодным огнем прокатился по жилам Джека. Дело было не в том, что он поверилв искренность этих слов… потрясло его то, что дочь Блайз оказалась столь умелой садисткой.
– Я этого не заслуживаю, – ответил он совершенно честно.
Она улыбнулась. Улыбка была очень теплой. Он заметил, что она стоит совсем рядом, и пах у него заныл при мысли о том, что она может ударить его коленом. Его способность дикой карты убережет его от беды, но от старых рефлексов избавиться трудно.
– Если не считать преподобного Барнета, – сказала Флер, – то вы – самый смелый человек, которого я только знаю. Вы рискнули всем, чтобы разоблачить тузов и… того инопланетянина. Я считаю, что с вами обошлись просто возмутительно. Ведь эти голливудские либералы погубили вашу карьеру!
Мысли Джека ползли с медлительностью ледника. Он ошеломленно понял, что она говорит совершенно искренне. Что-то холодное скользнуло вверх по его спине, словно хищное насекомое.
– Я… удивлен, – сказал он.
– Из-за моей матери? – Она по-прежнему улыбалась, стоя слишком близко. Джеку хотелось бежать со всех ног. – Моя мать была своевольна и упряма. Она бросила моего отца, чтобы развратничать с… той инопланетной тварью. С тем, кто принес нам эпидемию. – Джек понял, что она не может произнести имя Тахиона. – Я не жалею, что была от нее избавлена, – добавила она. – И вам тоже жалеть не о чем.
Джек вспомнил, что так и держит в руках рюмку. Он сделал большой глоток: резкий вкус виски был необходим, чтобы вернуть его смятенные чувства в норму.
– Вас удивляют мои слова? – спросила Флер. – В Библии очень определенно сказано о прелюбодеянии и его последствиях. «Да будут преданы смерти и прелюбодей, и прелюбодейка». Левит, глава двадцатая.
– В Библии также четко сказано насчет первого камня.
Язык у Джека словно опух, так что он удивлялся, как вообще еще может говорить.
Флер кивнула.
– Я рада, что вы можете цитировать Священное писание.
– В детстве я выучил немало стихов Библии. Большую часть по-немецки.
Он сделал еще глоток. «Не плачь по мне, Аргентина» надсадно звенела у него в голове.
– Что меня удивляет, – сказала Флер, – так это то, с кем вы сейчас имеете дело. – Она сделала шаг вперед и дотронулась до его запястья. Джек с трудом не позволил себе содрогнуться. – Сенатор Хартманн ведь стал наследником той клики Рузвельт – Холмс, которая чуть было не уничтожила нашу страну в сороковых годах. Тогда вы спасли нас от этих людей, а теперь снова клюнули на лозунги гуманистов-либералов.
– Я такой, – ему удалось ухмыльнуться, – пропащий.
– Я подумала, что вы могли бы снова спастись.
Ее пальцы скользили по его сильному запястью.
«Вот уж действительно шлюха господня», – подумалось Джеку.
– Мне хотелось поговорить с вами лично. Вот почему я здесь в… – она гулко засмеялась, – в этом сборище нечестивых.
– Всем полезно изредка посещать места, им не подобающие.
Джек смотрел на нее, и к его горлу подступала тошнота. Он понял, что Флер ван Ренссэйлер – самая гадкая сучка из всех, кто ему только встречался в жизни. Включая его третью жену.
– Я подумала, что мы могли бы встретиться. Поговорить о… политике. Поговорить о сенаторе Хартманне и преподобном Барнете.
– Барнет хочет отправить меня в концентрационный лагерь.
– Вас – нет. Вы доказали свой патриотизм. Господь превратил ваше проклятье в благословение.
Во рту у Джека стояла горечь.
– Рад узнать, что я не подлежу божественной облаве. А как насчет всех остальных бедняг, заполучивших дикую карту?
– Мне хотелось бы все вам объяснить. Помочь вернуться на путь истинный. На путь преподобного Барнета и моего отца.
Гнев Джека наконец вырвался на поверхность. Он увидел голову Логана, возвышающегося над толпой делегатов, и понял, что пора уходить.
– Насчет пути Барнета я ничего сказать не могу, – заявил Джек, поднимая с пола свой портфель, – а вот вашего отца я знал довольно хорошо. Он жрал, словно боров у кормушки, а для развлечения трахал негритят в Гарлеме.
Направляясь к Логану, он подумал, что впервые так грубо говорил с женщиной.
Хотя нужно было отдать Флер должное: она была настоящим профессионалом. Улыбка с ее губ не исчезла, хотя, пожалуй, и стала несколько напряженной.
Это немного улучшило его настроение. Дешевая и слабенькая победа лучше, чем никакая.

14.00
– Послушай, Сара, – сказал Чарльз Девон, – что бы между тобой и Грегом ни было во время той поездки, это все в прошлом. Все закончилось. Свыкнись с этим.
Руководитель избирательной кампании Хартманна был чуть резковато красивым моложавым типом: таким, по мнению обывателей, положено быть сенатору. Никто не рисовал себе Хартманна в виде того сутулого нормала, каким он был на самом деле.
Сара почувствовала, что щеки у нее раскалились, словно ложка в микроволновке.
– К дьяволу, Чарльз, речь не о том. Мне нужно поговорить с тобой о том, как ведет себя сенатор.
Он повернулся к ней плечом в безупречно подогнанном по фигуре темно-синем пиджаке:
– Мне больше нечего вам сказать, миз Моргенштерн. Я бы попросил вас больше не донимать сотрудников сенатора. У прессы есть определенные обязанности, о которых я советовал бы вам не забывать.
Он зашагал прочь.
– Чарльз, постой! Это важно!
Ее слова отскочили от его спины и помчались друг за другом древесными зверьками вверх по информационному центру «Мариотта» (она слышала, как какой-то репортер из маргинального издания назвал его «трахеей Гауди»). Делегаты, ошивавшиеся рядом со служебными помещениями, повернулись и уставились на нее: их лица бледными пустыми лунами висели над яркими лентами и значками кампании, и в центре каждой ярко светился квадратик, похожий на табличку в ботаническом саду, определяя, к какому именно подвиду мелкотравчатых лоббистов или прилипал этот экземпляр принадлежит.
Она с досадой дважды ударила себя кулаками по бокам. «Ты срываешься, Сара!»
Словно по команде проектор у нее в голове вывел изображение Андреа, ее старшей сестры, яркое и прекрасное, словно ледяная скульптура. Смеющийся, дразнящий хрустальный голос, глаза, похожие на тающий снег… Крошечная мышка Сара никогда и не мечтала достичь такого совершенства! Андреа, которая мертва уже тридцать лет.
Андреа, убитая человеком, который собирается стать президентом. Который обладает способностью подчинять других своей воле. Как подчинил ее саму.
Конечно, никаких доказательств у нее нет. Видит бог, она много лет отталкивала от себя сначала подозрения, а потом и жуткую уверенность в том, что зверское убийство сестры было не просто результатом странных побуждений умственно отсталого подростка. Сара достаточно не скоро осознала, что именно в этом была причина, по которой она вообще стала журналисткой и по которой ее тянуло в Джокертаун: в глубине души она знала, что там есть что-то еще. И с годами она приобрела репутацию авторитетного репортера по проблемам джокеров и ощутила в джокерских трущобах некое присутствие – скрытое, манипулирующее другими… порочное.
Она попыталась его отыскать. Даже блестящему журналисту-расследователю, даже одержимому одной мыслью расследователю, оказалось нелегко проследить невидимые веревочки безумного кукловода. Однако она не отступала.
Еще до того, как попасть на «Крапленую колоду», она была убеждена в том, что этим кукловодом был Хартманн. Она была уверена в том, что во время поездки найдет окончательные доказательства, чтобы его посадить.
Она их нашла. Ее прошиб холодный пот: она вспомнила, как ее подозрения начали рассыпаться, а потом и вовсе улизнули от нее, словно кусок бревна из-под пальцев тонущей женщины. Она даже начала считать, что любит его, – и все это время какой-то едва слышный внутренний голос кричал: «Нет! Нет! Что со мной происходит?»
Она вспоминала потные прикосновения и его движения внутри нее – и ей хотелось спринцеваться не останавливаясь.
Он управлял ею, как управлял беднягой Роджером в тот день в Цинциннати, когда погибла ее сестра. Он использовал ее, потому что воспринял ее так, как она сама себя воспринимала: как плохую имитацию ее прекрасной ушедшей сестре. По крайней мере это их объединяло: одержимость потерей.
Да уж, она получила доказательства: она до сих пор ощущала в своей психике те места, к которым крепились ниточки кукловода. И порой в моменты их совокупления она слышала среди ласковых слов имя Андреа, и что-то в глубине ее души леденело даже в тот момент, когда ее тело и разум реагировали страстным желанием.
Однако это не могло быть доказательством для тех, кто не имел возможности читать ее мысли.
Сара поймала себя на том, что куда-то идет, – и поняла, что какая-то журналистская тяга ведет ее к Группе 3 – к приемным, расположенным за круговым колодцем эскалатора. В своей лихорадочной потребности найти какие-то факты, которые могли бы убедить постороннего человека, заставить его заглянуть под маску серьезного политика и напускного сострадания ко всем, кого затронула дикая карта, под ту маску, которая скрывала от всех умелого кукловода, она почти не обращала внимания на собственно съезд. Она почувствовала угрызения совести. «Предполагается, что ты занимаешься проблемами диких карт!»
Она почувствовала вспышку гнева, направленного на саму себя: что может быть важнее для джокеров… да и для всех вообще… чем то, что следующим президентом Соединенных Штатов может стать туз-психопат?
Делегаты и журналисты толпой валили из углового конференц-зала «Сидней», разгоряченные и шумные, словно школьники.
– Что тут происходит? – спросила она, адресовав свой вопрос тому, кто оказался чуть выше нее самой.
– Это экстремисты Барнета, – сообщил он ей. – Они раскопали нечто пикантное на Хартманна.
Он буквально вибрировал от радостной злости. На нем были очки и большой значок Дукакиса.
«Неужели то самое!» – изумилась она, уже начиная досадовать из-за того, что кол в сердце чудовища вогнала не ее рука.
– Они добрались до какого-то участника прошлогоднего мирового турне. Оказывается, у Хартманна все это время был роман с какой-то журналисточкой из «Вашингтон пост».

Череда делегатов и политиков, проходивших через номер Грега, казалась нескончаемой. Грег вынужден был признать, что Эми отлично поработала, крайне оперативно связываясь с людьми.
Однако большинство делегатов были рады встретиться с лидирующим кандидатом, и никто из избираемых чиновников не хотел обидеть человека, который, возможно, станет следующим президентом.
Что до самого Грега, то день казался ему бесконечным, и утомление уже начало давать о себе знать. Ему казалось, что он надежно запер Кукольника. Он даже начал надеяться – слабо надеяться – на то, что, возможно, голос у него в голове будет молчать до конца недели. Однако прутья клетки, удерживавшей Кукольника, снова начали истончаться. Он слышал свою способность, которая то умоляла, то угрожала.
«Выпусти меня! Ты должен меня выпустить!»
Он старался игнорировать этот голос, но стал раздражительным, а его улыбка временами больше походила на оскал. Труднее всего ему приходилось с политиками: раньше с небольшой помощью Кукольника он мог бы добиться их согласия, а теперь они могли безнаказанно говорить «нет». Именно в эти моменты Кукольник выл громче всего.
Сенаторы от Огайо, Гленн и Метценбом, явились в назначенное время. Эллен встретила их у двери: Грег менял рубашку в спальне. Грегу слышно было, как Метценбом по своему обыкновению лебезит. «Оказывается, это правда! Будущие мамы и правда светятся!»
Эллен все еще смеялась, когда Грег вошел в гостиную.
– Джон! Говард! – сказал он, кивая им. – Возьмите себе что-нибудь в баре, если хотите. И спасибо вам, что нашли время прийти, несмотря на позднее приглашение. Я стараюсь встретиться с как можно большим числом влиятельных людей, и вы оба была в начале этого списка.
На самом деле ему хотелось сказать: «Выметайтесь. Я устал, перенервничал, и разум мой распадается на две части. Оставьте меня в покое!»
Метценбом вежливо улыбнулся. Гленн с преувеличенным спокойствием бывшего астронавта просто кивнул. Казалось, лицо у него было даже более бесстрастным, чем обычно. Оба выразительно посмотрели на Эллен. Грегу ничего не нужно было говорить: Эллен была достаточно опытна, чтобы понимать такие намеки.
– Ну, предоставлю вам заниматься вашей политикой, – проговорила она. – У меня тоже встреча с делегатами-женщинами. Ты ведь поддерживаешь вопрос о представительстве, правда?
Она снова улыбнулась и попрощалась. Грег проводил ее до двери, а там импульсивно обнял ее и крепко поцеловал.
– Послушай, Эллен, я хочу сказать, как высоко ценю твою сегодняшнюю поддержку, без тебя я… Ну, тот случай утром. Пожалуйста, забудь о нем. Я просто устал, вот и все. Стресс…
Он не в силах был замолчать. Слова рвались на свободу, и он чувствовал, что как никогда близок к жене.
– Я ни за что не причинил бы тебе боли…
Гленн и Метценбом изумленно смотрели на них. Эллен прервала его слова быстрым поцелуем.
– У тебя гости, дорогой, – напомнила она ему со странным взглядом.
Грег виновато улыбнулся. Собственная улыбка показалась ему больше похожей на оскал черепа.
– Да, наверное… Скоро встретимся за ужином. В «Белло Мондо», да?
– В шесть тридцать. Эми обещала позвонить и напомнить тебе. – Эллен молча его обняла. – Я тебя люблю.
Бросив на него еще один внимательный взгляд, она вышла.
Глубоко внизу Кукольник выл, требуя внимания. Грег почувствовал, что на лбу у него выступили капельки пота. Вытерев его тыльной стороной руки, он повернулся к сенаторам.
– В Огайо ко мне очень хорошо относятся, джентльмены, – сказал он, – и во многом благодаря вам. Наверное, вы оба в курсе: мы добиваемся поддержки по Девятой поправке, и Калифорния… – Они не слушали его. Грег замолчал на середине фразы и спросил: – В чем дело?
– У нас проблема посерьезнее, Грег, – сказал Гленн. – Боюсь, что новости плохие. Ходит гадкая история про тебя и Моргенштерн во время той поездки с тузами…
Грег дальше не слушал. «Сара Моргенштерн!» Похоже, его жизнь неумолимо связана с ее собственной. Первой жертвой Кукольника стала тринадцатилетняя Андреа Уитмен, сестра Сары Моргенштерн. В тот момент Грегу было всего одиннадцать. По странному стечению обстоятельств много лет спустя Сара заподозрила, что Грег имеет отношение к гибели Андреа. Чтобы нейтрализовать Сару и удовлетворить потребности Кукольника, год назад он сделал Сару своей марионеткой. Во время поездки диких карт они стали любовниками – максимально осмотрительно.
Грег увидел, как все рушится: выдвижение, президентство, его карьера. То, что произошло с Гэри Хартом, с тем же успехом может произойти и с ним самим.
У него в голове почти во весь голос завопил Кукольник.

Какое-то время она просто бродила.
Когда она вернулась в свой номер в «Хилтоне», лампочка на телефонном аппарате, сообщавшая об оставленных сообщениях, горела, словно индикатор на пульте готового пойти вразнос реактора. Когда она позвонила дежурному, то оказалось, что ее ждет больше тысячи вызовов от Брейдена Даллеса из федерального округа Колумбия. Пока ей об этом говорили, поступил очередной звонок, и ее соединили через коммутатор отеля.
– Это правда? – спросил он.
Она почувствовала, как у нее перехватывает горло. Такое было один раз, когда она попробовала кокаин – еще будучи замужем за адвокатом-яппи Дэвидом Моргенштерном: мышцы грудной клетки просто отказались работать.
– Да.
В дверь ее номера постучали.

17.00
Эми Соренсон встретила Грега и Эллен за ширмой, отделявшей сцену от зала. За тяжелым бархатным занавесом Грег слышал громкие разговоры репортеров. Под красными складками мелькали фотовспышки.
– Все подготовлены, – сказала Эми. – Ваши гости рядом: я приведу их, как только вы войдете. – Она прикоснулась к беспроводному приемнику в ухе и секунду прислушивалась. – Хорошо. Билли Рэй говорит, что все в порядке. Вы готовы?
Грег кивнул. День выдался долгий и трудный: новость из Нью-Йорка, потом общение с Джеком и почти напившимся Дэнни Логаном (Логана в качестве марионетки он определенно довел до крайности) по поводу стратегии относительно калифорнийских голосов, борьба со стремительно распространяющимися слухами относительно его любовной связи, улаживание вопросов с министерством юстиции, подготовка этой пресс-конференции… Он опасался, что из-за стресса Кукольник снова вырвется на свободу, но его способность оставалась где-то глубоко и молчала. Он ощущал только слабые отголоски борьбы.
Но Гимли – если это действительно был Гимли… Его присутствие ощущалось все так же остро. Грег слышал злобный смех карлика и пытался понять (как пытался понять почти весь день), не идет ли дело к нервному срыву. При этой мысли Гимли-голос рванулся вперед.
«Идет, Грегги! – заявил он. – Уж я-то об этом позабочусь!»
Грег глубоко вздохнул и притворился, будто не услышал этого голоса. Он взял руку Эллен, чуть сжал ей пальцы, а потом погладил ее по округлившемуся животу.
– Мы готовы. Начинаем представление, Эми.
Грег растянул губы в улыбке, а Эми открыла занавес. Он стремительно сделал три шага по сцене. Эллен прошла за ним медленнее. Камеры защелкали, словно стая механической саранчи, вспышки прерывисто освещали все вокруг. Заняв свое место, Грег дожидался, чтобы журналисты заняли свои места, просматривая тезисы речи, составленные Тони Кальдероне. А потом он поднял голову.
– Как всегда, официальное заявление у меня короткое, – сказал он, помахав единственным рукописным листком. Это было встречено ожидаемым мимолетным смехом: Грег славился своими экспромтами, уводившими его далеко от подготовленного Тони текста, а большинство репортеров уже давно следили за ходом его кампании. – И для этого есть уважительная причина. Мне действительно практически нечего говорить на этой пресс-конференции. Мне кажется, что чем меньше реагируешь на злобные и беспочвенные слухи, тем лучше. И я знаю, что вы все мне на это скажете: «Не вините нас. У прессы свои обязанности». Надеюсь, вы все рады, что это уже сказано.
Эти слова также вызвали легкий смех – в основном у тех, кого он знал как своих сторонников. Многие остались серьезными и ждали продолжения.
Он сделал паузу, снова взглянув на заметки, составленные Тони, Брауном, Тахионом и им самим. Одновременно, словно человек, постоянно трогающий сломанный зуб, он проверил Кукольника – и, ничего не ощутив, чуть успокоился.
– Мы все знаем, почему вы сюда пришли. Я скажу, что собирался, отвечу на несколько вопросов, если вы захотите, и перейду к другим делам. Я уже видел, как одного кандидата погубило то, что, по сути, было только инсинуациями и совпадениями. Никого не интересовало, действительно ли Гэри Харт что-то сделал. Слухи ему повредили, и доверие к нему было бы подорвано даже в том случае, если бы на самом деле он ничего не делал. Ну, так я не Гэри Харт. Он гораздо красивее. Даже Эллен это признает. – Тут уже все ухмыльнулись, и Грег улыбнулся вместе с ними. Он аккуратно и демонстративно отложил заметки и, опираясь на локти, подался вперед. – Думаю, я могу назвать и другие отличия. «Крапленая колода» не была увеселительной яхтой. Мы были в Берлине, а не на острове Бимини. И Эллен была со мной все это время.
Грег посмотрел на Эллен и кивнул. Она ответила на его улыбку своей.
– Сенатор? – Грег прищурился и сквозь софиты увидел, как Билл Джонсон из «Лос-Анджелес таймс» размахивает своим блокнотом. Грег жестом предложил ему продолжить. Джонсон спросил: – Значит, вы отрицаете, что у вас с Сарой Моргенштерн был роман?
– Я определенно знаком с миз Моргенштерн, и Эллен тоже. Она – друг нашей семьи. У нее свои проблемы, и я не знаю, что она говорила и чего не говорила в последнее время. Но я ничего не позволяю себе, когда жена отвернулась.
Эллен подалась ближе к Грегу и озорно улыбнулась.
– Билл, я ловила Грега на том, что он время от времени глазел на Соколицу, но он был отнюдь не одинок в этом.
Смех. Снова защелкали камеры, и напряженная атмосфера заметно разрядилась. Грег широко улыбнулся, но его улыбка поблекла и застыла: голос Гимли зашептал прямо у его уха:
«Ты ее трахал, Хартманн. Ты заставил ее раздвигать ноги на пяти континентах, а твой жалкий тузик заставлял ее улыбаться и думать, что ей это нравится. Но ей это не нравилось, так ведь? На самом деле – нет. Теперь она о тебе не вспоминает, вообще. Без Кукольника-то!»
Эллен почувствовала, что Грегу нехорошо. Он знал, что его рука, которую она накрыла своей, стала липкой от холодного пота. Она продолжала улыбаться, но в ее взгляде появилась тревога. Он чуть качнул головой и пожал ей пальцы.
«Да твоя женушка – просто профессионал гребаный! Она отлично знает, что делать, да? Улыбается в нужный момент, говорит нужные слова, даже позволила тебе сделать ей ребенка, чтобы на съезде выглядеть трогательно и солидно. Я добьюсь, чтобы твой ручной туз вывалил твои внутренности всем на потеху!»
Прислушиваясь к этому голосу, он помедлил лишнюю секунду. Он услышал, как смех стихает, а настроение меняется. Но поспешил снова захватить аудиторию, отказываясь слушать изрыгаемый Гимли поток обвинений.
– Да, Эллен права: я виноват в том, что поддался влечению. Думаю, среди нас найдется мало таких, кто не поддался бы. Будь это не так, Соколица была бы разочарована. Что до остального – то, боюсь, вас облапошили. Ходят слухи – и только. Впредь я намерен считать, что ответил на этот вопрос, и мы попытаемся сосредоточиться на действительно важных вещах. Если вы хотите сделать из этого историю, проверьте ваши источники. Спросите себя, какими были намерения тех, кто распространял подобную чушь.
– Вы обвиняете Лео Барнета или его сотрудников?
Вопрос пришел откуда-то из задних рядов. Конни Чанг из Эн-би-си.
– Я никаких имен не называю, миз Чанг. Я их не знаю. Мне хотелось бы думать, что такой богобоязненный человек, как преподобный Барнет, не стал бы прибегать к подобной тактике – и я определенно не намерен первым бросить камень. – Новый взрыв смеха. – Но ложь откуда-то пошла: найдите ее источник. Как я заметил, никто из вас не сослался непосредственно на миз Моргенштерн. Я не видел никаких реальных доказательств. По-моему, уже это должно вам что-то сказать.
Он их убедил. Он сумел переломить ситуацию. Однако Грег не испытывал радости. Где-то глубоко он ощутил знакомое шевеление. Кукольник поднимался. Он все еще был глубоко, однако направлялся к поверхности. «Еще день! – подумал он. – Хотя бы один день!»
«Ты даже столько не продержишься, Хартманн. Ты же наркоман! Вот что такое Кукольник: твой наркотик. И вам обоим нужна доза, так ведь? – Гимли хохотнул. – А чтобы ее получить, тебе надо обойти меня. Какая жалость, да?»
Эллен и Эми недоуменно взирали на него. Он застыл в полной неподвижности. Грег виновато пожал плечами и продолжил:
– Несколько минут назад Билл Джонсон обратился ко мне как к сенатору. Я уже год назад оставил этот пост, чтобы участвовать в избирательной кампании, но эта ошибка мне понятна. Билл называет меня сенатором – когда не обзывает как-то еще – уже много лет.
По рядом слушателей пробежали ироничные улыбки.
– Это – привычка, – сообщил им Грег, непринужденно возвращаясь к написанной Тони речи. – Очень легко позволить привычкам управлять нами. Очень легко цепляться за древние предубеждения, туманные взгляды и откровенные сказки. Но мы не можем себе этого позволить – время сейчас не то. До нас доходит слишком много слухов – и мы верим им без всякого основания. Мы приобрели эти привычки очень давно и слушали ложь уже много лет: что джокеры как-то прокляты, что правильно ненавидеть людей – будь они джокерами или нет – за то, что они выглядят или поступают не так, как мы, что люди не могут меняться и что как все сложилось, так и должно быть всегда. Если вы считаете, что мнения и чувства подобны бетону, то вы правы: вы не способны меняться, не можете расти. Но когда мы способны сделать нечто такое, что опровергает такое убеждение, – на мой взгляд, это гораздо важнее, чем сенсационные слухи о супружеской неверности.
Грег посмотрел на Эллен, а она в ответ кивнула. Гимли все еще оставался с ним, и голова у Грега раскалывалась от звуков его голоса, но он моргнул – и продолжил. Ему хотелось поскорее уйти из зала, остаться в номере одному. Он спешил и потому говорил слишком быстро. Сделав над собой усилие, он продолжил уже медленнее:
– Мне приятно сказать, что некоторые вещи, которые мы считаем вечными, все-таки уходят. Я построил всю мою избирательную программу на том, что именно сейчас пора залечить все раны. Мнения меняются. Мы можем обнять тех, кого раньше ненавидели. Вот что важно! Вот что достойно освещения в новостях. Но это тоже не моя история. Я могу понять человека, если пыл заводит его или ее слишком далеко. Я могу понять страстную убежденность, даже когда не могу с ней согласиться. У каждого есть что-то, во что мы глубоко верим, и это хорошо. Все это превращается в проблему только тогда, когда страсть выходит за рамки нормы и превращается в насилие. Существовали организации джокеров, которые порой переходили эту границу.
Грег помахал рукой:
– Эми, приведи их, пожалуйста.
Занавес за сценой раздвинулся – и вперед вышли джокеры. У одного кожа была покрыта мелкими неровными зазубринами, второй был туманным, и сквозь него слабо просвечивал занавес. Репортеры начали тихо переговариваться.
– Скребок и Саван, конечно, не нуждаются в представлении. Их лица неоднократно появлялись на страницах ваших изданий и в ваших передачах в прошлом году, когда их организацию наконец разогнали. – При этих словах Гимли у него в голове засмеялся, и Грег судорожно сглотнул. – Некоторые из ее членов – те, кого сочли мелкой сошкой или безобидными, – были просто оштрафованы и отпущены. Другие – те, которые представлялись по-настоящему опасными, – стали заключенными. Скребок и Саван все это время находились в федеральной тюрьме. Возможно, заслуженно: оба признались в серьезных актах насилия. Тем не менее… я был непосредственной жертвой некоторых их действий, и в течение прошлого года я много беседовал со Скребком и Саваном. Мне представляется, что оба получили непростой и болезненный урок и искренне раскаиваются. Я не изменю своим словам и убеждениям. Я верю в примирение. Нам необходимо прощать, необходимо стремиться понять тех, с кем жизнь обошлась более сурово, чем с нами. Сегодня в соответствии с моей договоренностью с губернатором штата Нью-Йорк Куомо, Министерством юстиции и сенатом Нью-Йорка Скребок и Саван получают условное освобождение.
Грег обнял джокеров за плечи: шершавую кожу Скребка и туманные очертания Савана.
– Это гораздо важнее слухов. Это не обманка, но это и не моя история, а их собственная. Пусть они убедят вас так же, как убедили меня. Поговорите с ними. Задайте им вопросы. Эми, выступи в качестве ведущей…
Как только толпа начала выкрикивать первые вопросы и Скребок шагнул к микрофону, Грег облегченно вздохнул и удалился.
«Ты все понял? – издевательски вопрошал Гимли, пока Грег шел к лифтам. – Ты от меня не избавился. От моей одержимости тебе не сбежать! Я здесь. И я не уйду. Я не прощаю. Никогда и ничего».

Онемевшими пальцами Сара повесила трубку.
Она убежала из номера в слезах, доверившись своей миниатюрности и дару незаметности, которые неоднократно приходили ей на помощь в различные моменты ее карьеры. С их помощью она рассчитывала затеряться в толпе. Поначалу это работало. Однако когда в фойе ее начали вызывать по громкой связи, свора репортеров снова принялась ее загонять, надеясь погрызть кости, с которых вежливое отрицание Хартманна еще не срезало последние кусочки мяса.
«Хартманн сказал правду? Почему в заявлении Барнета названо именно ваше имя? Как вы связаны с кампанией Барнета?» Вопросы делились примерно поровну между попытками заставить ее признаться, что она переспала с Хартманном, и заявить о наличии сговора с фундаменталистами, направленного на подрыв репутации сенатора.
Ее так и подмывало воспользоваться представившимся моментом и объявить: «Да, я спала с Грегом Хартманном и убедилась в том, что он чудовище, скрытый туз, превращающий людей в марионеток». Ей мешала трусость. Или, может быть, то был здравый смысл? Ее разоблачения, которые будут восприняты как голословные утверждения, и без того достаточно экстравагантны, так что нечего превращать их в материал для желтой прессы.
Она отвернулась и сказала:
– Без комментариев.
После этого на нее обрушился помойный поток:
– Что за дерьмо? Публика имеет право знать! Господи, ты же журналистка!
В конце концов официантка в леггинсах и коротенькой черной юбочке взяла ее за локоть и увела сюда, в комнатку менеджера вестибюля отеля «Мариотт».
Трубка легла на место с окончательностью затвора, защелкивающегося за патроном. Кто-то всерьез отнесся к тому, что ей надо сказать.
Звонил Оуэн Рэйфорд из нью-йоркского бюро газеты. Кристалис мертва. Убита. Задействованы способности туза.
«Это сделала марионетка?» Сара в этом сомневалась. Ниточки Хартманна быстро истончались и рвались с увеличением расстояния: она знала это по собственному опыту. Существовали преступные тузы – Дубина, Карнифекс, возможно, Спящий (если он достаточно глубоко ушел в амфетаминовый психоз), – способные на подобное. В том-то и заключалась вся ирония в отношении Хартманна: в его положении он мог творить настоящее зло, практически не прибегая к своей способности туза. Деньги, влияние и власть после пятнадцатого сентября 1946 года не перестали быть заметной силой в жизни человечества.
В ней гнездился страх: он извивался змеей, пылал, словно звезда. С ним пришло ужасающее понимание того, что единственная надежда получить безопасность требует рискнуть всем.
Менеджер и выручившая ее официантка стояли рядом и наблюдали за ней с вежливым любопытством. Она изобразила улыбку и встала.
– Здесь есть черный ход? – спросила она.

18.00
Она смогла нормально включить чертов акустический разветвитель только после таблетки валиума. В ее ноутбуке был встроенный модем, но в отелях не признавали модульные гнезда, предпочитая надежно прикреплять телефоны к стене проводами. Ей пришлось возиться со старомодным внешним модемом, который упрямо требовал, чтобы трубка была положена на аппарат определенным образом.
В конце концов ей все-таки удалось все наладить. А потом она сидела в полутьме, нарушаемой только вечерним светом, пробивающимся сквозь плотные занавески номера, курила и щурилась на экран, пока значок передачи кружился и ее история уходила по проводам, соединявшим ее ноут с компьютерами редакции.
Все излилось из нее одним сладостным потоком: смерть Анди, ее подозрения, мрачное тайное присутствие в Джокертауне, дразнящие улики его существования – и определение его личности во время бунта, сопровождавшего другой съезд демократической партии двенадцать лет назад. А потом ее личное расследование, закончившееся тем, что она сама запуталась в той паутине, которую пыталась отыскать. И, наконец, убийство.
Она написала о том, что два человека постоянно держали руку на пульсе Джокертауна. На самом деле их было трое: третьим был Тахион, в прямом и переносном смысле. Но он ослеплен личной приязнью к Хартманну и теми политическими плюшками, которые бросил ему сенатор: теми грантами, которые позволяют ему вести жизнь, достойную принца (каковым он и является). Сара не пожелала упоминать его имя.
Остальными двумя были она сама и Кристалис. «Хрустальный дворец» был всего лишь ширмой для истинного занятия Кристалис, которое заключалось в перепродаже сведений обо всем, что происходило в Джокертауне. Непосредственные наблюдатели за событиями не сомневались в том, что рано или поздно она размотает все цепочку и обнаружит, что на ее конце находится кобра.
Кобра носила имя Хартманн. И Кристалис дернула за цепочку как раз в тот момент, когда он раздулся от яда и был готов к броску.
«Почему я не была с ней откровенна?» – спросила она себя, пока в сумерках мерцали жидкокристаллические цифры. Для этого было сколько угодно возможностей, и когда между ними возникла настороженная дружба на борту «Крапленой колоды», и в течение следующего года. Однако Кристалис оставалась в каком-то смысле ее соперницей. А Сара не относилась к числу тех женщин, которым легко дается откровенность.
«ЗАГРУЗКА ЗАВЕРШЕНА» объявил ей экран и запищал в знак подтверждения. Она быстро отключила связь и принялась отсоединять модем. На нее снизошло спокойствие, странное и немного пугающее. Спокойствие пострадавшего в катастрофе.
«Я стала мишенью, – подумала она бесстрастно. – Если Кристалис узнала его тайну, он должен предположить, что я тоже знаю». Она сожалела о том, что утром так наседала на сотрудников Хартманна. Он об этом обязательно услышит – и вывод будет неизбежным.
«Ты такая дурочка! – укорила она себя. – Простушка, как и сказал Рикки».
Однако она все-таки не полная идиотка. Сейчас она оказалась в аквариуме с акулами. За свою долгую и успешную карьеру в журналистике она научилась очень многому. Однако всего этого окажется мало, чтобы добраться до суши целой. Наверное, это самое важное, что она сейчас знает.
Она отключила питание ноута и закрыла крышку. Миниатюрный компьютер отправился в сумку, которую можно было повесить на плечо. Она встала.
«Это будет Тахион». Она была в этом уверена. У него должны быть собственные подозрения относительно того, что происходило в Джокертауне все эти годы, как и относительно событий в Сирии и Берлине. Пусть прочитает ее мысли, если не поверит ее словам.
«И потом он считает меня… привлекательной». Даже если он откажется ей верить, у нее будет способ остаться с ним рядом. Она и раньше готова была ему отдаться, когда была уверена, что инцидент с Клецкой приведет ее к Хартманну. Он не лишен привлекательности. Это может оказаться не так уж и плохо.
«Не обманывай себя».
Она ни с кем не сближалась после того турне. И не ощущала потребности. Даже до той связи секс не был в числе ее приоритетов.
А вот выживание – было. По крайней мере до тех пор, пока Андреа не будет отомщена.
Хорошо хоть, что Тахион, похоже, из тех, кто стремится быстренько получить удовольствие и покончить с этим. Никаких затяжных хрипов и стонов и вопросов «А тебе было хорошо?». Она решительно вжала сигарету в логотип «Хилтона», вытисненный на пластмассовой пепельнице. Задержавшись, чтобы нанести немного духов на внутреннюю сторону запястий – туда, где голубые жилки уходили под белую кожу, – она вышла за дверь.

19.00
На съезде объявили перерыв на ужин: заседание должно было возобновиться в девять. Джек оказался в стеклянной кабине лифта с мужчиной, который держал огромную стопку коробок с пиццей из «Домино», и встал, повернувшись лицом к двери: он не выносил высоту. Эта фобия появилась у него после того, как Тахион сорок лет назад сообщил ему, что падение с большой высоты относится к тем немногим вещам, которые могут его убить. Двери лифта раздвинулись, и Джек с облегчением пошел следом за пиццами по коридору, ведущему к штаб-квартире Хартманна. Снизу, из дворика, неслись аккорды «Не плачь по мне, Аргентина». Ему подумалось, что пианист в баре имеет очень узкую специализацию.
Билли Рэй, выпятивший грудь в своей белой форме «Карнифекса», стоял на посту в коридоре. Он пропустил разносчика пиццы, но с ловкостью мастера боевых искусств заступил дорогу попытавшемуся пройти следом Джеку.
– Сенатор тебя вызывал, Браун?
Джек посмотрел на него в упор:
– Не нарывайся. День был тяжелый.
Лицо Рэя, в действительности носившее следы ударов, ответило Джеку ухмылкой.
– У меня просто сердце кровью обливается. Покажи, что в портфеле.
Джек подавил раздражение и открыл «дипломат», продемонстрировав сотовый телефон и компьютерное устройство для набора номеров, которые помогали ему поддерживать связь со своими делегатами и штаб-квартирой Хартманна.
– Покажи удостоверение.
Джек выудил из нагрудного кармана ламинированную карточку.
– Ты настоящий кретин, Рэй.
– Кретин? Это что еще за слово такое? – Исковерканная харя Рэя радостно скалилась на удостоверение Джека. – Самый сильный в мире туз – и пользуется таким словом! Оно больше подошло бы какому-нибудь жалкому трясущемуся хрену. – Он облизнулся, словно смакуя эту мысль. – Золотой Слабак. Это ты.
Джек посмотрел на Рэя и скрестил руки на груди. Билли Рэй нарывался уже год – с момента их встречи на «Крапленой колоде».
– Уйди с дороги, Билли.
Рэй воинственно выставил подбородок.
– И что ты сделаешь, если я не послушаюсь, слабак? – Он усмехнулся. – Продемонстрируй мне, на что ты способен. Просто попробуй.
Секунду Джек утешался, представив себе, как расколет Рэю башку, словно тыкву. Дикая карта Рэя давала ему силу и скорость, а его кун-фу – или что там у него – давало умение, но Джек считал, что все равно смог бы уничтожить его одним ударом. Однако Джек тут же опомнился: он здесь не для этого.
– В настоящий момент моя задача – добиться, чтобы сенатор был избран, и драка с его телохранителем меня к этому не приблизит. А вот когда Грег окажется в Белом доме, обещаю забить тобой полевой гол.
– Ловлю на слове, слабак.
– В любой момент после восьмого ноября.
– Встретимся сразу после полуночи с восьмого на девятое, слабак.
Рэй отступил в сторону, и Джек прошел в штаб-квартиру. Вокруг открытых коробок с пиццей толпились сотрудники кампании. С телемониторов в глухие к средствам массовой информации уши долдонили свое видение ситуации аналитики. Джек выяснил, где находится Дэнни Логан, взял коробку с пиццей и направился туда.
Джек обнаружил его в одиночестве распростертым на кровати в окружении пустых бутылок и мятых листов блокнота, испещренных цифрами.
– Лучше поешь, – предложил Джек, плюхнув коробку с пиццей на широкий живот Логана.
– Ничего не изменишь, – сказал Логан хриплым голосом. – Нам не хватает людей. Мы проиграем слушания по Девять-це.
Джек потер глаза:
– Напомни мне, что это.
– Девять-це – это формула распределения делегатов, которые имели поручение голосовать за кандидатов, выбывших из гонки. По правилу Девять-це делегаты бывших кандидатов распределяются между оставшимися кандидатов пропорционально тому, сколько голосов оставшиеся получили в этих штатах. Другими словами, после того как Гепхардт выбыл, его делегаты, скажем, от Иллинойса, были поделены между Джексоном, Дукакисом и нами в соответствии с процентом проголосовавших.
– Ясно.
– Барнет и несколько старейшин партии требуют отмены Девять-це. Они хотят дать делегатам право голосовать за того, за кого они захотят. Барнет решил, что сможет набрать лишние голоса, а старейшины хотят начать движение за Куомо и Брэдли среди независимых. – Логан пригладил свои редеющие седые волосы. – Мы объявили, что поддержим правило: решили посмотреть, кто за нас, а кто против, и прикинуть, как пойдет вопрос о калифорнийской делегации.
– И мы по Девять-це проигрываем?
Джек потянулся за бутылкой и сделал глоток прямо из горлышка.
– Грег занят звонками. Но так как Дукакис выступил против Девять-це, нам не выиграть. – Он ударил кулаком по матрасу. – Все продолжают спрашивать про ту историю сенатора с журналисткой. Боятся, что нас ждет второе фиаско в духе Харта. Вот в чем кроется сопротивление. Все почуяли кровь Грега.
– А что ты можешь сделать? – спросил Грег.
– Только оттягивать. – Логан шумно рыгнул. – В этой игре масса проволочек.
– А потом?
– А потом Грег начинает составлять речь о выходе из гонки.
Гнев взорвался в Джеке вспышкой молнии. Он взмахнул массивным кулаком:
– Мы же выиграли первичные выборы! У нас голосов больше, чем у всех остальных!
– Вот поэтому-то мы и стали мишенью. А, дерьмо! – Из уголков глаз у Логана покатились слезы. Он смахнул их своей красной лапой. – Грег от меня не отступился, когда я лишился места. Порядочней человека просто нет на свете. Он заслуживает того, чтобы стать президентом! – Его лицо жалко сморщилось. – Но нам не хватает голосов!
Джек смотрел, как Логан начинает рыдать. Коробка с пиццей тряслась на его большом животе. Джек оставил бутылку на тумбочке и ушел из комнаты. Безнадежность завывала в нем холодным ветром.
«Столько трудов! – подумал он. Он вернулся к публичной жизни только ради этой новой надежды. – И все впустую».
В главной комнате штаб-квартиры участники кампании все так же толпились вокруг коробок с пиццей. Джек спросил, где Хартманн. Ему сказали, что сенатор уединился с Девоном и Эми Соренсон и разрабатывает стратегию. Потом они предпримут последний обзвон, пытаясь перетянуть на свою сторону кого-то из независимых суперделегатов. Не зная, чем заняться, Джек взял кусок пиццы и устроился перед экранами.
– Голоса распределятся почти поровну. – Ухо Джека резанул голос Теда Коппеля, обращающегося из почти пустого зала заседаний к равнодушно-циничному Дэвиду Бринкли, сидящему в комментаторской кабинке. – Сторонники Хартманна рассчитывают, что этот вопрос позволит им продемонстрировать свою силу перед решающей схваткой за калифорнийские голоса.
– Разве. Это. Не. Рискованно? – Отрывистая манера Бринкли превращала каждое слово в отдельное предложение.
– Хартманн всегда придерживался рискованных стратегий, Дэвид. Его открытую приверженность либеральным принципам в гонке, где доминируют скользкие медиафигуры, считали рискованной даже его собственные консультанты по стратегиям. Руководитель избирательной кампании Хартманна сказал мне, что даже если сенатор сегодня потеряет Калифорнию, он все равно не снимет пункт о правах джокеров в завтрашних дебатах по платформе.
Бринкли изобразил скупое удивление:
– Ты хочешь сказать мне, Тед. Что в наши дни. Человек способен. Оказаться лидером. Просто публично декларируя. Некий принцип?
Коппель ухмыльнулся:
– Разве я это говорил, Дэвид? Я не хотел создать впечатление, будто кампания Хартманна не рассчитана на средства массовой информации. Я только сказал, что он был последователен в том образе, который демонстрировал избирателям. Столь же последовательными были кампании Лео Барнета и Джесси Джексона – двух других делегатов, которые продвинулись к цели дальше других. Но, как я уже сказал, в любой стратегии есть свои риски. Кампания Уолтера Мондейла восемьдесят четвертого года может послужить уроком любому политику, который осмеливается быть слишком непротиворечивым и откровенным.
– Но давай предположим. Что Хартманн проиграет. Как тогда он сможет. Снова набрать очки?
– Скорее всего, он этого сделать не сможет. – Коппель был явно возбужден. – Если Грегу Хартманну не удастся получить хотя бы небольшое преимущество в вопросе по Девять-це, он может потерять все. Вопрос о Калифорнии может оказаться пустым: он может проиграть прямо сейчас, при голосовании по Девять-це.
«Драма, – подумал Джек. – Все надо драматизировать. Каждое голосование должно стать там самым, важным, решающим. Иначе жадные боги массовой информации будут недовольны, смогут заполнять эфир только своим собственным пустословием».
Джек швырнул недоеденную пиццу в коробку. Пройдя через комнату, он встретил Эми Соренсон, выходящую с совещания. В ее темных глазах читалось отчаяние. Она сказала, что Хартманн взялся за телефон, пытаясь заручиться голосами колеблющихся. Джек решил, что это совершенно безнадежно. Он взял свой портфель, вышел из штаб-квартиры и прошел в номер Логана. Тот отключился у себя на кровати, обнимая бутылку из-под виски, словно женщину.
В углу трещал забытый телевизор. Кронкайт и Рэзер анализировали стратегию Хартманна, приходя к выводу, что на этот раз он, похоже, промахнулся. Они напомнили Джеку двух кинокритиков, уничтожающих новый фильм. «А что, если драмы не будет? – подумал вдруг Джек. – Что, если при голосовании ничего такого не случится, словно это всего лишь мелкий процедурный вопрос? Как все удивятся, если кто-то вдруг возьмет и уничтожит всю драму? Что если кто-то – какое-то медийное божество – возьмет и отменит пробу сил, задуманную Лео Барнетом?»
Джек поймал себя на том, что взирает на собственный портфель.
Он открыл «дипломат», взял телефон и велел памяти крошечного компьютера соединить его с Хирамом Уорчестером.
– Уорчестер? – сказал он. – Это Джек Браун. Я по просьбе Дэнни Логана.
– Логан уже что-то подсчитал? Насколько я могу судить, у нас серьезная проблема.
Джек потянулся к тумбочке и докончил свою бутылку.
– Знаю, – отозвался он. – Вот почему при голосовании Девять-це я прошу тебя подать половину голосов за Барнета.
– Не советую тебе нас продавать, Браун.
– А я и не продаю.
– Это было бы в твоем иудином стиле, так ведь? Быстрый удар в спину, а потом новая работа в средствах массовой информации в качестве благодарности от Лео Барнета.
Джек стиснул кулак. Бутылка у него в руке взорвалась во вспышке золотого света.
– Так ты это сделаешь или нет? – осведомился Джек, глядя, как раздробленное стекло убегает из его руки, словно песок.
– Я хочу обсудить это с Грегом.
– Позвони ему, если хочешь, но он занят. Просто приготовься уменьшить число своих проголосовавших вдвое.
– Не откажешься объяснить мне, что происходит?
– Мы отменяем пробу сил. Если Барнет получит слишком большое преимущество, это ничего не докажет. Это будет означать только одно: мы не приняли вызов. В фильмах нельзя устроить перестрелку, если на улице всего один человек. Зрители просто уйдут из зала. – На том конце линии наступило долгое молчание, а потом Хирам сказал: – Дай мне поговорить с Логаном.
– Он на другом аппарате.
– Почему я должен тебе верить?
Яростный гнев толстяка ударил Джеку в барабанную перепонку.
– Мне некогда спорить. Делай или нет, мне наплевать. Просто приготовься потом отвечать за свое решение.
– Если Грег из-за тебя проиграет…
Джек хохотнул:
– Ты не смотрел Эй-би-си? Если их послушать, то наш кандидат уже признает свое поражение.
Джек прервал звонок и связался со своим помощником, Эмилем Родригесом. Он сообщил Родригесу, что сам в зале не появится, что командовать делегацией предстоит ему самому, но чтобы он вдвое уменьшил число голосов по Девять-це, но скалой стоял против вопроса о представительстве Калифорнии.
А потом он принялся обзванивать глав всех остальных делегаций в порядке убывания числа голосов. К моменту последнего звонка, когда он поговорил с человеком, контролировавшим два хартманновских голоса от Виргинских островов, заседание уже возобновилось.
Дэнни Логан, так и не пришедший в себя на кровати, захрапел. Джек включил телевизор и сел в уголке с логановской бутылкой виски. Атмосфера в зале заседаний была напряженной. Делегаты так и сновали вокруг глав своих делегаций. Оркестр играл… Боже правый!.. «Не плачь по мне, Аргентина!»
Под ложечкой у Джека свился противный узел страха.
Джим Райт, спикер палаты представителей, избранный накануне председателем съезда, призвал депутатов к порядку. Какой-то сенатор от Вайоминга встал и потребовал отмены правила Девять-це. Все войска были построены, дебатов не было.
Джек сделал длинный-предлинный глоток. Начался подсчет голосов. Следующие десять минут Питер Дженнингс, которому помогали его корреспонденты в зале, серьезно вещал о потрясающем поражении Грега Хартманна. Джек слышал, как по коридору топают люди, переходящие туда и обратно. Пару раз в дверь стучали, но оба раза он не отзывался.
А потом Дэвид Бринкли со своей обычной сардонической усмешкой начал вслух подумывать, что у дела какой-то странный запашок. Он с Коппелем и Дженнингсом несколько минут обсуждали происходящее, слушая, как нарастают странные цифры, а потом единодушно решили, что вся конфронтация была одной большой подставой, на которую купились Барнет, Гор и иже с ними.
В дверь снова забарабанили.
– Логан? – это был голос Девона. – Ты там?
Джек не откликнулся.
После того как выводы комментаторов стали известны в зале, там начался настоящий бедлам. Толпы делегатов носились туда и обратно, словно щепки, подхваченные разливом. Джек взялся за телефон и вызвал Эмиля Родригеса.
– Ставь вопрос о Калифорнии. Немедленно.
Противники Хартманна находились в полном смятении. Вся их стратегия развалилась.
Хартманн без труда выиграл вопрос о Калифорнийском представительстве. Сквозь дверь номера стали доноситься торжествующие вопли. Джек открыл дверь Логана, повесил на нее табличку «НЕ БЕСПОКОИТЬ» и вышел в коридор.
– Джек! – Эми Соренсон с развевающимися каштановыми волосами бежала к нему через одуревшую от радости толпу. – Ты был там? Это вы с Логаном придумали?
Джек поцеловал ее, совершенно не заботясь о том, видит ли их ее муж.
– Пиццы не осталось? – спросил он. – Я проголодался!

20.00
Группа людей у главного входа в «Мариотт» испуганно прянула в стороны от приземлившегося на тротуар Черепахи. Сползая вниз, Блез пробарабанил пятками по панцирю. Тахион ласково похлопал по панцирю, а потом спустился.
– Черепаха, спасибо тебе за чудесный вечер. При взгляде сверху этот город очень элегантен.
– Всегда пожалуйста, Тахи. – Панцирь поплыл прочь.
– Доктор Тахион!
Инопланетянин обернулся к обладателю этого певучего хорошо поставленного голоса с сильным южным выговором.
– Преподобный Барнет.
Они никогда не встречались, однако узнавание было мгновенным. Они стояли на ступеньках «Мариотта», пожирая друг друга глазами, пытаясь найти ключ друг к другу. Лео Барнет был молодым мужчиной среднего роста, со светлыми волосами, голубыми глазами и ямочкой на подбородке. Лицо было славным, и секунду Тахион не мог отождествить ненавистный образ из своих кошмаров с этим вежливым человеком. А потом он вспомнил безупречные лица своих родных и близких – поголовно бывших безжалостными убийцами – и мимолетное смятение миновало.
– Доктор, вам никто не говорил, что есть вещи, которых на улицах мы не делаем, потому что это тревожит детей и пугает лошадей?
Эти слова были полны шутливости, и приготовившийся к конфронтации Тахион расслабился:
– Преподобный, я нахожусь на Земле дольше, чем вы живете на свете, но, кажется, такого выражения не слышал.
Из окружения Барнета вышла какая-то женщина:
– Обычно это говорят по поводу секса, а уж о нем-то вы все знаете.
Длинные черные волосы, падающие ей на грудь, длинные темные ресницы, трепещущие у алебастровых щек… А под ресницами оказываются глаза – синие, как вечернее небо…
«Нет, карие!»
Реальность сдвинулась, словно кабинка фуникулера, сдернутого с рельса. Дыхание у Таха застряло где-то между диафрагмой и горлом. Он пошатнулся, пытаясь ухватиться за плечо Блеза, а Лео Барнет рванулся, чтобы подхватить его с другой стороны.
– Доктор, что с вами?
– Я увидел призрака, – хрипло пробормотал Тах.
Приступ дурноты прошел, и он посмотрел женщине в глаза.
– Руководитель моей избирательной кампании, Флер ван Ренссэйлер, – сказал Лео, бросая на женщину неуверенный взгляд.
– Знаю, – отозвался Тахион.
– А вы быстро соображаете, доктор.
Если ее первые слова были агрессивными, то теперь в каждом слоге слышался горький сарказм.
– У вас лицо вашей матери… – Пылающий в ее карих глазах гнев заставил его уточнить: – Но у нее глаза были синие.
– Какая у вас необычайная память!
– Я помню каждую черточку лица вашей матери.
– Меня это должно радовать?
– Надеюсь. Я невероятно рад вас видеть. Почти два года мы каждую неделю играли. – Он мягко засмеялся. – Я припоминаю, что вы ужасно любили те ужасные леденцы. У меня потом несколько дней карманы были липкие.
– Вы никогда не были у нас дома! Мой отец этого не допустил бы.
Тах почувствовал, как у него отвисла челюсть.
– Но я же мысленно управлял слугами! Вашей матери так отчаянно хотелось вас видеть…
– Моя мать была проклятой шлюхой. Она бросила мужа и детей ради вас.
– Нет, это неправда. Ваш отец выгнал ее из дома.
– Потому что она прелюбодействовала с вами!
Флер вскинула руку – и от ее пощечины у него мотнулась голова. Он осторожно прикоснулся к пылающей щеке и двинулся было к ней:
– Нет…
Барнет положил руку Тахиону на плечо.
– Доктор, этот разговор явно неприятен и для вас, и для мисс ван Ренссэйлер. Думаю, нам лучше разойтись.
Проповедник протянул руку Флер. Ее губы словно обвисли и как-то потяжелели. Ее окружал ореол сексуальности. Барнет усадил ее в такси, словно спеша от нее избавиться.
– Возможно, у нас еще будет возможность поговорить, доктор. Признаюсь, что мне очень любопытно было бы узнать о верованиях вашего мира. – Лео приостановился, держась за дверцу такси. – Вы христианин, доктор?
– Нет.
– Нам стоит поговорить.
Вся свита унеслась. Тах тупо смотрел вслед такси, в котором уехала Флер.
– Идеала ради объясни, что это было такое?
Такисианское выражение, произнесенное Блезом по-английски со свойственным ему сильным акцентом, еще больше усилило растерянность Тахиона.
Тах прижал к губам сложенные лодочкой пальцы обеих рук.
– Ох, предки! – Он крепко обхватил Блеза за плечи. – Тысяча девятьсот сорок седьмой.
– Да неужели? И что это, блин, значит?
– Следи за словами!
Они двинулись к отелю, и Блез спросил:
– К’иджпапа (k’ijdad), кто эта старая фемина?
– Она не старая… Чуть старше, чем была ее мать, когда я ее потерял. И перестань использовать французский и такисианский в одной и той же фразе. Это меня бесит.
– Рассказывай! – потребовал парнишка.
Тахион быстро посмотрел на лифты – а потом в сторону бара.
– Мне надо выпить.
Пианист барабанил игривый вариант «Дым застилает глаза».
– Бренди! – бросил на ходу официантке инопланетянин.
– Пива. – Под суровым взглядом деда подросток скис. – Колы, – поправился он уныло.
Они сидели молча, пока им не принесли заказ. Тахион отхлебнул большой глоток.
– Это случилось через несколько месяцев после начала эпидемии. Блайз заразилась дикой картой и попала в больницу, где я работал. Более прекрасной женщины я в жизни не видел. По-моему, я полюбил ее с первого взгляда. – Блез картинно закатил глаза. – Это правда! – упрямо сказал Тахион.
– И что случилось?
– Способность Блайз заключалась в поглощении разумов. Арчибальд Холмс завербовал ее в антифашистскую организацию, которую называли «Четыре туза». Другими ее членами был Джек, Эрл Сэндерсон и Дэвид Герштейн. Блайз стала хранилищем для разумов Эйнштейна, Оппенгеймера и еще очень многих людей, включая и меня. Тем временем Джек, Эрл и Дэвид мотались по всему миру, свергая диктаторов, захватывая нацистов и так далее. А в сорок восьмом они попытались решить проблему Китая. Дэвид возглавил переговоры, потому что у него была мощная способность выделять феромоны. Если ты находился рядом, он мог заставить тебя согласиться на что угодно. Мао и Гоминьдан поклялись у него в вечной дружбе. А когда он вместе с остальными уехал из Китая, все, естественно, рухнуло.
Тах поднял палец, требуя новую порцию бренди.
– В этот период к тузам относились с нарастающей подозрительностью. Во многом как сейчас. Китай стал необходимым предлогом. Четырех Тузов арестовали и обвинили в том, что они – коммунисты. Но это был просто предлог. На самом деле их вина была в том, что они были другими, не просто людьми. Нас всех вызвали в комитет по расследованию антиамериканской деятельности. У меня требовали имена всех тузов, которых я лечил. Я отказался их назвать, но тогда…
Тах сделал еще глоток бренди. Почему-то рассказывать эту историю всегда было очень трудно – и легче не становилось.
– Ну же! – поторопил Блез. В его темных глазах горело любопытство.
Лишенным всяких эмоций голосом Тах продолжил:
– Джек стал тем, кого называют «свидетель, дающий показания в пользу выставившей стороны». Он сказал комитетчикам, что Блайз поглотила мой разум, мои воспоминания. Ее вызвали в качестве свидетеля и подвергли жесткому допросу. Из-за того, что Блайз поглотила так много разумов, она стала… уязвимой. Она была на грани того, чтобы открыть имена других тузов. Я не мог этого допустить. Я взял ее под контроль и тем самым разрушил ее разум. Она стала безнадежно безумной, и ее муж отправил ее в сумасшедший дом. В пятьдесят четвертом году она умерла в больнице.
– А кто был ее муж?
– Сенатор от Нью-Йорка. У них было трое детей: Генри-младший, Брэндон и Флер. Я потерял их следы в те годы, пока скитался по Европе.
– И там ты познакомился с Джорджем.
– Да.
– Это все так путано!
– Попробовал бы ты все это прожить!
– Так что это и есть та давняя история, которую ты не желаешь обсуждать, когда я спрашиваю, почему вы с Джеком так часто ссоритесь.
– Да. Много лет я винил Джека в гибели Блайз. А потом я понял, что уничтожил ее я сам. Джек просто стал одним из множества дополнительных факторов: в них входит и то, что мои родственники создали этот вирус, и то, что Арчибальд Холмс ее завербовал, и то, что муж ее отверг, и то, что Джек оказался слабым, и то, что людям свойственна продажность.
Блез шумно втянул колу через соломинку, добирая остатки.
– Знаешь, это и правда жестко.
– Она красивая, правда?
– Флер? – Паренек пожал плечами. – Наверное, да.
– Мне надо с ней встретиться, Блез. Объясниться, поставить все на свои места. Получить от нее прощение.
– А почему тебя это волнует?
– Пылающие небеса, ты посмотри, сколько сейчас времени! Я должен был встретиться с техасской делегацией уже пять минут назад! Иди, закажи ужин в номер, поешь и не влипай в неприятности. Мне надо переодеться.
Когда Тахион вошел в номер, там звонил телефон. Схватив трубку, он услышал шипение междугородной связи. Холодный равнодушный голос оператора осведомился:
– Вы оплатите звонок от мистера Томаса Даунса?
На секунду нахальство репортера лишило Тахиона слов, и он услышал, как где-то далеко Проныра отчаянно тараторит:
– Тахи, ты должен услышать…
– Сэр, ваш звонок еще не принят! – ледяным голосом одернул его оператор.
– Тахи, послушай! Нечто ужа…
– Сэр!
– …помоги мне…
– Сэр, вы оплатите звонок?
– …большая проблема!
Голос Проныры звучал все пронзительнее.
– Нет!
Тахион бросил трубку с такой силой, что телефон протестующе тренькнул. Он начал снимать рубашку, когда раздался новый звонок.
– Звонок за счет адресата…
– НЕТ!!!
Звонки повторялись еще несколько раз. После третьего Тахион перестал брать трубку. Пронзительные трели сверлили ему мозг. Он быстро оделся с присущим ему шиком. Бледно-розовый и лавандовый цвета с серебряным кружевом. Когда он выходил в коридор, телефон все еще звенел. Секунду он колебался. «Помоги мне». Как он может ему помочь? Тах решительно качнул головой и закрыл дверь. Проныра регулярно впутывал его в свои мерзкие репортерские проблемки. В этот раз не выйдет.
«Мне хватает своих проблем».

Спектор не был в этом магазине полтора года – со Дня дикой карты и ослепительной гибели Астронома. Чему, конечно, поспособствовали наемники. Того костюма, который был куплен в тот раз, не хватило и на один день, но в тот день много чего закончило свое существование. Старикан, который там работал, был вроде ничего. Какого черта – ему можно будет подбросить немного денег. Нельзя же остановиться в шикарном отеле, не имея приличной одежды. Он будет бросаться в глаза, как джокер на показе мод.
Стоило ему войти, как он понял, что совершил ошибку. Раньше этот магазин был старый, тусклый и пыльный – как и тот старик, который его держал. Теперь зал перекрасили и провели новое яркое освещение. Тут даже пахло новизной.
Спектор уже повернулся, чтобы уйти, когда его окликнули:
– Эй, проходите, сэр. Если вы ищете отличную одежду по хорошей цене, то вы пришли туда, куда надо. Просто скажите мне… я Боб… имя на вывеске… что вам надо, и я моментально вас обслужу.
Спектор обвел Боба взглядом. Продавец был одет неплохо, хоть одежда и не могла скрыть того, что он скоро станет стариком. А вот взгляд и улыбка у него были жуликоватые. Спектору хотелось поскорее купить одежду и уйти.
– Мне нужны два костюма, темно-серый и светло-серый. Тридцать восьмой, большой рост. Не слишком дорогие.
Боб погладил подбородок и скривился:
– Серый – не ваш цвет. Может, бежевый… Идите сюда. – Он схватил Спектора за локоть и подвел к одному из зеркал. – Подождите секунду.
Спектор осмотрелся и больше никого не увидел. Только они с Бобом.
Боб примчался обратно с бежевым пиджаком. Он повернул Спектора к зеркалу и пристроил пиджак перед ним.
– Что скажете? Отлично, да? И просто даром – за четыреста пятьдесят долларов! Плюс за подгонку, конечно.
– Мне нужны два костюма. Как я сказал. Один светло-серый. Один темно-серый.
Боб вздохнул.
– Да вы посмотрите вокруг! Знаете, сколько народу носят серые костюмы? Если вы хотите выделиться, произвести впечатление, то надо соответственно одеться. Уж поверьте мне.
Спектор его не слушал. Он тяжело дышал и концентрировался. Вспоминал боль. Мучительную агонию собственной смерти.
– Мистер, что с вами?
Спектор повернулся к Бобу и посмотрел ему в глаза. Между ними возникла связь. Боб не мог отвести взгляд, а Спектор не хотел этого делать. Воспоминание о собственной смерти заслонило собой все вокруг. И он одарил им стоящего напротив мужчину. Его внутренности извивались и пылали. Кожа лопалась и расползалась. Мышцы рвались, кости трескались. Спектор мысленно пережил собственную смерть. И Боб тоже ее почувствовал. Спектор содрогнулся, вспомнив, как взорвалось его сердце. Боб ахнул. Ноги у него подкосились, и он упал. Замертво. Как и сам Спектор перед тем, как Тахион вернул его к жизни.
Спектор осмотрелся. Они по-прежнему были одни. Он подхватил Боба под мышки и затащил в одну из примерочных, а потом вернулся в зал и выбрал два серых костюма. Один темный и один светлый.
Завернув их в пленку, он направился к выходу.
– Покупатель всегда прав, Боб. Первое правило бизнеса.

21.00
– Если баллотироваться вместе с Джексоном в качестве вице-президента, то проблема в том, что это может стоить нам избрания. Конечно, я не хочу показаться нетерпимым и все такое.
– Но кажетесь, – прервал его Тахион. Брюс Дженкинс мрачно нахмурился. Так как единственными волосами, которые у него сохранились, были небольшие пучки, торчавшие над крупными красными ушами, казалось, будто кожа на всей его голове вздымается, словно почва во время землетрясения. – Не думаю, что это действительнотак, – поспешно добавил Тахион, почувствовав, что такисианской бестактности на политическом съезде не место, – но зачем нам вообще обсуждать третьестепенные кандидатуры, какими бы интересными или харизматичными они ни были? Реально вопрос стоит так: сенатор Хартманн и Лео Барнет.
– Преподобный.
– А?
– Преподобный Барнет. Вы упомянули должность Хартманна. Тогда Лео тоже этого заслуживает.
– Мы наконец переходим к делу, мистер Дженкинс?
– Ага. Техас решительно высказался за преподобного.
– И вы намерены этого придерживаться?
– Если получится. Я не хочу сказать, будто Грег Хартманн – плохая кандидатура. Хорошая. Вот почему я считаю, что связка Барнет и Хартманн имела бы реальные плюсы.
– Исключено.
– Не надо торопиться. Политика похожа на заключение сделок, доктор. Нельзя быть слишком негибким.
– Мистер Дженкинс, если вопрос заключается в том, чтобы в ноябре демократы одержали победу, тогда список с Лео Барнетом во главе будет провальным. Немалое количество народа по-прежнему будет против того, чтобы этой страной управлял религиозный деятель. И кроме того, Барнет – кандидат с узкой платформой.
– Нет, сэр, вы неправы. Вы видите его кандидатом с узкой платформой, потому что зациклились на диких картах, а Лео выражает чаяния множества простых американцев, которых тревожит моральное падение страны.
Они вышли из ресторана «Белло Мондо». Слева слышалось позвякивание приборов о тарелки: это репортеры, прихлебатели и просто менее состоятельные делегаты ужинали в кафетерии «Мариотта». Тахион хмуро посмотрел на растяжки, перекрывавшие застекленный внутренний дворик.
Резкий стук каблучков. Он вздрогнул и развернулся, почувствовав, как холодные пальцы, забравшиеся ему под волосы, легли на затылок. Сара сморщилась от боли в пальцах, которые он поймал и крепко стиснул. Алые пятна пылали у нее на щеках, но румянец казался неестественным на фоне ненормальной белизны кожи.
– Я пришла за заявлением – и узнать, чем могу помочь.
Тахион тряхнул головой:
– Что?
Она чуть отступила, раздувая ноздри.
– Кристалис.
– И что она?
– Мертва.
Ровный голос заставил его покачнуться не хуже, чем пощечина Флер. Он сделал пару быстрых шагов, ища опору. Его рука сомкнулась на остреньком плече Сары.
– Мертва?!
– Вы что, не знали?
– Нет… я… был занят. Весь день.
– Ага. – В ее голосе звучала горечь, а потом она вдруг натянула на бледное лицо маску сочувствия. – Мне жаль, что это я принесла вам такое известие.
Дженкинс осторожно приблизился:
– Доктор, похоже, вы получили дурные новости. Поговорим в другой раз.
Сара сжала предплечье Тахиона обеими руками и потащила к лифтам.
– Вы в шоке. Вы очень бледны. Наверное, вам надо прилечь.
– Мне надо выпить.
Сара мрачно висела у него на руке:
– Разве в номере у вас ничего нет?
Тахион хмуро посмотрел на нее:
– Есть.
– Давайте… давайте пройдем туда. – Бледный язык быстро скользнул по чересчур тонким губам. – Мне… мне надо с вами поговорить.
Из-за стремительного движения лифта к эмоциональному головокружению прибавилось чисто физическое.
– Кристалис. – Он тряхнул головой. – Рассказывайте.
Она изложила все известное быстрыми короткими фразами, не отрывая своих светлых глаз от его лиловых. Казалось, она добивается мысленного контакта, и он усилил свой контроль. Ему совершенно не хотелось знать, что происходит за этим напряженным лицом.
Он прошел с ней в свой номер. Остановился, уставившись в зеркало над баром, едва удерживая в руке бутылку бренди. «Зеркала. Кристалис обожала зеркала. У нее весь будуар был ими заставлен».
Он представил себе череп с неизменной переливающейся спиралью на одной прозрачной щеке. Представил его себе размозженным до кровавой каши. В тишине комнаты громко звякнуло стекло о стекло.
Он повернулся, протягивая рюмку, но Сара исчезла. Услышав скрип кровати, он вошел в комнату и недоуменно воззрился на ее позу. Локти лежат на покрывале. Одна нога закинула на другую. Юбка вздернулась до середины бедра. Она взяла рюмку и кокетливо похлопала по кровати рядом с собой. Чувствуя себя человеком, устраивающимся на скамейке рядом с пауком, он настороженно присел.
– Тайны. – Он вздохнул и отпил бренди. – Наверное, Кристалис в конце концов открыла такую, которая ее убила.
– Да. – Сара напряженно пялилась на дальнюю стену. Через пару секунд она тряхнула головой и положила пальцы ему на руку. Они оказались тяжелыми и безжизненными. – Я понимаю, как вам больно. Вы были так близки!
Он убрал ее пальцы, чуть пожал их и устроил ее руку на покрывале.
– Я бы не стал заходить настолько далеко.
Пальцы поползли обратно и внезапно сжались на мышце его бедра. Она начала растирать ему ногу. Тах бросил на нее нервный взгляд. Вдоль линии ее волос выступили капельки пота, губы сжались в ниточку. Ощутив его взгляд, она улыбнулась, приопустив веки, и надула губы. Тахион залпом допил бренди. Под ее яростным натиском мышцы у него на ноге стало сводить.
– Еще?
Он помахал рюмкой.
– Да, пожалуйста.
Гортанный хрипловатый голос.
Они сидели и молча пили. Тахион почувствовал спазмы в желудке.
– Интересно… Иисусе!
Он ударился о край кровати, соскользнул на пол и вылил остатки бренди себе на ширинку. Сунул мизинец в ухо, стирая влагу, оставленную неожиданным вторжением Сариного языка. Ощущение было такое, будто кто-то сунул ему в ухо ватную палочку, намазанную вазелином.
Она свесилась с кровати, устремив на него лихорадочно горящие глаза, и хрипло воскликнула:
– Я тебя хочу! Хочу!
Это напоминало удар граблями. Она навалилась на него: костлявые колени и локти, кости таза упирались ему в грудину, в пах, в бедра. Они несколько мгновений извивались на полу, и Сара осыпала неумелыми поцелуями все части его тела, какие ей попадались. Тахион отшвырнул ее и проковылял к противоположному концу кровати.
– Какого черта ты творишь?
У него на глаза выступили слезы стыда и ярости.
– Я хочу заняться с тобой любовью.
– Если это шутка, то она дьявольски дурного пошиба! Или, наоборот, она великолепна, если ты предпочитаешь жестокий такисианский юмор.
– О чем ты бормочешь? – заорала она, отбрасывая волосы с лица.
– Я импотент! Импотент! ИМПОТЕНТ!
– До сих пор?
В ее словах было искреннее изумление, лишившее его остатков самоконтроля.
– Да, чтоб тебя!.. А теперь убирайся. Просто выметайся отсюда!
С покрытыми багровыми пятнами щеками Сара бросилась ему на грудь, отчаянно сцепив руки у него на спине.
– Нет, пожалуйста! Я не могу от тебя уйти. Я следующая на очереди, понимаешь? Только ты можешь меня спасти.
– Ты с ума сошла? От чего я могу тебя спасти?
– От Хартманна! От Хартманна!!! Он убил Анди, убил Кристалис и теперь захочет убить и меня!
– Я не намерен больше это слушать.
– Он чудовище, зверь! Монстр!
– Год назад ты трахалась с ним до потери рассудка.
Она хрипло дышала.
– Он меня заставил.
– Хватит! Что за чушь! Ты сумасшедшая. – Тах рывками двинулся через гостиную, таща Сару, словно упрямого жеребенка. Распахнул дверь. – Вон, вон, вон, вон!
Она метнулась от него, шлепнулась на кровать и свернулась там в клубок, прижимая к груди подушку.
– Нет, нет! Ты меня не заставишь. Я не уйду. Ты должен мне помочь! – выла она. Он подхватил ее на руки и снова заковылял к двери. – Прочти меня! Заберись мне в голову! – прошипела она, вцепляясь ему в воротник.
– Да я ни за что не притронусь к той выгребной яме, которую ты называешь своим разумом!
Рассвирепев, она прошлась ногтями по его лицу.
– КОГДА Я УМРУ, ТЫ ПОЖАЛЕЕШЬ!
– Я уже жалею.
Тах захлопнул дверь, с отвращением отряхнул пиджак и пошел к бару. Схватив бутылку коньяка, он присосался к горлышку. Крепкий алкоголь обжег ему горло, заставив отплевываться. Проведя ладонью по лицу, он взвизгнул: коньяк попал в царапины, оставленные ее ногтями.
«Помоги мне».
«Ты не хочешь верить. Когда я умру, ты пожалеешь».
Бутылка разбилась о дальнюю стену.
– МНЕ НАДОЕЛО ЖАЛЕТЬ!

23.00
Спектор зачесал волосы наверх и принялся обрезать концы ножницами. Прямые коричневые пряди падали в грязную раковину. Стрижка получалась почти профессиональная. Он подрабатывал стрижкой, когда учился в старших классах, и освоил это дело очень неплохо. Взяв растрескавшееся ручное зеркало, он проверил, ровно ли срезал волосы на шее сзади.
– Недурно, старина, – сказал он сам себе.
Взяв немного лосьона, он втер его в покрасневшую верхнюю губу. Без усов и длинных волос он казался на много лет моложе – почти таким же, каким был в колледже. Только полные боли глаза изменились навсегда. Когда он вымоет голову и высушит волосы феном, то станет неузнаваемым для всех, с кем встречался после того, как стал Несущим Гибель. Не считая Тахиона. Тот его узнает, несмотря ни на что.
Мысль о щуплом инопланетянине перевела его от привычной угрюмости в неутолимую ярость. Если он выполнит этот заказ, то причинит Тахиону боль. Он кивнул зеркалу и перешел в гостиную. Обстановка здесь оказалась лучше, чем в его джокертаунской квартире. Стены были серо-зелеными, мебель – из красного или какого-то еще темного дерева. Он даже изредка убирал вещи. Он перебрался обратно в район Тинек после того, как его потрепал Спящий. Если учесть, какой ад начался вскоре после этого, это решение было удачным. Он плюхнулся на черный футон и потянулся за пультом от телевизора. Его рейс будет только завтра в десять. Собрать вещи можно будет утром. Он включил Эй-би-си. Телевизор затрещал, оживая, и на экране возник Тед Коппель.
– … мало что известно об этой женщине с прозрачной кожей, которая решила создать собственное царство в центре нью-йоркского Джокертауна. – Брови Коппель хмурил даже сильнее обычного. – Хотя полиция почти ничего не говорит об этом очевидном убийстве, оно, по-видимому, было просто зверским. Есть вероятность того, что в нем участвовал туз, обладающий неестественной физической силой. Прежде чем мы поделимся с вами теми немногими сведениями, которые у нас имеются об этой женщине по имени Кристалис, вот что заявила Анжела Эллис, капитан джокертаунского отделения полиции.
На экране возникло изображение унылого конференц-зала. Низенькая женщина с темными волосами и зелеными глазами встала перед гроздью микрофонов. Она откашлялась, помолчала и прижала ладони к кафедре.
– Женщина, известная как Кристалис, была найдена этим утром мертвой в своем кабинете. Если вскрытие покажет, что имело место убийство, то наше отделение, естественно, проведет тщательное расследование. На данный момент мы больше ничего сказать не можем.
Репортеры мгновенно принялись выкрикивать вопросы. Эллис подняла руку.
– Это все. Мы будем вас информировать по мере поступления новых данных.
Спектор потянулся за бутылкой виски, которую всегда держал рядом с футоном. Отвинтив крышку, он сделал несколько глотков.
– Дерьмо!
Эта сука его никогда не интересовала, но ее смерть почему-то вызвала у него тревогу. В воздухе и без того пахло кровью и смертью, и хотя обычно это его вполне устраивало, он нутром чуял, что выполнение заказа окажется для него опасным. Ну, тут уж ничего не поделаешь. Деньги от «Сумеречных кулаков» почти закончились, и ему нужен большой куш. Это предложение само на него свалилось, и он его не упустит.
Еще несколько глотков виски и привычное бормотание Коппеля помогли ему расслабиться. Он задремал с мыслью о том, какая в Атланте будет погода.

Тахион скорчился у барной стойки, зацепившись ногами за перекладины высокой хромированной табуретки. Свет, отраженный от подвешенных рюмок, усиливал его головную боль, но у него не было сил, чтобы отвернуться.
Зеркала. Зеркала «Дома смеха», разлетающиеся осколками, когда похитители явились за Ангеллик. Череп, отражающийся под сотнями разных углов, когда он поднимался в будуар Кристалис на верхнем этаже «Хрустального дворца». Невидимые губы, подкрашенные бледно-розовой помадой, переливающаяся спираль на прозрачной щеке, голубые глаза, зловеще плавающие в костяных глазницах.
Ему не хотелось даже считать, сколько лет он пил в обоих этих барах. Теперь «Дом смеха» закрылся – после того как год назад умер Дес.
Что станет с дворцом?
От пьяного сожаления о своих потерях у Тахиона на глазах выступили слезы.
– Эй, приятель, – предложил ему жизнерадостный бармен, – еще одну?
– Конечно. Почему бы и нет. – Бармен поставил перед ним очередную рюмку бренди. Тахион высоко ее поднял. – За ушедших и скорбных мертвецов.
Тах выпил рюмку, нацарапал на чеке свой гостиничный номер и соскользнул с барной табуретки. Несмотря на поздний час, в вестибюле все еще царило оживление, но он не увидел ни одного знакомого лица. Тахион подумал, не позвонить ли Джеку, однако ему хотелось пить и говорить о Кристалис, а мощный туз с ней знаком не был.
Бесцельно бродя по гостинице, он оказался на этаже, где поселились сторонники Барнета. Из-за дверей доносились негромкие голоса. Он устремил пристальный взгляд на одну из дверей, усилием воли призывая Флер. Это не подействовало. Его молчаливое рассматривание номера привлекло внимание дежурного агента Секретной службы. Тах заметил его приближение и поплелся обратно к лифтам.
Вернувшись к себе в номер, он воззрился на взлохмаченную голову Блеза. Сотрясаясь от рыданий, он опустился на колени у кровати и заключил спящего парнишку в объятия.
«Все всегда меня покидают. Все, кого я люблю, от меня уходят. Я так тебя люблю! Никогда меня не покидай!»

Глава 2
19 июля 1988 г., вторник

8.00
Накануне ночью Тахион был настолько пьян и расстроен, что не заметил, что на телефонном аппарате горит огонек оставленного сообщения. Теперь, дойдя до такого состояния, когда взгляд начал фокусироваться, а голова стала меньше напоминать какой-то враждебный вырост на плечах, Тах пил алка-зельцер и слушал далекие гудки.
– Клиника имени Блайз ван Ренссэйлер.
– Это Тахион. Позовите мне Финна.
– Эй, док, похоже, вы уже узнали.
– Да.
– Тут просто хаос. Вчера миссию Барнета забросали бутылками с зажигательной смесью, а на Чатем-сквер началась стихийная демонстрация. Я весь день пытался с вами связаться.
– Я очень поздно вернулся в номер.
– Я ассистировал на вскрытии. Хотите знать подробности?
Тахион со вздохом ответил:
– Наверное, должен.
Финн изложил результаты. В качестве фона Тах слышал резкий четырехтактный перестук: кентавр ростом с пони нервно пританцовывал на копытцах. Врач-джокер заключил свой доклад словами:
– Хоронить определенно придется в закрытом гробу.
– Черт, похороны! Когда они?
– Завтра утром, в одиннадцать.
– Я обязательно буду.
– А как дела в ваших краях?
– Непонятно. Я даже не знаю, сколько сейчас у нас делегатов. – Он посмотрел на часы. – Слушай, мне пора. Увидимся завтра.
Схватив шляпу, Тахион приостановился у двери ванной и, перекрикивая шум воды, бросил:
– Я пошел на завтрак с Джеком. Встреть меня в десять тридцать, и мы сходим в «Омни». Изволь явиться.
Ответа не последовало. Блез либо что-то замышлял, либо дулся. Оба варианта не радовали.

– Миз Моргенштерн. – Брейден Даллес был моложе нее, но он включил свой начальственный голос: властный рокот, напоминавший поездку на машине по щебенке в холодный зимний день: тут были и морозное потрескивание, и регулярный скрип. – Вы поставили нашу газету в очень сложное положение.
Она передвинулась на кровати, крепче притянув скомканную подушку к груди. На ней была теплая ночная рубашка из синей фланели. Она всегда так делала в отелях: зимой уменьшала обогрев, летом запускала кондиционер на полную мощность – и куталась. Ей нравилась та изоляция, которую обеспечивали одеяла.
Она с трудом подняла и опустила ресницы. Обычно она была жаворонком, но прошлым вечером, посте того как Тахион ее выставил – вот подонок! – она окончательно растерялась. Не зная, что делать, она рискнула вернуться к себе в номер и погрузилась в сон клинической депрессии. Она бросила взгляд на часы, стоявшие на тумбочке. Восемь утра. Если бы Даллес ее не разбудил, она могла проспать до полудня.
Не дождавшись от нее никакой реакции, Брейден продолжил:
– Нас всех тревожит то, что в последнее время вы объявили личную вендетту одному из основных кандидатов на выдвижение в президенты.
Горечь прорвалась, словно волдырь:
– Вы хотите сказать, вашему любимчику.
– Наша газета, как столичное издание, следует традиции осознания своей ответственности. В настоящий момент сенатор Хартманн очевидно является самым подготовленным кандидатом.
– Вы считаете, что настоящий момент требует отдать Белый дом тузу-психопату? Господи, Ронни Рейган всего лишь раз в два года вторгался в очередную страну, где нам нечего было делать. Этот человек… эта тварь… питается человеческими страданиями, Брейден!
Наступило мучительное молчание. Она живо представила себе выражение его молодого аристократического лица: втянутые ноздри, не соответствующие его возрасту глубокие морщины, окружающие его губы и расходящиеся от уголков глаз. Он намеренно культивировал такое выражение лица, поскольку это придавало ему солидности. Как будто в святая святых «Вашингтон пост» он почувствовал запашок собачьего дерьма.
– Нам представляется, что ваша… одержимость… не делает чести ни вам как журналистке, ни нам как газете. Ваше последнее сообщение, если удостоить его этого именования, было просто неправдоподобным. Даже если бы мы были склонны принять к печати столь дикую смесь беспочвенных обвинений и намеков, наш юридический отдел не разрешил бы нам ее опубликовать. А эта попытка Лео Барнета очернить сенатора Хартманна… Право, Сара, как вы могли позволить связать свое имя с этим, откровенно говоря, постыдным предприятием?
– Люди Барнета у меня разрешения не спрашивали, Брейден. Богом клянусь: я ничего об этом не знала.
Она вцепилась в телефонную трубку, словно только это помогало ей не свалиться. Она ощущалась у щеки холодным талисманом.
– Вы сказали мне, что эти обвинения – правда. Тем не менее уже через несколько часов сенатор Хартманн выступил с опровержением, которое мы считаем весьма убедительным.
«Потому что вам этого хочется». Она попыталась представить себе, как «Пост» принимает такое небрежное отрицание сомнительного поступка от какого-то из политиков, которых они не превозносили бы до небес. От Никсона, Робертсона или даже Буша… Да они преследовали бы его до самого края земли!
Однако она не в состоянии была говорить. Когда ей нужно было заставить собеседника раскрыться, она умела его по-журналистски заболтать. Однако когда она пыталась выразить нечто такое, что было по-настоящему важным для нее самой, слова неизменно ей изменяли.
– И, наконец, миз Моргенштерн, мы очень озабочены тем, что вы не выказали никакого намерения вернуться в Нью-Йорк. Вы – признанный авторитет по Джокертауну. Нас крайне тревожит то, что вы отказываетесь интересоваться убийством – в котором, позволю себе добавить, были задействованы способности туза – одной из наиболее заметных личностей этой общины. Которая, как я понимаю, была вашим личным другом. Казалось бы, ваше расследование находится там.
– Мое расследование находится здесь,Брейден. Это важнее убийства в Джокертауне. Это касается всех: вас, меня, тузов, джокеров, населения Уганды, всего мира! У президента столько власти, так много…
Она остановилась прежде, чем сорвется и рухнет. Вот почему она всегда предпочитала письменную речь: когда ты говоришь, слова частенько выходят из-под контроля. Она перевела дыхание.
– И потом, Брейден, убийца Кристалис находится здесь. Разве ты не прочел мою статью?
– Вы хотите сказать, что сенатор Хартманн лично забил миз Джори до смерти?
– Нет. Черт, Брейден, не тупите! Он это устроил, он использовал своего туза, использовал свое положение… Какая, к дьяволу, разница? Он все равно виновен – точно так же, как крестный отец мафии, отдавший приказ об устранении человека.
Даллес вздохнул.
– Я искренне сожалею, что дело дошло до этого. Распад вашей личности серьезно снизил ваш профессионализм. В связи с этим мы считаем, что продолжение вашей связи с нашей газетой не отвечает ни вашим интересам, ни нашим.
– Вы меня увольняете? – Ее голос взлетел к потолку. – Так и скажите, Брейден. Будьте мужиком и скажите прямо!
– Я сказал то, что было необходимо, миз Моргенштерн. От себя лично я выскажу надежду, что вы в ближайшее время начнете лечиться. Вы слишком талантливы, чтобы все потерять из-за болезненного пристрастия.
– Пристрастия?!
Она едва смогла произнести это слово.
– Болезненное пристрастие к страху. К адреналину, к восторгу от того, что вы – центральная фигура в огромной, темной и пугающей тайне. Пагубные привычки – болезнь восьмидесятых, Сара. Прощайте.
Она услышала щелчок – и молчание прерванной связи. Ей представились руки Брейдена Даллеса, уже доведенные до бело-розового блеска, умывающие себя прямо в воздухе.
Она отшвырнула телефон к стене и встала с кровати, чтобы одеться. Она чувствовала себя разбитой фарфоровой куклой. Казалось, достаточно одного движения, одного неловкого вдоха – и она осколками осыплется на ковер.

9.00
Тах с почти стыдливым удовольствием отметил, что даже в присутствии главных величин страны он продолжает интересовать средства массовой информации.
Тонкие намеки, которые они с Джеком делали накануне, принесли свои плоды. Репортеры толкались и сновали туда-сюда, проверяли работу микрофонов и камер. Джек великолепно срежиссировал все мероприятие, выбрав столик у невысокой стенки, отделявший кафе от собственно внутреннего дворика. Какой-то ассистент включил прожектор, залив светловолосого туза светом. Джек сощурился и притенил глаза ладонью.
– Тяжелая ночь? – осведомился Тах, усаживаясь напротив Джека.
Он говорил очень негромко, чтобы избежать пенопластовых фаллосов, которые уже наставляли на них репортеры.
– Просто поздняя. Решали вопрос по правилу Девять-це, регулирующему распределение делегатов, предварительно обязавшихся…
– Джек, избавь меня от скучных подробностей. Мы выиграли?
– Да, благодаря мне. И поэтому смогли отстоять калифорнийскую делегацию. – Джек сделал глоток кофе и закурил. – Ты знаешь, как мы сыграем эту сцену?
– Нет.
– Чудесно! – кисло отметил он.
Тахион чуть улыбнулся.
– А что, если я просто обогну столик и крепко тебя облобызаю?
– Я тебя убью.
Тах тоже притенил глаза рукой и обвел взглядом толпу, отметив присутствие Брокау и Дональдсона. Соколица, которая неизменно умела эффектно обставить свое появление, слетела вниз с десятого этажа. Взмахи огромных крыльев разворошили листочки меню и испортили тщательно уложенные прически.
Тах мысленно связался с ней.
«Доброе утро, милая. Готова нам подыгрывать?»
«Всегда готова, милый мой Тахи».
– Мистер Браун, Доктор! Разве не странно видеть вас вместе за завтраком? – громко вопросила Соколица.
– Почему это? – бесстрастно поинтересовался Тахион.
Сэм Дональдсон принял подачу и выпалил в своей отрывистой манере:
– Ваша взаимная антипатия всем известна. В интервью, которое вы в семьдесят втором году дали журналу «Тайм», вы назвали Джека Брауна величайшим предателем за всю историю Америки.
Джек напрягся и с силой затушил свой «Кэмел». Тахион на секунду пожалел своего собеседника из-за того, что ему предстоит перенести.
– Мистер Дональдсон, вы могли бы заметить, что это интервью было дано шестнадцать лет назад. Люди меняются. Они учатся прощать.
– Значит, вы простили мистеру Брауну пятидесятый год?
– Да.
– А вы, мистер Браун? – выкрикнул свой вопрос Бакли из «Нью-Йорк таймс».
– Мне нечего прощать. У меня есть только сожаления. То, что произошло в пятидесятом, было фарсом. Я вижу, что он начинает повторяться, – и я здесь для того, чтобы высказать предостережение. У нас с доктором Тахионом не только общее прошлое. Нас объединяет наше восхищение Грегом Хартманном.
– Ваше примирение устроил сенатор?
– Только с помощью собственного примера, – ответил Тах. – Это он стоял за мировым турне ВОЗ для проверки того, как живут дикие карты по всему миру. Сенатор очень убедительно говорил о примирении и исцелении старых ран. – Тах посмотрел на Джека. – Наверное, мы оба приняли этот урок серьезно.
– И у нас есть еще нечто общее, – добавил Джек. – Я – дикая карта. Одна из первых. Доктор Тахион уже сорок два года работает с жертвами этого вируса.
Это было приятным преувеличением, но Тах не стал ничего уточнять. Иначе всплыл бы тот факт, что в течение тринадцати лет, с пятидесятого по шестьдесят третий год, Тахион был бесполезным алкашом, бродившим по улицам и сточным канавам Европы и Джокертауна. А причиной его падения и депортации были те самые злополучные слушания КРААД и предательство Джека.
– …и нам не нравится то, что происходит в стране. Ненависть вернулась – и нас это пугает.
Тахион заставил себя вынырнуть из воспоминаний.
– Значит, вы обвиняете преподобного Барнета в разжигании пламени ненависти и нетерпимости? – спросил серьезный молодой человек из Си-би-эс.
– Я считаю, что Лео Барнет руководствуется принципами – такими, какими он их видит. Но то же самое делал в Сирии Нур аль-Алла, и в этой злосчастной стране я видел, как ни в чем не повинных джокеров побивали камнями на улицах. Неужели мы хотим перенести такие страдания в нашу страну? – Тах покачал головой. – Не думаю. Грег Хартманн…
– Тайный туз и убийца, – раздался из толпы пронзительный голос.
Люди отпрянули в стороны: отражающееся на узком лице Сары безумие отталкивало. Тахион привстал.
– Вот дерьмо! – проворчал Джек.
– Что вы станете делать, доктор Тахион? Он один из ваших. Один из пасынков дьявола. Только вы можете его остановить!
Слова Сары становились невнятными из-за слез.
– Сделай что-нибудь! Возьми ее под контроль! Предприми что-то! – прошептал Джек.
«И только ухудшить и без того отвратительную ситуацию?» – с горечью ответил он тузу телепатически.
Толпа репортеров развернулась к женщине, словно свора почуявших кровь гончих. Она побледнела и попятилась.
– Мисс Моргенштерн! На каких… А у вас… Улики… «Пост…»
Крики становились все громче. Для перенапряженных нервов Тахиона они словно обрели физическую форму – превратились в волну, готовую вот-вот обрушиться на хрупкую фигурку.
Сара стремительно развернулась и исчезла в толпе заинтересованных зевак. Тахион посмотрел на жадные любопытные лица репортеров – и склонил голову. Им придется что-то скормить.
«Матерь моей матери, простите меня!» – вознес он молитву – и отдал Сару на растерзание.
– Эта несчастная девушка плохо переносит стрессы! – объявил он ясным и громким голосом. – Вчерашние разоблачения относительно нее и сенатора Хартманна…
– Значит, между ними была связь? – тут же спросил Дональдсон.
– Нет. Девочка влюбилась в сенатора и не смогла вынести его упорных отказов. Думаю, она разрывается между любовью к нему и желанием отомстить. Вы помните, как говорится: «Нет ничего страшнее отвергнутой женщины».
– Точно, – вставил Джек.
– Я пытался заинтересовать эту молодую леди собой, но она была одержима сенатором. Печально, – закончил Тахион.
«Но не так печально, как то, что я только что с ней сделал».

– Кто вы такой? – пронзительно вопросила Сара.
Мужчина, державший ее за руку, не ответил. Или, возможно, в хаосе из вопросов и ярости, обрушившимся на них, словно цунами, ее слова просто потонули.
Однако что-то в его поведении говорило о том, что он ее игнорирует.
Первыми, конечно, появились малозаметные охранники: они надвигались на нее в своих темных костюмах-тройках, бормоча что-то в ларингофоны. Она стояла, бросая вызов, прямая и одинокая, в своей коричнево-зеленой юбке и белой блузке с длинными рукавами, подняв подбородок над жабо, которое было гораздо более скромным, чем у Тахиона. Она не обращала никакого внимания на шум. Она вывалила правду на ковер, словно кучку дерьма, которая теперь блестела и воняла под жаркими лампами телевизионщиков, и это дерьмо нельзя было не заметить или спрятать. Теперь она готова принять последствия своего шага.
Ее схватили за запястье. Она повернулась, готовясь направить пинок в габардиновый пах. Вместо мощного юного громилы рядом оказался невысокий, седой, лысеющий мужчина, с брюшком, вздымающимся под футболкой с Микки-Маусом. Овчарки были еще далеко.
Теперь седой тянул ее к боковой двери со скромной, но неудержимой властностью речного буксира. Охранники завязли в водоворотах делегатов и репортеров, забрасывающих друг друга вопросами. Последний взгляд в сторону кафе показал ей Джека Брауна: тот смотрел ей вслед с выражением недоумевающего разобиженного младенца. Рядом с ним Тахион озирался с неврастеническим отчаянием, словно худосочный щеголь восемнадцатого века, у которого камердинер пукнул в гардеробной.
Ее спаситель – кто бы он ни был – протащил ее по коридору мимо каких-то нелюбопытных людей, а потом свернул в боковой служебный коридор. Воспользовавшись инерцией их движения, он развернул ее и прижал спиной к стене. Свора репортеров пронеслась по коридору, взяв ложный след.
– Действуешь неправильно, – сказал незнакомец.
Он походил на ворчливого дядюшку из тех, какие бывают только в телесериалах. И у него был акцент… русский?
Сара не выдержала. Все было слишком странно. Она вырвала у него руку: прикосновение пугало ее даже сильнее, чем другие возможные последствия.
Он надвинулся на нее.
– Нет! Послушай. Ты в серьезной опасности.
«Скажи мне что-то новенькое!» Она проскользнула мимо него и бросилась бежать. При этом с нее слетела туфелька на каблуке, и она ударилась об стену, прижимая к ней руки в попытку устоять на ногах, отчаянно пытаясь избавиться от второй туфли.
– Дурочка! – заорал ей вслед мужчина. – Правда может тебя убить!
Туфля наконец слетела, ударившись о противоположную стену. Она побежала.

10.00
Грегу казалось, что ночью он вообще не спал. В шесть позвонила Эми, чтобы сообщить о расписании на утро и напомнить, что в семь часов он встречается за завтраком в «Помпано» с Эндрю Янгом. В семь сорок пять он уже совещался с Тахионом, Брауном и другими влиятельными лоббистами и делегатами относительно программного пункта по правам джокеров и партийной платформы. В восемь десять возникли небольшие затруднения с делегацией от Огайо, которые назначили Грега любимым сыночком, поскольку он родился в их штате, и сочли себя достойными получить к нему привилегированный доступ. В восемь тридцать состоялась беседа с Тедом Кеннеди и Джимми Картером относительно завтрашних номинационных речей. Эми и Джон Вертен уединились с ним, чтобы утрясти расписание на остальную часть утра, а потом Грег быстро переговорил с Тони Кальдероне о том, как идет работа над речью, в которой он выразит согласие стать кандидатом от демократической партии.
Примерно в половине десятого к нему ворвался Тахион, жаловавшийся на то, что Сара Моргенштерн в конце концов зашла слишком далеко. Он сообщил Грегу о ее демарше в кафе.
– Она совершенно не в себе! – кипел инопланетянин. – Паранойя, мания преследования. С ней надо что-то делать.
Грег был с этим согласен – Тахион даже не догадывался насколько. Она стала непредсказуемой и опасной, а он не смел воспользоваться Кукольником, чтобы ее обезвредить. Слишком велика была опасность вмешательства Гимли. При тех проблемах, которые доставлял ему Кукольник в последние несколько недель, он рисковать не мог. Публичный скандал все погубит.
Вскоре после десяти он наконец смог на несколько минут уйти к себе в номер. Эллен там не было: она встречалась с делегатами и агитировала за него. В их номере царила благословенная пустота. В виски стучалась головная боль – и у нее был голос Гимли.
«А чего волноваться из-за Моргенштерн? Она, конечно, психованная баба, но не такая серьезная проблема, как я, правда? Ты с ней справился бы, если бы посмел выпустить Кукольника. Ты его еще не чувствуешь, Грегги? Не слышишь, как он воет, требуя очередной дозы? Я слышу. И ты тоже услышишь, очень скоро».
– Заткнись, твою мать!
Он не заметил, что произнес это вслух, пока к нему не вернулось слабое эхо собственного голоса.
Гимли захохотал.
«Ну, конечно. Я немного помолчу. В конце концов, я ведь уже добился, что ты сам с собой разговариваешь. Только помни: я все еще здесь, все еще жду. Но ты об этом вряд ли забудешь, правда? Не сможешь!»
Голос исчез, оставив Грега со стоном сжимать голову. «Проблемы надо решать по очереди, – сказал он себе. – Сначала Сара». Он взял себя в руки, снял с телефона трубку и набрал номер. Раздалось негромкое шипение междугородной связи, а потом сигнал соединения.
– Хартманн в восемьдесят восьмом, – проговорил голос с сильным гарлемским говором. – Нью-йоркский офис, говорит Мэтт Уилхейм.
– Мех, как дела на севере?
На том конце трубки засмеялись. Грег знал, что Уилхейм – известный в Джокертауне также как Мех – предпочитал свое джокерское прозвище.
– Сенатор, рад вас слышать. Должен был бы догадаться, что по этой линии звоните вы. Все идет гладко, хоть и притормаживает. Ждем официального объявления о том, что вас выдвинули, и тогда резко ускоримся. Как Атланта?
– Жарко и влажно. И в зале ужасно тепло, насколько я понимаю.
– Сильное сопротивление по платформе, – отозвался Мех. Грег представил себе его хмурое львиное лицо. – Я этого ожидал.
– Боюсь, что да. Но мы не отступим.
– Держитесь, сенатор. А чем вам может помочь Мех?
– Я бы хотел, чтобы ты сделал несколько телефонных звонков. Я мог бы и сам позвонить, но у меня через несколько минут встреча, а Эми с Джоном заняты платформой. Может, ты или кто-то из твоих сотрудников придете мне на помощь?
– Безусловно. Говорите.
– Отлично. Во-первых, свяжись с офисом Куомо: обязательно передай ему благодарность за вчерашнюю помощь со Скребком и Саваном и выясни, когда именно он рассчитывает завтра быть в Атланте. Мне надо знать, что он запланировал, и позаботиться, чтобы кто-то из наших людей встретил его в аэропорту. А потом позвони в нашу штаб-квартиру в Олбани: пусть оттуда подтвердят мое бронирование на первую неделю августа: Эми говорит, что ей никто не отзванивался. А еще мне надо, чтобы ты позвонил и позаботился, чтобы к понедельнику квартира в Нью-Йорке была готова к приезду Эллен. Там будет еще информация, но с ней тебе позвонит Джон.
– Понял, сенатор. Что-то еще?
Грег закрыл глаза и откинулся на мягкую спинку дивана.
– Еще одно. Сделай еще один звонок. – Он назвал номер, который заучил перед тем, как уезжать из Нью-Йорка. – Там будет только автоответчик, – предупредил он Меха. – Не беспокойся. Просто наговори короткое сообщение. Скажи, чтобы как можно скорее купили билет в Атланту. Там будут знать, что это значит.
– Купить билет как можно скорее. Нет проблем. Это все?
– Все. Спасибо, Мех. Скоро увидимся.
– Просто дай нам, джокерам, такую платформу, которую мы сможем занять.
– Сделаем все возможное. Береги себя. Передай привет твоим помощникам. Без них мы ничего не смогли бы добиться.
Грег бережно вернул трубку на место.
Дело сделано. Маки прилетит. Грегу не хотелось вызывать этого неуравновешенного туза в Атланту, но теперь необходимо действовать. Маки уже должен был разобраться с Даунсом. Пусть теперь позаботится о Саре.
И откуда-то из глубины сардонический голос вопросил: «А как же я? Что насчет меня?»

– Агент КГБ присутствует на съезде демократической партии? – Рикки Барнс тряхнул своей аккуратно подстриженной головой. – Все и так считают, что ты в сговоре с Барнетом, но, может, тебе стоит подумать о работе на Робертсона? Звучит похоже на то, что могли бы придумать его люди вместе с воскрешением мертвецов и точными сведениями о том, где в Калькутте удерживают заложников с рейса 737.
– Не смешно, Рикки.
Она села на край его тщательно заправленной кровати, методично разрывая на кусочки бумажный носовой платок. Пожалуй, Рикки стал первым, кто мог дразнить ее, не причиняя настоящей боли.
– Ну… Сначала ты устроила скандальчик во время романтического пира Таха и Джека. Потом, по твоим словам, тебя из той каши, которую ты заварила, вытащил какой-то тип в футболке с Микки-Маусом. Ты когда-нибудь слышала про агентов КГБ в футболках с Микки-Маусом?
– А что носят агенты КГБ, Рикки?
– Мятые костюмы и контрафактные «Ролексы». Я же встречал людей из КГБ, Сара. И ты тоже.
Она швырнула на пол разорванный платок.
– Ну, а кто это тогда был?
– Кто-то гораздо более благоразумный, чем ты, милая.
Она втянула ноги на кровать, скрестила их и положила голову на руки. Рикки наблюдал за ней от стола, на котором был включен его допотопный ноут. На нем был темно-коричневый полосатый жилет, светло-розовая рубашка и коричневый галстук-бабочка. Длинное лицо и крупные лошадиные зубы напомнили ей беднягу Ронни, помощника Грега, который упорно осуждал связь своего босса с Сарой. Люди из «Фракции Красной Армии» казнили его, когда похитили Хартманна в Берлине. Она считала Хартманна виновным в его гибели.
Однако Рикки походил на злополучного помощника Хартманна только внешне. Рикки ее одобрял. Неизменно. Порой, как она подозревала, даже чересчур.
– Ты считаешь, что я сумасшедшая? – спросила она.
– Черт, конечно! Подумай, что было бы, будь ты права, Рози. – Рози было ласковым прозвищем, которое он ей дал, утверждая, что она похожа на Розанну Аркетт. – Встала и перед Богом и людьми назвала сенатора тузом-убийцей! Ты можешь представить себе более действенный способ натравить его на себя, если это действительно так?
– Насчет Хартманна я серьезно. Все шарахаются от меня, как от прокаженной, из-за того что я не считаю Грега реинкарнацией Авраама Линкольна.
Рикки хлопнул себя по губе и начал тереть подбородок. В свободное время он неплохо играл на рояле, и руки у него были подходящие: узкие, изящные, с длинными тонкими пальцами.
– Должен признаться, что мне это кажется типа невероятным. Вся эта история насчет управления разумом и прочего – как он мог столько лет это скрывать? – Она начала мрачнеть, но он поспешно поднял руку с расставленными пальцами. – Постой-постой! Ты отличный репортер, прекрасный человек. Я считаю, что твои статьи помогли людям понять джокеров лучше, чем все позерство и разрекламированные акции сенатора Грега. Брат Малькольм прекрасно знал, что значит рука помощи. Я сознаю, что ты не просто все выдумала. Но все же… все же… Я знаю, что ты все еще остро ощущаешь потерю сестры. Это не могло повлиять на твои суждения?
Она уронила лицо между руками, словно пытаясь удержать свою голову за почти белые волосы.
– В детстве, – сказала она, – когда я делала что-то забавное или умное, я чувствовала, что мои родители думают: «Ах, если бы это была Анди!» Понимаешь? А когда я была непослушной или неуклюжей, то «Анди была бы не такая». То есть они никаких гадостей не говорили – вслух. Просто у меня вроде как была дикая карта, ядовитый дар, который помогал мне понять, что они думают на самом деле.
Тут она заплакала: слезы потекли так, словно кто-то ткнул шилом ей в глаза и попал в громадный резервуар горя. Рикки моментально оказался рядом с ней на кровати, прижал к натренированной теннисом груди и принялся гладить ее по голове своими великолепными пальцами, не обращая внимания на то, что тушь смывалась с ее ресниц и расплывалась на щегольской рубашке большими уродливыми пятнами.
– Сара-Рози, все хорошо, малышка. Мы все уладим. Все будет в порядке. У тебя все нормально, моя хорошая, все будет отлично…
Она цеплялась за него, словно детеныш опоссума, ради исключения наслаждаясь близостью к другому человеку, слушая, как он бормочет слова утешения, не пытаясь избавиться от его объятий.
«Надеюсь, он не попробует зайти слишком далеко», – подумала она.

Пассажиры в аэропорту Ла-Гуардиа старались далеко обходить худого молодого человека в вытертой черной куртке. И дело было не только в густом запахе застарелого пота, который распространялся от его редко видящих воду одежды и тела. Маки был так возбужден полученным вызовом, что не в состоянии был сдерживаться: участки его тела то и дело начинали вибрировать. Неслышные ухом колебания нервировали окружающих.
Он посмотрел на телемониторы рядом с выходом «Истерн эрлайнз». Серые буквы и цифры еще раз подтвердили, что его рейс вылетает вовремя. На самом деле самолет уже был виден через поляризованные стекла: толстый, белый и блестящий на июльском солнце, словно сопля. Конверт с билетом и посадочным талоном начал расплываться у него в руке: Маки не хотел с ним расставаться даже для того, чтобы положить в карман.
Кристалис мертва, Проныра исчез – но ему предстоит убить еще более приятную жертву. Женщину. Человек рассказал Маки про нее. Она занималась этимс Человеком во время того турне.
Они расстались, а она психанула и может попытаться что-то сделать Человеку – его Человеку! Он рвался отправиться ее искать, как только об этом услышал, хорошенько распалиться и порезать ее и смотреть, как течет ее кровь, но Человек сказал «нет». Жди моей команды.
Команда пришла полчаса назад в виде кодового звонка на контакт в Бауэри.
Он был рад, что в самолетах не разрешается курить. Он ненавидел курильщиков: для него они были не лучше джокеров. Он уже один раз летал на самолете – когда перебрался сюда из Германии, чтобы быть рядом с Человеком.
Он поднес проездные документы к лицу, открыл и начал листать. Ему едва удавалось разобрать красный шрифт, и не только из-за того, что буквы смазались. Полученное им в Германии образование никак нельзя было назвать хорошим. Он так толком и не научился читать, хоть и выучился говорить по-английски. От матери. От этой шлюхи.
Билет ждал его на стойке «Истерн»: ему выдали его, как только он туда обратился. Служащая за стойкой его боялась. Он это чувствовал. Толстая черная сука. Она решила, что он джокер.
Это было видно по ее тупому телячьему взгляду. Его все принимали за джокера. Особенно женщины.
Наверное, именно из-за этого Человек говорил так странно. Его преследует та тетка. Бабы – они такие. Бабы – это дерьмо. Он вспомнил мать. Жирная шлюха, лакавшая коньяк. Горлышко бутылки у нее во рту в его воображении превратилось в толстый ниггерский член. Он посмотрел, как член ездит туда-сюда, облизнул губы.
Его мать трахала ниггеров. Она трахала любого, у кого были наличные – в Гамбургском районе Санкт-Паули. Рипербанштрассе. Там, где он вырос. Кто-то из них ее обрюхатил. Когда она напивалась и колотила Маки, то говорила, что его отец – дезертир, солдат, ехавший в Стокгольм из Вьетнама. А на самом деле его отец был генералом. Он это точно знал.
Страшнее Маки Мессера никого нет. Его отец не мог быть ничтожеством, так ведь?
Мать его бросила. Натюрлих. Бабы всегда так делают. Заставляют себя полюбить, чтобы сделать вам больно. Хотят, чтобы ты сунул в них свою штуку, чтобы забрать ее у тебя. Откусить.Он попытался представить себе, как мать откусывает огромный черный хер, но эта картина растворилась в слезах, которые потекли у него по лицу и закапали с подбородка на ворот футболки с «Токинг Хедз».
Его мать умерла. Он снова ее оплакивает.
«Начинается посадка на рейс 377 «Истерн эрлайнз» на Роли-Дарем и Атланту для пассажиров рядов с первого по пятнадцатый», – сообщил ему потолок. Он вытер слезы, высморкался в пальцы и влился в поток пассажиров. Он летит туда, где он нужен, – и доволен.

Спектор выпрямился в тесном туалете самолета и сполоснул лицо водой. Его подташнивало, кожа была холодной. Он пошел в туалет в надежде проблеваться, но ничего не получилось. Он так разнервничался, что даже помочиться не смог.
В дверь нетерпеливо постучали.
– Сейчас выйду, – сказал Спектор, вытирая мокрое лицо рукавом.
Новый стук. На этот раз более громкий. Спектор со вздохом открыл дверь.
За ней оказался горбатый джокер в футболке с «Токинг Хедз». Он протолкался мимо Спектора и закрыл дверь. Глаза у уродца были мертвячьи – даже похуже, чем у Спектора.
– И тебя туда же, козявка.
Хватаясь за спинки сидений, Спектор вернулся на свое место, не дожидаясь ответа.
Он летел впервые. Самолет оказался неожиданно маленьким и трясся из-за того, что первый пилот назвал «небольшой турбулентностью». Спектор уже прикончил две бутылочки виски и попросил стюардессу принести еще пару. Вот только она так к нему и не подошла. Он сидел между парнем, который пилотировал вертолет во Вьетнаме, и каким-то репортером. Репортер возился со своим ноутбуком, а вот бывший пилот с момента посадки болтал не замолкая.
– Видишь ту рыжую бабу? – Спектор проследил взглядом за указующим пальцем до женщины, сидевшей через несколько рядов от них и смотревшей на них. Ее помада и обтягивающее трикотажное платье были ярко-малиновыми. Глаза у нее были зеленые и густо накрашенные. Она демонстративно облизывала губы. – Она меня хочет. Я знаю. Сильно хочет. Никогда не трахал бабу в самолете?
– Нет.
Спектор стучал пустыми бутылочками, зажатыми в потной ладони.
Бывший пилот откинулся на сиденье, стряхнул с лацкана нитку и втянул живот.
– Но суетиться не надо. – Он посмотрел в иллюминатор и толкнул Спектора локтем. – Видишь на крыле черные точки? Там клепки расшатываются. Господи, ненавижу летать в этих гробах. Как-то видел, как вот такой промахнулся мимо полосы в Вашингтоне. Живых не осталось. Если не погибнешь при падении, то сгоришь или задохнешься. Во Вьетнаме и то было безопаснее.
Спектор сунул бутылочки в карман пиджака и повернулся, ища взглядом стюардессу. Ее нигде не было видно. Небось в бизнес-классе ублажает какого-нибудь богатого идиота. Глупо было лететь эконом-классом – но он вырос в небогатой семье и остался пленником полученного воспитания.
– Пора действовать, – объявил бывший пилот.
Он встретился взглядом с рыжей девицей и медленно направился в заднюю часть самолета. Она ответила ему улыбкой, кивнула – и начала хихикать, когда он исчез в туалете.
– Не ведитесь на его разговоры, – проговорил репортер, не поднимая взгляда. Он был чуть старше тридцати, примерно одного со Спектором сложения и уже начал лысеть. – Эти малышки абсолютно надежны.
– Вот как, – откликнулся Спектор, стараясь, чтобы его слова звучали совершенно равнодушно.
– Ага. Он понял, что вы боитесь летать. Наверное, просто решил позабавиться за ваш счет.
Репортер закрыл компьютер и посмотрел на рыженькую.
– Надеюсь, он поанонирует всласть.
Стюардесса, коротко стриженная блондинка в слишком тесной для нее униформе, вручила Спектору пластиковый стаканчик со льдом и еще две мини-бутылочки виски.
– Спасибо, – сказал он, вытаскивая из бумажника некрупную купюру.
Он открыл одну из бутылочек и налил виски быстрее, чем она успела дать сдачу.
– Едете в Атланту на съезд? – спросил репортер.
– Э… нет. – Спектор сделал глоток прохладного виски. – Не особо интересуюсь политикой. У меня другие дела.
– Не интересуетесь политикой? – Репортер покачал головой. – Да ведь этот съезд – самый интересный после нью-йоркского в семьдесят шестом. Будет настоящая свалка. Лично я ставлю на Хартманна.
Он говорил так, словно ему назвали фаворита на скачках.
– Странные вещи случаются. Особенно в политике. – Спектор допил виски и открыл вторую бутылочку. Ощущение теплой пустоты стало приятно распространяться по его животу. – На вашем месте я бы все деньги на него ставить не стал.
Бывший пилот медленно прошагал по проходу, засунув руки глубоко в карманы. Он бросил на рыжую девицу возмущенный взгляд. Самолет тряхнуло – и его бросило на горбуна. На секунду рука джокера словно размазалась – и Спектору показалось, будто из подлокотника брызнули мелкие пылинки. Надо было надеяться, что это начало действовать виски.
– Верняка на свете не бывает, – добавил Спектор.

11.00
Пять телевизоров орали в гостиной многокомнатного номера, в котором команда Хартманна устроила свою штаб-квартиру, и каждый был включен на свой канал. На экране того, который был к Грегу ближе всего, Дэн Разер разглагольствовал с ветераном Уолтером Кронкайтом в специальном выпуске, посвященном съезду. Кронкайт как всегда говорил так, как должен вещать Вседержитель.
– …впечатление, что, несмотря на рекомендацию большинства, Хартманн просто недостаточно силен, чтобы гарантировать принятие пункта о правах джокеров. Говорит ли это о том, что у Хартманна не окажется сил, чтобы победить после того, как делегаты освободятся от своих первоначальных обязательств по голосованию? Не может ли кандидатом от партии стать Барнет, Дукакис, Джексон или такая темная лошадка, как Куомо?
– Уолтер, на съезде абсолютного большинства нет ни у кого. Это было видно по результатам первичных выборов. В Хартманне видят либерала-северянина, которому не победить на Юге, – и, откровенно говоря, его интерес к проблемам джокеров за пределами прибрежных и столичных районов играет против него. Барнета любят на Юге, и он мог бы перехватить голоса у Буша, особенно среди ультраконсерваторов. Однако он слишком консервативен и религиозен для большинства избирателей-демократов. Дукакис – мистер Середняк: против него ничего определенного нет, но и за него – тоже. Джексон обладает харизмой, но неясно, может ли он победить за пределами городов с многочисленным чернокожим населением. Гор, Саймон, Куомо или любая темная лошадка могут надеяться только на тупиковый съезд, который выдвинет компромиссного кандидата. Все это выразилось в жестокой схватке по вопросу политической программы. Конечно…
Грег повернул ручку, оборвав фразу на середине. Остальные приемники продолжали бубнить.
– Разер – полный кретин, – сказал Джон Вертен. – Достаточно правильно выбрать кандидата в вице-президенты – и любая региональная проблема испаряется.
– Да ладно тебе, они все это знают, – бросил ему через комнату Тони Кальдероне. – Это просто для эффекта. Виноваты те, кто писал им сценарий.
Грег устало кивнул, не адресуясь никому в особенности. Кукольник вел себя тихо, Гимли, похоже, пока исчез, а Маки скоро отправится в путь – а может, уже летит. Он чувствовал себя выжатым, равнодушным.
Совещание штаба шло уже час. Пластмассовые стаканчики с остывшим кофе и плавающими в нем окурками стояли повсюду. Кипы бумаги просыпались со стола на пол. Пончики каменели в картонных коробках, сложенных на полу. Помощники Грега сновали в голубоватом от дыма воздухе, и с полдюжины ведущихся одновременно разговоров соревновались с телевизорами.
Эми стремительно ворвалась из коридора.
– Барнет сделал официальное заявление, – объявила она всем, кто к ней повернулся. – В их платформе не просто отказ от пункта о правах джокеров: Барнет лично призывает вернуться к «Закону о диких картах».
Присутствующие разразились изумленными возгласами. Этот всплеск эмоций заставил Грега впервые за этот день ощутить Кукольника.
– Это безумие! – воскликнул Тони. – Неужели он это серьезно?
– Полный идиотизм. Нет ни малейшего шанса, что этот пункт примут, – поддержал его Джон.
Эми пожала плечами:
– Это сделано. Видели бы вы, какой хаос воцарился на этажах делегаций. Девон чуть не рехнулся, пытаясь успокоить наших делегатов.
– Барнета делегаты не интересуют. Он хочет приобрести влияние на тех, кто в съезде не участвует, – сообщил им Грег.
– Сэр?
– Джокеры около «Омни», в Пидмонт-парке. Когда они узнают эту новость, будет взрыв.
Новая пища для его антиджокерской риторики. Кукольник зашевелился при этой мысли, пытаясь подняться на поверхность. Грег затолкал его обратно.
– Он потеряет колеблющихся делегатов. Они сочтут его чересчур воинствующим!
Это снова был Джон.
Грег взмахнул рукой:
– Он – кандидат одного пункта: джокеры. Он одержим.
– Он не в своем уме.
–  Этобудет говориться только здесь!
По комнате пробежал смешок. Грег решительно встал, поправил галстук и провел пальцами по седеющим волосам.
– Ладно. Все знают, с чего начинать, – сказал он. – Раз Барнет начал давить, нам надо ответить тем же. Беритесь за телефоны. Начните использовать все наше влияние. Нам необходимо выгнать из углов всех нейтралов. Мы все решили, что курс Барнета приведет к эскалации насилия на улицах, не говоря уже о том, какое отсутствие сострадания он демонстрирует. Говорите им, давите на них, убеждайте их. Пусть все наши люди этим занимаются. Эми, попробуй устроить мне встречу с Барнетом: может, на самом деле он стремится к компромиссу. А мне надо связаться с Эллен и узнать, как у нее дела. А потом я посмотрю, не смогу ли я сделать что-нибудь полезное.
В последних словах прозвучало странное ощущение предвкушения – это чувство стало для него неожиданностью. Грег начал гадать, действительно ли Кукольник спрятан настолько глубоко, как ему казалось.

12.00
Спектор прошел в мужской туалет следом за репортером. Во всех переходах аэровокзала были толпы народы, так что тот не должен был заметить за собой слежки. Спектор не знал, как зовут репортера. Когда ему предстояло кого-то убить, он предпочитал, чтобы это оставалось именно так.
Репортер направился в дальнюю часть туалета и зашел в последнюю кабинку. Спектор хладнокровно занял соседнюю и закрыл дверь. Ему было немного стыдно.
Однако этот тип разболтался о том, насколько плотной будет охрана в отеле и скольким людям ему пришлось дать на лапу, чтобы получить там номер. Все эти вещи Спектор не учел. Теперь у него нет времени на то, чтобы составлять новый план. Да и вообще он привык импровизировать.
Спектор услышал, как в соседней кабинке шуршат переворачиваемые страницы журнала, но никаких звуков, свидетельствующих о ходе дела, не было. Он наклонился, убеждаясь, что поблизости нет никого, кто увидел бы, что он сейчас сделает. Все пары ног либо стояли перед зеркалами, либо двигались к выходу. Он глубоко вздохнул и соскользнул с унитаза на спину. Сквозь материю костюма он ощутил холодные влажные плитки пола. Спектор ухватился за металлическую разделительную стенку и протащился под ней.
Репортер сложил журнал и опустил взгляд. Ему удалось несколько раз моргнуть, но потом Спектор зацепил его взгляд. Воспоминания о его смерти свободно хлынули в мозг репортера. Тот уронил журнал и завалился на бок. Из уголка его рта потекла струйка слюны. Брюки мужчины были спущены до щиколоток. Спектор запустил руку ему в карман, извлек бумажник, а потом вернулся в свою кабинку и сел на унитаз. Несколько секунд он выжидал, не раздастся ли какой-нибудь звук, который укажет на то, что его видели. Однако он слышал только постоянные шаги по кафелю, журчанье воды и изредка – шум спуска.
Спектор открыл бумажник. Там оказалось все, что, как ему казалось, могло понадобиться: водительские права, бейджик «пресса» без фотографии, карточка страховки. В отсутствие документов копам будет трудно установить личность этого трупа. Скорее всего они решат, что какой-нибудь ловкач увел бумажник прежде, чем их вызвали. Все шло лучше, чем обычно. Он встал, спустил воду, а потом открыл дверь и прошел к зеркалу. Задирая подбородок, он повертел головой из стороны в сторону. «Умный и крутой», – подумал он. Подмигнув своему отражению, он криво улыбнулся. Если все получится, то он уже завтра улетит обратно в Джерси. А у демократов станет на одного претендента меньше.

Казалось, будто нью-йоркский Джокертаун перевернули вверх тормашками и вывалили на улицы Атланты.
В каждом крупном городе был свой небольшой джокертаун, но подобной демонстрации Атланта никогда не видела. Слепящее солнце палило с безоблачной синевы, обжигая море лозунгов, масок и странно исковерканных тел. Толпа – по оценкам властей, 15 000 человек – прошла маршем от Пидмонт-парка и осадила Колизей. Цепочки полисменов и национальной гвардии смотрели и выжидали.
К середине утра, когда стало ясно, что заявление большинства быстро принято не будет, сразу за «Омни» разожгли огромный костер. Разжигаемые присутствием камер распевающие и скандирующие джокеры швыряли свои маски в огонь. Планер «Летающий туз» скользнул из толпы и оказался в опасной близости от языков пламени. Пенопласт потек, крылья стали темнеть, съеживаться и деформироваться. Какой-то джокер подхватил дымящиеся обломки.
– Эй, тут гребаный «Летающий джокер»! – заорал он.
Остальные джокеры подхватили недобрую шутку. Планеры со всех сторон полетели в костер – или подверглись изменениями над одноразовыми зажигалками.
Полиция Атланты выбрала именно этот неудачный момент для того, чтобы очистить район. Двойная цепь полисменов в шлемах надвинулась на ряды демонстрантов. Джокеры вполне предсказуемо начали ответные действия: полетели камни, какой-то несильный туз разбросал нескольких полисменов – и внезапно началась настоящая свалка. Джокеры, репортеры и зеваки получали удары дубинками без всякого разбора.
Черепаха запоздало явился на потасовку и заорал, требуя порядка. Его телекинез насильственно разъединял еще остававшихся на месте джокеров и полисменов. Около шестидесяти человек были арестованы, и, хотя травмы оказались в основном незначительными, снимки окровавленных голов выглядели впечатляюще.
Настроение демонстрантов, и без того неустойчивое, стало взрывоопасным.
В нескольких кварталах от места проведения съезда джокеры перестроились. Они открыли пожарные гидранты, чтобы спасаться от дневной жары. Полиция неизменно выдвигалась, чтобы их отключить, но прямых столкновений избегала. Противоборствующие стороны обменивались насмешками.
Демонстрация их противников, организованная Ку-клукс-кланом, явилась из центра ближе к полудню, вызвав мелкие стычки между клановцами и джокерами. Клан действовал гораздо более жестко, чем полиция: сообщалось о стрельбе, в местных больницах появились джокеры с огнестрельными ранениями. По толпе стремительно распространялись слухи о том, что два джокера погибли, что полиция не арестовывает членов Ку-клукс-клана, да и вообще провела их через баррикады.
В полдень пришло известие о том, что Лео Барнет призвал к восстановлению Закона о диких картах. Чучело Барнета распяли прямо напротив центра «Омни». Панцирь Черепахи висел над толпой, словно он пас демонстрантов, сохраняя свободное пространство между джокерами и полицией.
– Мне это не нравится, сенатор, – сказал Грегу Билли Рэй, как только они вышли из лимузина рядом с баррикадой. По обе стороны от них шли агенты Секретной службы в костюмах-тройках. Толпа джокеров щетинилась криками и ругательствами. – По-моему, это неудачная мысль.
Грег раздраженно поморщился и, повернувшись к тузу, резко бросил:
– А мне уже стало надоедать, когда мне говорят, что я должен делать!
Этот выговор заставил Рэя сжать губы в тонкую линию. Рэй не успел ничего ответить, когда из рупоров прогремело:
– Сенатор! Эй, вы пришли помочь?
Шум привлек к ним камеры. Грег помахал панцирю Черепахи. Вокруг Черепахи парила целая эскадрилья черепахоподобных «Летающих тузов», напоминая облако электронов вокруг ядра. Среди них оказалось и несколько «Гребаных летающих джокеров».
– Я надеялся, что нам удастся хотя бы сохранить спокойствие. Вижу, что ты делаешь что можешь.
– Ага. Фокусы с планерами. Последнее слово в сдерживании толпы.
Планеры закружились быстрее, петляя по сложным траекториям.
– А ты не мог бы доставить меня в толпу?
– Без проблем. – Планеры посыпались на землю. Панцирь изящно снизился, заложил вираж над баррикадой и развернулся к толпе. Громкоговорители зашипели от прибавляемой громкости. – ЭЙ, УБЕРИТЕ БАРРИКАДУ! ПРОПУСТИТЕ СЕНАТОРА ИЛИ Я САМ ЕМУ ДОРОГУ ПРОЛОЖУ. ДАВАЙТЕ, РЕБЯТА!
Зависнув над самыми головами, Черепаха прошел через баррикады и раздвинул джокеров, словно бульдозер. Грег пошел за ним. Карнифекс, агенты Секретной службы и несколько полисменов потянулись следом. Репортеры и операторы начали толкаться, стараясь занять наиболее выгодную позицию.
Грега узнали сразу же. По обе стороны Черепахи и его сопровождения началось скандирование. «Хартманн! Хартманн!» Грег улыбнулся, протягивая руку, чтобы прикасаться к ладоням, которые подставляли ему стоявшие в передних рядах. «Хартманн! Хартманн!» Он широко улыбался. Пиджак он сбросил, галстук распустил, а на спине у него темнело пятно пота: кандидат за работой. Он знал, что эту сцену покажут во всех вечерних выпусках новостей.
Внутренне он был совсем не так спокоен.
Толпа была переполнена эмоциями. Токи энергии были для него почти видимыми, они пульсировали и давали пики, притягивая Кукольника магнитом. Он чувствовал, как внутреннее давление нарастает, поднимается, увеличивается.
«Выпускай меня! – приказывала его способность. – Дай попробовать!»
«Есть же Гимли, – напомнил он Кукольнику. – Вспомни семьдесят шестой!» Казалось, Грег произнес заклинание призыва: далекий голос Гимли откликнулся: «Я помню семьдесят шестой, Хартманн. Очень хорошо помню. А еще я помню, что вчера случилось с Эллен. Скажи-ка: как тебе понравилось быть гребаной марионеткой? Ну же, давай, выпусти своего дружка. Может, на этот раз я не позволю тебе его остановить. А вот если остановлю, то он, конечно, взбесится. Может, Кукольник снова тобой покомандует. Новостные службы будут в полном восторге».
Кукольник зарычал на Гимли, а Грега под его улыбающейся маской трясло. Кукольник бросался на прутья своей клетки, энергия джокеров буквально клубилась вокруг них. Грегу с огромным трудом удалось захлопнуть двери.
«Хартманн! Хартманн!»
Он улыбался. Он кивал. Он соприкасался пальцами. Соблазн выпустить Кукольника и действовать с ним заодно был почти нестерпимым. В этом Гимли не ошибся: Грегу этого тоже хотелось. Хотелось так, как никогда и ничего прежде.
Черепаха остановился в центре бульвара Интернэшнл неподалеку от куклы, изображавшей Барнета.
– Забирайся, сенатор, – пригласил он.
Панцирь плавно опустился, застыв в тридцати сантиметрах над тротуаром. Грег шагнул вверх. Билли Рэй и агенты встали вокруг Черепахи.
Когда он выпрямился на панцире, его встретили оглушительным ором. Сохранив чувствительность, несмотря на запертого Кукольника, он чуть не упал под волной их объединенного восторга. Грег поскользнулся и пошатнулся, почувствовав, как Черепаха поддержал его почти ласковым толчком.
– Иисусе, сенатор, извините. Я не подумал…
Грег стоял на панцире. Лица джокеров были обращены к нему, прижаты к телекинетическому барьеру Черепахи. Их приветственные крики эхом отражались от окружающих зданий, становясь все оглушительнее. Он покачал головой со скромной, чуть смущенной улыбкой, ставшей фирменным знаком Хартманна за время долгой кампании. Грег не пытался унять крики, ощущая их настойчивый ритмичный пульс.
Кукольник впитывал его. Хотя Грег продолжал его удерживать, ему не удалось помешать своей способности подняться к поверхности сознания. Глядя на джокеров, он увидел среди них знакомые лица: Арахис, Искра (Flicker), Пердун (Fartface), и тот, кого прозвали Могильным Тленом (Gravemold) – который в конце концов упокоил Тифозного Кройда. Кукольник тоже их увидел – и яростно забился о мысленную клетку, рыча и дергаясь.
Грег трясся от усилий, которые уходили на укрощение оголодавшей второй личности, и понимал, что оставаться здесь долго не сможет. Под натиском их эмоций его самообладание рушилось.
(Сверкающие, чистые цвета, кружащиеся повсюду. Кукольник почти касается их – и видит, как они колеблются, словно подкрашенный дым…)
Грег вскинул руки, требуя тишины.
– Прошу вас! – крикнул он и услышал, как его усиленный голос отражается от окружающих стен. – Выслушайте меня. Мне понятно ваше недовольство. Я знаю, что четыре десятилетия пренебрежения и непонимания требуют выхода. Однако это надо делать не так. И не сейчас.
Им хотелось услышать не это. Он ощутил их недовольство и поспешил продолжить:
– В этом здании мы ведем борьбу за права джокеров… – (Крики одобрения: режуще-зеленые и заостренно-желтые…) – Я прошу вас помочь мне в этой борьбе. Вы имеете право на демонстрации. Но я хочу сказать вам, что насилие на улицах будет использовано как оружие против вас. Мои противники ткнут пальцем и скажут: «Видите: джокеры опасны. Им нельзя доверять. Нельзя позволить им жить бок о бок с нами». Всем джокерам сейчас действительно пора сбросить маски, но вы должны показать миру, что под ними скрывалось лицо друга.
(Цветные потоки стали грязно-коричневыми от смятения и неуверенности. Яркость пошла на убыль…)
«Вместе со мной ты бы смог это сделать. Легко. – Кукольник насмешливо захохотал. – Осмотрись вокруг! Вместе мы смогли бы все изменить. Мы прекратили бы демонстрацию. Ты бы ушел героем. Просто выпусти меня».
Грег терял их внимание. Даже без прямого контакта с Кукольником он это понимал. Грег Хартманн вдруг начал говорить те же слова, которые они слышали все время от всех остальных. Без Кукольника магии больше не существовало.
(Переход к темному мрачно-лиловому: опасный оттенок, цвет питания. Кукольник завопил…)
Грегу необходимо было уйти. Чужие эмоции размывали ненадежные барьеры его воли, словно штормовой прибой. Кукольник был готов вырваться на волю.
Он вынужден закончить выступление. Ему придется уйти от пира, приготовленного для его способности.
– Я прошу… я молю вас: помогите тем, кто сейчас в зале съезда. Пожалуйста! Не дайте гневу все разрушить.
Окончание получилось отвратительным, слишком резким. Грег это понимал. Толпа молча взирала на него. Немногие попытались снова начать скандирование, но оно быстро стихло.
– Спусти меня! – прошептал Грег.
Черепаха чуть приподнял его и поставил на тротуар.
– Пошли отсюда, – сказал Грег. – Я сделал все, что мог.
Кукольник пытался пробиться сквозь отчаяние Грега, рвался на волю из его разума, словно дикое животное. Черепаха медленно пятился через толпу к ожидавшему их лимузину. Грег шел следом, мрачно хмурясь. Он не видел и не слышал ничего, что творилось вокруг: все его внимание уходило на то, чтобы удерживать Кукольника.

13.00
Он сидел в такси уже больше часа. Пробка началась почти сразу после аэропорта. Машины притиснулись бампер к бамперу до самого центра, постоянно сигналя. Пешеходы – по большей части джокеры – толпились на улицах. На некоторых были маски. Многие несли плакаты. И все были опасно-угрюмы. Не один раз они принимались раскачивать такси, медленно движущееся мимо них. Спектор дал шоферу лишние сто долларов, чтобы тот высадил его всего в квартале от отеля. Судя по бурчанию, доносившемуся с переднего сиденья, таксист уже пожалел о своем согласии, несмотря на немалые деньги.
Водительские права проблем не доставили. Ему уже случалось их подделывать. Сняв ламинирование, он аккуратно срезал бритвой фотографию репортера и заменил ее своей собственной.
Там же, в аэропорту, он воспользовался машиной для ламинирования, и дело было сделано. Репортер – его звали Герберт Берд – был почти такого же роста, сложения и возраста, что и Спектор. Однако сейчас попасться на подделке удостоверения личности казалось отнюдь не самой большой опасностью. Спектору просто хотелось добраться до «Мариотта» целым и невредимым.
Какой-то джокер с громадными складками морщинистой розовой кожи запрыгнул на капот и начал размахивать плакатом, на котором с одной стороны сообщалось «НАТУРАЛЫ – ШАКАЛЫ», а с другой вопрошалось: «А КАК ЖЕ МЫ?» Впереди скандировали. Спектору не удавалось разобрать, что именно.
– Дальше не поедем, мистер, – заявил таксист. – Не собираюсь дразнить джокеров ни за сотню долларов, ни за сто тысяч.
– До отеля далеко?
Багаж Спектор оставил в салоне рядом с собой. Он сразу понял, что в центре будет заварушка, и не собирался задерживаться в толпе разозленных джокеров.
– Пара кварталов, прямо по ходу. – Таксист нервно оглянулся: кто-то ударом ноги разнес ему задний фонарь. – На вашем месте я поторопился бы.
– Верно.
Спектор осторожно открыл дверь и шагнул на заполненный джокерами тротуар. Некоторые джокеры корчили ему рожи или грозили кулаками, но большинство его не задевали. Он двигался вперед медленно, уныло понимая, что из-за нового костюма и чемодана выделяется и кажется подходящей мишенью.
Минут через десять ему удалось почти дойти до места: отель оказался на противоположной стороне улицы. Спектор взмок от пота, и запашок от него уже шел такой же, как от уродцев вокруг него. Какое-то джокер с ногтями, похожими на иглы, заступил ему дорогу и провел пальцами по чемодану, вспоров бок. Спектор поймал его взгляд и послал столько смертной муки, что тот рухнул. Ему не хотелось возбуждать толпу убийством. Эти тупицы не удивятся, что в такую жару кто-то упал в обморок.
Когда он вошел в отель, толпа уже начала расходиться – несомненно, для того, чтобы собраться где-то в другом месте. Вестибюль отеля был невероятно высоким – доходил до самой крыши. Линии здания показались ему похожими на внутренности какой-то дохлятины. Спектор втянул в себя прохладный воздух и подошел к охранникам. «Герберт Берд. Ты Герберт Берд, Герберт Берд», – мысленно говорил он себе.
Его встретили несколько копов в форме и агентов в костюмах с наушниками.
– Удостоверение личности, пожалуйста, – попросил один из копов.
Спектор извлек бумажник, заставляя себя держаться непринужденно, и вручил полисмену водительские права. Коп их взял и передал мужчине, сидевшему за компьютером. Мужчина секунду печатал, стремительно передвигая пальцы по клавиатуре, потом замер – и, наконец, кивнул.
– Можно ваш чемодан, мистер Берд? – Полисмен посмотрел на следы когтей на боку. – Там немного неспокойно, да?
– Намного хуже, чем я привык.
Спектор улыбнулся. Они скучали и не обращали на него особого внимания. Все получится.
Полисмен отправил чемодан на просвечивание, а Спектору указал на рамку детектора.
– Пройдите, пожалуйста, сэр. – Как только он шагнул в нее, детектор запищал. Спектор застыл на месте и медленно запустил руку в карман. Он чувствовал, что на него пристально смотрят не меньше двадцати человек. Он выудил горсть мелочи и вручил ее копу. Монеты ему понадобились для ламинирования. – Можно мне еще раз попробовать?
Коп неспешным жестом предложил ему идти. Спектор прошел через рамку, которая на этот раз не издала ни звука, и вздохнул. Коп протянул ему мелочь. Спектор отправил ее в карман и снова улыбнулся.
– Вот ваш чемодан, сэр.
С этими словами коп снова повернулся ко входу в отель.
Спектор взял чемодан. Он был тяжелый и чуть было не выскользнул из его потной руки. Он медленно пошел через вестибюль в сторону регистрационной стойки. Почти у всех типов в костюмах пиджаки оттопыривались. Получение номера отняло гораздо больше времени, чем должно было бы. Дежурный оказался жирным назойливым придурком, который вылупился на Спектора, когда он сказал, что заплатит наличными. Этот маленький подонок, похоже, пытался впечатлить парней из Секретной службы или руководствовался еще какими-то не менее глупыми соображениями. Наверное, ему впервые в жизни представилась возможность быть крупной шишкой. Когда-нибудь Спектор вернется и завалит этот типа. Когда дежурный наконец подал ему ключ, он схватил его и быстро направился к лифтам.
Он уже почти дошел до них, когда услышал чей-то оклик.
– Джеймс! Джеймс Спектор! Эй, Спекс!
Голос показался ему знакомым, но это не обязательно было хорошо. Позвавший шел к нему с улыбкой, протягивая руку. На нем был пепельно-серый костюм, волосы были тщательно уложены. Он был на пару пальцев ниже Спектора, но гораздо более мускулистым.
– Тони Кей! – Он шумно выдохнул и чуть расслабился. – Не может быть!
Они с Кальдероне вместе росли в районе Тинек, но Спектор уже много лет назад потерял с ним связь.
Тони схватил Спектора за руку, которую тот не успел поднять, и решительно пожал.
– Мой главный человек! Мастер красивых уходов! Что ты здесь делаешь?
– Э… лоббирую. – Спектор кашлянул. – А ты?
– Я работаю на Хартманна, – ответил Тони. Спектор разинул рот и поспешно его закрыл. – Да, трудно поверить. Но я его главный спичрайтер. – Он потер руки. – Я всегда умел убалтывать.
– Особенно девиц.
Спектор беспокойно переминался на месте. Похоже, никто из проверявших его личность копов Тони не слышали, но он все равно чувствовал себя уязвимым. – Послушай, я очень рад тебя видеть, но мне бы хотелось устроиться. На улице настоящий бедлам, скажу я тебе.
– Если ты считаешь бедламом то, что видел на улице, то тебе стоит посмотреть на то, что творится внутри. – Тони хлопнул Спектора по плечу. В его жесте ощущалась искренняя теплота – такая, с какой Спектор не сталкивался уже много лет. – Какой у тебя номер?
Спектор продемонстрировал электронный ключ:
– Десять тридцать один.
– Десять тридцать один. Запомнил. Мне хотелось бы с тобой пообедать, пока ты здесь. Нам есть о чем поговорить. – Тони пожал плечами. – Я даже не знаю, чем ты занимался после школы.
– Отлично. Пока я здесь, у меня будет масса свободного времени, которое нужно как-то убить, – ответил Спектор. Лифт у него за спиной мелодично тренькнул. Тони отступил и помахал рукой. – До встречи.
Спектор пытался говорить так, будто эта перспектива его не пугала. Вся ситуация становилась все более странной.

Хирам устроил прием в своем многокомнатном номере в «Мариотте». Предполагалось, что к нему заглянет Грег, и потому в помещение набились делегаты от Нью-Йорка и их родственники. В большинстве номеров, куда заходил Тахион, воняло сигаретным дымом и давней пиццей. В этой тоже воняло дымом, но вот на подносах, предусмотрительно расставленных в комнатах, стояли крохотные киши и пирожки. Тах схватил штучку – и рассыпчатое тесто взорвалось у него во рту, быстро сменившись чудесным вкусом грибной начинки.
Стряхнув крошки с пальцев и лацканов пиджака, Тах потянулся и похлопал Хирама по плечу. Массивный туз был одет с присущим ему вкусом, однако под глазами у него набрякли темные мешки, а кожа имела нездоровый вид влажного теста.
– Только не говори мне, что ты успел пробраться на кухню и все это приготовить! – поддразнил его Тахион.
– Нет. Но мои рецепты…
– Так я и подумал. – Тахион наклонился и уголком носового платка смахнул крошку, прилипшую к лакированной туфле. Выпрямившись, он уже собрался с духом. – Хирам, ты в порядке?
Ответ вырвался резким выдохом:
– А что?
– Ты выглядишь нездоровым. Зайди попозже ко мне в номер, я тебя осмотрю.
– Нет. Спасибо, но не надо. Я в порядке. Просто устал.
От улыбки его широкое лицо пошло морщинами, словно их резко прорисовал художник-мультипликатор.
Тахион протяжно выдохнул и, качая головой, проводил взглядом Хирама, поспешно направившегося здороваться с сенатором Даниэлем Мониганом. Инопланетянин прошелся по номеру, пожимая руки (даже спустя столько лет этот обычай не переставал его удивлять). На Такисе существовало только две крайности: ограниченный контакт, поскольку телепаты нечаянные соприкосновения считали отвратительными, или крепкие объятия близких друзей и родственников. Оба варианта на Земле вызывали проблемы. Легкое прикосновение воспринималось как высокомерие, а крепкие объятия будили в мужчинах подозрения в гомосексуальных домогательствах. С этими мыслями Тахион наблюдал за тем, как его обтянутая перчаткой рука снова и снова тонет в жадно сжимающихся пальцах хватающих его руку людей.
На диванчике, поставленном под одним из окон, сидел мужчина в окружении трех смеющихся женщин. Самая юная сидела у него на коленях. У него за спиной стояла ее сестра, наклонившаяся, чтобы обвить его шею руками. Рядом на диване пристроилась хорошенькая седовласая женщина. Ее темные глаза ласково смотрели в лицо мужчины. В этой сценке ощущалось необычайное тепло, затронувшее пустоту, которую Тахион ощущал в собственной жизни.
– Ну же, папа! – просила младшая, – всего один небольшой монолог! – Ее голос чуть изменился, приобретая звучность и глубину. – «Скажи ты мне, что сообщить хотел… Коль речь твоя общественного блага Коснется, и ты выбор мне предложишь Меж честью или смертью – выбор мой, Поверь, недолго ждать себя заставит: Я честь люблю, то знаете вы, боги, И к ней любовь сильнее страха смерти!» [1]
– Нет, нет, нет!
Мужчина сопровождал каждое слово решительным качанием головы.
– «Юлий Цезарь», наверное, не лучший выбор для съезда политической партии, – негромко сказал Тахион. На него устремились четыре пары темных глаз. Мужчина почти тут же отвел взгляд, и его пальцы нервно прошлись по пронизанной сединой бороде. – Извините за вмешательство, но я невольно вас подслушал. Я Тахион.
– Джон Дэвидсон. – Мужчина представил женщину рядом с собой. – Моя жена, Ребекка, и мои дочери, Шила и Эди.
– Счастлив познакомиться.
Тахион прикоснулся губами к тыльной стороне трех женских рук.
Эди засмеялась, переводя взгляд с отца на сестру. Вокруг небольшой группки так и кружили эмоции. Тут под поверхностью скрывалось нечто такое, что Тахион не мог уловить, но скрывалось намеренно. У людей бывают секреты, а то, что Тахион обладает способностью их узнавать, еще не означает, что он имеет на это право. А еще одним уроком, усвоенным за сорок лет на Земле, была необходимость фильтрации. Какофония необученных человеческих разумов быстро свела бы его с ума, если бы он не скрывался постоянно за щитами.
– Теперь я вас узнал, – сказал Тахион. – В «Кукольном доме» вы были великолепны.
– Спасибо.
– Вы – делегат?
– О боже! Нет! – Тут пожилая женщина засмеялась. – Моя дочь Шила стала нашим представителем.
– Папа немного циник в отношении политики, – пояснила старшая из сестер. – Нам повезло, что он вообще согласился приехать.
– Присматриваю за тобой, юная леди.
– Он считает, что мне все еще десять лет, – поведала она такисианцу, подмигивая.
– Отцовская прерогатива. – Дэвидсон смотрел на Тахиона так пристально, что тот задумался, не решил ли этот отец адресовать ему предостережение: «Только тронь моих дочерей – без яиц останешься!» Ради развлечения Тах решил пойти чуть дальше. Адресовав красивым дочкам Дэвидсона сияющую улыбку, он спросил: – А нельзя ли мне пригласить всех леди Дэвидсон завтра на ленч?
– Сэр! – сурово ответила Шила, хотя глаза у нее смеялись. – Ваша репутация всем известна!
Тах прижал ладонь к сердцу и пролепетал:
– Ах! Моя слава, моя злополучная слава!
– Вы ею довольны, – заметил Дэвидсон, и взгляд его выразительных глаз стал каким-то странным.
– Возможно, это нас с вами объединяет, мистер Дэвидсон?
– Нет. О нет, не думаю.
Под негромкие вежливые фразы Тах двинулся дальше. Он ощущал взгляд, буравивший ему спину, но оглядываться не стал. Поощрять этих милых девушек не следует. Он обречен на то, чтобы их разочаровать.

17.00
Грег, конечно же, в свое время сделал большинство кандидатов своими марионетками. Это не представляло особой сложности. Грегу достаточно было просто на несколько секунд к ним прикоснуться. Долгого рукопожатия вполне хватало: Кукольник успевал воспользоваться мостиком и заползти в голову другого человека, а там бродить по пещерам скрытых желаний и эмоций, пробуждая к жизни всю имевшуюся там грязь.
После того как связь была установлена, Грег больше не нуждался в физическом контакте. Достаточно было марионетке оказаться в нескольких сотнях метров – и Кукольник совершал прыжок.
Грег искусно использовал Кукольника в ходе кампании, заставляя кандидатов спотыкаться при ответе на какой-то вопрос или слишком резко и открыто высказывать свои позиции. Он делал это до тех пор, пока в конце процесса выдвижения кандидатов Гимли не начал вмешиваться, сделав Кукольника слишком непредсказуемым и опасным.
Но, даже имея удобный шанс, он не тронул Джесси Джексона. Преподобный был харизматичен и решителен и к тому же оказался прекрасным оратором. Грег даже восхищался преподобным: в ходе кампании он один был столь открыто прямолинеен, совершенно не опасаясь делать смелые заявления. В отличие от остальных Джексон был идеалистом, а не прагматиком. Это работало против него.
К тому же Грег по опыту знал, что предубеждения совершенно реальны. Обычно человеку легко выражать сочувствие на словах и очень сложно действовать.
Предубеждение против джокеров было реальным. Предубеждение против чернокожих – тоже. И без помощи Кукольника Джексону не стать президентом, даже если его выдвинут кандидатом от партии.
В этом году – не стать. Пока – нет.
Грег не осмеливался говорить об этом публично, но знал он и то, что Джексон это понимает, что бы он при этом ни говорил. И потому Грег не мешал Джексону идти своим путем. В чем-то благодаря этому кампания перед первичными выборами стала только интереснее.
Теперь, когда Кукольник выл где-то в глубине его разума и стал слишком неуправляемым, чтобы снова получить свободу, Грег был вынужден признать, что, возможно, совершил ошибку. Иначе сейчас все было бы намного проще.
Преподобный Джексон сидел напротив Грега в массивном кожаном кресле, скрестив ноги в безупречно отглаженных черных брюках, в туго затянутом на шее дорогом шелковом галстуке. Находящиеся в штаб-квартире Джексона помощники притворялись, будто не смотрят на них. Двое сыновей Джексона сидели по обе стороны преподобного на венских стульях.
– Барнет превращает вопрос о правах джокеров в насмешку, – говорил Грег. – Он распыляет внимание, привлекая все заинтересованные группы, какие только может придумать. Проблема в том, что в одиночку я его остановить не смогу.
Джексон сжал губы и постучал по ним указательным пальцем.
– Сейчас вы пришли просить меня о помощи, сенатор, но как только дебаты по платформе закончатся, все вернется на круги своя. И, несмотря на все мое несогласие с Барнетом по основным вопросам, я понимаю политические реальности. Пункт о правах джокеров – это ваше дитя, сенатор. Если этот пункт не будет принят, вы перестанете казаться подходящим лидером страны. Ведь это же ваш основной вопрос – а вы не можете заставить к себе прислушаться даже вашу собственную партию.
Казалось, Джексона эта перспектива почти радует.
«Я с этим справлюсь. Просто выпусти меня!»
Кукольник был злым, раздраженным. Способность пыталась вырваться из оков, стремясь наброситься на уверенного в себе Джексона.
«Оставь меня в покое. Всего на несколько минут. Дай мне с этим разобраться».
Грег запихнул Кукольника обратно в глубь сознания и откинулся на спинку кресла, чтобы спрятать мимолетный внутренний конфликт. Джексон наблюдал за ним: очень внимательно и пристально. У него был взгляд хищника, гипнотизирующий и опасный. Грег почувствовал, как у него на лбу выступает пот, и понял, что Джексон это тоже заметил.
– Сейчас меня интересует не выдвижение, – проговорил Грег, игнорируя Кукольника. – Я хочу помочь джокерам, которые стали жертвами такого же предубеждения, как и ваши сторонники.
Джексон кивнул. Один из помощников принес поднос на столик, стоявший между их креслами.
– Холодного чая? Нет? Как хотите.
Джексон сделал глоток из своего стакана и поставил его обратно. Грегу было видно, как его собеседник думает, оценивает, прикидывает.
«А со мной ты это узнал бы точно. Ты бы смог управлять этими чувствами…»
«Заткнись».
«Я тебе нужен, Грегги. Нужен».
Сосредоточившись на обуздании Кукольника, он пропустил следующие несколько слов.
– …слухи, что вы очень жестко давите на своих людей, сенатор. Некоторых из них вы даже разозлили. Я слышал разговоры о неуравновешенности, о повторении семьдесят шестого года.
Грег вспыхнул и начал было возмущенный ответ, но тут же понял, что его провоцируют. Именно такую реакцию Джексон и пытается у него вызвать! Он заставил себя улыбнуться:
– Мы все привыкли в той или иной степени вводить окружающих в заблуждение, преподобный. И – да. Жесткое давление было. Я всегда действую жестко, когда в чем-то глубоко убежден.
– И это обвинение вас злит. – Джексон улыбнулся и взмахнул рукой. – О, мне это чувство знакомо, сенатор. По правде говоря, я сам реагирую точно так же, когда люди ставят под сомнение мое отстаивание прав человека. Это ожидаемо. – Он свел пальцы обеих рук под подбородком и подался вперед, упираясь локтями в колени. – Что именно вам нужно, сенатор?
– Пункт о правах джокеров. Больше ничего.
– И чем вы рассчитываете оплатить мою поддержку?
– Я надеялся, что вы согласитесь исключительно ради самих джокеров. Из соображений гуманности.
– Поверьте, я глубоко сочувствую джокерам, сенатор. Но при этом я знаю, что пункт в предвыборной платформе – это всего лишь слова. Платформа никого ни к чему не обязывает. Я буду бороться за права всех угнетенных, с платформами или без них. Я не обещал моим сторонникам никаких платформ. Я обещал, что приложу все силы, чтобы победить на этом съезде, и именно это я стараюсь сделать. Мне платформа не нужна – она нужна вам.
Джексон снова взял стакан. Он отпивал понемногу чая, выжидая и наблюдая.
– Ладно, – сказал наконец Грег. – Я обсуждал это с Девоном и Логаном. Если вы дадите своим делегатам четкие указания, то после первого голосования я освобожу наших делегатов от Алабамы, настоятельно рекомендовав им перейти к вам.
– Алабама вам не важна. У вас там сколько голосов… десять процентов?
– Эти десять могут стать вашими. В Алабаме вы шли вторым после Барнета. И, что важнее, это может продемонстрировать, что Юг отходит от Барнета, что будет играть вам на руку.
– И вам тоже, – напомнил ему Джексон. Он пожал плечами. – Я был вторым и в Миссисипи.
«Сукин сын!»
– Мне нужно это обсудить, но, вероятно, я смог бы освободить и этих делегатов.
Джексон помолчал, посмотрел на своих сыновей, а потом – снова на Грега.
– Мне нужно подумать, – сказал он.
«Черт, ты упускаешь момент! Он просто потребует еще! Я мог бы заставить его согласиться без всяких уступок. Ты идиот, Грегги».
– У нас нет времени! – резко бросил Грег – и моментально пожалел об этом. Джексон прищурился, и Грег поспешил исправить свой промах: – Извините, преподобный. Просто… просто для джокеров, которые здесь собрались, платформа – это не пустые слова. Этот пункт стал бы для них знаком, что их голоса услышаны. Нам всем это будет выгодно – всем тем, кто их поддерживает.
– Сенатор, у вас прекрасная репутация гуманиста. Однако…
«Дай мне его!..»
– Преподобный, порой чувства берут надо мной верх. Я еще раз извиняюсь.
Джексон продолжал хмуриться, но в его взгляде больше не было гнева.
«Ты чуть было не профукал!»
«Заткнись. Это ты виноват со своим вмешательством. Дай мне все сделать самому».
«Ты должен меня выпустить! Скоро».
«Скоро. Обещаю. Просто молчи».
– Хорошо, – говорил тем временем преподобный, – думаю, я смогу убедить моих сторонников. Сенатор, обещаю вам мою поддержку.
Джексон протянул руку.
Грег пожал ее, чувствуя, что у него дрожат пальцы.
«Мой! Мой!»
Сила билась внутри него, орала, царапалась и кидалась на решетку.
Во время рукопожатия Грег с огромным трудом сдержал Кукольника и поспешил разжать руку.
– Сенатор, с вами все в порядке?
Грег бледно улыбнулся Джексону.
– Все нормально, – ответил он. – Я просто немного проголодался, вот и все.

18.00
– Там, где я росла, человек без приглашения за чужой столик не садится.
Тахион перебрал семь розовых листочков с сообщениями от Хирама и сунул их в карман.
– Там, где ты росла, человек также обязательно здоровается и благодарит другого за подарок. Мне ли не знать: я присутствовал при том, как ты научилась лепетать «пасибо», когда я приносил тебе конфеты.
Ярость, вспыхнувшая в карих глазах Флер, была такой сильной, что Тахион содрогнулся и приподнял руку, защищаясь.
– Оставьте меня в покое!
– Не могу.
– Почему?! – Она заломила руки, отчаянно переплетая пальцы. – За что вы меня терзаете? Вам было мало убить мою мать?
– Если говорить честно, то, полагаю, виноваты в равной степени и я, и твой отец. Я разрушил ее разум, но он допустил, чтобы ее мучили в сумасшедшем доме. Если бы он оставил ее со мной, я мог бы найти способ склеить разбитые черепки.
– Если варианты были такими, то я рада, что она умерла. Лучше так, чем быть вашей шлюхой.
– Твоя мать никогда не была шлюхой. Этими словами ты бесчестишь и ее, и себя. Ты не можешь в действительности так думать.
– Нет, могу! И с чего бы мне думать иначе? Я ее никогда не знала. Вы об этом позаботились.
– Я не выгонял ее из дома.
– Она могла пойти к своим родителям.
– Она любила меня.
– Не понимаю, за что.
– Если бы ты дала мне шанс, я бы тебе показал.
Еще не успев докончить эту развязную двусмысленную фразочку, Тахион понял, что совершил глупость. Он прижал пальцы к губам, словно желая загнать слова обратно, но было уже слишком поздно.
Невероятно, фатально поздно.
«Я опоздал на сорок лет?»
Флер поднялась со своего места, словно разгневанная богиня, и отвесила ему звонкую пощечину. Ее ноготь зацепил его нижнюю губу и рассек кожу. Тахион ощутил резкий металлический вкус крови. Звонко стуча каблучками, она удалилась из ресторана, и каждый ее шаг пульсировал у него в голове болью.
Он осторожно выставил перед собой два пальца. Пересчитал их. Промокнул губу салфеткой, которую она бросила. На бумаге задержался слабый запах ее духов. Он упрямо стиснул зубы.

20:00
– Мышечная дистрофия. Рассеянный склероз – да или нет, Чарльз?
– Господи! – Голос Девона, орущего в мобильник Джека, казался еще мрачнее обычного. – Мы же не можем выступить против Ассоциации больных мышечной дистрофией?
Оркестр съезда выдал последние аккорды «Мэйм». Луи Армстронг сыграл бы лучше, даже не просыпаясь. Джек был в зале съезда: стоял на потрепанном сером раскладном кресле в окружении толпы калифорнийских делегатов.
– Да или нет?
– Да. Черт. Да. – Джеку было слышно, как Девон колотит кулаком по столу. – Черт-черт-черт! Эта сука. Эта аристократическая шлюшка!
– Удавил бы эту Флер Ренссэйлер.
– Только после меня, дружище.
– Начинают голосовать.
Эмиль Родригес дернул Джека за рукав. Джек отключил мобильник и показал большой палец своей орде делегатов. Он попытался представить себе тысячи американцев в инвалидных колясках, с радостными криками меняющих свои политические симпатии, но его воображение забастовало.
Родригес, низенький широкоплечий мужчина, смотрел на Джека снизу вверх, и в глазах у него плескалась ярость.
– Погано, мужик, – бросил он.
Джек слез с кресла и закурил.
– Точно сказано, приятель.
Джим Райт призвал зал к порядку. Джек посмотрел на растворяющиеся группки делегатов, оценивая тот хаос, который сегодня обрушился на Атланту. Бурные демонстрации, обсуждение платформы, странное поведение Сары Моргенштерн во время утренней конференции…
«Скрытый туз? – подумал он. А потом спросил себя: – Который?»
Уже несколько часов съезд раздирали противоречия из-за пункта по правам джокеров. Комитет по политической платформе принял его при решительном протесте сторонников Барнета. Пока никто не видел, Барнет протащил вопрос в зал, после чего драчка пошла уже всерьез. Сторонники Барнета решительно выступили против этого пункта, сторонники Хартманна – за, а Джексон из принципа поддержал Хартманна. Остальные просто старались затянуть дело, чтобы выяснить, чего могут для себя добиться, приняв ту или другую сторону. Все могло бы пройти легко, если бы не насилие, окружившее днем лагерь джокеров: умеренные кандидаты медлили, проверяя, не будет ли антиджокерской вспышки, однако постепенно начали сближаться с точкой зрения Хартманна.
Именно в этот момент команда Барнета сделала блестящий ход. Увидев, что провалить пункт не получается, они начали попытки его размазать.
«Почему партия будет выступать только за права джокеров? – спросили они. – Разве не следует выступить за права людей с другими физическими проблемами?»
Вскоре на голосовании уже стоял вопрос о том, следует ли включать в пункт о гражданских правах больных рассеянным склерозом. Пока активисты Хартманна, прекрасно понимающие, что их тормозят, чертыхались и швырялись мебелью, было единогласно решено, что ни один демократ ни за что не выступит против людей с неизлечимыми болезнями.
Далее пошли другие заболевания: боковой амиотрофический склероз, острый первичный идиопатический полирадикулоневрит, расщелина позвоночника, постполиомиелитный синдром (тут голоса поделились почти поровну, в основном потому, что о нем никто ничего не слышал) и теперь, наконец, мышечная дистрофия. Барнет успешно добивался того, что вопрос о правах джокеров начинал выглядеть нелепо. Глава сторонников Барнета из Техаса, женщина с синими волосами в белой ковбойской шляпе, красных лакированных сапогах и красной юбке и жилетке с белой бахромой, уже вскочила, выдвигая следующую поправку. Джек снова набрал номер штаб квартиры и залез на кресло.
– Господи Иисусе! – ахнул Родригес. – Это СПИД!
Участники съезда издали испуганный вопль. Барнет нанес мастерский удар. Все зрители, охваченные истеричной ненавистью к гомосексуалистам, распространяющим ретровирус, сейчас прикованы к телеэкранам: они хотят увидеть, пойдут ли демократы на то, чтобы поддержать заражение их организмов тайными содомитами и наркоманами, у которых зараза сочится изо всех дырок. Кроме того, Барнет весьма убедительно связал СПИД с ксеновирусом Такис-А.
– Да или нет, Чарльз? – устало спросил Джек.
– В ж… гомиков! – взъярился Девон. – К дьяволу все это.
Джек с ухмылкой показал своим делегатам опущенный вниз большой палец. Ретровирус был отвергнут подавляющим большинством. Съезд был сыт тактикой Барнета по горло. Какое-то время эти проволочки всех развлекали и выполнили свое главное предназначение, выставив убеждения Хартманна в смешном свете, но теперь они всем надоели.
Дама из Техаса, получившая указания сверху, новые предложения вносить не стала. Представители Хартманна спокойно предложили включить в пункт о гражданских правах всех людей, страдающих различными заболеваниями. Это было принято единогласно.
Платформа в целом была утверждена. Джим Райт объявил окончание долгого и утомительного заседания. Шляпы, плакаты и планеры «Летающие тузы» взлетели в воздух над благодарными делегатами.
Джек велел своим делегатам быть готовыми завтра рано утром. К концу среды пройдет как минимум два голосования – и они покажут, в каком направлении движется съезд.
Он снова закурил, глядя, как тысячи делегатов направляются к выдохам. Оркестр провожал их мелодией «Не плачь по мне, Аргентина».
В кои-то веки Джек никак не отреагировал на ненавистную песню. Он думал о тайном тузе.

21.00
Билли Рэй позвонил Грегу из фойе отеля «Мариотт»:
– Сенатор, вы все еще хотите встретиться с Барнетом? Леди Блэк только что сказала мне, что он возвращается в отель со встречи.
День был просто ужасный. День и вечер оказались еще хуже утра. Эми, Джон и, наконец, Девон безуспешно пытались договориться о переговорах с Барнетом. Они смогли пробиться только к Флер, которая решительно заявила, что Барнет не имеет намерения разговаривать с Грегом. Борьба в зале заседаний стала отражением его нежелания договариваться.
Либо сам Барнет, либо Флер ван Ренссэйлер оказались умелыми стратегами в области политической борьбы. Грегу с величайшим трудом удалось сохранить в платформе пункт о правах джокеров хоть в каком-то виде, а если бы не поддержка Джексона, этого вообще сделать не получилось бы. Пункт в его окончательном виде оказался беззубой, выхолощенной тенью исходного текста, ограниченной оговорками и туманными формулировками. Самое большое, что про него можно было сказать, – это то, что первоначально он был пунктом о правах джокеров. Средства массовой информации назвали его «небольшой победой» Хартманна и джокеров, однако озлобленные толпы на улицах понимали, что он ничего не значит.
После принятия платформы все причины встречаться с Барнетом исчезли. Все, кроме одной.
«Сделай это!»
– Сенатор? Если мы окажемся в вестибюле как раз тогда…
Что самое неприятное, ему с момента того уличного происшествия пришлось бороться с отчаянно рвущимся на свободу Кукольником. Он пытался снова затолкать свою силу поглубже, но у него так и не получилось этого сделать. Кукольник оставался в его сознании рядом с ним самим.
Окружающие начали что-то замечать. Джексон определенно заметил. Эллен пристально смотрела на него в те минуты, когда считала, что он этого не замечает. Эми, Браун и Девон явно старались обращаться с ним как можно осторожнее. Если он хочет стать кандидатом, ему необходимо что-то сделать с Кукольником. Ни в коем случае нельзя допускать, чтобы его внимание постоянно отвлекал столь сильный фактор.
– Спасибо, Билли. Звучит неплохо. У нас есть несколько минут? Мне хотелось бы немного привести себя в порядок.
– Конечно. Я за вами поднимусь.
Грег повесил трубку и ушел в ванную, где встал перед зеркалом.
– Ты потерял контроль, – прошептал он.
Ответом стало холодное веселье Гимли.
Сегодняшний день дался ему нелегко: отражение, взиравшее на него из зеркала, выглядело измотанным.
«Барнет мой, – снова решительно заявил Кукольник, и Грег почти ожидал увидеть, как его собственные губы начнут двигаться с этими словами. – Как только мы сделаем из него нашу марионетку, мы сможем манипулировать им точно так же, как Гепхардтом или Бэббитом. Немного подтолкнуть тут и там…»
«Мы уже пытались это сделать во время каких-то дебатов, – напомнил ему Грег. – Он всегда держался на расстоянии, не позволил нам ни пожать ему руку, ни еще как-то дотронуться. Это безумие».
Кукольник презрительно фыркнул:
«На этот раз получится. Доверься мне. Без меня тебе не победить».
«Но Гимли…»
«Нам надо попытаться. Если ты перестанешь мне сопротивляться, у нас все получится».
«Ладно. Ладно».
Билли Рэй упорно болтал все те несколько минут, которые занял спуск на этаж Барнета. Грег не прерывал его монолога, но ничего из сказанного не услышал. Когда двери лифта открылись, Рэй вышел в коридор и, предъявив свое удостоверение, заговорил со стоявшими там охранниками. Грег прошел к краю балкона и стал смотреть вниз, в ярко освещенное фойе. Какой-то планер приземлился на ковер у его ног: Мистраль. Он поднял игрушку и легким движением отправил в полет. Планер сделал петлю, а потом начал неспешный спуск. Кто-то несколькими этажами ниже увидел его и пьяно закричал «Ура!».
Через пять минут сигнал лифта негромко тренькнул. Грег повернулся и увидел, как оттуда вышла леди Блэк, а следом за ней – Флер и Лео Барнет. Грег нацепил улыбку и шагнул вперед:
– Преподобный Барнет, ваши помощники очень хорошо вас защищают.
Леди Блэк шагнула в сторону, но нахмурившаяся Флер осталась стоять между Грегом и Барнетом. Грегу пришлось остановиться, чтобы не налететь на нее. Он чуть сдвинулся в сторону и протянул Барнету руку.
Кукольник собрался, готовясь прыгнуть.
Барнет был грубовато-благообразен: светловолосый идеал проповедника-южанина. Слабая улыбка играла на его полных губах, а в звучном голосе сохранились отголоски местного говорка.
– Сенатор Хартманн, мне очень жаль. Иногда мои помощники считают, что мне мало будет защиты Господа. Вы же понимаете. – Он посмотрел на протянутую руку, и по его губам еще раз скользнула слабая улыбка. – И я бы с радостью пожал вам руку, сенатор, но, к сожалению, у меня она сейчас немного болит. Небольшая неприятность у входа.
Кукольник разразился проклятиями. Грег убрал руку.
– Скажите ему, что это был джокер, преподобный! – рявкнула Флер. – Расскажите, как вы пожали грешнику руку, а он попытался ее раздавить. Я все же считаю, что вам нужно обратиться в больницу. Перелом…
– Это всего лишь синяк, сестра. Прошу вас… – Барнет улыбнулся Грегу, словно они обе знали какую-то особую шутку. – Уверен, что с сенатором такое тоже случалось. Рукопожатия – это бич политиков.
– Это верно, – согласился Грег. Ему чертовски надоело улыбаться. Он кивнул стоявшей с каменным лицом Флер. – И мне особенно жалко, что это был джокер.
– Джокер со значком вашей кампании! – фыркнула Флер.
– Которые мои сторонники, как и ваши, раздают тысячами, – парировал Грег с несколько излишней резкостью. Он повернулся к Барнету. – Недопонимания и так более чем достаточно. Мне хотелось поздравить вас и вашу команду с упорной борьбой по поводу платформы и выразить радость по поводу того, что мы наконец пришли к компромиссу.
Губы Барнета дернулись, и Грег понял, что сумел задеть его за живое.
– Я не соглашался на эту платформу, – сказал Барнет. – Среди моих сторонников нашлись… э… слабодушные люди, которые сочли нужным принять ее, несмотря на мои возражения. Это было ошибкой, и – должен признаться в тщеславии – мне от этого тошно. Но Господу нужны и наши поражения, сенатор. Он показал мне, что мне не следовало играть в эти политические игры. Я начинаю понимать, что этот съезд – неподходящее место для такого, как я.
На мгновение Грег ощутил прилив оптимизма. Если Барнет снимет свою кандидатуру, то даже если он рекомендует своим сторонникам голосовать за Дукакиса или Джексона… Но Барнет уже снова улыбался, достав потертую Библию из кармана пиджака и поглаживая ее позолоченную обложку.
– Я служитель Господа, сенатор. Все оставшееся время съезда я намерен делать то, что умею делать лучше всего: я буду молиться. Я запру двери для внешнего мира и открою двери моей души.
Похоже, на лице Грега отразилось недоумение.
– Сегодняшний день вряд ли можно считать вашим поражением, преподобный, как и моей победой. Мне бы хотелось вместе с вами найти новый путь, тот, по которому могли бы пойти и мы с вами, и наша партия. Изоляция – это не решение.
Барнет серьезно кивнул, словно мысленно взвешивая аргумент Грега.
– Возможно, вы правы, сенатор. Если это так, то мне остается уповать на то, что Бог мне это скажет. Однако я серьезно планирую провести остаток этого съезда в молитве и не участвовать в политических играх. Все это вполне может взять на себя Флер. Порой я бываю глупым упрямцем. Я не верю в компромисс: я твердо уверен, что правый путь всего один. Бог, которого я знаю, тот Бог, которого я видел в Библии, не шел на компромиссы. Бог никогда не приходил к «взаимопониманию». Бог никогда не «учитывал политические реальности». – Барнет посмотрел на Грега и озабоченно нахмурил свой высокий лоб. – Я не хочу вас обидеть, сенатор, но я обязан говорить то, что я думаю.
– И тем не менее я верю в того же самого Бога, преподобный. Мы всего лишь люди, а не Сам Господь. Мы делаем все, что в наших силах. Мы не враги. Только человеческая гордость стоит между нами. Самое малое, что мы как лидеры можем сделать, – это пожать друг другу руки и попытаться разрешить наши противоречия. – Грег приправил свои слова искренней убежденностью. – Для всеобщего блага. Это казалось бы истинно христианским поступком. – С хрипловатым смущенным смешком Грег снова протянул руку. – Обещаю ее не стискивать.
Кукольник дрожал от нетерпения. Секунду он был уверен, что все получилось. Барнет колебался, покачиваясь на носках. Но затем проповедник сомкнул обе руки на своей Библии.
– Нашим совместным действием, сенатор, я хотел бы сделать молитву. Позвольте сделать вам предложение. Присоединитесь ко мне в моем бдении. Давайте предоставим политику делегатам и следующие несколько дней проведем на коленях.
– Преподобный… – начал Грег и покачал головой.
«Почему? Почему он всякий раз нас избегает?»
Барнет кивнул – почти печально.
– Так я и думал, – сказал он. – Мы следуем различными путями, сенатор.
Он двинулся к своему номеру, сжимая Библию в правой руке.
Грег опустил руку.
– Вы не пожимаете руку врагам, преподобный?
Вопрос Грега прозвучал резко, с привкусом желчности Кукольника. Флер, направившаяся следом за Барнетом, покраснела от гнева. Барнет же просто одарил Грега своей очередной грустной и скрытной улыбкой.
– Люди ждут от служителя Господа библейских цитат, сенатор, – сказал он. – И это неудивительно: ведь в Библии находится нужное слово для любого случая. Сейчас мне вспомнились слова из Первого послания к Тимофею: «Дух же ясно говорит, что в последние времена отступят некоторые от веры, внимая духам обольстителям и учениям бесовским чрез лицемерие лжесловесников, сожженных в совести своей». Ну, это немного гиперболизировано, сенатор, но мне кажется, что – возможно, втайне от вас самого – ваши слова внушены демоном. Мы не враги, сенатор. По крайней мере, я так не считаю. Но даже будь мы врагами, я все равно молился бы о том, чтобы вы пришли к свету и очистились. Всегда есть надежда на спасение. Всегда.
Барнет одарил Грега долгим немигающим взглядом. А затем за ним звучно щелкнул засов.

Бренди все время попадал на его рассеченную губу – и каждый раз вызывал вскрик. И ухмылку барменши. Тахион решил было послать ее подальше, но потом вдруг понял, как он сейчас должен выглядеть. Следы ногтей Сары, оставленные вчера вечером, красными бороздами прочертили белую кожу его щеки. Его нижняя губа была разодрана и чуть припухла после ногтя Флер. Какой же он удивительно неудачливый ловелас! Не приходится удивляться, что девица за стойкой ухмыляется. Ох уж эти женщины! Они всегда стоят друг за друга.
– Привет! Можно сесть с вами?
Джош Дэвидсон устроился на соседнем табурете. Тах повернулся и с искренней радостью ответил:
– Да, конечно!
– Когда мужчина сидит у барной стойки сгорбившись, обычно это значит, что он хочет остаться один, но мне показалось, что у меня есть шанс.
– Я рад, что вы так решили. Можно вас угостить?
– Конечно.
Между двумя мужчинами установилось неловкое молчание, прерванное только заказом Дэвидсона. А потом они вдруг повернулись лицом друг к другу и одновременно сказали:
– Я всегда восхищался…
– Я всегда вами восхищался.
Они рассмеялись, и Тахион сказал:
– Ну, не славно ли? Очевидно, что у нас обоих прекрасный вкус. – Тахион замолчал, чтобы сделать глоток бренди. – Почему вы сюда приехали?
Дэвидсон пожал плечами:
– Интересно.
– Что именно?
– Политический процесс. Может ли один человек что-то изменить?
– О да. Я в этом уверен.
– Но вы принадлежите культуре, которая высоко ценит достижения индивидуума, – отметил Дэвидсон, крутя рюмку между ладонями.
– Я так понимаю, что вы с этим не согласны?
– Не знаю. Я сомневаюсь, что можно позволить видению и мнению одного человека определять политику.
– Но в данной политической системе этого не бывает. Даже в моей аристократической культуре абсолютный деспот – это выдумки. Всегда имеются конкурирующие интересы.
– Да, но как вы делаете между ними выбор?
Хмурясь, Тахион ответил:
– Вы принимаете решение.
– Это звучит так просто. Но какое право вы имеете замещать вашим мнением… э…
– Волю народа? – подсказал Тахион.
– Да.
Тахион свел пальцы рук у себя перед губами, запрокинул голову и устремил взгляд на винные бокалы, свисающие с подставок стеклянными сталактитами.
– «Представитель отдает народу не только свои труды, но и свои суждения – и он предает их, если жертвует ими ради их мнения». Эдмунд Берк.
Смех Дэвидсона был резким и звучным. Тахион застыл.
– Доктор, вы меня поражаете.
Тахион не стал отвечать. Он знал, что поражает людей. Он поражал их с самого момента своего прибытия на эту планету. 23 августа 1946 года. О, идеал! Как летит время!
Сорок два года. Он прожил на этой планете почти столько же, сколько на своей собственной. Дом…
– Эй! Где вы были?
Темные внимательные глаза были полны тревоги.
– В мире, которого для меня больше не существует.
Тоска по дому колючим комом застряла у Тахиона в горле.
«Так дни, недели, месяцы и годы
Текли бы к предопределенной цели,
Ведя к могиле седину мою.
Ах, мне мила, желанна жизнь такая!
И не отраднее ли тень куста
Для пастухов, следящих за стадами,
Чем вышитый роскошно балдахин
Для королей, страшащихся измены?» [2]

Взгляды мужчин встретились.
– Это похоже на Такис? – негромко спросил Дэвидсон.
– И на Землю. Предательство, наверное, это единственная постоянная в непостоянной вселенной. – Тахион резко встал. – Прошу меня извинить. Вы были правы: мне действительно нужно побыть одному.

23.00
День получился неудачным. Спектор растянулся на кровати, подложив под спину две подушки. В одной руке он держал дистанционный пульт от телевизора, в другой – бутылку виски. Это был его ежевечерний ритуал, и благодаря ему он чувствовал себя не таким выбитым из колеи.
В этом здании ему Хартманна не достать – если только не привалит невообразимая удача. А все его везение ушло на то, чтобы сюда добраться. У него не было доступа в те части отеля, где будет Хартманн, если не считать пресс-конференций. Но он заметил, что политики редко смотрят в глаза другим людям – если только те не задали им вопрос. Он не настолько туп, чтобы привлечь к себе такое внимание.
Он сделал глоток виски и наугад выбирал каналы. Атланту снова разгромили – на этот раз «Кардиналы». В новостях было полно политической болтовни, конечно. Трахал ли Хартманн ту суку, идиотку-журналистку? Действительно ли Лео Барнет считает, что с ним говорит Бог? Спектор был бы рад, если бы ему заказали их всех. Политиками обычно становятся те люди, которым не хватает морально-этических принципов, чтобы оставаться адвокатами.
В конце концов он остановился на старом кинофильме. Это была историческая лента, действие которой происходило во Франции во время революции. Там был парень, который разговаривал как Оди Колон из мультфильма «Король Леонардо». Спектору показалось, что у актера была двойная роль, но он смотрел недостаточно внимательно, чтобы быть в этом уверенным. Все цвета были совершенно не такими, как в жизни. Какие-то пастельные тона, которые размывались и перетекали друг в друга, когда кто-то делал движение. Фильмы Теда Тернера были не лучше его бейсбольной команды.
Как странно было столкнуться с Тони! И еще более странным оказалось то, что он – шишка в команде Хартманна. Тони был славным парнем, и Спектор всегда хорошо к нему относился, но он всегда был сентиментален.
Актер оказался в полной ж…, и его ждала гильотина. Не похоже было, чтобы его это сильно огорчало. Спектор бы орал и рвался. Уж он-то знает, каково умирать.
Если другого способа не найдется, можно попытаться добраться до Хартманна через Тони. Спектор всегда гордился тем, что ни разу не накалывал друзей. У него никогда не было много друзей, так что особых проблем с этим не возникало. Однако дело на первом месте.
Актер только что отправил на смерть какую-то блондиночку, облобызав ее, и теперь наступала его очередь. «То, что я делаю сегодня, неизмеримо лучше всего, что я когда-либо делал. Я счастлив обрести покой, которого не знал в жизни» [3]. Актер стоял у гильотины, благородный и бесстрашный. Естественно, камера отъезжает так, чтобы никто не увидел, как его голова плюхается в корзину.
– Что за гребаные слюни! – проворчал Спектор, отключая телевизор. Он глотнул еще виски и выключил свет.

Глава 3
20 июля 1988 г., среда

7:00
Тяжелое гудение двигателей отдавалось в каждом нерве. Тахион мрачно смотрел в окно, пока сосед не ткнул его локтем в ребра, возвращая в действительности. Стюардесса взглядом указала на подносик под крышкой и вопросительно подняла брови.
– Спасибо, не надо. Но я хотел бы выпить. «Отвертку». Чтобы апельсиновый сок не пропадал.
Он улыбнулся ей. Она на улыбку не ответила. Больше того, ее взгляд ясно сказал ему: «Ах ты, алкаш!»
Он снова принялся мрачно разглядывать грозовые облака, кипевшие полукилометром ниже. Стюардесса принесла коктейль, и Тах полез в карман за деньгами. Вместо этого он выудил пачку розовых гостиничных листочков с посланиями. «Проклятье, Тахион, позвони! Хирам». Он расплатился и уставился на оскорбительное и ничего не сообщавшее послание Хирама.
«Какого черта понадобилось Уорчестеру и что, к дьяволу, хотел сказать Дэвидсон?» Не намекал ли он на то, что Тахион – пастух, а джокеры – его стадо? Или к нему относилось упоминание о короле? Или тут было нечто более личное? Дэвидсон странно выглядел. Или это было просто неприятной аффектацией профессионального актера, не способного вести разговор без сценариста?
«Стада! Будь он проклят».
Тах вытащил платок и энергично высморкался.
«Я еду домой хоронить одну из моих заблудших овечек. Ах, Кристалис!»
Он уронил голову на руку.

9.00
Он почти сорок пять минут ждал, пока его посадят. В гостиничном кафе царила суета. Официанты скакали от столика к столику, словно шарики пинг-понга. Спектор устроился в отгороженном уголке, игнорируя царящий вокруг гомон. Он неспешно осмотрелся. Кругом было немало покрасневших глаз и кривящихся от боли лиц. Спектор решил, что накануне большинство надрались или кого-то отодрали – или и то и другое. Ему самому удалось заснуть только ближе к утру.
Какая-то официантка подошла к нему и скорчила гримасу, которая первую тысячу раз, наверное, выглядела как улыбка. Она достала блокнотик и карандаш и вопросительно посмотрела на него.
– Что вам сегодня утром подать, сэр?
Слова звучали отрывисто. Вот вам и южное гостеприимство!
– Пока – кофе.
Спектор медленно улыбнулся. Он собирался и поесть, но решил, что заставит эту сучку отработать свои деньги. Официантка бросила на него ненавидящий взгляд и стремительно умчалась.
Спектор откинулся на спинку кресла и заставил все окружающее отступить. Ему необходимо придумать, как добраться до Хартманна. Этим утром боль терзала его, мешая думать. Может, он сможет что-то узнать у Тони. Выяснить, когда и где сенатор окажется наиболее доступен. Там должно оказаться достаточно много народа, чтобы никто не понял, что случилось. По крайней мере, не сразу.
Официантка вернулась и резко поставила перед ним кофе, выплеснув часть на блюдце.
– Извините, – сказала она совершенно неискренне. – Что-то еще желаете?
Спектор секунду помолчал, а потом ответил:
– Подумаю еще несколько минут.
Официантка возвела глаза к небу и удалилась.
Спектор взял чашку и сделал большой глоток. Кофе обжег ему рот и горло. Не страшно, все заживет еще до того, как он решит, что именно заказать. У него на языке больше не бывает волдырей.
Спектор посмотрел на очередь людей, ожидающих столик. Подтянутый бородатый пожилой мужчина прошел мимо толпы и медленно обвел взглядом зал. Мужчина заметил Спектора и решительно направился к его столику. Спектор напряг колени, готовясь при необходимости бежать. Мужчина показался ему чем-то знакомым. Он остановился у столика и улыбнулся.
– Извините, сегодня тут довольно много народа. Можно мне сесть с вами? Меня зовут Джош Дэвидсон.
Спектор уже собрался послать его подальше, когда вспомнил, что Дэвидсон – один из его любимых актеров. И когда Дэвидсон снова улыбнулся, он расслабился.
– Конечно. Садитесь, мистер Дэвидсон.
Спектор вручил актеру свое меню и стал искать взглядом официантку. Будь он проклят, если допустит, чтобы Джош Дэвидсон вынужден будет ждать, чтобы его обслужили – если от него это как-то зависит.
Спектор высмотрел официантку и уже собрался ее позвать, когда из толпы вышел массивный мужчина. Хирам Уорчестер пригладил лацканы пиджака и стал обводить столики взглядом.
– Можно позаимствовать вашу газету?
Спектор потянулся за первым разделом, который Дэвидсон отложил в сторону.
– Пожалуйста.
Спектор схватил газету и поспешно ее развернул, а потом осторожно посмотрел поверх нее. Фэтмен продолжал осматриваться. «Если он ищет Дэвидсона, я пропал», – подумал Спектор. Как бы ни приятно было прикончить этого жирного ублюдка, он не может провалить дело. Какой-то официант подошел к Уорчестеру и почтительно кивнул.
– Мне придется уйти, мистер Дэвидсон, – сказал Спектор. – Неважно себя чувствую. Вы не возражаете, если я заберу эту часть?
– Нисколько. Рад хоть что-то для вас сделать.
Спектор встал и медленно направился к выходу, держа газету перед собой. Это выглядело глупо, но все равно было лучше, чем если бы Уорчестер его узнал.
Пока он шел, мимо него скользнула его официантка.
– Вот и катись! – проговорила она так, что он услышал.
Спектор был слишком озабочен, чтобы обратить на это внимание.

11.00
Тахион привалился к боковине церковной скамьи и слизнул пот с верхней губы. Он опасался, что в душной жаре упадет в обморок: четыре громадных вентилятора у задней стены храма Богородицы Всескорбящей почти не перемешивали тяжелый влажный воздух. Он подумывал о том, не снять ли свой бархатный пиджак, но тогда стали бы видны потемневшие от пота подмышки на рубашке, а такой возмутительный вид был бы неподобающим для прощания с Кристалис. Предполагалось, что он произнесет прощальное слово. Яркими и щемящими душу словами охарактеризует то, что Кристалис означала для Джокертауна. А он понятия не имел, что будет говорить. Он не был по-настоящему знаком с Кристалис – и в глубине души даже не испытывал к ней симпатии. Однако в прощальном слове такого говорить не положено.
Глядя на ее усыпанный цветами гроб, Тах размышлял, не задержался ли где-то поблизости призрак Кристалис, слушающий, как Общество живых четок бормочет молитвы и просит упокоить ее душу.
Началось шествие, которое возглавил юный алтарник-джокер с бронзовой хоругвью, на которой был распят джокер Иисус. За ним последовали еще двое, размахивавшие кадильницами, из которых облака фимиама поднимались и в без того благоухающий воздух. Тах закашлялся и прикрыл рот платком.
– Ненавижу эту католическую абракадабру. Ее растили баптисткой, так что и умереть ей следовало баптисткой.
Тах медленно повернул голову и посмотрел на мужчину, сидевшего рядом с ним. Это оказался крупный мужчина с обветренным лицом, пунцовым под слоем загара. Черный костюмный пиджак плохо застегивался на пузе, ручейки пота оставили блестящие следы на обвисших щеках. Отвечать на это было нечего. Тах и не стал.
– Я Джо Джори. Папа Дебры Джо.
– Очень приятно, – промямлил Тах в тот момент, когда отец Кальмар, облаченный в самый великолепный стихарь, с тяжелой торжественностью прошествовал мимо них.
Священник дошел до алтаря, положил требник и, повернувшись к толпе, воздел руки. Печальным мягким голосом он произнес:
– Помолимся!
В течение всей службы Джори и Тахион выбивались из сил, постоянно чуть отставая от прихожан, которые вставали, преклоняли колена и садились. В прошлом году на похоронах Деса все было так же. И внезапно Тахион понял, что скажет в прощальном слове. Он прекратил попытку разобраться в чуждой церемонии и просто сидел опустив голову, и пока он пытался собраться с мыслями, слезы медленно вытекали из-под его век.
Джокер-алтарник тронул Тахиона за плечо, выводя из задумчивости. В корзинке оказались крошечные хлебцы. Такисианец отломил кусочек и передал корзинку дальше. Хлеб словно распух в его пересохшем рту и застрял в горле. Быстро осмотревшись по сторонам, он вытащил фляжку и отпил немного бренди.
Отец Кальмар сделал приглашающий жест, и Тахион встал за кафедру. Вытащив из кармана носовой платок, он вытер лицо, глубоко вздохнул и начал:
– Ровно год назад, в двадцатый день июля тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года, мы собирались в этом храме, чтобы похоронить Ксавье Десмонда. Я говорил слово прощания с ним, как сейчас буду прощаться с Кристалис. Я тронут, что мне предложили это сделать, но печальная истина заключается в том, что я устал хоронить друзей. Джокертаун стал беднее с их уходом, а моя жизнь – и ваша – от этой потери оскудела.
Тах помолчал, глядя на свои пальцы, впившиеся в кафедру. Он заставил себя немного расслабиться.
– В прощальном слове положено похвально отзываться о человеке, но сейчас мне очень непросто это сделать. Я называл себя другом Кристалис. Я часто с ней встречался. Мы даже облетели вместе мир. Но сейчас я понимаю, что на самом деле я ее не знал. Я знал, что она называла себя Кристалис и жила в Джокертауне, но я не знал, какое имя ей дали при рождении или где она родилась. Я знаю, что она играла роль англичанки, но так и не понял зачем. Я знаю, что ей нравилось пить «Амаретто», но так и не узнал, что вызывало у нее смех. Я знаю, что она любила тайны, любила контролировать ситуацию. Ей нравилось казаться холодной и неприступной, но я так и не узнал, чем это вызвано. По дороге из Атланты я задумался над этим и решил: раз я не могу похвально отзываться о ней самой, я могу хвалить ее дела. Год назад, когда на наших улицах бушевала война и наши дети оказались в опасности, Кристалис предложила свой дом – свой дворец – в качестве убежища и крепости. Это было опасно для нее – но опасность никогда не тревожила Кристалис. Она была джокером, который отказался быть джокером. Хрустальная леди никогда не носила маску. Вы принимали ее такой, какая она есть, – или шли к черту. Возможно, этим она научила кого-то из натуралов терпимости, а кого-то из джокеров – мужеству.
У него по лицу текли слезы. Чтобы проталкивать слова через вставший в горле ком, он говорил все громче и пронзительнее.
– На Такисе поклоняются предкам, и наши похороны важнее даже рождения. Мы верим, что наши мертвые остаются рядом, чтобы направлять своих глупых потомков, и эта вера может и пугать, и утешать, в зависимости от личности предка. Думаю, что присутствие Кристалис будет скорее пугающим, чем утешительным, потому что она многого от нас потребует. Ее убили. Это не должно остаться безнаказанным. Ненависть удушающей волной захлестывает нашу страну. Мы должны ей сопротивляться. Наши соседи бедствуют и голодают, живут в страхе и нищете. Мы должны кормить, укрывать, утешать и поддерживать их. Она будет ожидать от нас этого.
Тахион замолчал и обвел взглядом собравшихся. Его внимание привлекли свечи, горящие около кафедры. Подойдя к ним, он взял одну из крошечных свечек и вернулся на кафедру. Пламя гипнотически мерцало у него перед глазами.
– За один год Джокертаун потерял двух своих самых влиятельных лидеров. Мы испуганы, опечалены и растеряны от этой потери. Но я говорю: они здесь, они с нами. Давайте будем их достойны. Мы чтим их память. Никогдане забывайте.
Наклонившись, Тах извлек кинжал из потайных ножен в ботфорте. Поставив свечу на кафедру, он поднял указательный палец над пламенем. Быстрым движением он разрезал себе палец и затушил свечу каплей собственной крови.
– Прощай, Кристалис.

Неожиданная встреча с Фэтменом немного выбила Спектора из колеи, но после пары глотков виски он успокоился. Он сидел, сутулясь над краем кровати, и смотрел на заголовок.
«ХАРТМАНН СЕГОДНЯ ВЫСТУПАЕТ В ПАРКЕ».
Сенатор собрался публично призвать джокеров к тому, чтобы их демонстрации носили мирный характер. Это было рискованно – если учесть, сколько психов собралось в округе. Но никто не превзойдет в безумии политика, припертого к стенке. А Хартманн действительно оказался в этой ситуации. Спектор включил телевизор и настроился на канал, который передавал место и время всех мероприятий дня. Ему пришлось немного подождать – но наконец нужное сообщение появилось. Выступление в час дня, и ничего не говорится про отмену.
Спектор пожевал губу, рассеянно листая газету. Ему нужен какой-то ход. Ему нужно слиться с толпой – но при этом выделиться настолько, чтобы поймать взгляд Хартманна.
Его взгляд зацепился за небольшое объявление в углу. Там оказалась реклама «Костюмов Китона»: «МАСКИ, ГРИМ, КОСТЮМЫ, ПРАЗДНИЧНЫЕ АКСЕССУАРЫ и МНОГОЕ ДРУГОЕ» – обещалось в ней. Мужчина в костюме держал над головой этот список и сиял глупой преувеличенной улыбкой. Он был похож на Марселя Марсо. Спектор бросил газету, стер пятна краски с серых брюк и расхохотался.

Джек вошел через вращающуюся дверь в вестибюль «Мариотта», увидел толпы репортеров и делегатов Хартманна и попытался отбросить мысли о свиньях у корыта. Организаторы кампании прилагали все усилия к тому, чтобы за короткий обеденный перерыв накормить всех участников и вернуть всех в зал, и «Мариотт» старался это обеспечить с помощью огромной стойки, за которой тоннами выдавали салат с пастой и ростбиф с кровью. Джек увидел Хирама Уорчестера: тот пристроился на продавленном диване рядом с роялем, поставив на оба колена по тарелке с горами еды. Стеклянные кабинки лифтов были забиты корреспондентами и делегатами, зазвавшими проституток к себе в номера для небольшой дневной релаксации. На рояле снова играли «Пианиста». Джек уныло подумал, что точно знает, какая именно мелодия будет следующей.
К счастью, Джеку не нужно было пробиваться к стойкам и заглатывать ланч вместе с остальными, пока пианист будет отдавать должное аргентинскому танго: Джек обеспечил себе постоянный столик в «Белло Мондо», вручая метрдотелю ежедневно по новенькой стодолларовой купюре.
Сытный ланч и несколько порций виски будут весьма кстати. Утро выдалось просто отвратительное. Комментаторы Си-би-эс почти беспрерывно трещали во время речи Джимми Картера, выдвигавшего кандидатуру Хартманна, а остальные сети прерывались на рекламу. Председательствовавший Джим Райт, который, по прикидке Джека, хотел победы Хартманна, велел оркестру сыграть в конце речи марш «Звезды и полосы навсегда», спровоцировав присутствовавших на бурную демонстрацию в зале, которую телезрители так и не увидели. Джек готов был поклясться, что вопли Девона разносятся по всему «Мариотту».
Джек начал подозревать – из чистого суеверия, – что какой-то скрытый туз пытается достать Хартманна. Или, может, это гремлины из Кремля.
– Джек! Мистер Браун!
Добродушный человечек, похожий на Санта-Клауса, катился к нему. Поля старомодной соломенной шляпы бросали тени на длинные седые волосы и клочковатую бороду. Луи Мэнксмен, репортер «Лос-Анджелес таймс», с самого начала освещал кампанию Хартманна. Вид у журналиста был весьма решительный.
– Привет, Луи.
Джек пристроил портфель под мышку, засунул руки в карманы куртки в стиле фоторепортера из банановой республики и попытался проскочить мимо. Мэнксмен решительно преградил ему путь и устремил на него смеющиеся глаза под бифокальными очками с металлической оправой.
– Мне нужен твой рассказ о пробном голосовании в понедельник вечером.
– Давняя история, Луи.
– Газеты восхваляли хитроумную стратегию Дэнни Логана, который придумал все в последнюю минуту. Даже Девон не знал, что происходит: видел бы ты его лицо, когда он наконец все понял! Но я давно знаю Логана, и этот ход совершенно не в его стиле. Я разговаривал со всеми делегатами, каких только смог выловить, и все говорят, что получали распоряжения не от Логана, а от тебя.
– Логан был в курсе того, что я делаю.
Джек попытался шагнуть налево. Мэнксмен снова встал у него на пути.
– Из одного источника я узнал, что в понедельник вечером он был в отключке.
– Он праздновал.
Шаг направо.
– Начал праздновать с самого завтрака, как я слышал.
Снова перекрыл путь.
Джек бросил на него гневный взгляд.
– Я занятой человек, Луи. Какого черта ты вообще добиваешься?
– Это был ты или не ты?
– Я не стану ни подтверждать, ни отрицать. Ясно?
– А зачем ты отпираешься? Ты же голливудский парень: ты должен наслаждаться вниманием. Не будь таким слабаком.
Случилось неизбежное: мужчина в белом смокинге забарабанил первые такты «Не плачь по мне, Аргентина». Джек почувствовал, что его самообладание рассыпается прахом.
– Я опаздываю на ланч, Луи. Я не стану ни подтверждать, ни отрицать. Понятно?
Маска доброго дедушки Санты исчезла.
– С пятой поправкой ты на сорок лет припозднился, Джек.
Гнев вскипел в Джеке. Он устремил на репортера холодный взгляд и шагнул вперед, словно намереваясь пройти сквозь него.
Они оказались совсем рядом с роялем, стоящим на возвышении. Мужчина в белом смокинге продолжал наяривать свой гимн южноамериканскому фашизму. Гнев поднимался в Джеке следом за страхом и унижением. Мысленно попрощавшись с Эми, он шагнул к роялю. Мужчина в белом смокинге механически ему улыбнулся.
На рояле стоял большой аквариум, на дне которого набрался зеленый сугробик чаевых. Джек взялся за стеклянный край, чуть напрягся – и отломил кусок. Золотистое силовое поле мимолетно проявилось. Пианист ошарашенно взирал на него. Джек раскрошил в кулаке стекло, протянул руку, отогнул нагрудный карман смокинга и высыпал стеклянный песок туда.
«Не плачь по мне, Аргентина» оборвалась.
– Еще раз сыграешь эту песню, – сказал Джек, – и я тебя убью.
Удаляясь, Джек подумал, что ему следовало бы стыдиться столь дешевого способа самоудовлетворения.
Но почему-то ему стыдно не было.

12.00
Гроб Кристалис на кладбище нес один только Тролль. Огромный начальник охраны джокертаунской больницы баюкал гроб на руках, словно спящего ребенка. За ним выстроилась остальная траурная процессия. Там снова читали молитвы, а отец Кальмар освятил могилу фимиамом и святой водой. Тахион взял горсть земли и медленно высыпал ее на гроб. Крышка отозвалась глухим, царапающим звуком, похожим на тот, который издает прошедший по стеклу коготь, и Тахион содрогнулся.
Солнце казалось распухшим и каким-то нездоровым шаром, плавающим в пелене летнего нью-йоркского смога. Тах жаждал, чтобы все поскорее закончилось. Мертвец похоронен. Теперь его ждала Атланта. Однако надо было еще приветствовать пришедших и вынести тридцать минут человеческих рукопожатий. Тах решил хоть отчасти избавить себя от пакостности. Он вытащил пару красных лайковых перчаток и натянул их на свои тонкие белые руки.
– Привет, отец, – произнес знакомый голос справа.
– Рад снова тебя видеть, Даниэль.
Тахион не смог сдержаться. Он бросился к Бреннану, сжав человека в жарком объятии и демонстрируя открытые чувства, которые, как он знал, тот едва выносил. Резко втянув в себя воздух, Тах отстранился от Бреннана и пристально посмотрел на него.
– Нам надо поговорить. Идем.
Они прошли дальше по кладбищу, пока их частично не заслонило несколько причудливых надгробий. Из-за плачущего ангела Тахион посмотрел на женщину, которая с любопытством смотрела им вслед.
– Надо думать, что эта красивая блондинка – Дженнифер.
– Да, – подтвердил Бреннан.
– Я бы сказал, что ты везунчик, но это не кажется уместным, когда на тебя пытаются повесить убийство. Ты поэтому вернулся?
– Отчасти. Но в основном я здесь для того, чтобы выяснить, кто ее убил.
– И как идет расследование?
– Не слишком хорошо.
– Есть теории?
– Я подумал, что это мог сделать Кин.
Тахион покачал головой.
– Не вижу смысла. Мы заключили договор, по которому ты уехал из города и закончил войну. Зачем ему рисковать и снова начинать череду убийств?
– Кто знает? Я буду копать, пока что-нибудь не выскочит.
Тах сухо посоветовал:
– Только постарайся, чтобы оно не вскочило на тебя. Мне хотелось бы тебе помочь, но я должен вернуться в Атланту. Ты будешь держать со мной связь?
– Нет. Как только я с этим закончу, мы с Дженнифер уедем из Нью-Йорка, и на этот раз навсегда.
– Если не будешь держать связь, то хотя бы будь осторожен.
– На это я согласиться могу.

13.00
Пидмонт-парк был забит людьми. Спектор проталкивался сквозь толпу к помосту. В облегающем черно-белом костюме он чувствовал себя идиотом. Под гримом его кожа задыхалась. Он едва успел в парк вовремя. В костюмерной лавке народу было как сельдей в бочке. В основном джокеров. К счастью, из-за митинга в парке улицы опустели. Он оставил собственную одежду и другое имущество в шкафчике. Ключ был заправлен в рукав его трико.
Он все еще оставался метрах в ста от платформы. Там уже проверили микрофоны, но Хартманна пока не было. По толпе медленно двигалась тень. Спектор задрал голову, прикрывая ладонью глаза от яркого солнца, и увидел, что Черепаха бесшумно скользит над ними к сцене, которую готовят к прибытию сенатора. Раздались аплодисменты и даже приветственные крики. В толпе собрались преимущественно джокеры, хотя пришли и натуралы, которые в основном собиралась по краям толпы.
– Смотри, мама: смешной дядя.
Маленькая девочка-джокер указывала пальчиком на Спектора. Она сидела в видавшей виды коляске с цветком в руке. Руки и ноги у нее были до невозможности тощие и усеянные шишками. Казалось, что каждая конечность была сломана раз по двадцать.
Спектор бледно ей улыбнулся, надеясь, что благодаря гриму его губы кажутся толще.
Мама девочки улыбнулась ему в ответ. По ее коже расползались узоры из красных пигментных пятен. Прямо на глазах у Спектора один из кругов свернулся в небольшую точку и изверг кровь. Женщина стерла ее быстрым, смущенным движением. Взяв у дочки цветок, она протянула его Спектору. Спектор поднял руку и принял его, однако постарался не прикоснуться к ее коже. Ему, натуралу в толпе джокеров, пусть и наряженному мимом, было очень не по себе.
– Сделай что-нибудь смешное, – попросила малышка. – Мама, пусть он сделает что-нибудь смешное.
Вокруг одобрительно зашумели. Спектор медленно повернулся, пытаясь что-нибудь придумать. Его еще ни разу в жизни не обвиняли в том, что он смешной. Он попытался удерживать цветок в равновесии на кончике пальца. Как это ни удивительно, у него получилось. Воцарилась мертвая тишина. Пот стекал с его накрашенного лба прямо на глаза. Он тяжело дышал. Было по-прежнему очень тихо.
Рука в перчатке промелькнула перед лицом Спектора и схватила цветок. Она сунула стебель между накрашенных губ и взметнулась в жеманном жесте. В толпе начали смеяться. Второй мим низко поклонился и медленно выпрямился.
Спектор отступил на шаг. Второй мим быстро схватил его за локоть и покачал головой. Вокруг снова захихикали. Этого Спектору было совершенно не нужно. Он не только оказался в центре внимания, но и по-прежнему оставался далеко от намеченного места. Хартманн может начать речь в любую минуту, и тогда Спектор не успеет вовремя к нему подобраться.
Второй мим посмотрел вниз, скорчил рожу и указал на ноги Спектора. Спектор инстинктивно посмотрел вниз и ничего там не увидел, но рука второго мима как раз схватила его за подбородок, заставив вздернуть голову. Это вызвало еще более бурный смех. Мим схватился за бока и беззвучно захохотал. Спектор потер рот: он прикусил язык. Под нарисованной улыбкой он заскрипел зубами.
Второй мим упер палец Спектору в макушку и заплясал вокруг него, а потом остановился перед Спектором и потянул его за щеки.
Спектор не выдержал. Пора избавляться от этого ублюдка. Он шагнул ближе и поймал его взгляд. Не отводя глаз, он отпустил боль на свободу, поймав начавшего падать мима за плечи. Медленно опустив его на землю, он сложил ему руки на груди. К тому моменту, как этот идиот оказался на вытоптанной траве, глаза у него уже остекленели от смерти и изумления. Спектор всунул трупу в руки цветок и мелодраматично захлопал в ладоши. В толпе хохотали и одобрительно кричали. Кто-то хлопал его по плечу, кто-то смотрел на мима, ожидая, что тот сейчас встанет.
– Друзья мои! – Усиленный громкоговорителями голос зазвучал с помоста. Толпа дружно повернулась туда. Спектор чуть ссутулился и начал проталкиваться дальше. – Сегодня нам выпала возможность услышать того единственного человека, который способен провести нас через ближайшие непростые годы. Человека, который проповедует терпимость, а не ненависть. Человека, который объединяет, а не сеет рознь. Человека, который готов вести людей, а не гнать, словно стадо. Представляю вам будущего президента Соединенных Штатов Америки, сенатора Грега Хартманна.
Аплодисменты оглушали. Раздались странные вопли и свист, джокерские звуки. Спектору в ухо заехал локтем какой-то урод с руками, свисавшими до колен. Спектор оттолкнул его и двинулся дальше.
– Благодарю вас. – Хартманн помолчал, дожидаясь, пока аплодисменты и приветственные крики затихнут. – Большое всем вам спасибо.
Теперь Спектор уже его видел, но на таком расстоянии контакт взглядов оставался невозможным, даже если бы Хартманн посмотрел прямо на него. Толпа напирала на помост. Спектор плыл на волне, состоящей из пародий на людей. Его узкие плечи помогали ему проталкиваться вперед. Еще минута-другая, и он окажется там, где надо.
– Мне называют проджокерским кандидатом. – Хартманн вскинул руку, не давая хода новой вспышке оваций. – Это не совсем верно. Я всегда превыше всего ставил одну идею. Она состоит в том, что наша страна должна оставаться именно такой, какой ее задумывали отцы-основатели. Равные права для всех, гарантированные законом страны. Ни один человек не выше других. Никто, какой бы властью он ни был облечен, не имеет никаких привилегий перед законом.
Хартманн сделал паузу. Толпа снова зааплодировала.
Спектор оказался уже всего в тридцати метрах от помоста. На Хартманне был бежевый костюм. Его тщательно подстриженные волосы шевелил ветерок. Агенты Секретной службы стояли вокруг помоста, их глаза были защищены темными очками. Взгляд сенатора скользнул по толпе, но прошел мимо Спектора. Ему нужно будет максимально сосредоточиться, чтобы зацепить его взгляд в момент контакта. Если он вообще произойдет.
– Мне нужна ваша помощь, чтобы наша партия сделала меня своим кандидатом и я смог стать вашим следующим президентом. – Хартманн протянул руки к толпе. – Ваше присутствие здесь, в Атланте, сможет помочь мне только в том случае, если ваши демонстрации будут мирными. Любое нарушение порядка, будь оно даже спровоцированным, обязательно обернут против нас. У вас есть возможность сделать простое, но красноречивое заявление. Такое же заявление, какое сделали Махатма Ганди и Мартин Лютер Кинг. Что насилие – это отвратительно. Что вы не будете его допускать ни при каких обстоятельствах.
Взгляд Хартманна снова скользил по толпе, прямо в сторону Спектора. Спектор затаил дыхание и сосредоточился. Боль выла у него в голове. Еще чуть-чуть… Спектор встал на цыпочки. Их взгляды встретились…
…какой-то звук. Агент Секретной службы сбил Хартманна с ног. Стрельба. Раздались крики, люди попытались бежать – но стояли слишком тесно друг к другу. Спектор посмотрел в сторону холма. На вершине оказалось человек сто в мундирах Конфедерации. Их ружья выплюнули облачка дыма, а потом в парке защелкали выстрелы.
Хартманн исчез. Другого шанса не будет – по крайней мере, здесь и сейчас. Спектор отпрыгнул за спину джокеру, который был втрое шире нормальных людей. Не имело значения, куда именно тот двинется. В любом месте будет безопаснее, чем здесь. Над их головами со свистом пронесся Черепаха. Еще несколько залпов – и пальба прекратилась. Спектор наступил на что-то, затрещавшее у него под ногами. Раздался стон. Он вцепился в кожаный ремень джокера, на котором было написано золотом: НЕГАБАРИТ ПО ШИРИНЕ.
«Вот уж точно», – подумал Спектор. Однако в кои-то веки он был рад, что оказался рядом с жирным уродом.

18.00
Из конца коридора Маки смотрел, как высокий худой мужчина с кожей цвета кофе с молоком закрывает и запирает дверь номера 1531, как и сказал дер Манн, Человек. Ему пришло в голову, что Америка действительно развращена: его покойные товарищи по «Фракции Красной Армии» были правы. Где еще увидишь, как ниггер напяливает на себя костюм, за который заплачено денег больше, чем у Маки Мессера было за всю его жизнь, и прогуливается по городу под руку с белой женщиной?
Мысленно он посмеялся над тем, как его цель попыталась замаскироваться. Вид у нее был точь-в-точь как у уличной девки, выползшей на непривычный дневной свет. И это было правильно. Просто шлюха – еще одна гребаная шлюха. Которая соблазнила Человека и заплатит за это.
Они повернули в другую сторону, к лифтам. Он откачнулся от стены, где стоял рядом с огнетушителем. Здесь их приканчивать нельзя. Он уже думал о «них» – и это было вполне логично: нельзя оставлять свидетелей. А все потому, что это безумное буржуазное пристанище изнутри пустое, как и вся культура, которая его породила, так что с десятка этажей можно было увидеть, что происходит на галереях, выходящих в фойе. Ему надо будет действовать скрытно: Человек высказал все очень четко.
Но тут проблем нет. Маки Нож типа штучка тонкая. Как в той песне. Он пойдет за ними и увидит, когда будет пора.
Может, он даже поедет с ними в лифте. Он облизнулся, смакуя шутку. Это будет очень круто. Они его не заподозрят. Они его даже не заметят. Может, у них любовь. Может, у черного уже стоит.
Он двинулся вперед.
– Эй, ты! Не торопись!
Обладатель голоса схватил его.
Маки повернулся. Невысокий белый мужчина в коричневом костюме стоял рядом. Из уха у него свисал проводок. Гостиничный детектив. Градация полисменов въелась Маку в подкорку, еще когда он ковылял по булыжникам Санкт-Паули. Он держался как можно незаметнее, стоял у входа в комнату, где постукивал льдогенератор, растворялся в подсобке, когда кто-то оказывался рядом. Однако даже ему не удалось стать полным невидимкой, повиснув здесь, над шестьюдесятью метрами пустоты, в этом странном вывернутом наизнанку месте.
Тип в костюме хватил его за локоть. С Маки Мессером так нельзя.
– Тебе повезло, – сказал он.
Он приложил палец к скуле мужчины и включил самый кончик.
Хлынула кровь. Мужчина вскрикнул и согнулся пополам, прижав ладонь к щеке. Маки прошел сквозь стальную противопожарную дверь и побежал вниз по лестнице. Ему нельзя упустить добычу. Женщины вечно меняют свои планы – неизвестно, когда она снова вернется к себе в номер.

Спектор сидел на краю кровати, подтянув под себя ноги. Вернувшись, он почти удивился, найдя свой номер убранным. Он уже очень давно не останавливался в гостиницах. Теперь он то пытался придумать следующий ход, то смотрел телевизор. Сейчас все его внимание было приковано к экрану. Местный корреспондент, стараясь не выглядеть растерянным, брал у Хартманна интервью в кулуарах отеля.
– Сенатор, вы считаете, что к случившемуся сегодня днем как-то причастен преподобный Барнет?
Репортер протянул сенатору микрофон. Чуть помедлив, Хартманн ответил:
– Нет. Я считаю, что, несмотря на все наши разногласия, Лео Барнет не опустился бы до подобной тактики. Преподобный – человек чести. – Хартманн закашлялся. – Однако я полагаю, что те люди, которые сорвали митинг, скорее всего, разделяют многие из его опасно узких взглядов. Именно такую фанатичную нетерпимость мы все и должны стремиться уничтожить. Лео Барнет хочет решить проблему, спрятав от общественности дикие карты. Я хочу преодолеть саму ненависть.
Хартманн откинулся на спинку кресла, сложил руки и посмотрел прямо в камеру.
– Однако парень хорош, – сказал Спектор. – Только это ничего не меняет.
Камера переключилась обратно на студию. Чернокожая ведущая повернулась к своему партнеру.
– Поблагодарим Говарда за это интересное интервью. Дэн, что полиции удалось узнать об устроителях беспорядков?
– Боюсь, что очень немногое. Несколько из них находятся под арестом – их захватил Черепаха, – но они отказываются сотрудничать со следствием. – Ведущий постучал большими пальцами друг о друга. – По слухам, большинство из них – члены Ку-клукс-клана, но подтверждений этому пока нет. Хотя беспорядки были явно хорошо спланированы, никто из участников не объявил себя руководителем группы. И пока нет никаких данных о том, откуда взялись подлинные мундиры Конфедерации и мушкеты.
Ведущий нахмурился и перевел взгляд с камеры на чернокожую женщину.
– Ну, я не сомневаюсь в том, что власти сообщат нам, если появится какая-то новая информация по этому странному случаю. – Чернокожая покачала головой. – Хотя использовались только холостые патроны, несколько человек получили травмы из-за возникшей паники. – Изображение переключилось на отснятые кадры паники в парке. Оператор в этот момент бежал вместе с остальными, так что картинка прыгала. – Как минимум один человек, уличный актер, был якобы затоптан до смерти. По иронии судьбы он в этот момент притворялся умершим. Его имя не сообщается в ожидании опознания родственниками.
– Отлично, блин! – проворчал Спектор, отключая телевизор. Хотя бы тут он не попался. Однако это не поможет ему подобраться к Хартманну. Ему даже показалось, что в тот момент, когда они встретились взглядами, что-то его остановило. Нет, конечно. Это просто воображение разыгралось. Чтобы сделать такое, надо обладать способностями Тахиона или Астронома. – Астронома в президенты! – хихикнул он. По сравнению с ним даже Рейган будет хорош.
Он вскочил с кровати и медленно прошелся по выстеленному ковровым покрытием полу, прикидывая варианты. Не исключено, что убить Хартманна у него не получится. Можно забрать деньги и куда-нибудь уехать – возможно, в другую страну. Может, поработать в каком-нибудь казино на Кубе. Нет уж! Он всегда делал то, за что ему платили деньги. Опять эта гребаная этика! Не мешает ему убивать людей, но не позволяет нарушить договор.
Он вздохнул и направился к телефону. Тони – это его единственная возможность, он знал это с момента их встречи у лифтов. Что не мешает ему чувствовать себя полным дерьмом. Он набрал номер и стал ждать. Ему ответил незнакомый женский голос.
– Могу я поговорить с Тони Кальдероне?
– Сейчас он не может подойти к телефону. Ему что-то передать?
Голос женщины звучал устало.
– Ну, передайте ему, что звонил Джеймс. Он будет знать, кто я. Скажите, что я хотел бы уточнить насчет его предложения поужинать.
Спектор почти удивился тому, насколько спокойно и вежливо он разговаривает.
– Да, Джеймс… э-э… а как ваша фамилия?
– Просто Джеймс. Он поймет, кто я.
– Я ему передам.
– Спасибо.
Спектор повесил трубку и вздохнул. Может, заказать в номер стейк и понадеяться на то, что по телевизору сегодня снова будут «Персики»? «Если это – американская команда, – подумал он, – то мы все в заднице!»

20.00
Софиты слепили Джеку глаза. Длинные объективы телекамер были наведены на него словно дула винтовок. Ручеек волнения подтачивал ему колени. Он не делал такого уже много лет.
Он посмотрел прямо в прожекторы, одарил мир кривоватой улыбкой (наработанные привычки возвращаются: отлично) и сказал:
– Тридцать первый штат, Золотой штат, горд отдать свои триста четырнадцать голосов за права джокеров и следующего президента, сенатора Грега Хартманна!
Рев. Аплодисменты. В воздух взлетели нелепые шляпы и планеры. Джек постарался выглядеть благородным, жизнерадостным и торжествующим, пока свет не переключили на председателя штата Колорадо.
«Вот тебе, Рональд Рейган! – подумал он. – Учись, как надо работать на камеры!»
Он спустился с небольшой красно-бело-синей подставки, которую принесли специально для этого. Тип из Колорадо, не уверенный в общем числе голосов, лепетал что-то несвязное. К счастью, делегация Колорадо предпочла Джексона и Дукакиса. После первого голосования Хартманн получил 1622 голоса, Барнет – 998, а Джексон, Дукакис и Гор делили между собой оставшиеся. Ни один из кандидатов не был и рядом с победой.
В зале воцарился хаос, а комментаторы тем временем начали выдавать мудрые соображения и осторожные прогнозы относительно того, что будет дальше. Правило Девять-це переставало работать после первого голосования, и представители кандидатов обещали неопределившимся делегатам златые горы.
Второе голосование объявили быстро, через тридцать минут после первого, как только руководители кампаний смогли получить цифры, сказавшие им о тенденциях в зале. Хартманн приобрел примерно пятьдесят голосов, в основном за счет Дукакиса и Гора.
Съезд рассыпался на множество потных совещаний, а комментаторы тем временем пытались решить, следует ли считать пятьдесят голосов «тенденцией» или просто «уклоном» в пользу Хартманна. У представителей кандидатов начинались судороги при одной мысли об ускользающих из их рук делегатах.
Хаос царил четыре часа. К тому моменту, когда Джим Райт перед самой полуночью со слипающимися глазами объявил третье голосование, три коммерческих канала не выдержали бездействия и перешли на свой обычный летний режим повторных показов и «Джонни Карсон шоу». Только Пи-би-эс освещали события для нескольких тысяч упертых политических наркоманов.
Хартманн набрал ровно тысячу восемьсот голосов. Тенденция стала вырисовываться. Шляпы и планеры взмыли к потолку. Джек схватил подставку и подкинул в воздух метров на тридцать, превратив в кувыркающийся звездно-полосатый знак триумфа, а потом потянулся и аккуратно ее поймал, не позволив, чтобы она кому-то вышибла мозги.
Празднование у Джека в номере длилось несколько часов. Он уже ковылял к кровати, когда сообразил, что ему следовало позвонить Бобби. Даже если бы ею оказалась та звездулька, двинутая на целлюлите, Джек, наверное, смог бы устроить ей достаточно полезной физической активности, которая бы подняла ей настроение.

22.00
…Торговый центр «Пичтри», весь в кафеле, экзотический такой… Они шли под руку. Сара выпила две рюмки вина. Она пила впервые за долгое время – больше чем за год. Она вообще никогда не пила много спиртного – за исключением нескольких недель после турне.
Рикки развлекал ее свежими анекдотами про кандидатов, объезжающих округа.
– Или вот еще: если Дукакис, Хартманн и брат Лео поплывут вместе по озеру Ланир, а у катера взорвется мотор и он потонет, то кто будет спасен?
– Страна, – ответила Сара. – В последний раз я его слышала про Рейгана, Картера и Андерсона. Но ты слишком молод и не помнишь.
– Нет ничего нового под луной, Рози. Но в восьмидесятом мой возраст уже был достаточным, чтобы голосовать… правда, только-только достаточным.
– Ты, наверное, считаешь меня развратной старухой: ты мне в сыновья годишься.
Она нахмурилась: это еще что такое? «Полегче», – приказала она себе.
Рикки похлопал ее по руке:
– Очень надеюсь, что это так, Рози.
И он тут же рассмеялся, показывая, что шутит. Тем не менее она невольно напряглась.
Тонкий ручеек звуков тек по коридору, слышный между взрывами их смеха.
– Что это за песня? – спросила она.
Он насмешливо выгнул бровь.
– Разве ты не знаешь? – Она знала, но просто чувствовала потребность что-нибудь сказать. – Это «Маки-Нож». В репертуаре всех певцов в дешевеньких барах Северного полушария. Видишь ли, тут сломался музыкальный центр, и они наняли белого парня, чтобы он расхаживал и свистел.
Она засмеялась и на секунду сжала его руку.
«Черт. Что я делаю?»
Она оглянулась, словно ища какой-то внешний источник своего поведения.
Какое-то движение сзади. Она облизнула внезапно пересохшие губы и заставила себя посмотреть в сторону, словно восхищаясь броскими нарядами на безголовых серебряно-черно-оливково-зеленых манекенах в витрине какого-то бутика.
– Кто-то идет за нами. Нет, не оглядывайся!
– Ты меня обижаешь, Рози. Я ведь репортер, ты не забыла? Я не спал на твоем семинаре!
Он глянул в сторону, а потом снова устремил взгляд вперед.
– Просто какой-то парнишка в кожаной куртке. – Его безупречно гладкий лоб нахмурился. – Похоже, у него горб. Невезучий сукин сын!
Она снова оглянулась.
– Ну-ка, прекрати, а то превратишься в соляной столб! Это ведь ты потребовала незаметности!
– Мне его вид не нравится, – сказала она. – Он… ощущается как-то не так.
– Инстинкты закаленного репортера. Очень сильно закаленного.
– Это ты смеешься над моим возрастом?
– Над тем, что ты выпила. – Он снова похлопал ее по руке. – Так держать. Типа напевать, когда тебе страшно. Не останавливайся. Держи голову выше. Не показывай ему, что боишься. Это включает всяческие первобытные нордические инстинкты.
Она сражалась с мышцами шеи, которые пытались повернуть ее голову в сторону кожаного паренька.
– Считаешь, он может оказаться помощничком Барнета?
– На этом съезде такое бывало, Рози. Вот будет смеху-то, если на нас накинутся, подозревая, будто мы сторонники Хартманна!
На этот раз она все-таки обернулась. Он шагал вперед, держа руки в карманах: то белая кроссовка, то черная. Рикки не ошибся: одно плечо было явно выше другого.
И в том, как он не обращал на них внимания, было нечто слишком нарочитое.
Хорошо хоть, что он действительно щуплый и низкий. Но, с другой стороны, Рикки ведь не Арнольд Шварценеггер!
Как только они свернули за угол, Рикки схватил ее за руку – и они бросились бежать. Сара покачивалась на своих модных шпильках, вечерние туфли Рикки громко шлепали по прорезиненной дорожке. Переход крутился и изгибался. Она то и дело оборачивалась, но признаков преследования не было.
Они сбавили скорость. Сара жадно хватала ртом воздух, и Рикки из сострадания сделал вид, будто задохнулся.
– Еще один поворот, и мы вернемся в «Хайатт», – сказал Рикки. – Очередной потенциально неприятной конфронтации удалось избежать. Вот как мы, люди восьмидесятых, решаем проблемы.
Они завернули за угол – и он оказался там. Прижался спиной и щекой к прохладному кафелю, оценивающе глядя на них. Он начал насвистывать «Маки-Нож».
Сара схватила Рикки за запястье и поспешно утянула обратно.
– По-моему, ты неправа, Рози, – заметил он. – Нам следовало просто смело пройти мимо него.
– Разве ты не понял? – Ее охватил ужас. Он горел в ее глазах, словно раскаленная проволока. – Как он оказался впереди нас?
– Через какой-нибудь служебный ход. Мы уже рядом с отелем. Если он что-то начнет, мы сможем устроить большой шум, и кто-нибудь придет нас спасать.
И тут он выскочил из стены прямо на них. Словно акула.
Рикки с изяществом танцора завел Сару себе за спину.
– Какого черта ты вытворяешь?
– Весело-весело! – сказал парнишка с сильным немецким акцентом и расхохотался, брызжа слюной. – Сегодня все рухнут.
Воздух громко вибрировал и давил, словно влажная ночь за стенами искусственной прохлады «Пичтри». Паренек по-каратистски замахнулся, метя Рикки в шею.
Рикки недаром был прекрасным теннисистом. Его рефлексы оказались на высоте: он блокировал удар своей тощей рукой.
Ребро ладони прошло сквозь нее. На секунду что-то пронзительно взвизгнуло, словно электропила, попавшая на сучок в доске, а потом предплечье и кисть Рикки просто вроде как отвалились.
Рикки застыл, глядя на алое кольцо крови, бьющей из облаченной в рукав пиджака культи. Сара завизжала.
Рикки вскинул руку, направив струю крови в глаза нападавшему. Паренек отшатнулся, вытирая глаза. Рикки бросился на него, размахивая руками.
– Рози, беги!
Ноги ей не повиновались. Рикки колотил паренька культей и неумело сжатым кулаком. Это выглядело как избиение малышей: Рикки был на голову выше, и руки у него были сантиметров на пятнадцать длиннее…
Этот звук повторился. Сара поняла, что будет слышать его всю оставшуюся жизнь, стоит ей только попытаться закрыть глаза. Она ощутила запах, похожий на горящие волосы.
Рука у Рикки отвалилась у самого плеча. Его кровь вырвалась на стену – белую с мозаичным синим, зеленым и желтым рисунком.
Он повернул к ней лицо мученика.
– Рози, – сказал он – и его десны были кровавыми вспышками, – прошу тебя, беги, ради бо…
Рука взмахнула почти игриво. Его нижнюю челюсть отрезало вместе с остатком слова. Его язык полоскался без опоры мерзкой пародией на страсть.
Она повернулась и бросилась бежать. Звуки бойни продолжали ее преследовать. Когда она свернула за угол, у нее отломился каблук. Она упала на колено – и звук столкновения получился резким, как выстрел. Ее проволокло шагов двадцать и бросило на стену. Она попыталась встать, но нога не выдержала ее веса, и она тяжело рухнула на кафель.
– Ох, Рикки! – прорыдала она. – Прости!
Она просила прощения за то, что не смогла воспользоваться шансом на спасение, за который он заплатил своей жизнью, за странную постыдную волну облегчения, пришедшую вместе с ужасом при мысли о том, что ей не придется гадать, что между ними произойдет в очередную ночь у него в номере.
Она начала ползти на локтях, подняв колени, переезжая на попе. Он появился из-за угла – и показался ей четырехметровым гигантом. Его куртка и открытые части тела были залиты кровью, казавшейся неестественно яркой в свете люминесцентных ламп. Он улыбался, щеря зубы, похожие на неровный забор.
– Дер Манн шлет привет.
Она упрямо отползала от него. В мире не осталось ничего, кроме движений этой безнадежной гонки.
…И голоса дальше по коридору, поднимающиеся от того места, где переход из отеля проходил над улицей. Группа делегатов со значками Джексона вышла из-за угла: черные, немолодые, хорошо одетые, радостно обсуждающие неожиданный взлет популярности их кандидата в самом конце дня.
Убийца в кожаной куртке поднял голову. Какая-то низенькая тетка в платье цвета сомо с бантом под пышной грудью увидела его, залитого кровью, – и его жертву, разбросанную по коридору у него за спиной. Она прижала кулаки к щекам и завопила как резаная.
Паренек обжег Сару взглядом.
– Вспомни Дженни Таулер, – прорычал он… и ушел сквозь стену.

11.00
«Мой!»
Кукольник ощутил приближение обжигающей, искореженной угрозы. Грег повернулся в тот момент, когда Маки вышел из стены его спальни с кривой улыбкой над кривыми плечами.
Его рука до самого локтя была покрыта крупными красно-коричневыми пятнами, которые могли быть только одним.
«Мой!»
– Все гребаные гостиничные номера выглядят одинаково, – сказал Маки.
– Убирайся отсюда! – рявкнул Грег.
С подбитого лица Маки испарилась улыбка.
– Я хотел доложить, – проговорил он с еще более заметным, чем обычно, немецким акцентом. – Я шлепнул ниггера, но баба…
«Мой! Он мой!»
Грега удивило, что он вообще слышит Маки сквозь вопли Кукольника. Сила неудержимо билась в преграду Грега, снова, снова и снова. Маки распространял вокруг себя открытое, злобное безумие, которое сочилось из пор парня, словно вонь от тухлого мяса, и расстилалось перед Кукольником, словно гнилостный пир.
Грегу необходимо было срочно избавиться от Маки, иначе он окончательно потеряет власть над собой.
– Вон! – отчаянно повторил Грег. – Здесь Эллен.
Маки скривился в усмешку и задергался, беспокойно переступая с ноги на ногу.
– Ага, знаю. В той комнате, смотрит проклятущий телевизор. Там показывают похороны Кристалис. Я ее видел, а она меня – нет. Я мог запросто ее распилить. – Он облизнулся. Его нервный взгляд хлестнул по телу Грега словно удар кнута, а Кукольник еще сильнее забился о решетку. – Я не знаю, где Моргенштерн, – признался он наконец.
– Так пойди и найди ее.
– Я хотел увидеть тебя! – прошептал Маки, словно влюбленный, и голос его был похож на мягкий наждак.
Похоть была медовым сиропом, золотым, питательным и сладким.
Кукольник завопил от голода. Клетка у Грега в голове начала рассыпаться.
– Убирайся отсюда! – прошипел он сквозь стиснутые зубы. – Ты не убрал Даунса, а теперь говоришь, что не можешь найти Сару. На черта ты мне нужен? Ты просто бесполезный молокосос, даже со всей своей способностью.
Он с Маки всегда осторожничал: ублажал, потакал его самомнению. Даже когда Кукольник контролировал эмоции горбуна, Грег боялся Маки: использовать его было все равно, что работать с нитроглицерином. Со стороны это не кажется сложным, но ошибиться можно всего один раз. Грегу показалось, что он сейчас совершил эту ошибку: лицо Маки стало мрачным и холодным. Похоть стремительно сменилась чем-то гораздо более простым и опасным. Правая рука Маки неосознанно начала вибрировать, так что воздух вспорол угрожающий вой.
– Нет, – сказал Маки, тряся головой. – Ты не знаешь. Ты – Человек. Я люблю…
Грег прервал его. Если уж будет взрыв, то пусть он хотя бы окажется мощным.
– Я приказал тебе убрать двух людей, которые нам опасны. И они оба сейчас живы, пока ты рассказываешь мне, как ты хорош и как много я для тебя значу.
Маки заморгал и дернулся.
– Ты не слушаешь…
– Да, не слушаю. И не буду слушать, пока ты не подчистишь все до конца. Понял?
Маки неуверенно шагнул к Грегу, поднимая руку. Его пальцы опасно размывало.
Грег продолжал смотреть прямо на него. Никогда в жизни ему еще не было так трудно. Кукольник бешено метался у него в голове, бессвязно бормоча и бурля от близости Маки и эмоциональной волны, докатившейся до него. Грег понимал, что у него остались считаные секунды, а потом Кукольник вырвется окончательно и наступит полное безумие. Если туз сделает еще один шаг, если взмахнет рукой…
Грег сотрясался от напряжения.
– Приходи ко мне потом, Маки, – прошептал он. – Когда все будет сделано, и не раньше.
Маки опустил руку и глаза. Окружавший его алый ореол насилия чуть поблек.
– Хорошо, – тихо проговорил он. – Ты – Человек. Да.
Он протянул руку, которая уже благополучно успокоилась, и Грег справился с желанием попятиться и броситься бежать. Он сосредоточился на том, чтобы удержать Кукольника еще на мгновение.
Сухие пальцы Маки скользнули по щеке Грега со странной нежностью, цепляясь за щетину.
Грег закрыл глаза.
Когда он открыл их снова, Маки уже исчез.

Проведя пальцами по струнам, Тахион заставил скрипку мелодично вздохнуть. Агент Секретной службы медленно и тяжело повел головой из стороны в сторону, напоминая быка, ищущего раздражитель. Тах вежливо кивнул ему. Мужчина заметно повеселел, воровато оглянулся и быстро шагнул туда, где инопланетянин сидел по-турецки у двери в номер Флер. В коридоре было довольно шумно: в одном из номеров по соседству шла веселая вечеринка.
– Привет!
– Привет.
– Моя дочка от вас без ума, и она меня убьет, если узнает, что я с вами встречался, но не взял у вас автограф. Вы ведь не откажетесь?
– Нет, мне очень приятно. – Тах достал из кармана блокнот. – Как ее зовут?
– Трина.
«Трине с любовью». Он поставил размашистую подпись.
– Извините… а что вы здесь делаете?
– Я собираюсь сыграть на скрипке для леди из этого номера.
– О, небольшой роман, да?
– Надеюсь. Я не собираюсь ничего такого устраивать. Мне можно остаться?
Агент пожал плечами:
– Ага, почему бы и нет. Но если будут жалобы…
– Не беспокойтесь.
Тах взял смычок и пристроил скрипку под подбородком. Несколько лет назад он переложил шопеновский этюд ля бемоль для скрипки без сопровождения. Ноты слетали со струн хрустальными бусинами, словно вода, нежно журчащая по камням. Однако в радости скрывался призвук печали.
«Женские лица. Блайз, Ангеллик, Рулетка, Флер, Кристалис. Прощай, старый друг!» Дверь номера резко распахнулась. Тах встретился с обжигающим взглядом ее карих глаз. «Здравствуй, любимая?»
– Что вы делаете? Почему не оставляете меня в покое? Прошу вас, пожалуйста, просто оставьте меня в покое!
Ее волосы в беспорядке упали ей на лицо.
– Не могу.
Она упала перед ним на колени, больно сжав ему плечи:
– Почему?
– Сам не могу понять. Как же мне объяснить это тебе?
– Вы извращали и портили все, к чему вам стоило только прикоснуться. И теперь вы пытаетесь проделать это со мной!
Он не стал с этим спорить. Не мог с этим спорить.
– Мне кажется, что мы смогли бы помочь друг другу поправиться. Смыть чувство вины.
– Это может сделать только Бог.
Он осторожно прикоснулся кончиком пальца к прядке ее волос.
– У тебя ее лицо. А душа у тебя не ее?
– Идиот проклятый! Вы превратили ее во что-то, чего никогда не существовало!
Флер резко отдернула голову. Его пальцы скользнули по ее щеке – и он почувствовал влагу. В своем стремительном отступлении она оказалась в нескольких шагах левее него. Она прижалась лбом к стене – и вся ее фигура застыла в мучительной боли. Тах поднес смычок к струнам. Начал играть.

24.00
В латексной маске клоуна Грег превратился просто в очередного джокера, пытающегося найти прохладу в липкой духоте Атланты. Температура не опускалась ниже тридцати – тридцати пяти градусов, ветерок ощущался, как передвижная сауна. Маска превратилась в печь, но он не осмеливался ее снять.
Сбежать из отеля удалось не сразу. Эллен наконец заснула, но невозможно было угадать, когда она проснется. Ему претил риск, однако с Кукольником надо было что-то делать.
Его способность приобретала силы отчаяния. Грег опасался, что его попытки вырваться уже стали слишком заметными для окружающих.
Выброшенные планеры «Летающие тузы», превращенные в «Гребаных летающих джокеров», хрустели у Грега под ногами. Он перешагнул через дождевой сток и оказался в Пидмонт-парке. Среди деревьев и вокруг поросших травой холмов сновали неясные фигуры. Полиция регулярно патрулировала вокруг парка, стараясь не пускать туда джокеров и всех остальных, но Грег без особого труда смог проскользнуть мимо них в темноту и проникнуть в сюрреалистический мир парка.
Стоило ему там оказаться – и город у него за спиной моментально исчез. Палаточный городок воздвигся на одном из склонов, распространяя вокруг себя громкий смех и свет. Костер горел где-то рядом. Он слышал пение. Джокеры, проходившие перед языками пламени, отбрасывали на траву длинные подвижные тени. Дальше в парке, за палатками, Грег увидел фосфоресцирующее сияние: сюда съехалось столько джокеров, кожа которых светилась, вспыхивала или сияла, что они взяли за правило каждую ночь в темноте собираться на вершине одного из холмов, словно люди-светлячки. Сделанный фотографом агентства ЮПИ снимок стал одним из самых популярных изображений, запечатлевших этот своеобразный съезд за рамками съезда.
Грег двигался по парку, следуя указаниям Кукольника, ощущая натяжение мысленных ниточек от марионеток, находившихся в толпе. Их в парке оказалось множество: в основном давние жители Джокертауна, чьи неврозы и причуды были для Кукольника знакомой и не раз пройденной территорией. Часто он пренебрегал ими ради удовольствия, которое давало подчинение своей воле новой марионетки, – но сегодня этого не будет. Сегодня Грегу необходимо питание, возможность удовлетворить потребности своей способности, и он выберет быстрый и легкий путь.
Одна из нитей вела к Арахису.
Арахис был его марионеткой с середины семидесятых – одной из тех, кого он использовал во время трагического съезда в 1976 году. Этот джокер был грустным простоватым мужчиной, чья кожа стала ломкой, твердой и болезненной. Он был членом распавшейся организации Гимли, и почти год назад Маки Нож отрезал ему правую руку: Арахис встал между Маки и сестрой Нура аль-Аллы, Кахиной. Вместе с остальными членами организации он после смерти Гимли был арестован, но его быстро выпустили после вмешательства порученцев Грега.
Арахиса всегда тревожила та глубокая ненависть, которую его друг Гимли питал к Грегу. Арахис восхищался тем Хартманном, которого он знал. После освобождения он даже стал добровольцем во время предвыборной кампании в Нью-Йорке и агитировал за Хартманна перед первичными выборами.
Арахис был подобен давней возлюбленной. Грег прекрасно знал, на какие кнопки надо нажимать.
Никто не обращал на Грега особого внимания. Большинство джокеров были без масок, гордо демонстрируя свое джокерство, однако и в масках оставалось достаточно народа, так что Грег не слишком выделялся. Он остановился у края палаточного городка, за толпой, собравшейся вокруг костра, и сел, прислонясь спиной к дереву, на котором висел потрепанный плакат «Свободу Сопливцу!».
Пот капал с его лица на футболку с портретами группы «Блэк Дог».
Арахиса он увидел правее. Грег опустил решетку, отгораживавшую Кукольника: преграда растаяла чересчур быстро, ясно продемонстрировав, насколько слабой стала его власть над своей способностью.
Кукольник рванулся к Арахису, рассматривая цвета тусклого разума этого джокера и выискивая что-нибудь… вкусненькое. Краски разума у Арахиса были простыми и скучными. Разделить его ауру на нити и найти что-то пригодное для Кукольника было несложно. У Арахиса, как и у множества других джокеров, которых он подчинял, эти нити были связаны с сексом. Кукольник прекрасно знал, что большинству джокеров ненавистна собственная внешность, как бы сами они ни пытались отрицать этот факт. Они ненавидели то, что видели в зеркале. Многие находили других джокеров не менее отталкивающими. Фортунато был одним из множества тех созданий, кто извлекал из этой истины выгоду: в Джокертауне был постоянный и активный спрос на проституток-натуралок, готовых развлекать клиентов-джокеров.
Арахис страдал от этого комплекса не меньше других. Его ткани были негибкими и жесткими. Его лицо выглядело так, будто он намазал его глиной, а потом высушил ее на солнце. На его суставах кожа часто трескалась и лопалась, оставляя наполненные гноем, долго не заживающие язвы и болячки. Арахис был уродлив – и Арахису хватало ума понимать, насколько он туп. Такое сочетание было бы достаточно неприятным для натурала. В Джокертуане это было многократно хуже.
Грег знал, что для Арахиса секс был редчайшим соединением боли и наслаждения. Эрекция у него была болезненной, а жесткая кожа трескалась и кровила от трения при половом акте: после этого он мучился многие дни.
Тем не менее вирус дикой карты не приглушил его желания и не мешал жаждать разрядки, которую приносил секс: скорее его либидо было даже выше средней нормы. Арахис был регулярным клиентом самых дешевых джокертаунских шлюх, а когда у него не хватало денег даже на их деловитые услуги, он мастурбировал у себя в койке – поспешно и стыдливо.
Кукольник это знал, прекрасно знал. Кукольник частенько думал, что дикую карту придумали исключительно для него.
Поглаживая разум Арахиса, он увидел желтую пульсацию похоти и понял, что джокер уже несколько дней не удовлетворял ее. Желание и без постороннего вмешательства было сильным. Кукольник потянулся, медленно увеличивая и насыщая свечение, пока оно не вытеснило все остальные цвета. Наблюдавший за Арахисом Грег увидел на его лице гримасу. Джокер встал и отошел от костра. Грег чуть выждал и направился следом.
В золотистом основном цвете были оттенки и полутона: оранжевый поток приглушенного садизма, лазурная тяга к натуралам, кораллово-зеленая лента предпочтения орального секса. Кукольник различал эти грани в каждой марионетке. Желание всегда было сложным, а порой и противоречивым. Обычно все это сдерживалось или даже отрицалось, оставаясь лишь в фантазиях и онанических видениях: небольшие завихрения в общем потоке. Однако Кукольник мог заставить эти тенденции вспыхнуть, превращая их в доминирующие страсти. Он мог заставить человека превратиться в злобного насильника или униженного раба, принудить к совращению ребенка или соблазнению жены друга.
Это было одним из его любимых приемов.
«Делай что хочешь, только быстро. Не забывай про Гимли…»
Это напоминание заставило Кукольника огрызнуться. Он безжалостно толкнул разум Арахиса и стал смотреть, что случится. Арахис забрел на край лагеря, где купа деревьев создала полную темноту. Он казался возбужденным, поворачиваясь всем телом, чтобы смотреть по сторонам. Грег наблюдал за ним, укрывшись за одной из палаток. Похоже, Арахис принял какое-то решение и направился к деревьям.
Грег пошел следом.
Он почти налетел на джокера.
Арахис остановился, зайдя в перелесок всего на несколько шагов. Грег услышал, что именно вызвало эту остановку: тяжелое дыхание и стоны могли говорить только об одном. Арахис застыл неподвижно, наблюдая за трахающейся в уединении парочкой джокеров. Цвета его разума были смятенными и неуверенными.
Кукольник снова к нему прикоснулся.
«Видишь? Ты же не можешь просто стоять и смотреть! Взгляни на нее! Посмотри, как она обхватила его ногами. Смотри, как она двигает задницей, приподнимает бедра, чтобы он погружался глубже: она распаленная, жаркая, влажная. И с ней мог быть ты. Ты ее хочешь. Ты хочешь почувствовать, как она сжимает ногами твои ляжки, ты хочешь, чтобы это твой член погрузился в ее тепло, хочешь, чтобы она стонала тебе в ухо и просила ее трахнуть, уделать посильнее… А потом ты взорвешься в ней…»
Арахис одной рукой потянул пряжку на ремне. Штаны джокера гармошкой сложились на его щиколотках.
«Но она тебя не захочет. Зачем ей Арахис? Ты отвратителен и уродлив, весь жесткий. Ты идиот. Ей станет противно: она почувствует себя испачканной и изнасилованной».
Кукольник чувствовал, как похоть и ярость растут одновременно. Он управлял этим процессом, увеличивая давление, пока не ощутил, что эмоции накалились до предела. «Ты должен быть хозяином. Этого хочешь ты, этого хочет она. Я знаю тебя. Я знаю, о чем ты думаешь, когда себя возбуждаешь…» Кукольник уже просто пел, он был готов. Готов наконец впитать чужие эмоции.
Арахис присел на корточки, выискивая что-то в кустах. Когда он выпрямился, Грег увидел у него в руке толстый сук. Джокер поднял свое оружие.
«Действуй! Ударь его и возьми эту сучку. Ты этого хочешь. Ты должен».
И Грег услышал басовитый насмешливый хохот.
Гимли.
«Где ты, черт подери! – взорвался Грег. – Где ты прячешься?»
«Да прямо здесь, Грегги. Прямо здесь».
Гимли засмеялся – и в этот момент стена карлика стремительно воздвиглась – точно так же, как это было в последние недели. Кукольник завыл от неутоленного желания: ведущие к Арахису нити резко и болезненно оборвались.
– Нет!!!
Непонятно, чей это был крик – Грега или Кукольника. Кукольник ударился о мысленную преграду, пытаясь проломить ее, но было уже поздно. Арахис вздрогнул и обернулся на фигуру в маске джокера. Он выронил сук, а трахавшаяся пара вскочила.
«В чем дело, Грегги? Не справляешься со своим зверьком?»
Кукольник, измученный и ослабевший, скорчился где-то далеко. Испуганный тем, что его увидели, Грег обратился в паническое бегство. Его никогда прежде не застигали в момент разрыва контроля, никогда не замечали. Он слепо ломился по лесу, и его по лицу хлестали ветки. Арахис встревоженно кричал у него за спиной.
Однако от голоса Гимли убежать было невозможно. Гимли всегда был здесь: и когда Грег протискивался между палатками, и когда ковылял из парка на улицы, и когда пробирался обратно в отель.
«Сколько ты еще сможешь его удерживать, Грегги? – язвил карлик. – День? Может, даже два? А потом этот ублюдок сожрет ТЕБЯ. Кукольник вырвется на свободу и проглотит тебя со всеми потрохами».

Спектор не видел их на противоположной стороне вестибюля, но знал, что они там. Группа людей, Хартманн и его приближенные, двигались прямо к нему. Шума почти не было. Спектор сделал шаг им навстречу. Люди смотрели в его сторону, но не замечали его. По мере их приближения у него начал учащаться пульс. Вокруг Хартманна то и дело зажигались вспышки фотокамер. Хартманн протянул Спектору руку.
Спектор поднял руку – и заметил, что на нем надеты белые перчатки и черное трико. Люди начали смеяться и показывать на него пальцами. Спектор стиснул зубы и поймал взгляд сенатора. Он почувствовал, как у Хартманна болезненно вскипает кровь, как начинает прерываться дыхание, как отчаянно колотится сердце, отправляя его в забытье. Мимолетное чувство удовлетворения – и все кончено. Он упал на пол. Полная тишина. Вспышки камер продолжали работать, мельтеша вокруг них. Спектор ударил упавшего ногой, переворачивая на спину. Это оказался Тони. Его лицо было ужасающим, застыв в последнем крике.
Хартманн захохотал, и Спектор поднял взгляд. Его окружили агенты Секретной службы. Они вытащили пистолеты и наставили их на Спектора. Дульные отверстия казались невероятно большими.
Спектор начал было открывать рот, чтобы что-то сказать, но первый выстрел снес ему нижнюю челюсть. Он попытался попятиться, но новые выстрелы сбили его с ног. От него отлетали куски. Один глаз у него померк. В него стреляли и раньше, но такого не было никогда. Он чувствовал, как град пуль волочит его тело по полу. От одной кисти отстрелили несколько пальцев. Погрузился во мрак второй его глаз.
Он завопил – и скатился с кровати, а потом тут же заполз под нее. Звуков пальбы не было. Он подвигал челюстью и пальцами. Его глаза постепенно приспосабливались к темноте. Спектор вылез из-под кровати и включил настольную лампу. В комнате он был один. Щелкнул включающийся кондиционер. Спектор вздрогнул.
– Гребаный кошмар. – Он тряхнул головой и заполз обратно в постель. – Иисусе, ну и кошмар!
Он повозился с пультом телевизора и, наконец, смог его включить. Там шел очередной старый фильм. Он узнал Джона Уэйна. Почему-то вид Герцога его успокоил. Он сунул руку под тумбочку и вытащил бутылку виски. Там оставалось всего полглотка. Он взялся за телефон, чтобы заказать в номер новую бутылку. Завтра же он найдет куда переехать. Вскоре кто-нибудь хватится подлинного Герберта Берда, и Спектор не собирается оставаться в этом номере и ждать, когда в дверь постучит полиция. Он сможет позвонить в отель из своего нового жилища и узнать, не оставил ли Тони ему сообщения. Ему чертовски хотелось, чтобы все уже закончилось и он вернулся в Джерси.

Глава 4
21 июля 1988 г., четверг

01.00
– Ах ты, ублюдок!
Смычок слетел со струн с пронзительным визгом. Хирам гневно смотрел на Тахиона с высоты своего роста. Глаза, затаившиеся глубоко в бледных складках жира, были ярко-красными.
– Хирам, время позднее. Мы все испытываем сильный стресс. Поэтому я не намерен на это реагировать.
Уорчестер с явным усилием взял себя в руки и сказал:
– Я с вечера вторника оставил для тебя двадцать семь сообщений!
Тахион хлопнул ладонью по лбу.
– Ох, предки! Хирам, извини. Сегодня… вчера, – уточнил он, взглянув на часы, – я был в Нью-Йорке на похоронах…
– Ты Джея видел? – спросил Уорчестер.
– Джея?
– Экройда.
Тут у Тахиона включилась память. Экройд: мелкий частный сыщик, мелкий туз и большой друг Хирама. Он был способен проецировать телепорты и использовал свои способности в День дикой карты в 1986 году, вытащив Тахиона из довольно неприятной заварушки.
– А, его! Нет.
– Пошли со мной. У нас серьезная проблема. По-моему, справиться с ней сможешь только ты. Слава богу, пока вроде бы еще не поздно. Если бы было, то тебе пришлось бы по-настоящему почувствовать себя виноватым.
Тахион защелкнул футляр скрипки и зашагал рядом с Хирамом.
– Так в чем дело?
Уорчестер очень тихо проговорил:
– Кристалис наняла убийцу.
– ЧТО?
Массивный мужчина щелкнул перед лицом Тахиона пальцами.
– Проснись, Тахион!
– Кровь предков, не могу поверить!
– Поверь уж. Джек в таких вещах редко ошибается. Но даже если он ошибся, имеем ли мы право рисковать?
В желудок Таха словно кусок холодного свинца упал.
– А кто был заказан, мы не догадываемся?
– Джей считает, что это Барнет, но безопасности ради, по-моему, мы никого исключить не можем. Необходимо усилить охрану всех кандидатов. Наша проблема в том, как предупредить Секретную службу, не выдавая всего, что нам известно. Боже! Все ведь будет потеряно!
Голос Хирама превратился в басовитый рокот. Слова потеряли смысл: Тахион находился в личном аду, устремив взгляд на медленно белеющие костяшки пальцев.
«…он убил Кристалис, а теперь собрался убить меня».
«Ты не хочешь верить».
«Помоги мне».
«НЕТ!!!»
– Иисусе! Ты хоть одно мое слово слышал? – Под мышками у туза темнели пятна пота. – Что мы будем делать?
– Скажу Секретной службе, что наугад скользил по толпе и уловил поверхностные мысли убийцы. Его намерения – но не его цель или метод.
– Да-да. Отлично. – Но он тут же снова встревожился: – А тебе поверят?
– Поверят. Людей так впечатляют мои ментальные способности! – Он похлопал Хирама по руке. – Не беспокойся, Хирам. Мы его остановим.
Это была чистой воды бравада. И Таху казалось, что Хирам это знает.

5.00
– Вас точно высадить именно здесь, мэм? – спросил водитель в форме, наклоняясь к окну и вглядываясь в палаточный город, выросший в Пидмонт-парке, словно грибы после дождя. День уже начинался, заставляя бледнеть свет костров, догорающих на вытоптанной траве.
– Точно, – ответила она и вышла из машины.
Воздух уже начал превращаться во взвесь жары, влаги, выхлопа дизелей и вони мочи и фекалий, человеческих и не совсем. Полицейская машина уехала.
Сара с трудом подавила желание сделать ей вслед неприличный жест. Когда она попросила о полицейской защите, на нее только изумленно уставились. Надеясь не допустить истерии и всяческих предположений, полиция Атланты старалась блокировать сведения об убийстве в центре «Пичтри». Даже имени Рикки не стали сообщать, якобы дожидаясь, когда о его гибели оповестят его живущую в Филадельфии мать. О присутствии Сары также умолчали: возможно, в качестве откупных официальный представитель полиции сообщил прессе, что спутница убитого находится в охраняемом полицией помещении.
Сара прекрасно понимала, что действия полиции равнозначны попытке удержать динамит в консервной банке: получившийся взрыв окажется из-за этого только мощнее. И в то же время она была этому рада. Коллеги Рикки достаточно быстро выяснят его личность и придут к выводу, что это она была той женщиной, которая находилась рядом в момент его убийства.
Она страшилась того, что произойдет потом. Она даже почувствовала соблазн разоблачить Хартманна во время неминуемого допроса. Однако она понимала, насколько это будет бесполезным: Тахион слишком хорошо поработал.
Она надела свою широкополую шляпу и поправила ремень сумки, переброшенный через плечо. Бесстрашная корреспондентка – теперь уже внештатная – ходит среди несчастных (и к тому же уродливых) мира сего, собирая истории мучений и репрессий: хороший образ, в котором можно провести в толпе несколько часов.
Ей было страшно оставаться одной. Смертельно страшно.
Она захромала вверх по склону.

9.00
Грегу казалось, что ночью он почти не спал. Последнее голосование прошло уже далеко после полуночи, а потом в штаб-квартире был небольшой праздник: ему удалось преодолеть барьер в тысячу восемьсот голосов. Можно было надеяться, что по инерции он к вечеру сможет дойти до 2081 и будет назван кандидатом от партии.
– Триста голосов. Легче легкого, – заявил Девон.
А Грегу было все равно. Все равно.
Грег стоял у окна в своем номере и смотрел вниз, на толпу, мельтешащую под утренним солнцем: судя по шляпам, там в основном были сторонники Хартманна. Он потер глаза и отпил черного кофе из пенопластового стаканчика.
«Проклятие! Ты должен меня накормить!» – выл Кукольник, и с его голосом пришло ощущение страданий этого существа: ощущение надвигающейся голодной смерти.
– Не могу. – Грег ощущал эту сосущую пустоту в собственном желудке, неотступную алчбу. – Я хочу, но не могу. И ты это знаешь.
«У нас больше нет выбора, блин!»
Кукольник рвал его мысленными когтями. Грег вцепился в плотную занавеску. Вид людей, разгуливающих под утренним солнцем, раздразнивал Кукольника все сильнее. Он жаждал их. Ему хотелось прыгнуть вниз, словно леопарду, и рвать их в клочья. Судорожно сжатые пальцы Грега побелели.
«По возвращении в Нью-Йорк…» – начал Грег, но Кукольник его оборвал.
«Немедленно! Мы вернемся в Нью-Йорк только через неделю. Я не могу столько ждать. Ты не можешь столько ждать».
«И что мне, к дьяволу, делать? – разъяренно вопросил отчаявшийся Грег. – Дело не во мне, а в Гимли. Нам надо что-то сделать с ним. Дай мне еще день!» – умоляюще добавил Грег.
«Немедленно!»
«Ну, пожалуйста!»
Грег чуть ли не рыдал. Голова у него пульсировала от болезненных усилий сдержать Кукольника. Ему хотелось взломать себе череп и голыми руками выдрать оттуда свою неумолимую способность.
«Тогда СКОРЕЕ! Скорее, иначе я снова заставлю тебя ползать. Я заставлю тебя раздеться догола и избивать себя на глазах у журналистов. Ты меня слышишь? Я сожру тебя, если никого больше не смогу получить. В этом Гимли не ошибся».
Кукольник снова вспорол ему разум, и Грег ахнул от боли.
– Оставь меня в покое! – крикнул он. Его судорожно сжатые пальцы в ярости сорвали занавески со стены. Карниз рухнул, громыхая и осыпаясь крючками. Грег швырнул кофейный стаканчик через всю комнату, облив шикарную обивку и ошпарив себе руку. – Просто оставь меня в покое! – завопил он, вцепляясь ногтями себе в лицо.
– Грег!
– Сенатор!
Эллен прибежала из спальни, и одновременно с ней Билли Рэй ворвался в номер из коридора. Оба потрясенно уставились на разгром, учиненный Грегом. На лице Эллен отразился неприкрытый ужас, а ладонями она инстинктивно прикрыла живот.
– Боже, Грег! – сказала она, перейдя на шепот: – Я слышала, как ты споришь… Подумала, что здесь кто-то еще…
Она замолчала.
Грег глупо моргал, пораженный происшедшим. Он впервые понял, что Кукольник говорил вслух. Он вел разговор с Кукольником вслух – и не заметил этого! Он в ужасе застонал.
Эллен посмотрела на Рэя.
Билли перевел взгляд с Эллен на Грега – несколько долгих секунд смотрел на него, а потом попятился из номера, закрыв за собой дверь. Грег хватал ртом воздух, стоя в центре комнаты. Он заставил себя выровнять дыхание и попытался пожать плечами, словно это был пустяк.
– Эллен… – начал было он, но больше ничего сказать не смог.
Он вдруг заплакал, словно ребенок, испугавшийся темноты.
Эллен подошла к нему с отважной улыбкой, притянула его голову к себе на плечо и начала приглаживать ему волосы.
– Все в порядке, Грег, – тихо приговаривала она, но он слышал в ее голосе ужас. – Все уже в порядке. Все хорошо. Я люблю тебя, милый. Тебе просто надо отдохнуть.
Слова. Пустые слова.
Грег услышал хохот Гимли и на мгновение даже удивился, почему Эллен не обращает на него внимания.

– Славный штат Айова! Страна Господа! Страна кукурузы! – (Тахион не понимал, как этому человеку удается сохранять свой энтузиазм после такого количества голосований.) – Отдает четыре голоса за сенатора Гора!
Конференц-зал центра «Омни» напоминал Тахиону гигантскую воронку. Люди, похожие на крошечные кусочки пряностей, цеплялись за крутые стенки, тогда как сила тяжести пыталась волей-неволей сбросить их на горизонтальную поверхность расчерченного под баскетбольную площадку партера. Конечно, это было преувеличением, однако помещение действительно вызывало у него головокружение.
Обсыпая себе грудь сахарной пудрой, Тахион поспешно пристроил пирожок на стаканчик с кофе, выхватил авторучку и записал очередную цифру. А потом скользнул взглядом по итогам пяти колонок, каждая из которых начиналась с инициалов. Гор явно сдавал позиции. Осталось совсем немного. Хартманн мучительно дополз до тысячи девятисот. Тах потер усталые, саднящие глаза. Его разговор с Секретной службой продлился до пяти. После этого ложиться спать казалось бессмысленным.
– У твоего парня проблема, – сказала Конни Чанг, устраиваясь на складном стуле рядом с ним. Наушники с антенной делали ее похожей на кособокое насекомое.
– У «моего парня», как ты выразилась, все в порядке. Как только Гор выйдет из игры…
– Тебя ждет неприятный сюрприз.
– О чем ты? – встревоженно спросил Тах.
– Ему надо будет выбирать между тремя либералами-северянами и консерватором-южанином. И что, по-твоему…
– О нет! – с отвращением простонал Тах.
Она смахнула пудру с его подбородка.
– Ты действительно еще младенец, доктор. Смотри и учись. – Она уже шагнула прочь, а потом повернулась и добавила: – Кстати, Гор назначил пресс-конференцию на десять.

Телефон зазвонил как раз тогда, когда Джек закурил свою первую за этот день сигарету. Секунду он не мог найти свой портфель, потом обнаружил его под журнальным столиком. Вытащив трубку, он шлепнулся на диван. Звонок был от Эми Соренсон.
– У нас неприятности. Грег требует, чтобы ты явился.
Джек устремил к потолку заплывшие глаза.
– В чем дело?
– Гор назначил пресс-конференцию на это утро. Он выходит из гонки и намерен рекомендовать своим сторонникам поддержать Барнета.
– Вот козел! Яппи придурочный! – В кои-то веки Джек не стеснялся ругаться при женщине. Он вскочил с дивана, заставив столик отлететь на полкомнаты. – И он станет вице-президентом при Барнете, так?
– Похоже на то.
– Вот блин!
– А еще какой-то художник с дикой картой этой ночью распилил представителя «четвертой власти» в пассаже «Пичтри», так что можешь догадаться, кто будет наживать на этом политический капитал. Короче, приходи.
Штаб не смог ничего придумать: только держаться и надеяться на перебежчиков. Рекомендация Гора была явно результатом какой-то выгодной сделки, что могло оттолкнуть кого-то из тех его сторонников, кто не переваривал Барнета.
Четвертое голосование принесло Хартманну еще 104 делегата, так что самые серьезные опасения Джека не оправдались. Однако Барнет набрал почти триста, так что тенденция определенно была в его пользу. В портативном телевизоре Джека Дэн Разер повествовал о влиятельных партийных деятелях, пытающихся составить партию «Кто угодно, лишь бы не Хартманн». Спекуляциям относительно фантастического союза Дукакис – Джексон придавало остроту напоминание о том, что у Джексона делегатов больше, так что, возможно, этот список должен выглядеть как Джексон – Дукакис. Аналитики прикидывали, захочет ли Джексон брать свои слова обратно ради того, чтобы стать вице-президентом.
Оказалось, не захочет. Движение «КУЛХ», как начал называть это движение Разер, осталось грезами нескольких партийных писак и штаба Барнета, которые сочли лозунг «Кто угодно, лишь бы не Хартманн» эквивалентом «Почему бы не Громовержец?».
«Кто угодно, лишь бы не Хартманн»! Джек ушам своим не верил. Почему не «Кто угодно, лишь бы не Барнет»?
«Секретный туз», – подумал он. Наверное, тут действует никому не известный туз. Кремлевские гремлины в качестве альтернативной версии явно теряли свои позиции.

Поначалу все шло хорошо. Сара могла это делать даже во сне: стандартные интервью из тех, которые идут на каждую третью статью в воскресных приложениях или на рассказы о простых людях в вечерних новостях захолустных городков. Каково быть джокером в Америке?
Это не было настоящим журнализмом. Она всегда презирала подобные вещи: интервью с близкими погибших при аварии шаттла астронавтов, вопросы о том, что чувствует себя изнасилованная… Но, конечно, сейчас это и не было журнализмом: это было средством выжить.
И все шло прекрасно, пока ее не узнали.
Джокеры съехались в палаточный городок отовсюду: из Калифорнии, Айдахо, Вермонта… Были люди даже с Аляски и Гавайских островов. И хотя самые начитанные знали бы ее имя (в конце концов, она была одним из лучших в мире репортеров, специализировавшихся на проблемах джокеров), она не работала на телевидении. Лицо Конни Чанг знали все – Сару не знал никто. Это ее всегда устраивало.
Однако здесь оказалось немало ее старых приятелей из Джокертауна. Она даже не задумывалась о том, какой будет их реакция, до тех пор пока мохнатая когтистая лапа не зацепила ее за плечо и не оттащила от мамаши-джокера и двух отчаянно разных ребятишек, когда она записывала совершенно неинтересные высказывания. Сару обдало тухлым жарким дыханием хищника.
– И что ты здесь делаешь? – осведомился голос.
Первой панической реакцией Сары было: «Это он, жаль, что у меня нет пистолета, Боже, Рикки, Рикки». Эта мысль еще блуждала в закоулках ее мозга, когда она узнала личность, задавшую этот вопрос. Ошибиться было трудно: почти два метра от черного влажного носа на клиновидной голове до кончика хвоста, круглые уши, темные круги вокруг глаз, черная ость, выступающая над бежевым мехом, переходящим на животе в серебряный, – ставший реальностью человекоподобный хорек из фильмов Диснея. Единственной ее одеждой был зеленый жилет, украшенный значками кампании Хартманна и саркастическими лозунгами джокеров: «ЗАЧЕМ БЫТЬ НОРМАЛОМ?» и «ПРИГЛАСИ НАТУРАЛА НА ЛАНЧ». Сара хорошо ее знала: ей полагалось бы быть просто еще одной итальянской девочкой-тинейджером, надевающей в костел старомодную клетчатую юбку. В первый раз ее арестовали в четырнадцать лет во время демонстрации «Свободу Клецке».
– Куница (Mustelina), – сказала она. – Привет! Как дела?
– Ты зачем сюда явилась, сука?
Сара отшатнулась от разъяренной девицы. Странно, что мультипликаторы вечно упускают такие детали, как пятисантиметровые клыки, выступающие из верхней челюсти.
– О чем ты?
Долгое общение с джокерами закалило Сару, и потому она не поморщилась от зловонного дыхания девицы. Джокер Куницы включал необоримую тягу к живому мясу. К счастью, в Джокертауне водилось множество крыс.
Вокруг стала собираться толпа. Многие джокеры-провинциалы скрывались за масками, а вот контингент из Джокертауна обычно демонстрировал свое джокерство, выставляя свое уродство напоказ, словно достойные гордости стигматы. Она узнала Светлячка (Glowbug), мистера Сыра (Mr. Cheese) и Арахиса с его покрытой панцирем культей и странным взглядом. Они были ее друзьями. Сейчас они были настроены отнюдь не дружески.
– Ты прекрасно знаешь, о чем я. Ты продала нас Барнету.
Сара сморгнула обжигающие глаза слезы:
– О чем ты?
– Ты предала Хартманна, – сказала Куница. – Ты предала нас. И теперь ты имела нахальство вот так сюда заявиться!
– Ага, предательница! – крикнул кто-то еще. – Натуралка!
– Гребаная еврейская сука!
Она попыталась попятиться. Они зажали ее со всех сторон: лица с картин Гойи, Хокусаи или Босха, злобные маски из перьев и гладкой, как кость, пластмассы.
«Зачем я сюда пришла? Это люди Хартманна!»
Неожиданно Куницу отдернули от нее и отбросили на пять метров. Она свернулась в клубок, перекатилась и вскочила, пощелкивая и бабахая, словно гирлянда хлопушек.
Огромная белая фигура нависла над толпой. Она протянула пухлую руку, бледную и блестящую, словно сырое тесто.
– Пошли, Шара, – прошепелявило создание голосом малыша-негритенка. – Я вожьму тебя туда, где бежопашно.
Она вцепилась в протянутую руку. Клецка двинулся вперед, шагая вразвалку, и Сара пристроилась рядом. Толпа раздалась. Он никогда ни на кого не нападал. Но он весил больше шестисот кило и был сильнее трех или четырех натуралов. Он был по-своему неотразим.
– Я видел тебя по телевижору, – сказал Клецка. – Ты говорила про шенатора ужашные вещи. Вше шкажали, што ты предательнича.
Она задрала голову, чтобы посмотреть на него. Лицо у него было похоже на гладкую луну. Он улыбнулся, не показывая губ и зубов.
– Ты мой друг, Шара. Я жнал, што ты плохого не шделаешь.
Сара крепко обняла его, продолжая идти рядом. Она запоздало поняла, что это место идеально подходило бы для нападения марионетки Хартманна. Более того, если бы не появился Клецка, грязную работу за него сделали бы джокеры. Кое-кто из них по-прежнему шел следом.
– Ты будешь иногда ношить мне шладкое, Шара? – спросил Клецка. – Пошле ухода миштера Глянча мне никто не приношит шладкое.
Он остановился у выхода из парка и повернулся к ней:
– Когда миштер Глянеч вернетша? Как ты думаешь, шкоро?
– Он не вернется, мой хороший, – мягко ответила она, – ты же знаешь.
Это был инсульт, в январе. Клецка нашел его парализованным в постели и понес по улицам, плача и умоляя, чтобы ему помогли починить мистера Глянца. Он добрался до джокертаунской больницы раньше, чем нашлась машина «Скорой помощи» с достаточно прочной подвеской, чтобы его можно было туда загрузить: никто даже не думал пытаться разлучить огромного ребенка с его другом и опекуном. К этому моменту даже доктор Тахион уже не мог ничего сделать.
Из глазенок Клецки полились слезы.
– Я по нему шкучаю. Я так по нему шкучаю!
Она потянулась вверх. Ей не хватило роста. Он наклонился, чтобы она смогла обнять его за шею.
– Знаю, милый, – проговорила она, тоже заплакав. – Спасибо, что помог мне. Я скоро принесу тебе сладкого. Я тебя люблю.
Она поцеловала его в щеку и быстро ушла, не оглядываясь.

11.00
– Доктор!
Тахион всмотрелся в благообразное темнокожее лицо: пристальный взгляд этого человека обегал фойе «Мариотта», ничего не упуская. Тах чуть поклонился:
– Преподобный.
– Дезертировали из зала заседаний?
– Слишком суматошно.
– И разочаровывает? – негромко предположит Джексон.
– Все будет в порядке. – Тах вопросительно наклонил голову. – А вы пришли во вражескую цитадель?
– Грег Хартманн мне не враг.
– А! Тогда вы согласны выйти из гонки и передать своих делегатов сенатору?
Джексон рассмеялся.
– Доктор, вы меня опередили! Мы не могли бы поговорить?
Он указал на диван, стоявший у стены на верхней галерее. Корреспонденты «Ассошиэйтед пресс», «Тайм», «Сан таймз» и «Пост» начали описывать круги, словно барракуды. Верная Стрела (Straight Arrow), туз-мормон из Юты и телохранитель Джексона, устремил на них немигающий взгляд. Известие о сенсационной новости Тахиона быстро распространилось среди работников охраны. Наметанный взгляд такисианца выделил в фойе немало людей со скрытым оружием.
– А в вашем номере разговор не получился бы более приватным? – сухо осведомился Тахион.
Усики приподнялись в белозубой улыбке.
– Я не стремлюсь к приватности. Пусть себе гадают.
Тахион немного поколебался и решил, что, возможно, они с преподобным Джексоном могут быть друг другу полезны. Конечно, кто-то может подумать, будто Тахион засомневался, стоит ли ему и дальше оставаться сторонником Хартманна. Зато другие могут предположить, что Джексон готов поддержать Хартманна.
Они уселись на диван: высокий негр и миниатюрный инопланетянин, подвернувший под себя одну ногу.
– Я хочу, чтобы вы стали моим сторонником, – прямо заявил Джексон.
– Вот так – раз, и все?
– Да, раз, и все. Я самый логичный кандидат, который бы представлял интересы джокеров и тузов. Вместе мы смогли бы построить новый мир.
– Я здесь уже сорок два года, преподобный, и все еще жду этого нового мира.
– Вам не следует поддаваться цинизму, пессимизму и отчаянию, доктор. Я такого от вас не ожидал. Вы борец, как и я. – Тахион ничего не ответил, и Джексон продолжил: – У нас одни и те же интересы.
– Вот как? Я хочу, чтобы мои люди были защищены. Вы хотите быть президентом.
– Помогите мне стать президентом, и тогда я смогу защищать ваших людей. И всех других тоже. – Он хмуро посмотрел вдаль. – Доктор, мои предки попали в Америку на кораблях работорговцев. Вы прилетели сюда на космическом корабле. Но сейчас мы с вами в одной лодке. Если президентом станет Барнет, нам всем будет плохо.
Тахион покачал головой – скорее недоуменно, чем отрицательно.
– Не знаю. Грег Хартманн был нашим другом двадцать лет. С чего мне сейчас его бросать?
«Помоги мне. Убей меня. Поверь мне».
Он безжалостно заставил эти голоса замолчать.
– Потому что ему не победить. Сенатор просто оттягивает неизбежное. Мне сообщают, что на съезде возникают группировки «Кто угодно, лишь бы не Хартманн». Если уж Грег Хартманн не может остановить Лео Барнета, то у Дукакиса это тем более не получится.
– А у вас получится?
Уверенная улыбка, которая электризует страну. Мощная, словно вольтова дуга.
– Да, получится. – Улыбка погасла, и он пристально посмотрел на Тахиона. – Я понимаю. Я знаю, каково это – когда от тебя отказываются, когда над тобой издеваются и говорят, что ты никто и ничто и никогда никем не станешь. Я это понимаю.
Он стиснул Тахиону плечо.
Тахион положил ладонь на руку Джексону. Такие же безупречно ухоженные ногти, такие же длинные изящные пальцы, только белые на черном.
– Если говорят, что вы с Барнетом служите одному богу, то почему ваши боги такие разные?
– Хороший вопрос, доктор. Очень хороший вопрос.
Планер «Летающий туз» с тихим вздохом сел на кафельную плитку у ног Тахиона. Он поднял его и указательным пальцем погладил выдавленный на игрушке белый шарф. Джексон воззрился на нарисованное черное лицо. Его рука рефлекторно поднялась – и он провел пальцами по своей щеке.
– Вы не хотите меня поддержать из-за верности Хартманну или потому, что я черный?
Тахион стремительно вскинул голову:
– Пылающие небеса! Нет! – Он встал. – Поверьте, преподобный, если я вдруг решу прекратить поддерживать Грега Хартманна, то выберу именно вас. Видите ли, сила вашей харизмы почти такисианская.
Джексон улыбнулся:
– И это надо считать комплиментом?
– Высочайшей пробы, преподобный. Высочайшей.

12.00
Доставленный Грегу в номер ланч стоял нетронутым на журнальном столике. На вопящий телевизор никто внимания не обращал. Тах сидел на диване, словно чертов деревянный божок.
Грег слышал голос Кукольника, опасно близкий к поверхности и смешивающийся с насмешливым хохотом Гимли. От него требовалась полная сосредоточенность, чтобы не утонуть в этой подсознательной болтовне и не произнести что-то такое, что выдаст раздирающий его конфликт.
Что самое неприятное, Грег боялся, как бы Кукольник снова не начал говорить вслух.
Он беспокойно ходил вдоль окон и постоянно ощущал на себе взгляд фиолетовых глаз Тахиона: оценивающий, осуждающий, холодный. Грег понимал, что слишком много говорит, однако движение и монолог вроде бы помогали сдерживать Кукольника.
– Последнее голосование принесло Барнету еще сто голосов. Сто! А мы прибавили сколько? Двадцать, двадцать пять? Кому-то надо начать затыкать дыры, доктор. Дьявол! Чарльз сказал, что говорил со штабистами Гора и те сказали, что Гор планирует остаться в гонке. Господи, ведь это было уже вчера вечером! Значит, Барнет обещал ему вице-президентство в качестве платы за делегатов. У нас половина прессы вякает насчет движения «Кто угодно, лишь бы не Хартманн», а это значит, что кто-то из неопределившихся делегатов начнет этому верить. Барнету эта чушь уже помогла, Дукакис улыбается, жмет руки и ждет тупика или выгодного предложения.
– Я все это знаю, сенатор, – отозвался Тахион с некоторой нетерпеливостью в голосе, складывая изящные руки на коленях.
– Так давайте что-то по этому поводу делать, черт побери!
Хладнокровное высокомерие инопланетянина вывело Грега из себя, а с его раздражением оживился Кукольник.
«Нет, идиот! – сказал он своей способности. – Не при нем же! Прошу тебя!»
– Я делаю что могу, – проговорил Тахион четно и отрывисто. – Запугивание своих сторонников вряд ли вам что-то даст, сенатор. Особенно в кругу ваших друзей.
У Грега не было «друзей», не было наперсников – если не считать Кукольника. Он подозревал, что Тахион такой же. Они использовали обращение «друг», но в основном это было результатом политических и общественных связей, возникших в шестидесятые годы, когда Грег был членом муниципального совета, а позже – мэром Нью-Йорка. Грег оказывал Тахиону услуги, Тахион отвечал тем же. Они оба заняли либеральные позиции. В этом они были друзьями.
Тахион был тузом. Грег боялся тузов, особенно тех, которые могли читать мысли. Он знал, что если Тахион заподозрит правду, то, ни секунды не колеблясь, публично разоблачит Грега.
Вот и вся дружба. При мысли об этом Грег разозлился еще больше.
– Давайте говорить откровенно. Как друзья! – парировал Грег. – Весь съезд в курсе. Вы бегаете за Флер ван Ренссэйлер, словно озабоченный подросток. Есть вещи поважнее вашего либидо, доктор.
Прежде Грег никогда не осмеливался разговаривать с Тахионом в таком тоне: нельзя было позволять себе такого в отношении существа со столь пугающими способностями, когда у тебя в голове затаился Кукольник. Тах густо покраснел и вскочил на ноги, живописуя оскорбленное достоинство.
– Сенатор… – начал он, но Грег развернулся, резко взмахнув рукой.
– Нет, доктор. Нет.
Гнев Грега раскаленным углем пылал у него в груди. Ему хотелось с кулаками наброситься на этого разряженного человечка, увидеть, как его изящный аристократический нос расплющится и зальет кровью жабо атласной рубашки. Грег стиснул зубы, стараясь не заорать, не ударить кулаком в надменную рожу Тахиона. Ему безумно хотелось лягнуть этого типа по его инопланетным яйцам. Дело было не просто в Тахионе. Дело было во всем этом проклятущем дне: в зале заседаний на его сторону перестали переходить делегаты, Кукольник не давал ему покоя, Гимли радостно смеялся, Маки провалил дела в Нью-Йорке и здесь… и Эллен… Все вместе.
Ему пришло в голову, что это Кукольник раздувает угли его раздражения. Эта мысль охладила его пыл. Он поморщился.
– Вы мне нужны. Вы можете притворяться, будто вы всего лишь корреспондент, но всем известно, что это не так. Вы – очень и очень заметный мой сторонник, – сказал он Тахиону. – Все знают, как вы помогали мне во время кампании и какова наша позиция по вопросам дикой карты. И как делегаты съезда посмотрят на то, что уважаемый доктор больше озабочен постельными делами, чем выдвижением своего кандидата? Приоритеты, доктор. Приоритеты.
Тахион медленно втянул воздух носом и выставил подбородок вперед.
– Я не желаю, чтобы меня отчитывали, словно провинившегося ребенка. Тем более чтобы это делали вы, сенатор, когда я все утро работал на вас. Я нахожу ваши обвинения в высшей степени неприятными.
– А насколько неприятно будет, если следующим президентом станет Барнет, доктор? Он может прикидываться сострадательным, но мы все знаем, что произойдет. Вы считаете, что вашу клинику по-прежнему будут финансировать? Или все будущее джокеров можно разменять на нескольких минут страстных хрипов у женщины между ногами?
– Сенатор!.. – возмущенно начал Тахион.
Грег рассмеялся, и в этом звуке было нечто резкое, маниакальное. Он обильно потел: дорогая рубашка потемнела под мышками от пота.
– Доктор, я прошу прощения за то, что обидел вас. Я говорю прямо, потому что я опасаюсь. За себя, это правда – но и за джокеров тоже. Если мы здесь проиграем, то все, зараженные дикой картой, проиграют тоже. Я уверен, что вы меня понимаете.
Губы Тахиона превратились в тонкую бескровную полоску, а на высоких скулах вспыхнул гневный румянец.
– Я понимаю лучше, чем кто-либо другой, сенатор. И вам следовало бы об этом помнить.
Тахион развернулся на носках изящным балетным движением и быстро направился к двери. Грег ожидал, что он остановится и добавит еще что-то, но он просто ушел, молча кивнув дежурящему за дверью Билли Рэю.
– Даже без гребаной последней реплики, – произнес кто-то голосом Грега.
Грег не знал, кто именно это сказал.

13.00
Между членом нью-йоркской делегации и старухой из Флориды началась потасовка. От тычков женщины перешли к стадии оскаленных зубов и согнутых когтями пальцев. Побагровевший от злости Хирам, у которого от ярости аж глаза на лоб полезли, разбросал стулья и стремительно двинулся к ним. На похожем на свадебный торт помосте Джим Райт отчаянно и безрезультатно стучал по столу. Еще несколько ударов – и головка его молоточка отвалилась и улетела в зал, а он остался сидеть с открытым ртом.
Тахион, бежавший по краю мятущейся толпы, увидел, как Хирам сжимает кулак… а потом по лицу туза пробежало какое-то странное выражение, оставив его абсолютно гладким, словно берег после отхлынувшей волны. Пухлая рука с ухоженными ногтями разжалась и вяло повисла.
На старой ведьме был значок Барнета и большой деревянный крест. Секунду такисианец колебался, а потом, увидев, как острый носок туфельки флоридской делегатки отводится назад для удара, отбросил всякую осторожность и взял под мысленный контроль их обеих.
Тут появились пресса, охрана и Флер.
– Как вы смеете! Отпустите ее!
Флер заботливо обняла сторонницу Барнета.
Тах заметил, что Хирам удерживает дамочку из Нью-Йорка. Он дергано поклонился:
– С удовольствием. Просто не дайте ей меня бить.
– О БОЖЕ! ОН ЗАПОЛЗ МНЕ В ГОЛОВУ! ОН МЕНЯ ОСКВЕРНИЛ! ИНОПЛАНЕТЯНИН…
– Мадам, я принципиально не оскверняю женщин вашего возраста моими драгоценными инопланетными жидкостями. Как и моим драгоценным инопланетным вниманием.
– Подонок!
Флер стремительно увела рыдающую женщину.
Хирам провел ладонью по лбу.
– Нетактично, Тахи.
– Мне не до тактичности. Это катастрофа.
– В такой толпе стычки неизбежны, – сказал Хирам.
Они устроились на пустовавших стульях. Их поставили настолько тесно, что даже Таху пришлось подтянуть колени чуть ли не к подбородку. Быстро осмотревшись на предмет охранников или камер, такисианец вытащил свою фляжку. Хирам сделал громадный глоток бренди и подавился – и внезапно Таха пробила нервная дрожь: по жирным щекам Уорчестера побежали слезы, смачивая густую черную бороду. Массивное тело начало сотрясаться от рыданий. Тахион обнял Хирама, похлопывая по спине, покачивая, успокаивая. С его губ срывался поток бессмысленных фраз, ласковых обращений и успокоительных обещаний. У него самого голос срывался.
Буря эмоций стихла, и Тах предложил свой носовой платок. Хирам неуверенно промокал лоб и губы.
– Извини. Извини.
– Ничего страшного. У нас у всех сильный стресс.
– Тахион, он обязательнодолжен победить!
Такисианец перевел взгляд с дико горящих глаз Хирама на его пальцы, тисками сжимающие его плечо. От напряжения костяшки пальцев человека начали белеть. Тахион осторожно прикоснулся к его руке и сказал очень тихо и мягко:
– Пожалуйста, Хирам! Ты делаешь мне больно.
Уорчестер отпустил его руку, словно открыв капкан.
– Извини. Прости. Тахион, нам надо сделать все возможное, правда? Дело слишком важно, чтобы полагаться на добрую волю других. Это тот случай, когда цель оправдывает любые средства. Так ведь?
Закрыв глаза, Тахион вспомнил Сирию. Джокеров, которых забрасывали камнями под скучающими или жадно-любопытными взглядами прохожих-натуралов. Южную Африку. То время – совсем недавнее, – когда изнасилование женщины-джокера считалось не преступлением, а просто проявлением дурного вкуса.
– Да, Хирам. Возможно, ты прав.
Рассеянно похлопав владельца ресторана по плечу, Тахион отправился на поиски Чарльза Девона. То, что он обдумывает… нет, уже решился сделать… было безумием. И уж точно было нечестностью. Но когда это хоть одного такисианца волновала честная игра? Нет смысла трогать убежденных делегатов Барнета. Это просто вызовет подозрения, да и воздействие может быстро пройти. А вот неприсоединившиеся… Если они изменят свое мнение после горячих уговоров Девона и столь убедительного и харизматичного доктора Тахиона… А Майкл Дукакис? Ему не страшно потерять нескольких сторонников. Сейчас он может надеяться только на то, что его выдвинут в качестве кандидата на пост вице-президента…

Он вылетел словно ниоткуда прямо ей в руку. Она почти не в состоянии была двигаться – но держала его. Она шла по улице, рассматривая планер «Летающий туз» с изображением Дж. Дж Флэша с аккуратно прожженными в теле и крыльях дырками: тут, скорее всего, пустили в ход раскаленную проволоку или спицу.
– Что тут у вас, леди? – спросил тот, на котором была футболка с призывом бежать марафон.
Она тупо посмотрела на ту штуку, которую держала в руке.
– Гребаный летающий джокер, – ответила она.

Номер оказался не таким хорошим, как в «Мариотте». Вместо занавесок тут были старые деревянные жалюзи, пружины матраса скрипели, а пастельная краска над плинтусом начала лупиться. От мотеля до центра было сорок пять минут, и чтобы получить номер, пришлось дать дежурному на лапу пятьдесят долларов. Тем не менее здесь Спектор почувствовал себя гораздо комфортнее. В соседнем квартале работал круглосуточный винный магазин, а напротив продавали бургеры. Он приканчивал жирный бургер с двойным сыром и двойной котлетой и пытался придумать какую-нибудь убедительную ложь для Тони. У него остался ключ от номера в «Мариотте», так что попасть в отель он сможет без труда.
В основном они будут разговаривать о прежних временах. По крайней мере, он на это надеялся. Его жизнь до прихода пиковой дамы безнадежно забылась. Он почти не вспоминал о своем прошлом, да и о будущем почти не задумывался. В основном он думал о смерти. Не потому что она ему нравилась – просто трудно было этого не делать. Смерть делала все остальное совершенно не важным. Если бы все политики, адвокаты и деловые воротилы понимали Косую так, как он, они не трудились бы утром вставать с постели.
Спектор взялся за телефон – старомодный бежевый аппарат с вращающимся наборным диском – и набрал номер «Мариотта». После двадцати гудков ему ответили.
– «Мариотт Маркиз».
Голос был резким и гнусавым. Возможно, тот самый ублюдок, который дежурил, когда он заселялся.
– Да. Для номера 1031 ничего не передавали?
Его переключили на ожидание, даже не сказав «сейчас проверю» или «минутку». Спектор забарабанил пальцами по колену. Наверное, его специально заставляют ждать.
Или, что еще хуже, в полиции поняли, что случилось с Бердом, и сейчас определяют, откуда сделан звонок.
– Да. Мистер Кальдероне просит встретиться с ним в вестибюле сегодня в шесть вечера.
Щелк!
– И тебя туда же… – сказал Спектор, с силой стукнув трубкой по краю тумбочки.
Бросив трубку на место, он направился в ванную. Почему в шикарных отелях берут на работу придурков? Мелкий дежурный передвигался к началу списка. Его шанс дожить до конца недели был даже ниже, чем у Хартманна.

15.00
Кабинка Си-эн-эн висела наверху в центре, словно небесные врата. Тахион устало плелся вверх по лестнице, мысленно готовясь к очередному разговору с корреспондентами.
Он с горечью подумал о том, что эта прослойка общества имеет очень много общего с птицами, питающимися падалью. Им необходима сенсация. И чем трагичнее, ужаснее или отвратительнее будет новость, тем лучше. «Похоже, что звезда Хартманна, столь ярко сиявшая в начале его долгой кампании, начала меркнуть в раскаленных добела страстях съезда демократической партии». Елейным голосом комментатор произнес глупую метафору. Вот только она оказалась самореализующимся прогнозом.
Дверь комментаторской кабинки открылась. Из нее вышла Флер. На лестнице вдруг стало невыносимо тесно. Им придется встретиться лицом к лицу! Избежать этого было невозможно. Тахион напрягся. Внезапно нога Флер в туфельке на высоком каблуке подломилась, и она полетела вниз по лестнице. С горящими от напряжения мышцами ног Тахион несся вверх – и успел подхватить прежде, чем ее темноволосая голова встретилась с бетонной ступенькой. Пучок у нее рассыпался, пряди темных волос упали на лицо. Он поставил ее на ноги, и еще несколько шпилек с тихим стуком упали на пол.
– Ты цела?
– Да-да. – Она прижала руку ко лбу, смятенно осматриваясь. – Я могла погибнуть!
Он продолжал обнимать ее. Она посмотрела на его руку, а потом неуверенно заглянула ему в глаза.
– Вы все еще меня держите.
– Прошу прощения.
Он начал было убирать руки. Она положила ладонь ему на плечо, остановив это движение. Тахион почувствовал, как ее бедро под шелковой юбкой прижалось к его ноге. Его плоть тут же отреагировала.
– Вы могли позволить мне упасть. Это было бы естественно после… после того, как я с вами обращалась.
– Я бы ни за что не позволил тебе… упасть.
Кончики пальцев, нежные, словно крылья мотылька, скользнули по его губам.
– Вы спасли мне жизнь.
– Ты преувеличиваешь.
Флер всем телом прижалась к нему. Тах тихо застонал, а его пенис налился болезненным желанием. Она внезапно обхватила его лицо ладонями и поцеловала. Остатки самообладания покинули его. Глубоко погрузив язык ей в рот, он стиснул ее ягодицы. Их прерывистое дыхание стало странным контрапунктом перекличке, идущей в зале. Руки Таха лихорадочно заскользили по ее телу.
Флер отстранилась, пытаясь застегнуть блузку. Тахион сжал ее дрожащие пальцы.
– Позволь мне.
– Отведи меня к себе в номер.
Он поднял голову: пальцы его замерли на пуговице. Она притянула его руку вверх и больно прикусила указательный палец.
«Помоги мне!»
Крик души? Или просто случайно услышанная мысль Флер? Он не стал обращать внимания на этот жалобный голос.
– Нам нельзя уходить вместе, – прошептала Флер.
Он отдал ей ключ от своего номера:
– Я приду следом… скоро.

Телефон Джека снова запищал. Он звонил в течение всего ленча в «Белло Мондо», и другие посетители уже начали раздражаться. Спикер палаты представителей хмурился на него с соседнего столика. Джим адресовал Джиму Райту из Техаса извиняющуюся улыбку и принял вызов.
– Это Тахион. Я звоню из пресс-центра. Мне надо уйти, и мне нужно сюда кого-то такого харизматичного, как ты.
– Для чего именно?
– Скажу, когда придешь. Побыстрее, пожалуйста.
Джеку захотелось превратить телефон в пыль. Вместо этого он доел последний кусок десерта, сильно переплатил официанту и вручил метрдотелю очередную сотню.
Расстояние от «Мариотта» до зала съезда составляло ровно одну сигарету без фильтра. Они с Флер ван Ренссэйлер столкнулись в дверях центра. После неудачного опыта психи (а его третья жена была совершенно не в себе) его нервировали. Однако несмотря на то, что Флер его испугала, он небрежно помахал ей рукой и ухмыльнулся, получив в качестве ответа напряженную улыбку. Он заметил у нее в руке ключ от какого-то номера «Мариотта» и решил, что она направляется в отель, чтобы сделать кому-то из репортеров божественный минет, – возможно, сделав сторонником Барнета.
Тахион ждал его прямо под кабинкой Эй-би-си. На нем был камзол времен короля Карла I – с разрезами и отворотами, кавалерийские бриджи и сапоги. Лицо такисианца было напряженным. При виде Джека его лиловые глаза вспыхнули.
– Что ты так долго?
– И тебе тоже привет.
– Тебе надо немедленно поговорить с прессой, – заявил Тахион, маша шляпой с плюмажем у Джека под носом.
– Прекрасно. – Джек вынул из пачки очередную сигарету. – И о чем мне с ними говорить?
– Об этой истории насчет «Кто-угодно-лишь-бы-не-Хартманн». Если средства информации будут и дальше про это зудеть, то это станет самореализующимся прогнозом.
– Ладно. – Джек ухмыльнулся и закурил. – Конни Чанг здесь? А если она замужем, то здесь ли ее муж?
– Сейчас не время…
Тахион начал было снова махать шляпой, но вдруг резко замолчал. У него заалели щеки. При виде этого Джек вдруг почувствовал холодную, безнадежную уверенность.
– Это Флер, да? Это твоим ключом она мне помахала!
– Она не махала… – Тахион снова проглотил свой протест. Тахион выпрямился во весь свой величественный рост, хотя, даже считая каблуки, он все равно оставался примерно на двадцать сантиметров ниже Джека и гневно сверкнул лиловыми глазами. – Я не желаю, чтобы мне задавали вопросы по поводу моей личной жизни. Она тебя не касается.
– Точно, не касается. Я ей отказал несколько дней назад.
Тахион злобно оскалился:
– Как ты смеешь! Ты хоть знаешь, с кем разговариваешь?
Джек неспешно затянулся.
– Я разговариваю с человеком, которого водят за хер, что довольно забавно, если вспомнить, когда он в последний раз у тебя вставал.
Тахион побагровел от ярости. Холодея, Джек подумал, не зашел ли слишком далеко: ведь этого человека с младых ногтей приучали убивать при малейшем намеке на оскорбление, ведь когда-то он поклялся убить Джека и сейчас может решить, что слишком долго игнорировал эту свою клятву.
Однако вместо этого Тахион просто раздраженно прошел мимо него, направляясь к выходу. Джек пошел следом: благодаря своим длинным ногам он вполне успевал за быстро шагающим такисианцем.
– Ладно, Тах, это было нечестно, – сказал он. – Но дело в том, что Флер действительно на днях попыталась меня завлечь.
– Я тебе не верю! – ответил Тахион сквозь зубы, быстро стуча каблуками по полу.
– Она пытается поставить участников кампании в неловкое положение. Вспомни, во что нам обошлась эта история с Сарой Моргенштерн. За двухсторонним зеркалом может оказаться полдюжины операторов, которые будут наблюдать, как вы трахаетесь.
– У… меня… в номере?
Тахион старался отвечать размеренно, но у него получился почти крик.
– Все равно это подстава. Ну, послушай же! – Он схватил Тахиона за локоть. – Это гребаная…
– Отстань от меня!
Тахион вырвал руку.
– Она псих! Она не мать. Понимаешь? Она не Блайз!
Тахион остановился и резко обернулся к Джеку. Лицо такисианца было мертвенно-бледным.
– Больше никогда, – процедил он, – не смей произносить это имя. Ты не заслужил этого права.
Джек воззрился на него: досада стремительно сменилась кипящей яростью.
– Это для твоего же блага, – сообщил он.
Зажав сигарету зубами, он поднял Тахиона и сунул его себе под мышку. Джек зашагал к отелю «Омни». Инопланетянин лягался и вырывался.
– Плоть и кровь! Отпусти меня!
– Сейчас найду холодный душ и поставлю тебя под него, – заявил Джек. – Считай это платой за то, что бросил в меня в Париже ту бомбу. А если хочешь потрахаться, то у меня есть знакомая, которая с радостью…
Джек остановился. Он поставил Тахиона на землю. Он поднялся по лестнице к комментаторским кабинкам. Он бросил сигарету на бетонный пол, затоптал ее и вошел.
А потом он моргнул, втянул в себя воздух и постарался не упасть. Только что Тахион измочалил ему ум, словно газету, попавшую в порыв сильного ветра.
Репортеры ждали, устроившись за столами. Вид у них был скучающий. Некоторые пристально смотрели на Джека. Откуда-то к нему пришла решимость, о наличии которой он даже не подозревал: Джек улыбнулся, махнул им рукой и шагнул вперед, чтобы сказать необходимое.

16.00
– Выпить хочешь?
– Нет.
Она сложила руки на груди, словно стараясь ее спрятать.
Он взвесил бутылку в руке. Иногда спиртное действует как сдерживающий фактор. Он поспешно вернул бутылку на место. Взял себя за локти. Уставился в пол. Их разделяли несколько шагов. С тем же успехом это могли быть световые годы. Никогда еще он не чувствовал себя таком неуклюжим.
Шорох шелка заставил его поднять голову. Юбка Флер упала к ее ногам. Хмуро уставившись на дальнюю стену, она быстро расстегнула блузку, а потом – лифчик. Тяжелая грудь освободилась. Груди у нее оказались пышнее, чем у ее матери. Тахион не мог решить, нравится ли ему это. От волнения у него пересохло во рту. Он смотрел, как, играя ямочками на ягодицах, она забирается на кровать.
– Подожди, – выдавил он.
– Давай это сделаем.
В качестве приглашения это звучало не очень убедительно. Он сунул руки в карманы и быстро прошелся по комнате, отметив, что эрекция снова к нему вернулась.
– Мне страшно.
Упершись локтями в колени и свесив кисти рук между ног перед темным треугольником волос, Флер сухо отметила:
– Это была моя реплика.
– Помоги мне немного?
– Как?
– Раздень меня. Будь со мной ласкова.
Она встала с кровати и взялась за шелковый шейный платок, завязанный у него на шее. Расстегнула ему рубашку и спустила с плеч. Тах, стоящий с закрытыми глазами, ощущал, как ее волосы касаются его кожи. Аромат ванили и пряностей окружил его. «Шалимар». Духи Блайз. Это ярко напомнило ему прошлое. То жаркое лето сорок восьмого, хруст нижней юбки, когда он обнял Блайз, запах и вкус духов «Шалимар» на его губах, исследующих ее шею.
Флер скользнула вниз по его телу, словно молящаяся у какого-то древнего алтаря. Прижавшись губами к его животу, она расстегнула ему бриджи и потянула их вниз. Его плоть пульсировала в такт его сердцу. Он лихорадочно скинул обувь и избавился от мешающих ему штанов. При этом он потерял равновесие и шлепнулся на пол. Флер рассмеялась, гортанно и негромко. Целуясь, прижимаясь друг к другу, задыхаясь, перемежая лихорадочный поток нежных слов тихими стонами, они двигались к кровати. На головке его члена появилась капелька спермы. Боясь не выдержать, Тахион раздвинул ей ноги, бормоча такисианские ругательства, словно языческую молитву. Ее влагалище сомкнулось вокруг него.
Прикосновение разума. Рулетка. Яд, смерть, ужас, безумие.
Он начал увядать. Сталь утекала из его члена. Но тут другие руки запутались в его длинных волосах. Нежный гортанный голос призывал его продолжать.
Тихий перестук бусин на занавеске, раздуваемой жарким ветерком. Хриплая пластинка с арией из «Травиаты» разбрасывает по комнате звуки, словно лучики света. Блайз в его объятиях.
Он вошел в нее на всю глубину и издал пронзительный крик торжества.
Блайз, Блайз, Блайз!

18.00
Приближался вечер. Сара это точно знала. Сидя под изрезанным листом пальмы в кадке в фойе «Мариотта», она чувствовала, как ночь по-звериному подползает к центру Атланты.
Когда ночь наступит, толпы поредеют. Одно за другим исчезнут ходящие с места на место и разговаривающие деревья, составляющие тот лес, в котором она спряталась. И в конце концов укрытия не останется вообще. Это простая истина: если безопасность – это толпы людей, то их уход приведет к смерти.
Ночь была средой обитания горбатой марионетки Хартманна. Она это знала. Как знала и то, что рано или поздно ночь родится.
Ей надо найти невидимку, который бы ее защитил. Иначе эта тварь, повисшая на темной шкуре ночи, ее прикончит.
Тахион ее подвел. И Рикки тоже – хотя его неудача была из разряда благородных и подарила ей сутки дыхания. Ей необходимо найти человека, у которого хватит силы ее защитить и который примет ту единственную монету, которой она в состоянии заплатить. Пока плацента дня еще не разорвалась.
И она знала такого человека.

Оркестр исполнял «Звезды упали на Алабаму». Джеку хотелось надеяться, что это не какой-то политический сигнал. После одиннадцати безрезультатных голосований усталые и отчаявшиеся делегаты были готовы счесть символичным все, что угодно. Джек надеялся, что мелодия просто успокоит толпу после уже седьмой драки в зале за этот день. Последний раз схватились делегат Джексона, решивший переметнуться к Хартманну, и руководитель его делегации, который пытался убедить его передумать. Сейчас в зале выдвинули предложение закончить и разойтись: это полностью удовлетворяло утомившихся делегатов. Джек прошел через толпу к Родригесу.
– Послушай, приятель. Пока мы твердо стояли за Хартманна.
– Точно.
– Вечером на нас все навалятся. Достаточно будет одной трещины в надежной Калифорнии – и все решат, что сезон охоты открыт.
По лицу Джека струился пот. По его сшитой на заказ рубашке расплывались влажные пятна. Еще днем кондиционеры отказали.
– Созови на вечер совещание. На девять. Все должны явиться.
Родригес воззрился на него:
– По какому поводу будет совещание?
– Какая, к черту, разница? Что-нибудь придумаем. Нам просто надо всех пересчитать и сделать так, чтобы чужие представители с нашими людьми не говорили. Если наши делегаты будут при деле, мы не отпустим их в лагеря других кандидатов.
Родригес ухмыльнулся.
– А что ты еще придумаешь, приятель? Проверишь постели?
– Что-то вроде. – Родригес перестал ухмыляться. Джек поспешно добавил: – Мы в «Мариотте» расселены рядом. Я хочу, чтобы ты поставил кого-то надежного в коридоре: пусть он проверяет приходы и уходы, составляет список, смотрит удостоверения личности. Мы не можем помешать посторонним навещать наших людей, но можем сделать так, чтобы это было видно.
Родригес явно засомневался.
– Ты же видел, сколько вокруг шлюх. Нам и их фамилии записывать?
– Просто сделай, что сказано! – рявкнул Джек.
Проклятие! Он теряет самообладание, как и все остальные.
– Люди Барнета пытаются нас скомпрометировать, – сообщил он, понижая голос. – Одна из их Христовых девиц прямо сейчас трахает Тахиона.
На лице Родригеса отразился ужас.
– Ладно, – сказал он, – я это сделаю.
Джим Райт с явным облегчением отстучал раннее окончание заседания, заставив телекомпании поспешно перекраивать сетку программ, вставляя в прайм-тайм старые фильмы.
Продолжая мысленно кипеть, Джек протолкался из зала. Все слишком затянулось: сначала два дня процедурных вопросов, теперь два дня голосований – и все в середине невыносимо жаркого лета. Флер ван Ренссэйлер отправилась трахать Тахиона, неизвестно чего добиваясь, а Тах заставил Джека встречаться с репортерами без всякой подготовки.
И вдобавок ко всему Конни Чанг явно не собиралась изменять мужу.
Хорошо хоть, что в «Белло Мондо» его ждет столик, а впереди у него целый вечер. Он уже неделю ни с кем не спал. Сегодня у него нет других занятий, так что самое время исправить этот недосмотр.
На стойке его ожидало очередное сообщение от Бобби, но когда он ей перезвонил, она не ответила. Он принял душ, переоделся и снова перенес все ужасы стеклянной кабинки лифта, чтобы спуститься из своего номера в ресторан. Узнавший его официант без всяких просьб принес ему двойной виски. И тут напротив него уселась Сара Моргенштерн, которая выглядела так, словно кто-то недавно подсоединил ее к автомобильному аккумулятору. Она прижимала к груди сумочку, словно это было ее единственное имущество.
– Можно к вам присоединиться?
Он посмотрел на нее. Она умела носить одежду – даже это помятое белое с голубым платье, которое больше подошло бы для выпускного бала. Вот только ее платиновые волосы были растрепаны, а запавшие глаза бегали.
– Ничего не хочу слышать, Сара, – предупредил ее Джек.
– Не дашь мне сигарету? Я немного не в форме. Прошлым вечером я видела убийство.
– То самое, в пассаже?
Дрожащими руками Сара вытащила «Кэмел».
– Это был туз, – сказала она. – Странный перекошенный подросток. Он порезал Рикки на куски. Прямо на моих глазах.
Джек решил, что не хочет терпеть ее общество ни секунды.
– Сара, – сказал он.
Она посмотрела на него. Он заметил, что глаза у нее слишком густо подкрашены в попытке скрыть следы бессонной ночи.
– Дело в том, – проговорила она, пытаясь улыбнуться, – что я не хочу сегодня оставаться одна.
Джек подумал, что это, возможно, меняет дело. Он полез в карман пиджака за зажигалкой и дал ей закурить. Она втянула дым и судорожно закашлялась. На глазах у нее появились слезы.
– Господи! – просипела она. – Что это такое?
– То, что я привык курить в армии.
– Я в колледже курила только легкие. «Карлтон». Не надо бы мне снова начинать. О черт!
Она загасила сигарету таким жестом, словно вгоняла кинжал в своего злейшего врага.
– Выпей. Этого и хватает надольше.
Джек сделал знак официанту. Он решил, что хотя бы выведет эту непредсказуемую особу из игры на несколько часов, а может, и на всю ночь. А вдобавок и трахнется.
Он посмотрел на Сару – и тут ему в голову пришла идея.
Может, ее получится вывести из игры на гораздо более долгий срок, чем он сначала подумал.

На северной автостраде машин было множество, но Тони без труда вел свой черный «Ригал». Спектор был рад, что они будут обедать не в «Мариотте». Подальше от отеля у него будет гораздо меньше шансов оказаться узнанным. На Тони был сшитый на заказ темно-синий костюм и галстук в тон. Спектор был в сером. От его костюма все еще пахло магазином.
– Куда едем? – поинтересовался Спектор.
– В «Ла Гротту». – Тони стремительно пересек две полосы, чтобы оказаться на съезде. – Если смогу довезти нас туда живыми. Тебе понравится. Лучшая итальянская кухня в этом городе. В Нью-Йорке, конечно, лучше, но тут приходится брать что дают.
– Ага. Спасибо, что меня пригласил. Знаю, что ты сейчас очень занят.
– Я же тебя целый век не видел, приятель. У тебя приоритет. – Тони улыбнулся.
Сколько Спектор знал Тони, эта улыбка неизменно превращала женские сердца в воск и располагала к нему мужчин. Трудно было ему не симпатизировать.
– Как ты оказался у Хартманна?
Спектор хотел, чтобы Тони говорил о себе: тогда он не будет задавать слишком много вопросов.
Тони пожал плечами.
– По совершенно невероятному стечению обстоятельств. Я получил кредит и поступил на юридический факультет. Занялся местной политикой. Просто несколько раз оказался на выигравшей стороне. Кто-то из лагеря Грега меня заметил… и к тому же я из этнической группы. Это тоже не мешает.
– Плюс ты во всем хорош. И всегда был. Попадал в цель, умел клеить девчонок. – Спектор улыбнулся. – Черт, ты мог добропорядочную католичку уговорить раздеться быстрее, чем мы остальные успевали причесаться.
– Грех тратить впустую данный богом талант. – Тони погрозил Спектору пальцем. А ты ведь знаешь, что я изо всех сил стараюсь не грешить.
– Точно. – Спектор посмотрел в окно. Над вершинами деревьев собирались темные тучи, кое-где под ними уже виднелись темные пятна: там уже начался дождь. – Похоже, мы вымокнем.
– Друг мой, ради такого обеда ты согласился бы переплыть Гудзон! – Тони издал довольный вздох. Посмотрев на Спектора, он поцеловал себе кончики пальцев. – Верь мне.
Загрохотал гром.
– Я тебе верю, старина.
Спектору было жаль, что обратное заявление было бы неправдой.

19.00
Он резко проснулся, переполненный чувством радости. Или, может быть, «переполненный» было неподходящим словом. Он был пуст, он парил высоко над землей, наконец избавившись от бремени и тревог двухлетней давности.
Тах отбросил ногой смятое одеяло. В комнате густо пахло потом и сексом. С разочарованием он заметил, что кровать пуста. Он сел – и успокоенно откинулся на изголовье кровати, услышав звук спускаемой воды.
Флер прошлепала в комнату. Ее пышная грудь колыхалась. Заметив, что он не спит, она скрестила руки на груди.
– Не надо. Мне нравится на тебя смотреть.
– Ты язычник!
– Да. А ты – куртизанка.
Она отодвинула занавеску и выглянула в окно.
– Это не слишком любезно.
– А это был не комплимент. Почему ты не вышла замуж?
– Откуда ты знаешь, что не вышла?
Она прислонилась к стеклу, пристроив ягодицу на узкий подоконник.
– Я не ощущаю, чтобы ты была замужем.
Она напряглась:
– Ты читал мои мысли?
– Нет.
– Ты пытался, во второй раз.
– Я и в первый бы попытался, но был слишком сосредоточен на том, чтобы остаться… э… жестким.
– Не читай мои мысли!
– Ладно. Для меня это улучшает секс, но – ладно.
– Мне противно, что ты можешь так вторгаться в других.
– Флер, позволь тебе напомнить, что я не читал твои мысли. Я ощутил твое сопротивление и ушел. Я очень воспитанный человек, не говоря уже о том, что я обаятельный, красивый и остроумный… – Ее мрачное лицо не стало светлее, и он смущенно замолчал. Взяв с тумбочки фляжку, он сделал глоток. – Твоя мать так мечтала о твоем будущем. Что у тебя будет муж, дети, счастье.
– Я не хочу о ней говорить.
– Почему?
– Это давняя история. – Она скользнула в постель и потянулась к его члену. – Я хочу, чтобы ты был в постели со мной, а не с ней.

Спектор распустил ремень на одну дырку. Он взял салат и тушеную ягнятину. Тони назвал ее «Спеццатино де монтоне» и попробовал кусочек, проверяя, соблюдено ли качество. Сам Тони взял курицу с миндалем, а в качестве гарнира – рис со сливочным маслом. Они разделили на двоих десерт – штрудель с заварным кремом – и Спектор почувствовал, что больше в него не влезет. Он не привык к такому количеству еды, и сейчас ему казалось, что она забила ему желудок и пищевод до самого горла.
Тони вздохнул:
– А я тебе говорил!
– В полном соответствии с рекламой.
Спектор допил вино, остававшееся у него в бокале.
– Нас так заняла еда, что я даже не успел спросить, что именно ты лоббируешь.
Спектор напрягся. До этого момента они говорили о прежних соседях, девочках, баскетболе и о том, что с кем случилось. В школьные годы Тони был его единственным настоящим другом. Нет, Спектора не ненавидели – его просто не замечали. А вот Тони был само обаяние. Их дружба выглядела странной, но все равно была тесной. Вопрос Тони напомнил ему о том, что он приехал убивать Хартманна. Этот факт обойти было невозможно.
– Давай скажем так: мои наниматели не разделают всех позиций сенатора.
Спектору не хотелось лгать, но и правду говорить он не имел ни малейшего желания. Лучше найти некий компромисс.
Тони кивнул и подобрал вилкой последние крошки штруделя.
– Не хочешь говорить – не надо. Ты как относишься к жертвам дикой карты? Я имею в виду твое личное отношение.
– Это крупная невезуха. – Спектор это знал лучше всех, поскольку вытянул пиковую королеву. Вот только Тахион имел глупость вернуть его обратно. – Но в жизни многим не везет. Просто некоторым приходится похуже, чем другим.
– Но разве ты не считаешь, что джокерам приходится туго?
Тони пристально смотрел на Спектора. Почему-то ему это было важно. И причина была отнюдь не в политических взглядах.
– Конечно. Но что вы будете насчет этого делать?
Спектор взял бутылку «Пино Неро» и налил себе еще бокал.
– Добьемся, чтобы их права соблюдались так же, как права любых других граждан Америки. Именно этого я добиваюсь. И поэтому работаю с Хартманном. – Тони немного помолчал. – Не слишком сложное требование, так?
Спектор покачал головой:
– Не так. Я много общался с джокерами. С ними все иначе. Черные, итальянцы, любые другие группы – они все равно выглядят как люди. Хоть джокеры сами ни в чем не виноваты, но многие выглядят так, будто им место в зоопарке. Большинство людей реагируют не мозгами, а чисто рефлекторно.
Спектор это прекрасно знал: он всегда полагался на свои инстинкты. Если бы он сам не подхватил вирус, то, наверное, ненавидел бы джокеров точно так же, как все остальные.
Тони швырнул салфетку на стол и махнул официанту, требуя счет.
– У тебя есть время немного со мной прокатиться?
– Конечно, – ответил Спектор, осушая бокал. – Что ты задумал?
– Просто навестить кое-каких друзей. Хороших друзей. Мне бы хотелось, чтобы ты с ними познакомился.
Тони снова улыбнулся. Спектор не мог отказаться.
– Может, после ты представишь меня своему боссу? Мне бы хотелось с ним познакомиться.
Спектора подташнивало – и дело было не только в переполненном желудке.
– Может, потом как раз и получится, – сказал Тони. – Но все в свое время.
«Точно, – мысленно согласился Спектор, – все в свое время».

Все его прежние умения вернулись. Звезды ему поистине благоволят. Тахион с ухмылкой посмотрел на свой член, агрессивно торчащий из медных волос. Смеясь, он устроился у нее между ног, покусывая ляжки, полизывая и дразня. Оставалось только одно: полностью соединиться с нею. Соединиться с ее разумом. Он решил, что сделает это в момент их общего оргазма. Это поможет ему окончательно забыть ужасающую Рулетку. Скользнув вверх по ее телу, он забрал губами один темный сосок. Вошел в нее.
Ее мысли были острыми, как осколки стекла. «Ты как две капли воды похожа на мать, а она была шлюха… шлюха… ШЛЮХА!»
Мерзкий голос. Он не слышал его уже тридцать восемь лет. Даже через фильтр воспоминаний Флер Генри ван Ренссэйлер сохранял способность внушать отвращение.
«Докажи, что ты действительно меня любишь».
«Я люблю тебя, папочка. Люблю».
Мягкие интонации Лео Барнета.
«Открой свое сердце Иисусу, и все твои грехи будут прощены».
Остальное хлынуло стремительными, ранящими образами. Как Флер поняла, что он использует свою способность в отношении неопределившихся делегатов. Имитация падения. Притворная страсть. Отвращение и растерянность, с которыми она пытается примириться с тем, что оказалась в постели с любовником своей матери. Даже цепляясь за его потное тело, она притворяется, будто он – Лео Барнет.
Сотрясающийся от ярости, Тахион был как никогда близок к тому, чтобы ударить женщину. Он отомстил, доведя акт до конца, утолив потребности своего тела с наемной бабой. Когда все закончилось, он скатился с кровати и, собрав ее одежду, вывалил прямо на нее. Она взирала на него – и в ее карих глазах появился страх.
– Убирайся.
– Ты прочел мои мысли…
– Да.
– Ты меня изнасиловал.
– Да.
Она поспешно одевалась. Скомканные колготы отправились в сумочку – и она стала приглаживать растрепавшиеся волосы. Приостановившись у двери, она бросила ему:
– Я добилась того, чего хотела. Ты не присутствовал в зале заседаний.
– И ты заслужила награду за свои труды. – Тахион выудил пару двадцатидолларовых купюр и сунул ей в руку. – Джек был прав. Ты не мать. Ты шлюха.
Она захлопнула за собой дверь.
Кондиционер холодил ему голую кожу. Тах налил себе стопку и сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, чтобы успокоить бешено бьющееся сердце. А потом он поднес стопку к губам – и дверь шмякнулась о стену с грохотом, похожим на пистолетный выстрел.
Бренди выплеснулось ему на грудь и живот.
– О, идеал!
– Кого-то ждешь? – сухо осведомился Поляков, взирая на налитой член Тахиона.
Однако глаза его были чуть сужены, а зубы напряженно сжимались, из-за чего Тахион решил, что мысли русского были заняты отнюдь не половой жизнью такисианца.
– Ты способен вернуть мозги из головки в голову и обсудить очень серьезную проблему?
– Очень смешно. – Тахион прошлепал к трюмо и налил себе новую стопку. Блез устроился на кровати по-турецки, уставившись на свои руки. Джордж стоял в центре комнаты, тяжелый и корявый. – Так что у вас за огромная и серьезная проблема?
– Нас арестовали.
– ЧТО? – Медленно, словно удав, Тахион повернулся к Блезу. – Что ты устроил?
– Ничего, – проныл он.
– Ах, конечно! Просто поиграл в кукловода с джокером, куклуксклановцем и полицейским, – рявкнул Поляков. Тах тряхнул головой, словно озадаченный пони, а Джордж мрачно добавил:
– Казалось бы, имея невидимую и тонкую способность, он должен был бы сообразить, что не следует всем сообщать, когда он ею пользуется.
Между пареньком и взрослым что-то промелькнуло. Заподозрив, что ему не все говорят, Тахион протянул телепатическое щупальце, но смог уловить только хрупкие края мимолетных мыслей. И привкус сговора.
– Они стояли и мерились пиписьками. А я просто дал им возможность показать, какие они крутые. Этот уродский идиот-джокер пытался слинять…
– ЗАТКНИСЬ! – Даже Тахиона властный приказ русского заставил вздрогнуть. Поляков повернулся спиной к покрасневшему пареньку. – Проблема не в выходках пубертатного сверхспособного Калигулы. Проблема в Генри Чейкене.
– Как интересно. И кто, идеала ради, этот Генри Чейкен?
– Корреспондент «Ассошиэйтед пресс», который раньше работал за границей. Он опознал меня как Виктора Демьянова, корреспондента ТАСС.
– Кровь предков!
У Таха подломились ноги, и, нащупав край кровати, он тяжело плюхнулся на нее.
– Естественно, полиция…
Раздосадованный столь неспешным рассказом, Тах выхватил воспоминание из головы внука.
Улица, идущая вдоль Пидмонт-парка. Смотрит, как его кроссовки оставляют пыльные следы на капоте машины. Круг потных лиц, взирающих на эту сцену. Рты возбужденно раззявлены, глаза блестят. Он вырывается от удерживающего его Джорджа.
– Давайте, давайте! Делайте ставки. Не на урода-джокера – его расплющат.
Коп дергается: это Блез тянет за связь, соединившую человека с квартероном-такисианцем.
– Он не станет помогать джокеру. Он их тоже ненавидит. Я это знаю. Я у него в голове.
– А потом понаехала масса полисменов – и Блез узнал границы своих способностей, – продолжил Поляков, не догадываясь, что Тахион уже все прочел.
Таха продрала дрожь при мысли о том, что в самом конце эпизода Блез управлял девятью людьми. Пределом для самого Тахиона был полный контроль над троими – и это при крайнем напряжении всех физических и умственных сил. «Девять! А ему всего тринадцать. И я его обучал». Он встретился с неподвижным упрямым взглядом надувшегося парнишки.
– Чейкен с любопытством наблюдал всю сцену и заинтересовался тем, что мое теперешнее имя не соответствует тому, которое он помнит. Я наплел им, что поменял имя, поменяв образ жизни, но если они не полные идиоты, то это проверят.
– Твои документы?
– Очень хорошего качества, но один вопрос не там, где надо, или фотография, показанная не тому, кому надо…
Поляков выразительно пожал плечами.
– Тебе надо бежать. Из страны. Если тебе нужны деньги, то я…
– Нет. Я приехал сюда с определенной целью. Я не уеду.
– А как же я?
– Ты не важнее меня. То, что я делаю, делается из веры в идеал – возможно, смешной веры. Это слово должно быть тебе понятно, Тахион. Ты используешь его в качестве ругательства, веришь в него. Мы довольно похожи. Нам обоим присуще благородство. К сожалению, оно всегда оплачивается кровью.
– Ты не имеешь права использовать Блеза. Я запрещаю!
Поляков чуть приподнял брови, а его губы изогнулись в чуть заметной горькой улыбке.
– Я сделаю все, что захочет дядя Джордж! – проверещал Блез.
– Скорее я тебя убью, – заявил Тахион, глядя прямо в глаза русскому.
– Я тебе не враг, Танцор. Враг – он.
Толстый палец ткнул в потолок – в направлении апартаментов Хартманна, расположенных семью этажами выше.

20.00
Стоя так, что листья пальмы падали ему на лицо, словно челка, Маки Мессер смотрел, как Сара с тем мощным хером выходят из ресторана.
Она целый день не давала к себе приблизиться: держалась в толпе, так что у него не получалось застать ее одну. Он был уверен, что она наверняка отправится в тот номер, где жила с ниггером, чтобы принять душ: бабы повернуты на чистоте. Он никогда не видел «Психоз» и потому не догадывался, что в такой ситуации женщина из одного с Сарой поколения сделает подобное в последнюю очередь.
При воспоминании о том, как он прикончил щеголя-ниггера, его губы растянулись в улыбке. Как это было приятно – резать рукой кости! Однако прилив адреналина уже прошел. Он проголодался. Он смог найти Сару только ближе к полудню, в парке с джокерами. У него даже не было возможности пробраться на кухню какого-нибудь ресторана и стащить какой-нибудь еды. В течение всего этого дня голод подпитывал в нем бессильную злобу, которая все нарастала.
«Вот сука! Я должен ее убить. Нельзя подвести Человека». Ему придется очень скоро что-нибудь делать – что-то жестокое, – чтобы дать выход своим чувствам.
И вот теперь она и ее новый приятель пошли к лифтам, рука об руку. Идут наверх трахаться: бабы все одинаковые.
Он последовал за ними, снуя между делегатами, которые не удостаивали вниманием кривобокого парнишку, и оказался у лифтов вовремя, чтобы увидеть, как они зашли в одну из кабинок, дверь которой закрылась за ними.
Он громко захохотал.
– Да! Чудно, чудно!
Теперь осталось только проследить, на каком этаже они выйдут. А потом он их отыщет.
Он облизнулся. Хорошо бы они уже начали трахаться, когда он их найдет. Он представил себе, как большой член мужчины входит в Сару, а его жесткая рука входит в этого типа, и чуть не кончил.

Спиртное, усталость и плотный ужин сделали свое дело. У Сары подгибались ноги. Она привалилась к Джеку в кабине лифта, несущегося вверх. Джек закрыл глаза, борясь с приступом головокружения, а потом вспомнил про пузырек с валиумом у себя в чемодане и мысленно улыбнулся.
Сара явно еле на ногах стояла. Она моментально отключится, а ближе к утру Джек намерен был выползти из постели, достать валиум, растворить пару таблеток в апельсиновом соке, заказанном в номер, и скормить это ей на завтрак.
Такая доза, по его мнению, нейтрализует эту непредсказуемую личность на большую часть пятницы – если вообще не на весь день.
Джек провел Сару по галерее, огибавшей высокое фойе, а потом по короткому коридору, который вел к нему в номер. Снизу доносились аккорды «Пианиста». Сара перешагнула через порог и остановилась. Из-за переброшенной через плечо тяжелой сумки ее вело в сторону. Джек повесил на дверь табличку «НЕ БЕСПОКОИТЬ», закрыл и запер ее и обнял Сару из-за спины. Несмотря на выпитое, тело у нее было напряжено, как туго сжатая пружина. Он убрал спутанные пряди с ее шеи и начал целовать ее в затылок. Какое-то время Сара не реагировала, а потом вздохнула и повернулась к нему. Он поцеловал ее в губы. Она ответила не сразу, но в конце концов обняла его за шею, приоткрыла рот и впустила его язык.
– Ну вот, – сказал Джек с широкой улыбкой, – когда ты помогаешь, получается лучше.
Это была цитата из «Иметь и не иметь»: Баколл сказала эти слова Богарту.
Сара не улыбнулась.
– Мне надо в ванную. Я сразу вернусь, ладно?
Джек смотрел, как она неуверенно ковыляет к ванной. Его начало охватывать уныние. Все происходящее слишком сильно напоминало его второй брак.
Он снял пиджак и налил себе виски. Сначала было слышно, как в ванной льется вода, потом стало тихо. Может, она приводит в порядок прическу или макияж. Может, сидит на унитазе и заново переживает гибель своего друга.
Джек закурил и вспомнил, как впервые увидел насильственную смерть: тогда их рота попала под немецкую контратаку на шоссе номер 90 между Авеллино и Беневенто. Он помнил, что после пережитого тоже не ощущал особой тяги к сексу.
Он мысленно выругался. Эта ночь обещала стать весьма унылой.
Дверь ванной открылась. Входя в комнату, Сара адресовала ему отважную улыбку. Она причесалась и подкрасилась и теперь не походила на то чучело, которое сидело напротив него за ресторанным столиком.
Джек затушил сигарету и шагнул к ней. Он уже собирался обнять ее, когда прямо у нее за спиной сквозь стену прошел юный горбун в кожаной куртке. Ухмыльнувшись, паренек ринулся вперед, вставив вперед руку, словно копье.
Не задумываясь, Джек приподнял Сару, сделал полуоборот и бережно бросил ее на диван у себя за спиной. Воздух заискрился золотым сиянием Джека. Раздался звук, похожий на пронзительный визг пилы, попавшей на клин, вбитый в древесину. От этого звука у Джека волосы встали дыбом, а в тело хлынул адреналин. Повернувшись к незваному гостю, он прочел на бледном юном лице потрясение. Джек замахнулся на кроху кулаком – удар был довольно слабым, – и во вспышке желтого света кожаного парня отбросило к стене ванной комнаты. Столкновение получилось достаточно сильным, чтобы привести к переломам. Паренек рухнул на пол тряпичной куклой.
Повернувшись и увидев убийцу, Сара завопила. Джек невольно вздрогнул.
– Я с ним справился, Сара, – сказал он ей.
Сара продолжала вопить. Ему было слышно, как она встала на ноги.
Джек шагнул к пареньку и наклонился над ним. Глаза у мальчишки распахнулись, а руки резко заработали, сверкая, словно ножи. Когда они соприкоснулись с Джеком, снова вспыхнул золотой свет и раздался визг пилы. Куски одежды Джека полетели во все стороны, словно шерсть дерущегося кота.
Джек ударов даже не почувствовал.
Он поднял паренька за кожаную куртку и подвесил над полом на вытянутой руке. Словно не веря происходящему, горбун продолжал бить Джека по руке, превращая нежно-голубую сорочку от Живенши в ленточки.
Похоже, пареньку еще не случалось столкнуться с непобедимым противником.
– Убей его! – крикнула Сара. – Джек, убей его скорее!
Джек этого делать не собирался. Ему хотелось вырубить этого типа и выяснить, на кого он работает. Он отвесил пареньку оплеуху, которая должна была бы отключить его на несколько часов.
Его рука прошла сквозь голову горбуна без всякого контакта. Вторая рука, которой он держал парнишку за скомканную у горла куртку, внезапно оказалась пустой. Ошеломленная торжествующая усмешка появилась на лице мальчишка, который поплыл – медленно поплыл, не падая – к полу.
– Джек! – взвыла Сара. – Джек! О боже, боже!
Джек ощутил укол страха. Он отвесил два удара – правой и левой, – и оба прошли сквозь парнишку, не причинив ему никакого вреда.
Ноги паренька соприкоснулись с полом. С кривой ухмылкой он ринулся вперед: его тело прошло прямо насквозь Джека по направлению к Саре.
Джек развернулся и бросился за ним. Сара ковыляла к двери, выставив перед собой сумку, словно щит. Руки парнишки резко рванулись вперед, разрезав сумку пополам. Звук был такой, словно тесак разрезал толстый картон.
Джек снова сгреб парнишку за кожаный воротник и дернул назад изо всей силы. Паренек снова стал нематериальным еще до того, как его ноги оторвались от пола, однако Джеку удалось придать ему некоторое ускорение, так что паренек отлетел назад и вверх. Джек увидел, как его побагровевшее от ярости лицо исчезает в потолке. Нижняя часть оставалась видимой и начала стремительно опускаться.
– Господи! Господи! – Сара царапала дверную ручку, пытаясь отпереть дверь. – Черт!
Джек уже понял, в чем дело. Чтобы использовать свои руки-пилы, пареньку надо было материализоваться. Когда он пытался убивать, то становился максимально уязвимым.
Насколько все было проще, когда он мог просто хватать машины, набитые убегающими нацистами, и переворачивать их вверх тормашками.
Сара сумела открыть дверь и с воплями убежала в коридор. Кожаный парнишка начал плавно опускаться: уже показалась его голова. Джек нанес ему несколько ударов: на всякий случай, чтобы он не попытался снова стать плотным.
Продолжая парить, горбун прошел через стену к Джеку в спальню.
– Дьявол! – ругнулся Джек.
Он подумал, не стоит ли ему идти следом сквозь стену, но не стал, опасаясь застрять на половине дороги. Бросившись к двери, он пробился сквозь нее в яркой вспышке света. Паренек в кожанке, уплотнившийся и вставший на ноги, мчался к стене, которая отделяла номер от коридора. Убийца снова стал нематериальным и нырнул в стену головой вперед.
– Дьявол! – повторил Джек, развернулся и бросился к двери в коридор.
Парнишка оказался прямо перед ним. Сары не видно было: наверное, она успела выбежать на галерею.
«Не плачь по мне, Аргентина», – донеслось снизу.
Джек разогнался, замахнулся кулаком, но не попал парнишке по шее. Инерция замаха утащила Джека в сторону, и он врезался в стену, отстав от паренька.
Видимо, тот услышал у себя за спиной Джека: добравшись до галереи, он обернулся со своей безумной улыбочкой. Одним ударом руки – исключительно ради показухи – он отрезал кусок бетона от стены галереи.
Джек продолжал бежать вперед, успев приобрести немалое ускорение. Резко остановившись перед мальчишкой, он погасил свою инерцию, согнувшись в поясе, и при этом ударил правой рукой парня в грудь, вложив в удар всю свою силу.
Убийца снова дематериализовался.
Мощный удар Джека со вспышкой золотого света унес его через перила галереи.

Она выбежала из номера и помчалась по коридору, потому что лестница сжималась вокруг нее, собираясь отрастить руку, которая разрубит ее пополам. Ужас твердым комом стоял у нее в горле.
Она понятия не имела, куда бежит. Какой-то уголок ее разума отметил, что сейчас паника работает на нее. Потому что по логике бежать ей некуда, но паника лучше, чем отчаяние.
«Мне стоит просто вернуться и подставить горло!» – мелькнула у нее безумная мысль, однако ноги ее продолжали бег.
А стена действительно вырастила руку, которая схватила-таки ее за запястье.
Она заорала. Казалось, сердце у нее взрывается – и этот звук рвется из ее глотки. Она в ужасе поникла.
– Вставай, – приказал какой-то голос, тихий, но властный.
Она подняла голову и посмотрела в лицо того старика, который подходил к ней после того, как она похерила завтрак Тахиона. Вместо футболки с Микки-Маусом на нем была пронзительно-зеленая тенниска.
– Вставай, – повторил он. – Теперь ты знаешь, что я говорил правду.
Она не сопротивлялась, когда он потянул ее за руку, заставив подняться на ноги. Слов у нее не было. И она где-то потеряла туфли.
– Тогда пошли со мной. Я отведу тебя туда, где будет безопасно.
Она пошла.

Когда внизу разверзлось фойе «Мариотта», Джек успел понять, насколько глупо он только что действовал.
Он летел вниз, кувыркаясь и дергая руками и ногами. Мимо проносились галереи. От головокружения и ужаса его тошнило.
Он заорал, чтобы люди внизу успели разбежаться.
«Не плачь по мне, Аргентина!» – плыло навстречу ему.
Ему пришло в голову, что надо бы остановить кувыркание. Джек расставил руки и ноги, словно парашютист, и попытался стабилизировать и замедлить свое падение. Сначала его тело резко дернулось, заставив желудок снова тошнотворно сжаться, но затем прием подействовал. Головокружение стало слабее. Остатки шикарной рубашки трепетали у него за спиной, словно полотнище флага, рукав звонко хлопал у самого уха. Инерция удара вынесла его прямо в центр внутреннего дворика, так что не приходилось надеяться на то, что ему удастся изменить направление падения и попасть на одну из галерей, не долетев до пола.
Он пытался что-нибудь придумать.
На разных уровнях шли перетяжки с кусками разноцветной ткани, которые по замыслу должны были оживить мрачные ящероподобные ребра конструкции. Джек попытался направить свой полет к одной из них. Возможно, у него получится остановиться.
Результатом этой попытки стал поворот, после которого Джек полетел головой вниз. Он снова закричал. Подергавшись и снова стабилизировав падение, он попытался придумать какое-нибудь мужественное и вдохновляющее заявление. Хотя звуки рояля все равно должны были заглушить его слова.
Он не дотянул до намеченной растяжки метров семь и начал сосредотачиваться на том, чтобы приземлиться там, где не будет людей. Он снова закричал.
Планеры «Летающие тузы» танцевали и кружили под ним – яркие насмешливые цветовые пятна.
Наверное, внизу его услышали: люди пытались убраться с дороги. Внизу видно было белое пятно, на которое удобно было наводиться. Он попытался направить свой полет именно туда.
Теперь ему уже видны стали отдельные люди. Чернокожая шлюха с блондинистыми волосами пыталась бежать, но каблуки у нее были такие высокие, что она могла только прыгать, словно воробышек. Мужчина в белом смокинге смотрел вверх с таким изумлением, словно не верил своим глазам. Хирам Уорчестер подпрыгивал на месте и тряс кулаком. Мимо него проплыл Эрл Сэндерсон: с распахнутыми крыльями он летел к свету. Джек внезапно ощутил волну грусти.
«Слишком поздно», – подумал он, а потом попытался понять, что это должно было значить.
Внезапно свист ветра у Джека в ушах стал тише. Он ощутил странную пустоту в животе – как при начале спуска на лифте. Земля перестала приближаться с нарастающей стремительностью.
Он понял, что стал легче. Хирам уменьшил ему вес, но полностью остановить его падение не сумел.
Он увидел, что белое пятно было роялем. И он вот-вот должен был на него рухнуть.
Хорошо хотя бы то, что ему больше не придется слушать эту идиотскую песенку про аргентинское танго, решил он.

Спектор понял, что они едут в джокерский район Атланты. Настоящий Джокертаун находился в Нью-Йорке, но почти во всех крупных городах имелось гетто для собственных уродов. Здания были обветшалыми, выгоревшими изнутри или просто полуразрушенными. Почти все машины на улицах были ободранным старьем, не способным ездить. На стенах были лозунги: «УБИВАЙ УРОДОВ!» или «ЧУДИЩ НА ПЮРЕ». Ясно, что писали это не местные джокеры. Джокерский район в Атланте был не настолько большим, и поэтому психованные натуралы то и дело забирались туда, чтобы что-нибудь поломать или избить какого-нибудь джокера.
Услышав позади грохот, который явно не был раскатами грома, Спектор обернулся. За ними ехал бело-розовый «Шевроле» модели пятьдесят седьмого года. Глушитель у машины не работал, и потому она издавала страшный шум. Спектору толком не видно было, кто сидит внутри, но он решил, что там должны оказаться какие-нибудь тронутые панки.
– Не беспокойся насчет них, – сказал Тони, припарковывая машину у тротуара рядом с мертвым «Рэмблером».
– Это кто беспокоится?
Спектор был совершенно честен. Он успел убить бессчетное количество уличного хулиганья. Он открыл дверцу и повернулся к Тони, который позвал:
– Иди за мной.
Тони обошел машину и взбежал по цементным ступенькам, которые вели к хорошо освещенной двери. Нажав звонок, он стал ждать.
Спектор медленно поднялся следом за ним, поглядывая на улицу. «Шеви» проехал мимо и свернул за угол. С соседней улицы все еще доносился громкий звук его мотора.
Дверь открылась, и им улыбнулась женщина-джокер в простом синем платье. Она была покрыта чем-то, напоминающим желтый резиновый мех.
– Тони! – Она крепко обняла его. – Мы не ожидали тебя в эту поездку – ты ведь так занят!
– Никогда не упускаю возможность зайти, Шелли, и ты это знаешь.
Женщина отступила назад, таща Тони за рукав. Спектор пошел за ними.
– Шелли, это Джим Спектор, мой давний друг из Джерси.
На мгновение на лице Шелли возникло недоумение, и Спектор испугался, что она узнала его имя. Однако уже в следующую секунду она протянула ему руку. Спектор ее пожал. Ее резинистый мех создавал довольно странное ощущение, а при пожатии кисть сильно продавилась.
– Очень приятно, Джим, – сказала она, отодвигаясь и снова поворачиваясь к Тони: – Почему ты не сказал, что приедешь? Да еще не один! Я бы прибралась.
Тони покачал головой:
– Шелли, у меня дома такого порядка никогда не бывает.
Спектор осмотрелся. В комнате оказалось на удивление чисто. Мебель была недорогая, но она была отполирована и тщательно протерта. Чернокожий мужчина сидел на диване и смотрел кино. Эта семья – как почти все семьи джокеров – не имела никакого отношения к кровному родству. Таких людей сближали их уродства.
– Это Арман.
Когда Тони назвал имя Армана, тот обернулся. Челюсти у него оказались устроены неправильно, превращая рот в вертикальную розовую щель. Спектору показалось, что у джокера нет ни губ, ни ноздрей. Арман пожал руку Тони, после чего потянулся к Спектору.
– Рад знакомству, – сказал Спектор, отвечая на рукопожатие.
Хотя бы на этот раз рука оказалась нормальной.
– Дети в своей берлоге? – спросил Тони, делая шаг к двери в соседнюю комнату.
– Да. В карты играют, кажется. Кофе не хотите?
Она посмотрела на Тони, а потом на Спектора.
Тони бросил вопросительный взгляд на Спектора, и тот покачал головой.
– Нет, Шелли, спасибо. Мы только что плотно поели.
Тони похлопал ее по плечу и направился в соседнюю комнату. Спектор бледно улыбнулся и пошел за ним.
Они сидели за столом. Девочка, которая была явно старшей, была хорошенькая, если не считать ее рук. Они оказались утыканы шипами, походя на ветки розового куста. Мальчишка сидел напротив нее и держал карты в цепких ногах. Рук у него не было, зато голова оказалась в несколько раз больше нормы. Ее поддерживал металлический обруч, закрепленный на спинке кресла-каталки.
– Привет, дядя Тони! – сказали они хором.
Похоже, обоих больше интересовала их игра.
– Привет, карапузы. – Он сел к ним за стол. – Я хочу, чтобы вы познакомились с моим другом. Его зовут Джим.
– Привет, ребята, – сказал Спектор.
Он был не в своей тарелке и предпочел бы, чтобы ему в зад вогнали палку от метлы.
– Я Тина, – сказала девчушка, переворачивая карту.
– Джеффри.
Паренек не стал к нему поворачиваться. Конечно, ему это сделать было бы непросто. Он выложил свою карту и засмеялся. Его валет побил ее восьмерку. Он отправил обе карты под свою стопку. У Джеффри стопка была немного больше, чем у Тины.
– Пьяница? – спросил Спектор.
– Джокерская пьяница, – уточнила Тина.
Тони пояснил:
– Правила те же, только джокеры бьют любую карту. А пиковая королева убивает карту противника.
Тони улыбнулся. Спектор совершенно не понимал, с чего это его приятель так доволен.
Джеффри забрал следующую взятку.
– Похоже, он тебя раскусил, Тина, – заметил Спектор.
Та сморщила носик и бросила на него убийственный взгляд. Спектор отшатнулся, притворившись испуганным. Похоже, Джеффри не был таким несчастным, каким ему полагалось быть. Спектору хотелось прикончить парнишку, избавив от жизни в аду, но, как говорится, карта не так легла.
– Мама сказала, что попозже можно будет посмотреть кино, – сообщила Тина. Она перевернула все карты и отдала их Джеффри. – Будет «Маньчжурский кандидат».
Тони вздохнул:
– Политика, телепатический контроль и убийство. Неподходящий фильм для детей. Я поговорю с Шелли и…
– Не надо, дядя Тони! – взмолилась Тина и, переведя взгляд на Спектора, добавила: – Мистер, не дайте ему! Мама обещала!
Спектор пожал плечами:
– Не хотелось бы тебя бить, старина.
Тони вскинул руки.
– Демократия в действии, – пожаловался он и направился обратно в гостиную.
– Ага! – воскликнула Тина.
– Моя королева убила твоего последнего туза, – Джеффри разложил карты пальцами ног. – Я выиграл.
– Поздравляю, ребята, – сказал Спектор. – Иногда этого хватает. Запомните это.

После падения, когда он врезался в рояль, а потом провалился сквозь пол на нижний этаж, Джек изумился, почувствовав, что начал всплывать вверх сквозь дыру, которую только что проломил.
Хирам сделал его легче воздуха! Вот дерьмо.
Перед тем как всплыть обратно в фойе, Джек ухватился за кусок скрученной арматуры из перекрытия и повис вниз головой. Его ослепили фотовспышки. Софит телекамеры впился ему в лоб. Пианист ковылял вокруг рояля, словно в сильном подпитии. Сквозь яркий свет он увидел одутловатое лицо пялящегося на него Хирама.
– Тут болтается убийца! – заорал он. – Карлик в кожаной куртке. Он – дикая карта!
– Где? – вопросил Хирам.
– На этаже президента.
Хирам мертвенно побледнел. Развернувшись, он бросился бежать, отчаянно работая ногами и руками. В толпе воцарился хаос.
– Хирам! – крикнул Джек. – Уорчестер, так тебя!
Он по-прежнему оставался легче воздуха. А ведь только он знал, как выглядит убийца и как его остановить. Пианист в белом смокинге приплясывал перед ним, тыча в Джека пальцем:
– Он пытался меня убить! Он уже до этого мне угрожал!
– Заткнись! – потребовал Джек.
Пианист стал белее собственного смокинга и смылся. Через несколько минут влитая Хирамом антигравитация уменьшилась, и Джек попытался броситься к лифтам. Он все еще оставался очень легким и подскакивал, словно астронавт на Луне, и в результате перепрыгивал через фойе, не попадая к лифтам. Безопасники готовились перекрыть все двери, что не смогло бы остановить человека, способного проходить сквозь стены. Наконец какой-то незнакомец за руку отвел Джека к лифту.
Поднимаясь наверх, Джек старался не думать о том, что тощий горбун может сейчас сидеть наверху, перерезая своей пилящей рукой трос. Охранники столпились в коридоре, ведущем к номеру Хартманна и его штаб-квартире. Билли Рэй в фирменном белом мундире демонстрировал свою мускулатуру толпе агентов Секретной службы, облаченных в серые тройки. Некоторые держали свои автоматы «Узи» наготове.
Отряхивая цементную пыль с испорченной одежды, Джек прошел к Рэю и описал ему убийцу, включая и то, что тот способен становиться нематериальным. Ради разнообразия Рэй отнесся к делу серьезно и даже не стал одарять Джека презрительными ухмылками. Он передал сведения по рации и попросил Джека пройти в соседнюю комнату для подробного рассказа. Джек спросил, нельзя ли ему сначала переодеться: вся его одежда была порезана на ленточки. Рэй кивнул.
Джек отправился к себе в номер. Уже зайдя в него через распахнутую дверь, он сообразил, что не потрудился сказать кому-то, что сражение произошло именно там.
Он направился в спальню – и запнулся обо что-то, валявшееся на ковре. Оказалось, что это часть Сариной сумки. Наклонившись, он открыл ее. Оттуда вывалилась треть ноутбука, а следом на пол посыпались обрывки бумаги.
Джек подобрал бумаги. Несколько листков были скреплены вместе и аккуратно срезаны почти по самому верху: это был раздаточный материал для прессы, в котором сообщалось о выступлениях Лео Барнета перед началом съезда.
А еще там оказался желтый листок блокнота с неровно накарябанными буквами. Там были написаны слова «Тайный туз», несколько раз жирно подчеркнутые.
Ниже он увидел только механически начертанные загогулины, ряд крестов и надгробный камень. Следующей оказалась фотокопия, явно сделанная довольно давно. Это явно был какой-то официальный документ.
«МИНИСТЕРСТВО ОБОРОНЫ, – значилось на нем. – МО № 864–558–2048(б). АНАЛИЗ КРОВИ НА КСЕНОВИРУС ТАКИС – А».
Остальное оказалось отрезанным.
Несколько мгновений Джек взирал на бумагу и думал о том, что тайный туз, похоже, перестал быть тайным.

22.00
Спектор был рад, когда пришло время уезжать. Все попрощались, кроме Армана, который вряд ли вообще мог говорить. Пока они стояли в дверях, Тони сунул Шелли конверт. Спектор решил, что внутри находится чек. Шелли помахала им на прощание и закрыла дверь. Спектор и Тони начали спускаться по ступенькам к машине.
– Видишь, какие они, если дать им хоть полшанса, – сказал Тони. – Ох, твою мать!
Кто-то краской из баллончика двадцатисантиметровыми желтыми буквами написал на его «Ригале»: «БАРНЕТА В ПРЕЗИДЕНТЫ!».
Спектор ничего не сказал, но про себя подумал, что хартманновские стикеры на машине Тони оказались слишком большим соблазном для подонков с краской.
– На что спорим, что это были те кретины из «Шеви»?
– Угадал! – Голос раздался у них за спинами. Спектор и Тони развернулись обратно. Их оказалось семеро, в пропотевших футболках и джинсах. На самом крупном была коричневая летная кожаная куртка. – Только нам не слишком нравится, когда нас называют кретинами. Думаю, надо поучить вас вежливости.
Остальные одобрительно заворчали.
Спектор уже много раз видел и слышал подобное, но на этот раз дело обстояло иначе. Ему нельзя было просто поубивать этих хулиганов: тогда Тони догадался бы, что он – туз. Семеро против двоих – соотношение поганое. Их наверняка изобьют.
Парнишка в куртке вытащил бронзовый кастет и двинулся на Тони. Остальные рассредоточились и тоже начали приближаться. Тони пригнулся, подняв кулаки. Спектор встал рядом. Надо надеяться, что парня с кастетом он сможет занять. Это будет больно, но на нем все заживет быстро, а вот на Тони – нет. Хорошо хоть, что ни у кого не было ножей или пистолетов.
Главарь замахнулся на Тони – и в награду был отоварен ударом правой руки в челюсть. Парнишку отбросило назад на шаг, но остальные ринулись вперед. Спектор попал локтем в горло одного из банды, но в таких драках он был не слишком хорош. Его быстро повалили на тротуар и начали бить ногами в живот. Спектор свернулся калачиком, закрывая голову. Они еще немного его попинали, а потом прекратили.
– А теперь давайте устроим этим любителям джокеров настоящий урок!
Парнишка говорил с такой бравадой, на которую способен только безмозглый уличный хулиган.
Спектор перекатился на живот и поднял голову. Тони лежал рядом, и у него изо рта и носа шла кровь. Глаза закрыты: он в отключке. Парнишка в куртке вытащил выкидной нож и со щелчком раскрыл его. Спектор понял, что игры кончились. Он несколько раз моргнул, стараясь разогнать туман в голове и готовясь убить парня.
Из окна позади него прозвучал выстрел. Паренек упал со странным выражением лица, а его нож отлетел в темноту. Остальные хулиганы разбежались еще до того, как Спектор успел встать. Паренек опомнился от первого шока от огнестрела и теперь вопил, валяясь на тротуаре. Его правая рука от плеча до локтя была залита кровью.
Спектор с трудом встал и ударил парня ногой в зубы.
– Заткнись, или я вырву тебе язык, кретин!
Парнишка перестал орать, но все равно издавал жалкие протяжные стоны.
По ступенькам сошел Арман с винтовкой в руке. Шелли держалась за ним, прижимая ко рту резиновую руку. Тина прижалась лицом к стеклу и всматривалась вниз. По всей улице зажигалось освещение входных дверей – по крайней мере там, где оно работало. К ним направлялись несколько местных жителей. Спектор осторожно перевернул друга. У Тони был рассечен лоб, а несколько передних зубов оказались сломаны или выбиты.
– Как он?
Шелли рукавом промокала кровь у Тони со лба.
– Думаю, будет в полном порядке, – ответил Спектор, открывая заднюю дверцу и хватая Тони под мышки. – Помогите мне его уложить. Надо отвезти его в больницу.
Арман взял Тони за ноги, и они заволокли его на заднее сиденье. Спектор повернулся к Шелли:
– Ты знаешь, где ближайшая больница?
Шелли кивнула.
– Тогда садись вперед и говори, куда ехать.
Спектор выудил у Тони ключи от машины, закрыл дверцу и пошел к водительскому месту.
Арман схватил его за локоть и кивнул в сторону паренька.
Спектор кашлянул.
– Тони посоветовал бы вам передать его полиции и надеяться на лучшее. А лично я перерезал бы ему глотку и скормил соседским собакам.
Лицо Армана переменилось, но Спектор не был уверен в том, что джокер улыбнулся. Он сел за руль и включил двигатель.
– Пристегнись, Шелли, – приказал Спектор, закрепляя свой ремень безопасности.
Она послушалась. Спектор включил скорость, и Тони застонал. Они унеслись в ночь.

Глава 5
22 июля 1988 г., пятница

6.00
Темнота должна была бы успокаивать. Вместо этого кондиционер подвывал, словно спящий злобный зверь, а на сумеречном потолке плясали демоны. Грег чувствовал, что у него трясутся руки. Он был на грани нервного срыва. Паника подбиралась к нему: он вот-вот начнет орать от ужаса.
– Грег? – прошептала рядом с ним Эллен. Ее мягкая рука прикоснулась к его груди. – Сейчас всего шесть. Тебе надо спать.
– Не могу.
Он едва сумел выдавить из себя этот ответ: ему казалось, что если он снова откроет рот, то у него вырвется вопль. Она погладила его по щеке – и паника постепенно ушла, хотя ее тень осталась. Он лежал совершенно неподвижно, чувствуя, как при этом прикосновении Кукольник внутри него пополз к ее руке, словно забравшийся прямо под кожу слизняк.
– Я буду рада, когда этот съезд закончится – с любым результатом, – сказала Эллен.
– Я пролетаю, Эллен. – Грег закрыл глаза и протяжно вздохнул, но это не помогло ему успокоиться. Призраки продолжали плясать прямо у него под веками. – Все рушится, все разваливается.
– Грег… Милый… – Эллен обняла его, прижимаясь теснее. – Прекрати. Это просто стресс. Может, если ты обратишься к Тахиону, он пропишет…
– Нет! – решительно прервал он ее. – Тут врач не поможет.
Его резкий тон заставил Эллен отстраниться, но она тут же снова его обняла.
– Я тебя люблю, – сказала она, не находя других слов утешения.
– Знаю. – Он вздохнул. – Знаю. И это так хорошо! Господи, ты все прощаешь, когда я веду себя как…
На секунду он был близок к тому, чтобы во всем признаться, открыть ей всю безумную ситуацию и просто с этим покончить. Но тут Кукольник предупреждающе шевельнулся внутри, и он осторожно оттолкнул свою способность.
«Ты ничего сказать не сможешь, – сообщила ему сила, – я тебе не дам».
– Ты слишком сильно переживаешь. Тебя либо выдвинут, либо нет. Если не выдвинут на этот раз, то у тебя будет сильная позиция на следующих выборах. Мы можем подождать. А пока малыш немного подрастет. – Он почувствовал ее храбрую улыбку: это был ее личный пунктик. – Наш сынок или дочка не дадут тебе скучать. Маленькая частица нас обоих.
Эллен взяла его руку и положила к себе на живот под пупком.
– Чувствуешь? – спросила она. – В последние дни он постоянно лягается. С каждым днем становится все активнее и сильнее. Сейчас он просыпается. Вот, чувствуешь? Поздоровайся с папой, малыш! – проворковала она.
Внезапно Грегу захотелось, чтобы она была права и чтобы все было позади. Она заговорила о ребенке после тех лихорадочных месяцев кругосветки – и он на удивление легко согласился. Это казалось правильным – символом нормальной жизни после этого насилия и ненависти. На это ушло несколько месяцев, и он был так рад, когда Эллен наконец забеременела. Несмотря на все, он хотел ребенка не меньше, чем она. Ему нравилась роль гордого будущего отца. Казалось, что даже Кукольник разделяет его радость.
«Маленькая частица нас обоих».
Теперь он с трудом мог вспомнить все эти чувства. Гордость, любовь и надежда – все было вытеснено оголодавшим Кукольником. Его пальцы ощутили слабое трепетание. Эллен радостно засмеялась движениям малыша.
«Пусть ребенок немного подрастет».
И Грег чуть не отдернул руку, словно от ожога. Он понял – и от этого понимания Кукольник взвыл у него в голове.
Проблемы с Кукольником возникали постепенно и нерегулярно, и началось все всего несколько месяцев назад. Присутствие Гимли было слабым, неясным и плохо сформированным, и его легко удавалось подавить. Но с каждым днем он становился все активнее и сильнее.
– О боже! – прошептал Грег.
Плод снова слабо лягнул его. Грег отпустил свою силу – совсем чуть-чуть. Он заглянул Эллен в живот, рассматривая простые цвета плода. И там, обвившись вокруг эмоциональной матрицы младенца удушающей лианой, проявились и другие тона. Очень хорошо знакомые ему оттенки и переходы цветов.
Гимли так и сказал: он не умер. Просто изменился. «Мне долго не удавалось вернуться».
– Я порой и сама не верю! – со смехом сказала Эллен. – Просто невероятное ощущение – знать, что эта жизнь, наш ребенок, растет во мне.
Грег лежал, устремив округлившиеся глаза на ее живот и свою руку.
– Да, – отозвался он. – Да, это просто невероятно.
– Интересно, на кого он будет похож? – Эллен похлопала Грега по руке. – Могу спорить, что на тебя, – добавила она.
«Не может быть, – говорил он себе. – Пусть это будет неправда!» Но он знал, что все обстоит именно так.

7.00
– Господи Иисусе, перестань меня лапать! Только этого мне не хватало! – Джек схватил такисианца за руки и отбросил их, словно смахивая пролившуюся на него воду. – Господи!
Тах решительно подавил раздражение, поднимавшееся к его горлу, словно желчь, и чуть обиженно сказал:
– Я просто встревожился. Тебя могли убить.
Джек закурил, щелкнув зажигалкой.
– Ну так найди другой способ это демонстрировать. Кстати, выглядишь погано.
– Огромное тебе спасибо. Я этой ночью не спал.
– Я тоже.
– Джек, что случилось? Из новостей ничего невозможно понять. Я как раз чистил зубы, когда увидел, как ты врезаешься в рояль. – Наклонив голову и чуть подумав, он добавил: – Наверное, это единственная случайная удача во всем этом деле.
– Случайная, как же! Я целился в этот чертов рояль!
В нескольких скупых фразах туз изложил остальные события вечера: неуклюжие заигрывания Сары, решение нейтрализовать журналистку, появление жуткого горбуна, драку. Коньячная рвота ударила Тахиону в глотку, и он метнулся в ванную.
– Ну, что еще? – вопросил Джек.
Тах вернулся, вытирая рот влажной салфеткой.
– Сара. Где она сейчас?
– Понятия не имею. Она вылетела из номера ракетой – и я ее не виню. С тех пор я ее не видел.
Тахион закрыл лицо ладонями:
– Матери моей матери, простите меня! Я ей не поверил!
– Что?
– Она приходила ко мне в понедельник поздно вечером. Пыталась сказать, что ей грозит опасность. Я не стал слушать.
Смысл собственных слов так потряс Тахиона, что он снова рванулся в ванную.
Его рвало уже только желудочным соком и желчью, от которых жгло весь пищевод и глотку. И такая же жгучая кислота разъедала его доверие и решимость. Хартманн – туз.
«Помоги мне! Ты пожалеешь!»
Обхватив руками унитаз и прижавшись щекой к прохладному фарфору, Тах пробормотал:
– Помоги мне…
Джек поставил его на ноги и спросил:
– Как? Что тебе нужно? Что, черт возьми, происходит? Почему ты в понедельник заговорил о тайном тузе? Объясни мне, Тахи!
– Не сейчас, Джек. Потом. Надо найти Сару.

8.00
Билли Рэй постучал и тут же заглянул в открытую дверь:
– Безопасники говорят, что на лестнице чисто, сенатор. Вы оба готовы?
– Уже идем, – сказал ему Грег.
Он завязал узел галстука и теперь поправлял его.
Кукольник хищным барсом разгуливал под самой поверхностью его сознания. Эллен вышла из спальни и бросила на Грега встревоженный взгляд. Грег в ответ успокаивающе улыбнулся, ненавидя собственное притворство.
– Я в порядке, – сказал он. – Этим утром благодаря нашему разговору мне стало гораздо лучше. Вернулся в норму. – Он обнял ее за плечи, а другой рукой погладил по животу. – Ведь у малыша папа все-таки может оказаться президентом, правда?
Эллен привалилась к нему и молча его обняла.
– Он продолжает тебя лягать, милая?
– А ты так уверен, что это мальчик? – поддразнила его Эллен и еще раз его обняла.
Грег молча пожал плечами. «Уверен, потому что мой ребенок – гребаный джокер, который вообще-то должен быть мертвым. Потому что слышал, как он со мной говорит».
– У меня просто такое чувство, моя хорошая.
Эллен негромко засмеялась, уткнувшись ему в грудь.
– Ну, он ведет себя довольно тихо. Кажется, спит.
Грег шумно выдохнул и на секунду закрыл глаза.
– Хорошо, – сказал он. – Отлично. Ну, пойдем. Эми и Джон, наверное, уже нас ждут.
Он махнул Билли.
Утренние совещания сотрудников проводились в штаб-квартире этажом ниже. Грег всегда спускался туда по лестнице: хотя он мог бы вызвать лифт, это казалось бессмысленным. Сегодня он был рад, что завел такой порядок. Он совершенно определенно знал, что ему необходимо сделать.
«Ты уверен? Уверен, что все закончится?»
Кукольник буквально вибрировал, и его голос звучал напряженно.
«Не знаю. Если нет, то мы найдем другой способ. Обещаю. Теперь, когда мы все поняли, мы можем строить планы. Просто жди и будь наготове».
Лестница, в отличие от коридоров, выглядела уродливо: грязные бетонные площадки, соединенные крутыми металлическими пролетами. Они кивнули Алексу Джеймсу, который как обычно там дежурил. Разбудив гулкое эхо, Билли открыл дверь и пропустил Эллен вперед. Грег ухватился за дверь и жестом велел Билли идти перед собой.
«Не хочу это делать. Не хочу», – подумал Грег.
«У нас нет выбора!» – нетерпеливо возразил Кукольник.
Грег поискал у себя в голове Гимли и ничего не обнаружил. И выпустил Кукольника на волю.
Когда Эллен подошла к первой ступеньке, способность стремительно вырвалась из Грега, опасаясь, что если тот промедлит, то Гимли снова ему помешает. Он влетел в ее давно вскрытый разум и нашел там необходимое.
Все оказалось на месте, как он и рассчитывал: легкое головокружение при взгляде вниз, беспокойное ощущение разбалансированности от непривычной тяжести в выросшем животе. Кукольник зверски рванул обе реакции, подавив у нее в голове все остальное. А когда за этим последовала неизбежная паника, он усилил и ее.
Все заняло меньше секунды. И оказалось хуже, чем он ожидал.
Эллен пошатнулась и испуганно вскрикнула. Ее рука запоздало потянулась к перилам.
В это же мгновение Кукольник метнулся к Билли Рэю. Он срезал выброс адреналина, возникший у Билли при виде потерявшей равновесие Эллен, замедлив великолепную реакцию этого туза.
Сам Грег ничего не смог бы сделать, даже если бы захотел, поскольку оказался позади Рэя. Билли отважно рванулся к Эллен: кончики его пальцев скользнули по ее дернувшейся руке и сжали пустоту. Эллен упала. Казалось, ее падение длится невероятно долго.
Грег проскользнул мимо застывшего в ужасе Рэя, рука которого все еще была бесполезно вытянута вперед. Эллен лежала у стены на следующей площадке. Глаза у нее были закрыты, из глубокой раны у виска текла струйка крови. Когда Грег оказался рядом, ее глаза, помутневшие от боли, открылись. Она попыталась сесть. Грег обнял ее, а Рэй заорал Джеймсу, чтобы тот вызвал «Скорую помощь».
Эллен застонала и резко схватилась за живот. У нее между ногами появилось яркое пятно крови. Ее глаза распахнулись.
– Грег! – выдохнула она. – Ох, Грег…
– Мне очень жаль, Эллен. Боже, как мне жаль!
Она начала плакать, захлебываясь рыданиями. Он плакал вместе с ней, горюя о неродившемся ребенке, но другая часть его личности ликовала.
В эту секунду он ненавидел Кукольника.

9.00
Завтракавших становилось все меньше. Те, кто сюда приходил – черные и белые, – были простыми работягами, и теперь для них наступало время начинать свой день. Спектору тут было не в пример комфортнее, чем в «Мариотте». Там было слишком много людей, которых его тянуло убить, а после вчерашнего нападения он был в особенно мерзком настроении. Он просматривал утреннюю газету, но пока не нашел там сообщения о том, что Тони оказался в больнице после нападения антиджокерски настроенных бандитов.
Госпитализацией Тони он предоставил заниматься Шелли. Ему не хотелось задерживаться до появления полисменов, которые начнут задавать всяческие вопросы. Рисковать ни к чему. Когда он смывался, Шелли бросила на него странный взгляд, но он знал, что она ничего говорить не станет. Ей достаточно того, что он на их стороне.
Спектор расправился с порцией картофельных шницелей с беконом.
Кофе был горячий, и его постоянно подливали, так что ему совершенно не хотелось никуда идти. И вообще это дело больше не вызывало у него энтузиазма. Может, ему лучше навестить Тони и смыться из города.

Репортеры набились в приемную. Грег мельком видел их каждый раз, когда открывались двери: поток света от переносных софитов, разрывы фотовспышек, разноголосица громких вопросов… Новость о падении Эллен распространилась стремительно. Они уже ждали, когда машина «Скорой помощи» добралась до больницы.
Хмурый Билли Рэй стоял привалившись к стене.
– Если хотите, я велю их убрать, сенатор. Стервятники! Упыри!
– Пусть их, Билли. Они просто делают свою работу. Забудь о них.
– Сенатор, говорю же: я был так близко! – Билли поднес кулак к лицу, губы его кривились. – Я должен был ее поймать! Это я виноват!
– Билли, перестань. Ты не виноват. Никто не виноват.
Грег сидел на банкетке в коридоре у операционной. Поза была продуманной: «Переживающий супруг». В его сознании ликовал Кукольник. Он поглощал боль Эллен, наслаждаясь ею. Даже под наркозом он мог заставить ее содрогаться от боли. Ее тревога за малыша ощущалась как холодная синева, но Кукольник превратил это чувство в до боли насыщенный сапфир, который медленно перетекал в красно-оранжевый цвет ее собственных травм. Но лучше – во много раз лучше – был Гимли. Сущность Гимли, прицепившаяся к его ребенку, испытывала муки, и никакой наркоз не мог притупить эту боль или помешать Кукольнику многократно ее усилить. Грег чувствовал, как Гимли задыхается, давится, вопит у Эллен в утробе.
А Кукольник хохотал. Он радовался смерти ребенка, потому что с нею умирал и Гимли. Он хохотал, потому что это безумие наконец-то закончилось.
Медленная жуткая смерть младенца была вкусной. Она была питательной. Грег отупело воспринимал происходящее. Он разрывался пополам.
Та часть его личности, которая была Грегом, содрогалась: ликование Кукольника ужасало и внушало ей отвращение. Этому Грегу хотелось плакать, а не смеяться.
«Ты не имеешь права испытывать облегчение. Это твой ребенок умирает, частица тебя самого. Ты хотел ребенка – и ты его потерял. А Эллен… Она любит тебя и без вмешательства Кукольника, а ты ее предал. Как ты можешь не горевать, подонок?»
Но Кукольник только презрительно усмехался. «Гимли свое получил. Это был уже не твой ребенок. Хорошо, что он умирает. И еще лучше – что он при этом нас кормит».
Грегу было слышно, как рыдает Гимли. Это был странный звук. Кукольник смеялся над мучительным одиночеством, звучавшим в этом плаче.
Крики Гимли внезапно превратились в нарастающий безнадежный вопль. Он становился все пронзительнее и при этом постепенно стихал, словно Гимли летел в глубокую темную пропасть.
А потом наступила тишина. Кукольник застонал в оргазме.
Дверь операционной распахнулась. Врач в пропотевшем хирургическом костюме вышла в коридор. Кивая Грегу и Билли, она поморщилась и медленно пошла к ним. Грег поднялся на ноги.
– Я – доктор Левин, – сказала она. – Сейчас ваша жена спит, сенатор. Для женщины в ее положении падение было ужасным. Мы остановили внутреннее кровотечение и зашили рану на голове, но у нее сильные ушибы. Позже я собираюсь сделать рентген таза: перелома там нет, но я хочу убедиться, что в костях нет трещин. Мы будем ее наблюдать как минимум сутки или двое, но, думаю, со временем она полностью поправится.
Левин замолчала, и Грег понял, что она ждет его вопроса. Того самого вопроса.
– А ребенок? – спросил Грег.
Врач поджала губы.
– Мы ничего не смогли поделать. Это был мальчик. Там был пролапс пуповины, а плацента отделилась от стенки матки. Ребенок несколько минут не получал кислорода. Это и другие травмы… – Она снова поморщилась, глубоко вздохнула, и в ее темных глазах отразилось сочувствие. – Наверное, это к лучшему. Примите мои соболезнования.
Билли заколотил кулаком в дверь, пробив в дереве ощетинившуюся щепками дыру и сильно расцарапав руку чуть ли не до локтя. Он начал сыпать ругательствами – тихо и непрерывно. Кукольник решил было присосаться к его раскаянию, но Грег снова загнал свою способность в клетку. Впервые за много недель его сила проявила послушание. Грег на секунду отвернулся к стене.
Теперь, когда Кукольник напитался, вторая часть его личности могла свободно горевать.
Он судорожно сглотнул, обуздывая свои чувства. Когда он повернулся обратно, врач дрогнула при виде блеска искренних слез.
– Я бы хотел пройти к Эллен, – сказал он.
Его голос был чудесно блеклым, несравненно измученным – и все это почти не было наигранным.
Доктор Левин грустно и понимающе улыбнулась.
– Конечно, сенатор. Идемте…

10.00
Услышав про Эллен, Джек сразу же подумал: «Да. Тайный туз».
– Где сенатор сейчас?
– В больнице.
– А где Рэй?
– С ним.
Можно было надеяться на то, что Рэй справится с уродцем. У Джека были дела поважнее.
Изрезанные записки Сары лежали в нагрудном кармане Джека холодным грузом. Он осмотрелся: сотрудники бестолково метались по штабу, молчаливые и растерянные, словно немногие выжившие после страшной катастрофы. По сути, так оно и было.
Джек решил, что секретный туз первым взялся за Хартманна, потому что за Хартманна голосовало больше всего депутатов. Только этим можно было бы объяснить все странные события, начиная с того, как телевещание прервало рекламой речь Картера, выдвигавшего кандидатуру Грега, кончая буйством перед обсуждением платформы и выкидышем Эллен.
И мысль об этом запоздало привела Джека в ярость. Тайный туз сделал своей мишенью не только кандидата, но и тех, кто был к этому кандидату близок.
Сара Моргенштерн, которой стала известна личность этого туза, исчезла. Джек и сотрудники Секретной службы всю ночь пытались ее разыскать.
Девона в штаб-квартире не было, Эми тоже. Джек взялся за телефон, заказал по своей кредитке доставку в палату к Эллен тысячи и одной розы, а потом зашел в соседний номер, в пресс-центр. Там он разыскал свободный видеоплеер, подобрал несколько видеозаписей других кандидатов и рассказы о ходе их кампаний и ушел с ними к себе в номер.
Возможно, кандидатура Хартманна стала непроходной. Джек этого не знал и никак не мог повлиять на события.
Точно он знал одно: он свяжется с Родригесом, передаст ему руководство делегацией и прикажет неизменно голосовать за Хартманна. У Джека появились другие дела. Он открывает охоту на тайного туза.

Хотя любой отель – это крепость, хорошо защищенная от внешнего мира, внешний мир все равно незаметно проникает туда. Пытается проползти с толпами делегатов и жаб из прессы.
Маки определил, что настало утро: по свету, который все-таки пробился внутрь здания, по привкусу кондиционированного воздуха, выдаваемого системой вентиляции. А может, дело было в инстинктивном страхе перед утром, свойственном ему как гамбургской портовой крысе, которая чуяла его наступление.
Он засунул руки глубоко в карманы. Голова его была набита воспоминаниями. Порой в детстве, когда он снова влипал в какую-нибудь историю, алкогольный туман немного рассеивался, позволяя его матери устремить на него суровый мутный взгляд и, вместо того чтобы орать и бить его чем попало, просто сказать: «Детлев, ты так меня разочаровал!» Такое он ненавидел больше всего. Ор он мог игнорировать, удары – выдержать, втянув голову в плечи и повернувшись спиной. А вот разочарование пронзало его насквозь: защиты от него не существовало.
Во все периоды своей жизни он кого-то разочаровывал. Не считая тех моментов, когда его руки становились сталью, становились ножами. Тогда лилась кровь: никаких разочарований, о нет! Только внутренний смех: да.
В последние два дня все пошло не так. Два шанса – и две неудачи. Единственным результатом стал случайный ниггер в костюме, который стоил дороже, чем весь Маки. Он подумал было, что тот громадный светящийся золотой хер станет трупом, сверзившись с балкона этой ночью, но утром в новостях сообщили, что он развалил рояль и остался цел.
Хотя бы рояль радовал: сукин сын ни разу не сыграл его песню.
Впереди два темных массивных типа в костюмах надвинулись на мужика с пакетом химчистки на плече. Они притиснули его к стене, вырвав из потока людей. Они нависали над ним, как это делают копы, когда берут тебя за ж…у. До Маки донесся обрывок разговора:
– Нет, правда, секунду назад пропуск был на мне. В этой давке кто-то, наверное, на меня налетел и сбил его.
Это вызвало у Маки улыбку. Ему никакие пропуска не нужны. Ему не надо извиваться в чьих-то руках и нести явную чушь, развлекая этих свиней, которые будут обмениваться ухмылками. Он по-прежнему Маки, легендарный Маки-Нож собственной персоной. А не таракан вроде этого идиота-натурала.
Он перешел в нематериальное состояние и осторожно скользнул через толпу и стену, на свидание с любовью и разочарованием.

Джон Вертен организовал пресс-конференцию в спортзале – аудитории при больнице. Грега, идущего на небольшую сцену через заднюю дверь, сопровождала Эми, и он внезапно ощутил ее недовольство.
– Джон, ты идиот! – прошептала она, а потом виновато посмотрела на Грега. Вчера в этом зале проводилась школа для беременных. В одном углу остались плакаты с изображением различных этапов родов, открытия шейки матки и положений плода. Они казались почти насмешкой.
«Это было необходимо, – поспешно напомнил он себе. – У тебя не было выбора».
– Простите, сэр, – сказала Эми. – Я попрошу их убрать.
– Ничего страшного, – ответил он, – не беспокойся.
Трагическая смерть младенца Хартманна стала Главной историей съезда. Стремительно распространялись слухи: Хартманн выходит из гонки! Хартманн согласился стать вице-президентом Дукакиса, Джексона или даже Барнета! Хартманна собирались прикончить террористы Нура! Покушения прошли одновременно на всех кандидатов! В падении Эллен виноват такой-то джокер! Нет, это младенец был джокером! Карнифекс толкнул Эллен, а потом неподвижно стоял и смотрел, как она падает! Барнет назвал случившееся проявлением божьей воли! Барнет звонил Хартманну, и они вместе молились!
Все это было пронизано нездоровой радостью. Цирк-шапито заполнила атмосфера ужаса и завороженного внимания.
В зале сама собой установилась неестественная тишина.
– Сенатор, если вы готовы, – тихо сказала Эми.
Глаза у нее покраснели и опухли: она то и дело начинала плакать.
Кукольник об этом позаботился. Она посмотрела на Грега – и ее глаза снова наполнились слезами. Он молча обнял ее, а Кукольник принялся жадно лакать ее горе.
Все было просто. Для Кукольника все было просто.
Эми раздвинула перед ним занавес, и он вышел под привычный свет софитов. Зал был набит битком: впереди устроились журналисты, за ними – сторонника Хартманна со съезда, джокеры и работники больницы. Эми с Джоном предлагали ограничить аудиторию только представителями средств массовой информации, но Грег с ними не согласился. Большая толпа джокеров осадила больницу, и Грег потребовал, чтобы им также разрешили присутствовать. После того, как в зале не осталось места, охранники закрыли двери, но через их стеклянные вставки Грегу было видно, что коридоры тоже полны.
Грег сказал Рэю, чтобы джокеров впускали. Они – наши люди. Мы все знаем, почему они встревожены. Если при них нет оружия, пусть заходят, пока места не кончатся. Я тебе доверяю, Билли. Я знаю, что ничего не случится.
Рэй был до боли благодарен ему за эти слова. Это тоже было вкусно.
Грег медленно прошел к кафедре и вцепился в нее обеими руками. Глубоко вздохнув, он услышал, как этот звук отразился от выложенных кафелем стен. Кукольник ощущал волны сочувствия, накатывавшиеся со всех сторон. Он наслаждался ими. Грег видел марионеток, разбросанных по залу: Арахис, Скребок, Светлячок – и еще с десяток только в нескольких первых рядах. Грег по долгому опыту знал, что толпой управлять легко. Если ты контролируешь некоторых, остальные следуют за ними.
Все будет просто. Все будет элементарно. Ему стало противно.
Грег поднял голову и с серьезным вином сказал:
– Я… я, право, не знаю, что…
Он специально замолчал и закрыл глаза. «Хартманн, берущий себя в руки». Из зала донеслось сдавленное рыдание. Он мягко потянул за десятки телепатических ниточек и почувствовал, как его марионетки приходят в движение. Заговорив снова, он позволил своему голосу чуть задрожать.
– …не знаю, что вам всем сказать. Врачи уже дали вам свое заключение. Э-э… мне бы хотелось сказать, что с Эллен все в порядке, но это было бы неправдой. Давайте скажем просто, что состояние у нее настолько хорошее, насколько сейчас можно было бы рассчитывать. Ее физические травмы исчезнут, что до остального… – Опять пауза. Он на секунду понурил голову. – Остальное потребует немалого времени. Мне сказали, что цветы и открытки, присланные кем-то из вас, уже занимают целую комнату. Она попросила меня вас поблагодарить. Ей нужны поддержка, молитвы и любовь, которые вы ей дарите.
Он повернулся к Эми.
– Я собирался попросить миз Соренсон, мою помощницу, зачитать вам мое заявление. Я даже составил его, сообщая, что снимаю свою кандидатуру в связи… в связи с сегодняшним несчастным случаем. Я даже прочел его Эллен. А потом она попросила меня дать листок ей, и я это сделал. И вот что она мне отдала.
Они послушно ждали. Кукольник посильнее натянул нити.
Грег сунул руку в карман и вытащил ее обратно, сжимая кулак. Повернув руку, он разжал пальцы. Обрывки бумаги полетели к деревянному полу.
– Она сказала, что уже потеряла сына, – негромко проговорил он. – И еще сказала, что не намерена терять все остальное.
Кукольник натянул нити изо всех сил, открывая разум марионеток. Шум в зале стал нарастать, достиг максимума – и смолк. В задней части зала, где находились джокеры, начались аплодисменты, которые постепенно распространились на весь зал. Вскоре все уже встали на ноги, хлопая в ладоши, смеясь и плача одновременно. Атмосфера внезапно стала напоминать молельное бдение: все раскачивались, кричали, плакали, горевали и торжествовали одновременно. Он видел, как Арахис размахивает своей единственной рукой: его рот черной раной рассек его чешуйчатое жесткое лицо. Он подпрыгивал на месте. Его возбуждение задело джокера Светлячка: его пульсирующее сияние соперничало с фотовспышками.
Камеры поворачивались так и этак, снимая странное празднество. Репортеры лихорадочно шептали в микрофоны. Грег стоял неподвижно, задержав руку над клочками бумаги. Спустя несколько мгновений он позволил своей руке опуститься и поднял голову, как будто только сейчас услышал шумное одобрение зала, и в наигранном недоумении покачал головой.
Кукольник ликовал. Грег перевел часть украденной способностью реакции на себя самого – и ахнул от чистой, неразбавленной силы эмоций. Он поднял руки, призывая к тишине, а Кукольник чуть отпустил веревочки марионеток. Прошло несколько долгих секунд, прежде чем его голос стал слышен.
Он с трудом выдавил:
– Спасибо! Спасибо вам всем. Наверное, кандидатом следовало бы выдвинуть Эллен: она трудилась столько же, сколько я, – а может, и больше, – даже когда уставала из-за беременности и чувствовала по утрам тошноту. Если я съезд не устраиваю, мы могли бы выдвинуть ее.
Это вызвало новую овацию и даже одобрительные крики, перемежающиеся рыдающим смехом. И все это время Грег адресовал им бледную, натянутую улыбку, в которой от Кукольника не было ничего. А какая-то часть его существа презрительно наблюдала за происходящим.
– Я просто хотел всем вам сказать, что, несмотря на все, мы продолжаем борьбу. Я знаю, что Эллен видит нас из своей палаты, и она просит, чтобы я поблагодарил вас за сочувствие и неизменную поддержку. А сейчас я хотел бы к ней вернуться. Миз Соренсон ответит на все вопросы, которые у вас могли остаться. Еще раз спасибо вам всем. Эми…
Грег приветственно вскинул руки. Кукольник с силой дернул нитки марионеток. Они разразились приветственными криками, заливаясь слезами. К нему снова вернулись все его возможности.
Теперь все было в порядке. Он это знал. И почти всем своим существом ликовал.

14.00
Звуки какой-то мыльной оперы просачивались сквозь гипсокартонные стены дешевенького номера мотеля. На экране в ее комнате хорошенькая юная девушка-джокер с ярко-голубой кожей по подсказкам ведущего пыталась угадать пароль. Закутавшись в дешевый жесткий халат, купленный ее таинственным благодетелем по скидке в отделе хозтоваров, Сара сидела на кровати и всматривалась в картинку так, словно это было важно.
Она все еще пыталась собрать воедино те осколки стекла, которые срочные новости оставили у нее в желудке. У супруги сенатора Хартманна произошел выкидыш в результате трагического падения… Сенатор мужественно боролся с горем, сражаясь за политическое выживание в зале съезда. Проявляя именно то упорство, которое Америке необходимо взять с собой в девяностые годы, подразумевал тон комментатора. А может, это просто у Сары в ушах шумела кровь.
Ублюдок. Чудовище. Он пожертвовал женой и неродившимся ребенком, спасая свою политическую шкуру.
Лицо Эллен Хартманн выбилось из-под покрова, который она набросила на свои воспоминания о кругосветном турне. Бледная отважная улыбка, понимающая, терпеливая… бесконечно трагичная.
И вот теперь она лежит, исковерканная и умирающая, потеряв ребенка, о котором так мечтала.
Сара никогда не была ярой феминисткой, которым свойственно рассматривать все отношения между людьми с точки зрения огромных коллективов, политизированной метафоры, когда каждый мужчина – это МУЖЧИНА, а женщина – ЖЕНЩИНА.
Однако происшедшее глубоко ее задело, оскорбило какие-то глубинные чувства. Вызвало прилив гнева: за себя, за Эллен, за все жертвы Хартманна – да, конечно, но в особенности за женщин.
За Андреа.
Мужчина, поспешно утащивший ее прошлой ночью из отеля, когда полицейские машины с мигалками и сиренами уже съезжались к месту недавнего сражения, в разговоре, продлившемся до самого утра, предложил ей одну вещь. Перед тем как он ушел по каким-то своим делам (даже журналистское любопытство не заставило ее по-настоящему заинтересоваться, по каким именно), она обещала подумать. Наверное, такое предложение было вполне естественным для советского шпиона, каковым он сам представился. Однако выросшую в глубинке и пересаженную в неврастенический сад нью-йоркской интеллигенции Сару оно шокировало, несмотря на то что она гордо считала себя закалившейся на улицах и в каморках Джокертауна.
И все же, все же… Грега Хартманна надо остановить. Грега Хартманна надо заставить расплатиться.
Однако Саре Моргенштерн не хотелось умирать. Не хотелось спешно уходить за Анди в ту тьму, которую она не могла считать благой. А именно это скрывалось за предложением Джорджа Стила – без особой таинственности, хоть и открыто не сформулированное.
«Но какие у меня шансы, когда за мной охотится это… это создание? Хохочущий искореженный парнишка в коже, который мурлычет себе под нос и проходит сквозь стены?..» Она не сможет прятаться вечно! И когда он ее найдет…
Она тряхнула головой, хлестнув кончиками волос по щекам, ослепленная неожиданными слезами.
На экране голубая девица отхватила Главный приз. Сара надеялась, что он принесет ей счастье.

15.00
– Прекрати!
Непрерывное сердитое перелистывание журнальных страниц прервалось.
– Почему? – вызывающе осведомился Блез.
Тах взял себя в руки, налил себе еще бренди.
– Я пытаюсь думать, а это меня сильно раздражает.
– Когда ты не в духе, то всегда начинаешь придираться.
– Блез, я тебя прошу!
Зажав трубку плечом, Тах позвонил Саре в номер. Далекие гудки безнадежно повторялись снова и снова.
Тах побарабанил пальцами по столу, нажал кнопку отбоя и позвонил администратору. Журнал Блеза испуганной птицей пролетел через комнату.
– Мне надоело сидеть и смотреть, как ты тупишь! Я хочу куда-нибудь пойти!
– Ты сам лишил себя этого права.
– Я не желаю дожидаться, когда за тобой явится ЦРУ!
Ухмылка парнишки была гаденькой.
– Иди к черту!
Занося кулак, Тахион бросился на него через комнату. Стук в дверь остановил его прежде, чем он успел ударить ребенка. В коридоре оказались Хирам и Джей Экройд. Хирам выглядел отвратительно. Лицо у Экройда оказалось опухшим и раздутым, расцвеченным красками, которых на нем быть не должно. У Тахиона противно сжался желудок, попытавшийся спрятаться прямо в позвоночник. Он неохотно отступил, чтобы они смогли войти.
Хирам проковылял к окну. Впервые за все годы знакомства с ним Тахион увидел, что туз не использует собственную власть над гравитацией, чтобы уменьшить свой вес.
Шаги Уорчестера тяжеловесно прогрохотали по номеру. Экройд сел на диван, положив себе на колени чехол для одежды. Молчание растянуло свою паутину между тремя мужчинами и подростком.
Экройд резко кивнул на дверь:
– Убери ребенка.
– Эй! – возмутился Блез.
– Блез, иди.
Тот с ухмылкой заявил деду:
– Кажется, я сам себя лишил этого права.
– ИДИ, дьявол тебя забери!
– Вот дерьмо: как раз тогда, когда стало наконец интересно. – Блез поспешно вскинул руку, останавливая протесты. – Эй, спокойно! Уже ушел.
Дверь за ним закрылась – и молчание возобновилось. Чувствуя, что его терпение вот-вот лопнет, Тах вскинул руку:
– Хирам, в чем, к черту, дело?
Тот не ответил.
Экройд сказал:
– Тебе надо провести анализ крови, док. Немедленно.
Тахион с усмешкой осмотрелся.
– Что? Прямо здесь?
Сыщик поморщился.
– Не тупи и не шути. Я слишком устал, и мне слишком больно, чтобы тратить силы еще и на это. – Чуть дрожащими пальцами мужчина расстегнул на чехле молнию. – Это пиджак, в котором сенатор был в Сирии.
Тах вперил ослепший от ужаса взгляд в темное пятно на ткани.
Вот и все. Ему больше нельзя оттягивать выяснение правды, ссылаясь на сложный такисианский кодекс чести. Обвинения Сары будут доказаны или опровергнуты засохшей кровью.
– Откуда он у вас?
– Это долгая история, – устало сказал Экройд, – а у нас ни у кого нет времени. Давайте просто скажем, что я получил его… от Кристалис. Это было… ну… вроде как наследство.
Тахион прокашлялся и осторожно осведомился:
– И что именно я, по-вашему, найду?
– Присутствие ксеновируса Такис-А.
Двигаясь, словно робот, Тахион прошел к столику, плеснул себе бренди и проглотил одним глотком.
– Я вижу пиджак. Кто угодно может купить пиджак и обработать его кровью, в которой присутствует вирус.
– Так я и подумал, – голос Хирама скрипел, как проржавевший механизм. – Но он, – отрывистый кивок в сторону Экройда, – слишком много вариантов перебрал. Связь между Сирией и этим гостиничным номером не вызывает сомнений. Это – пиджак сенатора Хартманна.
Тахион медленно развернулся к Уорчестеру.
– Ты хочешь, чтобы я это сделал?
– А у нас есть выбор?
– Наверное, нет.

По дороге в «Мариотт» Кукольник ворошил чувство вины, глодавшее Билли Рэя. Это был сладкий десерт, подкисленный и приправленный чувством собственного бессилия. Грег ощущал, как Рэй снова и снова переживает мгновение падения Эллен, знал, что каждый раз Билли вспоминает, как его пальцы скользнули у Эллен по руке. Рэй сидел на переднем сиденье лимузина и чересчур внимательно наблюдал за движением, слишком часто моргая под своими зеркальными очками. Грег чувствовал, как Карнифекс жаждет что-нибудь или кого-нибудь ударить.
«Проще простого! – хохотнул Кукольник. – Он пойдет на все, если будет считать, что тем самым заглаживает свою ошибку».
«Не забудь об этом, – ответил ему Грег. – Возможно, это пригодится уже сегодня вечером».
Теперь, когда все было позади, Грег начал приходить в норму. Оцепенение и ощущение, будто он разделился на две половинки, стало проходить. Часть его личности по-прежнему испытывала отвращение к тому, что он сделал, но, в конце концов, разве у него был выбор?
Не было. Никакого выбора не было.
Кукольник был доволен собой.
Когда Билли открыл перед Грегом дверь штаб-квартиры, оттуда вылетела картонная Соколица. Кто-то закрасил белилами ее костюм и нарисовал вместо него волосы на лобке и громадные соски на голых грудях. «Летающая трахалка» было написано на боку.
В номере царила радостная суета. В одной из спален Грег увидел Джека Брауна с Чарльзом Девоном и Логаном. Чуть ли не половина делегации от Огайо набилась в гостиную, лакая спиртное из бара в номере и дожидаясь, когда с ними встретится Девон. Помощники висели на телефонах, добровольцы сновали в номер и из номера. Подносы службы доставки ресторанов отеля были свалены на полу у двери, ковровое покрытие стало липкими от пролитой сладкой газировки. В помещении пахло пиццей недельной давности.
Грег наблюдал за тем, как с его появлением начало изменяться настроение. Кукольник чувствовал, как истерическое ликование темнеет по мере того, как стихает шум. Все повернулись к Грегу.
Девон ушел от Джека и Логана. Высокий щеголь легко прошел через набитую народом комнату.
– Сенатор, – промурлыкал он, – нам всем так жаль! Как Эллен?
Кукольник не ощутил в руководителе избирательной кампании особой печали или тревоги: Девон не реагировал ни на что, прямо его не касающееся (в противном случае это сразу воспринималось как кризис), тем не менее Грег кивнул.
– Она неплохо притворяется, будто ей намного лучше, чем на самом деле. Это стало ударом для всех нас, но для нее – в особенности. Я здесь ненадолго, Чарльз. Мне скоро надо будет вернуться в больницу. Просто хотел всех увидеть. Я понимаю, что от меня вам всем было немного пользы…
– Тут вы ошибаетесь, сенатор. Пресс-конференция в больнице… – Девон тряхнул головой, но его стильная прическа осталась в полном порядке. – Джон сейчас будет встречаться с Флоридой, Джорджией и Миссисипи: похоже, нам удастся перетянуть от Барнета многих делегатов Гора. Они все повернуты на прочности семейных уз и прочем: тут можно с успехом воспользоваться их сочувствием.
Девон даже не понял, насколько бесчувственным кажутся эти слова, хотя стоявшие рядом помощники громко ахнули.
– Господи, ну как же!.. – воскликнул один из них.
Девон просто продолжил:
– Я говорил с Джеком: Запад тоже выглядит надежно. – Девон не сдержал довольной ухмылки. – Все в порядке, сенатор! – радостно добавил он. – Нам до большинства осталось сто пятьдесят – двести голосов, а тенденция продолжает развиваться в нашу пользу. Еще пара голосований, максимум три. Барнет застрял на месте, а к нам перекидываются все дезертиры. Осталось только выбрать вице-президента. Вам пора принимать окончательное решение.
Кое-кто из стоявших вокруг него помощников закричали «ура». Грег разрешил себе полуулыбку. Джек прошел следом за Девоном и теперь стоял рядом с руководителем кампании. Он поморщился, и Кукольник уловил легкое отвращение.
– Мне очень жаль, Грег, – сказал он, одаряя Девона жестким взглядом. – Искренне. Никто не обвинял бы вас, если бы вы вышли из гонки. Я в такой ситуации, наверное, так и сделал бы. Я понимаю, что никакие слова не смогут облегчить боль.
– Спасибо, Джек! – Грег стиснул тузу плечо. Тяжело вздохнув, он смущенно пожал плечами. – Хочешь верь, а хочешь нет, но эти слова для меня важны. Знаешь, ты – одна из причин, по которой я сюда зашел. Эллен хочет видеть тебя и Тахиона. Кажется, ей хочется, чтобы я был окружен надежными людьми – ради моей безопасности.
При этих словах Грег ощутил очередной всплеск от Билли Рэя: новый прилив чувства вины. Исключительно чтобы доставить Кукольнику удовольствие – и еще потому, что впервые за многие недели он мог делать подобное совершенно спокойно, он усилил вину и позволил Кукольнику ее смаковать. Судорожный вздох Рэя услышали многие.
– Кажется, Тахион в «Омни», – сказал Джек.
– Могу я попросить тебя об одолжении? Найди его и притащи обратно в «Мариотт»! Мы бы поехали в больницу вместе, если ты не против.
Это было легко устроить. Эллен была давней марионеткой, чрезвычайно послушной. И это станет хорошим вкладом в положительное освещение несчастного случая в СМИ. Он мысленно уже видел соответствующее фото.
Сенатор Хартманн, Золотой Мальчик и доктор Тахион у постели миссис Хартманн. Судя по тому как искривились губы Брауна, туз пришел к такому же выводу, однако он только пожал плечами.
– Наверное. Попробую привести Тахи.
– Отлично, – сказал Грег. – Я буду ждать у себя в номере.

16.00
Джек не нашел Тахиона в «Омни» и решил отправиться в больницу без него. У Джека не хватило духа сказать кандидату, что, скорее всего, Тахион снова вернулся в «Мариотт» и, позабыв обо всем, трахается с Флер ван Ренссэйлер.
Пока лимузин полз в пробке, растянувшейся до самой больницы, Хартманн молча смотрел в затылок Билли Рэя, сидевшего на переднем сиденье.
Джек думал о тайном тузе. Если руководствоваться обрывком фотокопии, оказавшейся в сумке у Сары, неизвестный туз был ветераном, которому как-то удалось скрыть свой анализ крови.
Таким образом, Джесси Джексон отпадал: он учился в семинарии и имел отсрочку от призыва. Остальные кандидаты были ветеранами, но Джек решил, что подозрение в первую очередь должно пасть на Лео Барнета.
Барнет был харизматичным популистом, посягавшим на интерпретацию Слова Божьего, а его прихожане, которые во время последних двух выборов голосовали преимущественно за Рейгана, слепо последовали за ним в демократическую партию. Он проповедовал против дикой карты и приносимого ею насилия, но не имел достаточного количества голосов и мог победить только в том случае, если бы на съезде воцарился хаос и его выдвижение стало результатом ответной реакции. Возможно, Барнет уединился у себя в номере ради молитвы о том, чтобы Грега Хартманна постигла катастрофа. И, может быть, ангелы пошли ему навстречу.
Или, возможно, ему навстречу пошли отнюдь не ангелы. В записках Сары, посвященных тайному тузу, была еще одна возможная подсказка: механические рисунки, среди которых оказался ряд крестов. Возможно, Сара нарисовала эти кресты, думая о преподобном Лео Барнете.
Джек решил не делать никаких выводов, пока не просмотрит видеозаписи. Дукакис казался ему старательным, умным и довольно скучным. Вряд ли он стал бы поручать тузам нарубить своих противников на кусочки. А вот Барнет был крайне интересен.
На записях он передвигался по сцене, словно настороженный леопард, вытирая обильный пот громадными платками. Его голос переходил от мягкого простонародного говорка Западной Виргинии к режущим слух, презрительно выкрикиваемым тирадам. И это явно не было безмозглым негодованием святоши. В его льдисто-голубых глазах горел впечатляющий ум. Его послания были настолько хорошо построенными и логично развитыми (в рамках его апокалипсических воззрений), что его коммуникативным навыкам следовало завидовать спичрайтерам всех остальных кандидатов.
А еще Барнет, как ни противно было признавать Джеку, был сексуально притягательным. Ему еще не исполнилось сорока, и его сходство с красавцем-блондином Редфордом и подбородок с ямочкой явно завораживали всех слушающих его женщин.
Одна запись оказалась невероятно откровенной. Барнет поставил ноги по обеим сторонам простертой на полу юной девицы недурного происхождения, в которую вселился дух. Барнет кричал в свой фаллического вида микрофон, а девица говорила на неизвестных языках, извивалась и хрипела – на скептический голливудский взгляд Джека, явно во множестве мощных оргазмов… И, глядя на сосредоточенное лицо проповедника и его кровожадный взгляд хищника, Джек понял, что он заставляет девицу кончать одной только силой своего присутствия и голоса и что Барнет наслаждается этим извращенным торжеством сексуальности…
Джеку вспомнился один темный вечер, когда после бродвейской премьеры он сидел в кофейне на Шестой авеню с Дэвидом Герштейном, членом «Четырех Тузов», чьи способности источать феромоны в тот момент еще не были известны широкой публике. Они и не подозревали, что на той же улице сейчас идет собрание Коммунистической партии США. Когда собрание закончилось, несколько членов партии зашли в кофейню и узнали Джека и Герштейна. То, что началось с просьбы об автографе, превратилось в горячий политический диспут: разгоряченные своим собранием товарищи потребовали от знаменитостей принять их идеологию. Охота за нацистами и свержение Хуана Перона – это прекрасно, но когда Четыре Туза намерены провозгласить свою солидарность с рабочими? А как насчет помощи движению против голландцев на Яве и армии Мао в Китае? Почему Тузы не сражались в рядах Народно-освободительной армии Греции? А как насчет того, чтобы помочь русским избавить Восточную Европу от ненадежных элементов?
Короче, все минусы славы.
Джек хотел распрощаться и уйти, но у Герштейна появилась идея получше. Его феромоны уже затопили маленькую кофейню, внушая окружающим готовность принять все, что он предложит. Вскоре после этого товарищи, несколько докеров и пара очкариков-интеллектуалов, уже стояли на стойке бара, изображая сестер Эндрюс. Собравшихся развлекли исполнением «Ром и кока-кола», «Буги-вуги на трубе» и «Не сиди под яблоней».
Отсматривая записи Барнета с тем единственным выстрелом в Джокертауне, Джек вспоминал, насколько легко Герштейн управлял враждебно настроенной толпой. Точно так же Барнет шел среди разрушений, причиненных перестрелкой бандитских группировок в Нью-Йорке, призывая Небесные Силы исцелить Квазичеловека, восставшего из мертвых… Видя это, Джек нутром чуял, кто окажется тайным тузом.
Барнет умеет провоцировать события. Джек не мог бы сказать, как именно работает эта способность. Похоже, Барнет умеет проявлять свое влияние на расстоянии: заставить телевизионщиков переключиться на рекламу в тот момент, когда ему это нужно, заставить таких кандидатов, как Харт и Байден, самим себя уничтожить, внушить своим сторонникам любовь и желание отдать ему деньги… Вполне возможно, что он сумел удалить дикую карту из собственного файла с историей службы в армии, излечить импотенцию Тахиона и заставить его хотеть Флер – возможно, даже удаленно доводить верных до оргазма. Тот калека в кожаной куртке с руками-пилами вполне может оказаться человеком, которому Барнет пообещал избавление от проклятия дикой карты при условии что сначала он выполнит веление Господа.
«Иисусе! – потрясенно думал Джек. – Неужели никто не присматривался к этим записям? Неужели никто не понял, насколько они важны? Они подобны пылающей Библейской длани на небесах – и ее указательный палец направлен на Лео Барнета».
Барнет. Тайный туз – это, конечно же, Барнет.
И вот Джек сидит, кусает нижнюю губу и смотрит на Хартманна, решая, говорить ли ему о своем открытии. Хартманн со странной сосредоточенностью продолжал смотреть в затылок Билли Рэя, сидевшего перед ним. Не винит ли он Рэя в том, что случилось с Эллин? Судя по тому, что Джек слышал от других, сам Рэй определенно себя в этом винил.
Джек решил было что-то сказать Хартманну, но подавился собственными словами. По какой-то причине он не смог прервать мысли Хартманна… После сегодняшнего это показалось ему совершенно немыслимым.
Сначала он обсудит все с Тахом. Покажет Тахиону свои доказательства, видеозаписи. И они вдвоем решат, что надо делать.
И вообще, весь этот удаленный телепатический контроль – епархия Тахиона.

17.00
Спектор сидел в приемной больницы и листал номер «Ридерс дайджест». Диван был из жесткого красного винила, который приводили в порядок липкой серебряной лентой. Умирающая флюоресцентная лампочка жужжала и мигала на потолке. В больнице воняло. Тут ощущались не только обычные запахи антисептиков и болезни, но и джокеров. У искалеченных вирусом была своя особая вонь. Видимо, со всего города их принимали только здесь.
К нему подошла юная тощая медсестра с усталым взглядом.
– К нему можно. Палата номер двести пять.
Она ушла, не отрывая взгляда от своих записей.
Спектор встал, потянулся и пошел по вытертому линолеуму коридора. Он решил отказаться от заказа. Он не собирается помогать Барнету и его набитым дерьмом сторонникам попасть в Белый дом. Конечно, деньги он себе оставит. На них он устроится где-нибудь на новом месте. Сначала он вернется к себе, соберет вещи, а потом исчезнет. Может, покрутит глобус и поедет туда, куда ткнется его палец, как это бывает в кино. Наверняка найдется немало мест, где на его таланты найдется спрос. Если его наниматель вздумает попытаться его отыскать – пусть пробует. Спектора это не особо тревожило. Вот только сначала ему хотелось зайти к Тони и убедиться, что с ним все будет хорошо. А после этого он на ближайшем самолете отправится в Джерси.
Он костяшками пальцев открыл дверь палаты двести пять и заглянул туда. Тони открыл глаза и улыбнулся. При таком количестве сломанных зубов его улыбка уже не смотрелась.
– Заходи!
Спектор сел на стул у окна. Один глаз у Тони был закрыт марлевой повязкой, а под вторым красовался огромный фингал. На скулу и на лоб ему наложили швы. Губы у него распухли и потемнели.
– Хочешь, я тебя увезу?
– Может, завтра. Врач сказал, что после сотрясения у меня была пара судорожных припадков. Ничего серьезного, но до вечера меня отсюда не будут переводить. А потом я буду в той же больнице, что… – он закрыл глаза.
Спектор кивнул:
– Больно говорить?
– Даже моргать. А ты в порядке? – Тони приподнялся на локтях. – Эти типы тебя пожалели или как?
– Со мной все нормально. Им всегда хочется попортить красивых мальчиков. Считают, что нам, уродам, и без того паршиво. – Спектор покачал головой. – Осчастливишь какого-нибудь протезиста. Один взгляд на твой рот – и он начнет мечтать о новом музыкальном центре.
Тони несколько секунд молчал.
– Ты слышал про Эллен?
– Ага. – Известие о выкидыше миссис Хартманн стало главной новостью дня. – Невезуха. Очень жаль.
– С личной точки зрения – мне тоже. Но благодаря этому он вырвется вперед на съезде. – Тони поднял руку, почесал кончик носа и поморщился. – Наверное, это звучит бессердечно. Но это поможет такому огромному количеству людей, что я считаю обмен достойным.
Спектор бросил взгляд на электронные часы, стоявшие на тумбочке.
– Мне пора, Тони. Дела. Может, у меня не получится какое-то время к тебе заходить, но я всегда смогу отыскать тебя на Пенсильвания-авеню.
– Можно попросить тебя об одном одолжении?
– Конечно. Говори.
– Все мои материалы – в «Мариотте». Я знаю, что сегодня нас выдвинут, и мне надо закончить благодарственную речь. У меня на кровати лежит черный кейс. Там все необходимое: ноутбук, плеер… – Тони передвинулся выше на подушке, пытаясь сесть как можно прямее. – Из-за несчастного случая с Эллен и истории про какого-то убийцу, который затаился поблизости, больше его привезти некому. Меня вроде как в суматохе потеряли.
– Э-э… Вряд ли мне позволят взять и войти к тебе в номер, чтобы забрать твои пожитки.
Спектору ужасно неприятно было идти на попятный, но ему совершенно не хотелось возвращаться в «Мариотт». Он ведь может наткнуться на Барнета, и тогда ему придется убить этого ублюдка.
– Не проблема, я дам тебе записку. Покажи ее охране на входе, и они все сделают сами. Я прямо сейчас могу вызвать дежурную медсестру и попросить, чтобы она отдала тебе ключ от моего номера.
Как бы Спектору ни хотелось отказаться, сказать «нет» он не смог.
– Ладно. Только это может получиться не так уж быстро. Гребаные местные пробки!
Тони улыбнулся. Даже с разбитыми почерневшими губами этот тип оставался обаяшкой. Схватив Спектора за руку, он тряхнул ее:
– Мы по-прежнему команда!
– Точно, – согласился Спектор, вручая ему ручку и листок бумаги. – Не могу же я выпустить тебя отсюда в таком виде. Тебе бы понадобилась маска, чтобы спрятать все эти швы.
Тони сжал Спектору локоть.
– Вот оно, Джим! Маски! Вот какую тему я использую. То, что по-настоящему покажет ситуацию с правами джокеров. – Отпустив Спектора, он воздел руки. – Америка, надень на одни сутки маску. Посмотри, каково это, когда в тебе не видят человека.
Спектор несколько мгновений постоял молча.
– Думаю, над этим еще стоило бы поработать.
– Не проблема. Главное, я нашел тему. Слова придут.
Тони начал писать.
– Я постараюсь привезти твои вещи как можно быстрее.
Покачал головой Спектор уже за дверью.

18.00
Вирус дикой карты на экране электронного микроскопа демонстрировал свою характерную кристаллическую структуру.
– Господи! – выдохнул Экройд. – Какая красота!
Тахион отбросил челку со лба.
– Да, наверное. – Он поморщился. – Как это по-такисиански: создать вирус, соответствующий нашему идеалу прекрасного.
Он развернулся вместе с вращающейся табуреткой – и увидел, как Хирам начал сползать вниз вдоль стены.
– Экройд!
Они схватили каждый по руке, но с тем же успехом можно было попытаться остановить сход лавины. В результате все трое оказались сидящими на полу. Хирам провел рукой по глазам и промямлил:
– Извините. Кажется, на секунду отключился.
Тахион извлек свою фляжку и поднес ее к губам Хирама. Уорчестер глотнул бренди – и его голова завалилась набок, словно шея оказалась слишком непрочной, чтобы удерживать ее вес. У него на шее оказался громадный уродливый струп. Тах осторожно дотронулся до него кончиком пальца – и Хирам резко выпрямился.
– Эй, а мне глотнуть дашь? – Джей кивком указал на фляжку. – Неделя выдалась ужасная.
Сыщик глотал бренди, судорожно дергая кадыком, а потом шумно выдохнул и вытер губы.
– Сомнений нет?
Хирам посмотрел на Тахиона с мольбой.
– Никаких.
– Но просто из-за того, что он туз… Это ведь ничего не доказывает! С его стороны было бы безумием признаваться в том, что у него вирус. И, может, у него латентная фаза.
Трое мужчин погрузились в неловкое молчание. Сев на пятки, Тахион задумчиво вперился в потолок. Тремя этажами выше Эллен Хартманн лежала в больничной палате. Видела сны о своем погибшем ребенке. Не подозревала, что ее муж – тайный туз и, возможно, безжалостный убийца. Или она это давно знает?
Джек откашлялся и спросил:
– И что мы будем делать теперь?
– Хороший вопрос, – вздохнул Тахион.
– То есть ты не знаешь?
– Что бы ни думали окружающие, я не знаю ответов на все вопросы.
– Нам нужны более убедительные доказательства, – заявил Хирам, поднимаясь на ноги.
Экройд ткнул пальцем в сторону экрана:
– Какое еще доказательство тебе требуется?
– У нас нет сведений о том, что он совершал что-то дурное.
– Это он заказал Кристалис!
Двое мужчин встали нос к носу, разгневанно пыхтя.
– Я требую доказательства преступлений!
Хирам ударил кулаком себе по ладони.
– Вот тебе доказательство! – взвыл Экройд, снова указуя на экран.
Тахион закричал:
– Прекратите! Прекратите!
Хирам стиснул Тахиону плечи:
– Пойди к нему. Поговори с ним. Должно быть какое-то разумное объяснение. Вспомни, сколько добра он сделал…
– А как же! – с горьким скепсисом бросил Экройд и снова присосался к фляжке.
– Подумайте, что мы можем потерять! – вскричал Хирам.
– Так он просто соврет Тахиону. И что нам это даст?
– Мне он солгать не сможет. – Хирам поспешно убрал руки с его плеч и отступил на шаг. Тах выпрямился во весь свой, пусть и небольшой, рост. Величественность и властность окутали его плащом. – Если я к нему пойду, то вы сами знаете, что я сделаю. – Во взгляде Хирама появилось невыразимое страдание, но он медленно кивнул. – Вы поверите истинности того, что я прочту в его разуме?
– Да.
– Хоть суд и не сочтет это доказательством?
– Да.
Инопланетянин резко повернулся к Экройду.
– А вы, мистер Экройд, заберите пиджак. Уничтожьте его.
– Эй, но это наше единственное доказательство!
– Доказательство? Вы действительно предлагаете нам объявить об этом во всеуслышание? Включите мозги! То, что мы узнали, может означать гибель всех носителей дикой карты в Америке.
– Но он убил Кристалис, и если мы его не разоблачим, все свалят на Элмо.
Тахион причесал волосы пальцами, впиваясь ногтями себе в кожу.
– Черт, черт, черт!
– Слушайте, я тут ни при чем. Но будь я проклят, если пойду на мерзкий сговор, из-за которого убийца Кристалис останется безнаказанным.
– Клянусь честью и кровью, что не допущу, чтобы Элмо пострадал.
– Вот как? И что ты сделаешь?
– Пока не знаю!
Тахион отключил микроскоп яростным нажатием кнопки, отнес предметное стекло к раковине и отправил пропитанные кровью волокна ткани в сливное отверстие, после чего направился к двери.
Хирам пристроился к нему, но Тах остановил его, прижав ладонь к его груди.
– Нет, Хирам. Я должен сделать это один.
– А если он напустит на тебя Мальчика-Пилу? – поинтересовался Джей.
– Мне придется пойти на этот риск.

19.00
Спектор погладил пальцем бейджик «Привилегированный гость» и мысленно рассмеялся. Еще пару дней назад он ради вот такого убивал бы, пока вокруг не выросла бы целая гора трупов. Теперь же пропуск был ему больше не нужен. Гребаная жизнь – она такая.
На этаже Хартманна оказалось неожиданно тихо. Он ожидал увидеть тут толпы помощников и агентов Секретной службы. Спектор вытащил ключ от номера Тони и мысленно принялся отсчитывать номера дверей. Он решил, что ему пора убираться из страны. Может, он поедет в Австралию или куда-нибудь еще, где говорят на чем-то похожем на английский. Остановившись перед номером Тони, он вставил ключ в дверь. Толкнув ее, он почувствовал, что кто-то тянет ее на себя с другой стороны.
Спектор отступил на шаг. Какой-то джокер, одетый как агент, посмотрел на бейджик гостя и жестом велел ему входить. Чешуйчатые выпуклые надбровные дуги и уродливые шишки на лбу были единственными видимыми признаками джокерства. Спектор подумал, что должны быть и другие, однако это его не настолько заинтересовало, чтобы спросить.
– Ты кто? – спросил джокер бесцеремонно.
– Друг Тони Кальдероне. Он прислал меня за своими материалами. – Спектор указал на черный кейс, лежащий на кровати. – Думаю, это они и есть.
– Ясно. Вы не положите руки на затылок, сэр?
Спектор послушался и был быстро, но тщательно обыскан. Спектор напрягся. Если этот тип присмотрится к нему внимательнее, то может его узнать. Он не сомневался, что в самых разных организациях на него давно заведена пухлая папка с надписью крупными буквами «Несущий Гибель».
– Для меня это новость, так что я свяжусь с Кальдероне. – Джокер прошел к телефону, полистал записную книжку в поисках нужного номера и ввел его. При этом он следил, чтобы не повернуться к Спектору спиной, но не похоже было, чтобы он узнал его лицо. – Тони Кальдероне, пожалуйста. – Короткая пауза. – Тони, это Колин. Тут какой-то тип говорит, что пришел за твоими материалами. Вот как. Опиши мне его. Ясно. Ага. Извини, мы просто забыли. – Колин повесил трубку. – Ты Джим?
– Ага. Ко мне все?
Джокер поднял руку, призывая к молчанию, и поднес палец к наушнику.
– Ага, я еще в номере Кальдероне. Тут парень, который отвезет ему все писательские причиндалы в больницу.
– А почему мне никто не напомнил? – Длинная пауза. – Нет, работники отеля говорят, что в комнате Берда опять никто не ночевал. Ладно, я еще раз туда загляну попозже, но считаю, что мы зря тратим время. Еще поговорим. – Джокер встал и направился к двери. – Сам откроешь, – сказал он Спектору. – И не забудь передать Тони, что я прошу прощения.
Спектор напряженно кивнул и начал дышать только после того, как дверь за агентом закрылась. Про Берда уже знают! Не то чтобы это сейчас имело значение, раз он все равно собрался уезжать. Тем не менее чем скорее от отсюда умотает, тем лучше. Он сел на кровать и открыл кейс. Маленький компьютер и плеер и масса прочего барахла, как Тони и сказал. Он закрыл кейс и прошел в ванную попить воды. В городе опять стояло пекло и никаких изменений не предвиделось. Он пристроил кейс на пол рядом с унитазом и уже тянулся к крану, когда услышал голоса.
Кто бы это ни говорил, радости в них не слышно было. Спектор прижался ухом к стене – и когда он понял, кто именно спорит, его затошнило. Тахион. Голосок этого хера он ни с кем не спутал бы. А пилил он Хартманна. Спектор сел на крышку унитаза: оставалось только надеяться, что, пока он тут подслушивает, в номер никто не войдет.

Перед Тахионом разверзся кружащий голову провал вестибюля «Мариотта». Он отстраненно констатировал, что стиснул перила с такой силой, что костяшки пальцев побелели.
Просто перелезь через них. Протиснись под тросики страховки. Длинное падение в безмятежность. Возможность наконец отдохнуть. Больше ни за что не отвечать. Слезы жгли и без того воспаленные глаза, однако приступ отчаяния быстро миновал. Он – принц Дома Ильказам, и в его семье трусов не рождается.
Расправив плечи, он повернулся к двери номера Хартманна. Может, Хирам прав и существует какое-то разумное объяснение происходящего.
Однако ищейка Джей утверждает, будто видел: Хартманн с наслаждением наблюдал, как горбатый туз с руками, похожими на бензопилы, вспарывал живот Кахине в офисе «Хрустального дворца».
А прошлой ночью этот самый горбун попытался убить Сару и Джека.
«Он убил Анди, убил Кристалис и теперь собирается убить меня… меня… МЕНЯ!»
Он стукнул в дверь костяшками пальцев, и этот звук неожиданно громко разнесся по коридору. Откуда-то снизу приплыли звуки чужого веселья. Грег идет вверх, вверх, вверх!
А у меня времени нет, нет, нет.
Дверь открыл Карнифекс. Он казался каким-то съежившимся. В его зеленых глазах затаилось страдание.
– Мне нужно видеть сенатора, Билли.
Туз молча махнул рукой. Тахион вошел в номер. Грег сидел в кресле у окна, перекатывая между ладонями рюмку.
– Празднуете?
Сенатор чуть вздрогнул от неожиданности и вскинул голову.
– Нет еще, но, наверное, скоро уже можно будет. Где ты был? Я посылал Джека тебя искать. Мне хотелось, чтобы ты вместе со мной навестил Эллен.
Тахион всматривался в это спокойное лицо. В веселые морщинки у глаз. Выразительные губы, которые гневно сжимались, когда сенатор был свидетелем варварства в Сирии и Южной Африке. Телепатическая способность Тахиона дрожала, словно живое существо, однако он не давал ей воли: ему было безумно страшно проникнуть в разум, скрывавшийся за этим знакомым дружелюбным лицом.
Тахион чуть шевельнулся. Похоже, что его затянувшееся молчание раздражает Хартманна.
– Что с тобой, черт подери? Меня вот-вот выдвинут кандидатом от партии!
– Вели Рэю уйти.
– Что?!
– Вели ему уйти.
Хартманн перевел на охранника-туза взгляд, в котором ясно читалось: «Так и быть, пойдем ему навстречу». Билли кивнул и ушел.
– Ну, Тахи, что все это значит? Выпьешь?
Он выразительно приподнял бутылку.
– Ты – туз.
Грег отрывисто хохотнул.
– Право, доктор, ты перетрудился…
– Я проанализировал кровь с пиджака, который был на тебе в Сирии.
На мгновение его собеседник застыл, однако обращенное к Тахиону лицо осталось спокойным.
– Я это отрицаю. Решительно.
– Это зафиксировано в твоей крови.
– Это не мой пиджак. Чужая кровь. Сговор моих врагов.
– Чужая кровь. – Тахион покатал эти слова по языку, проверяя их на вкус. – Да, ты действительно запачкался в чужой крови, заказав убийство Кристалис.
– Я не имел никакого отношения к смерти Кристалис.
– Слишком много неувязок, сенатор. Проныра, Сара… И все расползается по швам.
– Им никто никогда не поверит. Как и тебе.
– У меня есть результаты анализа крови.
– И ты о них никогда не объявишь! – Хартманн ухмыльнулся, прочитав на лице Тахиона подтверждение своей правоты. – Даже если допустить, что это правда… а это неправда.
Он снова наполнил себе рюмку и удобнее устроился на диване, излучая уверенность в себе.
– Одно прикосновение моей способности – и ты будешь мне полностью открыт, – предостерег Тахион. – Я смогу в тебя заглянуть. Прочесть про тебя всю правду.
Лицо политика исказила открытая паника. Он вскочил с дивана. Рюмка упала на ковер, по которому расплылось темное пятно.
– Это безумие. Ты сошел с ума. Рэй! РЭЙ!!!
Тахион ударил его. Резко. Два быстрых удара в живот. Гнев охватил такисианца, словно некая физическая сила. Его трясло от ярости и разочарования. Грег отшатнулся, сгибаясь и прижимая руки к животу, ловя трясущимися губами воздух.
Способность Тахиона рванулась вперед, схватила человека и заставила выпрямиться. Он видел ужас в глазах человека, беспомощно застывшего в мысленной хватке такисианца.
Он оказался в гнилом углу. На него взирали глаза-щелочки, горящие ненавистью и яростью. Немыслимое создание. Кукольник. Он выл и бился в корчах, пока Тахион с хирургической точностью срезал год за годом, словно лоскуты распадающейся кожи. Читал историю смерти, боли и ужаса.
Лихорадочное насыщение, когда младенец и Гимли падали в темноту. Жадные глотки боли и страха Эллен. Прилив похоти, когда освобожденный от всех тормозов джокер хватал женщину и зверски ее насиловал. Кровавое пиршество в Берлине, когда обезумевшая и непредсказуемая марионетка Маки Мессер крошила своих бывших соратников. Горячо, мокро и солоно. Эмоции Маки, целующего член Грега. Подкуп, а затем убийство лаборанта, проводившего ему анализ крови. Хруст костей: это Роджер Пеллмен бьет камнем Андреа Уитмен в лицо. Вкусно. Вкусно. Ощущение оргазма. Раздувшееся и разжиревшее создание кормилось беспомощными, одинокими и испуганными.
Эмоции и воспоминания оказались настолько сильными, что Тахион ощутил ответное напряжение собственной плоти, хотя к горлу у него подкатывала тошнота. Он завопил, негодуя из-за того, что эта тварь, это чудовище способно призвать его собственные самые темные стороны.
Кукольник захохотал: мерзкая спираль лилового и красного. Тахион превратил себя в клинок, хрусталь с серебром. Кинулся на монстра. Загнал его назад в логово. Воздвиг клетку из пламени. Это был самый пугающий и мощный конструкт из всех, с какими приходилось сталкиваться Тахиону.
Вернувшись в собственное тело, Тахион ощутил, что провонял потом и что его тело сотрясает крупная дрожь. Хартманн развалился на диване.
– Ты никогда не станешь президентом. Никогда!
Грег медленно встал – его движения были полны угрозы. Он навис над миниатюрным такисианцем.
– Тебе меня не остановить. Как ты остановишь меня… нас… малыш?
Ответ напрашивался сам, но Тахион удержался и не позволил себе произнести его вслух. «Убив тебя». Нет, именно этого он сделать не может. Внезапная смерть потребует медицинской экспертизы, а это приведет… к катастрофе.
Резко повернувшись, он ушел из номера.

Спектор уперся в стену кулаком с такой силой, что даже кости хрустнули. Ухватившись за ручку соседней двери, он попытался ее повернуть. Безуспешно. Глубоко вздохнув, он взял кейс и вернулся обратно в спальню. Снова положив портфель на кровать, он отчаянно потер себе переносицу.
Хартманн всех облапошил. Тони пострадал от хулиганья совершенно впустую. Джокеры в парке поддерживали обманщика. Этот хрен – туз, и притом сумасшедший. Он оказался таким же мерзким заправилой, как Астроном, заставляя других делать грязную работу, а сам оставаясь чистеньким. Спектор скрипнул зубами. А ведь он и сам купился на уверения Хартманна! И ему было противно оказаться в дураках. В нем вскипели ярость и боль. Ему надо что-то сделать – то, за что ему исходно заплатили.
От Тахиона, скорее всего, толку не будет. Он настолько раздулся от самодовольства, что решит, будто одного только прекращения его собственной поддержки окажется достаточно. Что за жалкое ничтожество! Как всегда, лечит не болезнь, а симптомы и ждет, чтобы кто-то другой сделал что-нибудь весомое. Спектор был настолько зол, что не смог бы сказать, как давно Тахион ушел из номера сенатора, но он по-прежнему слышал Хартманна у него в номере. Пора его прикончить, пока не заявился еще какой-нибудь агент Секретной службы. Поправив на себе пиджак, он вышел в коридор и направился к двери Хартманна. Он уже взялся за ручку двери, когда позади кто-то спросил:
– Ты кто такой?
Спектор отдернул руку от двери Хартманна, словно его током ударило, и повернулся в сторону окликнувшего его голоса. Это оказался Джек Браун, и вид у Золотого Мальчика был подозрительный и недовольный. Спектор не раздумывал – он бросился бежать. За собой он слышал тяжеловесный топот Брауна.
Спектор пронесся по коридору и рванул на себя лестничную дверь. Стоило ему ступить на площадку, как что-то зацепило его за руку. Высокий блондинистый агент Секретной службы попытался отбросить его к стене. Спектор сбил с мужчины очки и посмотрел ему в глаза. Почему эти выкормыши гитлерюгенда не оставляют его в покое? Золотой Мальчик пробежал в дверь как раз в ту секунду, как мертвый агент шлепнулся на пол.

Джек сидел в штаб-квартире Хартманна, ел пиццу и ждал, когда Тахион закончит разговор с Хартманном. Настроение было по большей части ликующим. Хартманну оставалось меньше ста голосов до 2082, необходимых для победы, и похоже было, что даже целому взводу тайных тузов не остановить его продвижения к цели. По комнате парили Летающие тузы. Эми Соренсон со смехом болтала в углу с Луи Мэнксменом. Даже Чарльз Девон время от времени позволял улыбке пробиться сквозь свое сосредоточенное самопогружение.
Тем не менее Джеку было неспокойно. Ему нужно поговорить с Тахионом. Барнету придется прибегать к крайним мерам, а потому телохранителям Хартманна необходимо находиться в готовности. Доев пиццу, он направился туда, где Эми вела разговор с журналистом.
– Прошу прощения, – сказал он, – Тахион уже закончил говорить с сенатором?
Эми посмотрела на него с безмятежной улыбкой:
– Тахион? Может, он еще там. Не знаю.
– Спасибо.
Похоже, Эми удивила его резкость. Джек повернулся и зашагал к двери. По дороге он миновал Билли Рэя, который салфеткой пытался стереть томатный соус и сыр со своего белого костюма.
Джек поднялся на лифте к Хартманну на этаж. Какой-то неприметный человечек, лицо у которого было в следах от юношеских угрей, собирался повернуть ручку двери, ведущей в номер Хартманна. Джек моментально насторожился.
– Эй, – окликнул его Джек, – ты кто такой?
Мужчина вздрогнул, повернул голову – и бросился бежать.
От изумления Джек на несколько секунд застыл на месте, а потом, опомнившись, сообразил, что убегающего надо ловить. Оттолкнувшись от коврового покрытия, он ринулся вдогонку.
«Этот, – решил он, – от меня не уйдет!»
Мужчина бежал к лестнице, а там дежурил Алекс Джеймс. Алекс и Джек не дадут этому типу скрыться.
Злоумышленник стремительно пронесся к лестничной двери и распахнул ее с гулким ударом, разнесшимся по тихому коридору. Ударившись о стенку, дверь захлопнулась. Сквозь свист ветра в ушах Джек расслышал звуки потасовки. А потом раздался крик.
Холодящий кровь вопль – звук ужаса и отчаяния огнем обжег нервы Джека.
А потом крик оборвался.
Джек рванулся вперед, словно бегун, стремящийся пересечь линию финиша, и ударил дверь обеими руками. Створка с громом открылась и резко замерла, так что Джека отбросило от металлической преграды, остановившей его бег. Он с рычанием сорвал дверь с петель: его сила залила коридор ярким золотым светом.
Алекс Джеймс лежал на площадке, и его лицо застыло в гримасе последнего вопля, а рука остановилась на пистолете. При виде этого лица у Джека пробежал мороз по коже: он понял, что убийца мог оказаться дикой картой.
Никакой игры. Он не упустит этого наемника так, как упустил того горбуна.
Шаги грохотали по металлическим ступенькам лестницы: убийца бежал вниз. Джек успел увидеть бледное рябое лицо и взлохмаченные волосы. Злоумышленник прыгал через три-четыре ступеньки. Джек не стал бежать следом за ним: вместо этого он просто перепрыгнул через перила прямо на следующую площадку.
При прыжке убийца оказался прямо под Джеком, и тот успел лягнуть его в бок, отбросив в сторону и заставив покатиться вниз. Джек пригнулся и развернулся лицом к убийце. Мужчина с осунувшимся от испуга и боли лицом вставал с покрытого пятнами бетона.
Ликование горячим ветром взревело у Джека в сердце. Он подскочил к убийце, уперся обеими ногами и ударил кулаком.
Мужчина увидел его замах и попытался отдернуть голову, но кулак Джека задел ему челюсть. Брызги крови запятнали грубую бетонную стену лестницы. Убийцу по очереди ударило о пару стен, после чего он отлетел на следующий лестничный марш и рухнул на бок. Джек потерял равновесие: ноги у него отъехали назад, и он приземлился на обе ладони.
С отчаянно колотящимся сердцем Джек встал и стряхнул кровь с костяшек пальцев. Убийца не шевелился. Джек осторожно шагнул к нему.
Что-то хрустнуло у него под ногой. Осмотрев подошву, он увидел один из зубов убийцы.
Из разбитого лица наемника по лестнице текли потоки крови. Разбитая челюсть висела на полоске кожи. Джека передернуло. Ему необходимо было время, чтобы свыкнуться с последствиями серьезного насилия, но времени у него не было. Он не участвовал в драках, с тех пор как «Крапленая колода» приземлялась в Париже.
Он встал на колени рядом с неизвестным и посмотрел на залитое кровью лицо. Возможно, он уже когда-то его видел.
Глаза убийцы открылись и встретились со взглядом Джека.
Смерть вырвалась из глаз мужчины и впилась Джеку в сердце.

Повсюду была кровь – и эта кровь была его собственной. Спектор ухватился за вывихнутую челюсть, сделал несколько глубоких вдохов – и вправил ее на место. Сморгнув слезы, но не избавившись от жгучей боли, Спектор медленно встал и привалился к бетонной стене.
Золотой Мальчик не двигался и, кажется, не дышал тоже. Спектор не думал, что ему удастся нанести Брауну серьезный ущерб, – и уж, конечно, не рассчитывал его убить, однако он был рад своей ошибке. Сейчас не время было восхищаться собой. Ему пора сматываться. Драка была недолгой, но шумной, так что Секретная служба может явиться в любую секунду.
Свободной рукой он снял с себя ботинки и двинулся вниз по лестнице. Один пролет. Два. Он не успокоится, пока не потеряет им счет. Его кровь с площадки смогут проверить – и станет ясно, что он туз. Туз-убийца. Он свел края рваной раны на щеке двумя пальцами. Плоть моментально начала срастаться. Сколько пролетов он уже прошел? Десять? А сколько это будет этажей?
Лестничная дверь где-то выше открылась. Спектор перешел к дальней стене и стал спускаться дальше, прижимаясь к ней. Он знал, что над ним кто-то есть – смотрит вверх и вниз, выискивая руку на перилах или дожидаясь, чтобы человек попытался посмотреть назад. Он такой ошибки не сделает. Но что ему предпринять дальше? У него по-прежнему есть ключ от номера 1031. Это было рискованно, но ничего другого ему в голову не приходило.
У него зверски болели бока. Золотой Мальчик сломал ему и пару ребер. Спектор дышал нормально: хотя бы легкие ему не проткнуло.
Он остановился на площадке десятого этажа и снял пиджак. Челюсть у него не оторвало, что уже неплохо, но какое-то время разговаривать он не сможет. Пиджаком Спектор стер кровь с лица и шеи. Она уже начала засыхать, так что кое-где ее пришлось соскребать ногтями.
Сверху доносились голоса и быстрые шаги. Спектор не мог определить, насколько они далеко и движутся ли вниз. Однако если он здесь останется, то его прихлопнут, как муху. В этом сомневаться не приходилось. Он поплевал на ладони и протер руками лицо, пытаясь избавиться от последних следов крови. Челюсть по-прежнему болела так, будто ее пытается оторвать цирковой силач.
Спектор снова обулся, открыл дверь и шагнул в коридор, после чего постарался бесшумно закрыть ее за собой. Повесив пиджак себе на руку так, чтобы крови на нем не было видно, он медленно двинулся к галерее. Там народа было больше, чем в коридоре, но на него особого внимания никто не обратил. Он закашлялся, избавляясь от крови, свернувшейся в горле. Мужчина у перил обернулся, бросил на него беглый взгляд и снова стал смотреть во внутренний дворик.
– Золотой Мальчик! – сказал мужчина пьяным голосом и вытянул вперед нетвердую руку.
Глядя прямо перед собой, Спектор ускорил шаги. Краем глаза он уловил какое-то движение. Планер «Золотой Мальчик» плавной спиралью уходил вниз. Спектор знал, что улыбаться будет больно, так что даже не стал пытаться. Он убил Брауна и Астронома! Кто еще в мире способен был бы на такое? Если ему удалось бы подобраться к Хартманну, не имело бы никакого значения то, что сенатор – туз. Спектор и его прикончил бы.
Он свернул в коридор и подошел к двери с номером 1031. Ему снова удалось уйти! Ему словно кто-то помогает. Может, это Бог пытается заплатить ему за все прежние дерьмовые годы? «Продолжай и дальше», – подумал Спектор. Он сунул ключ-карту в прорезь, дождался зеленого огонька и вошел.

– Билет на самолет был выписан на имя Джорджа Керби.
На последних двух словах голос Экройда стал пронзительным. Тахион вытащил карту из замка и открыл дверь. Заходя, он услышал, как Хирам пророкотал:
– Билеты на имя призрака.
Экройд отозвался:
– Ага, на призрака. На восставшего из мертвых.
– Джеймс Спектор! – заявил Хирам.
– И оба Джорджа Керби восстали из мертвых, – подхватил Джей. – Она наняла этого сукина сына, Несущего Гибель.
Оба стояли к нему спиной и не услышали, как он вошел.
– Надо всех предупредить, – сказал Хирам. Он прошел через комнату, взял телефонную трубку и вызвал оператора. – Соедините меня с Секретной службой.
Наконец они его заметили. Хирам воззрился на него со страхом. Экройд по-змеиному полуприкрыл глаза.
– Это… это неправда, так ведь? – отчаянно взмолился Хирам. – Это ведь просто какая-то страшная ошибка, да? Грег не мог…
Тахион сочувствовал гибели грез и крушению доверия.
– Хирам, – сказал он мягко, – мой бедный, бедный Хирам. Я видел его разум. Я коснулся Кукольника. – Снова вернулся тот ужас, и Тахион передернулся. – Все в тысячу раз хуже, чем мы могли себе вообразить.
У Тахиона подкосились ноги. Он сел на ковер, уткнулся лицом в ладони и заплакал. Сквозь туман собственного горя он услышал, как Хирам сказал:
– Боже, прости меня!
«За что Ему тебя прощать? Это я должен был заметить! Двадцать лет! Я должен был понять! Мне следовало знать!»
От рыданий у него болела грудь. Тахион понял, что скатывается в истерику. Он угрюмо стал брать над собой контроль, и его рыдания стихли.
– Что будем делать? – спросил Хирам.
– Разоблачим его, – ответил Джей.
Тахион стремительно вскочил на ноги.
– Нет! – воскликнул он. – Экройд, ты в своем уме? Широким массам нельзя говорить правду!
– Хартманн – чудовище! – возразил Джей.
– Я это знаю лучше всех, – согласился Тахион. – Я искупался в сточных водах его разума. Я ощутил ту мерзость, которая в нем живет, – Кукольника. Он прикоснулся ко мне. Вы себе даже представить не можете, каково это было.
– Я не телепат, – ответил Джей. – Ну и что? Я все равно не собираюсь помогать вам обелить Хартманна.
– Ты не понимаешь, – сказал Тахион. – Почти два года Лео Барнет всех доставал мрачными предостережениями относительно преступных тенденций диких карт, раздувая страхи и подпитывая недоверие к тузам. А теперь ты хочешь, чтобы мы признали, что он был прав, что чудовищный тайный туз действительно оказался у власти. И как, по-твоему, люди на это отреагируют?
Джей пожал плечами.
– Ну и что? Изберут Барнета – подумаешь! Четыре года будем иметь в Белом доме придурка-расиста. Мы смогли выдержать Рейгана все восемь.
Тахион был поражен его идиотизмом.
– Ты не представляешь себе и половины того, что я прочел в голове у Хартманна. Убийства, зверства – и он вечно в центре своей паутины, а Кукольник дергает его за веревочки. Предупреждаю вас: если станет известна вся правда, общее отвращение запустит такой террор, по сравнению с которым преследования пятидесятых годов покажутся мелочью. – Такисианец отчаянно взмахнул рукой. – Он убил собственного неродившегося младенца и смаковал боль и ужас его гибели. А его марионетки… тузы, джокеры, политики, религиозные деятели – все, кому хватает глупости прикоснуться к нему. Если их имена станут известны…
– Тахион! – прервал его Хирам.
Он говорил тихо, но в каждом произнесенном звуке слышалась мучительная боль.
Тахион бросил на Хирама виноватый взгляд.
– Скажи мне, – попросил Хирам, – эти марионетки… я был… одним из…
Он не договорил, поперхнувшись последними словами.
Тахион кивнул. Быстро и едва заметно. По его щеке скатилась слезинка. Он отвернулся. У него за спиной Хирам проговорил:
– В каком-то нелепом смысле это даже смешно. – Однако он не смеялся. – Джей, он прав. Это должно остаться нашей тайной.
Обернувшись, Тахион увидел, что Экройд переводит взгляд с него на Хирама и обратно. В глазах сыщика стояла горечь.
– Делайте что хотите, – сказал он, – но не рассчитывайте, что я стану голосовать за этого хера. Даже если бы я был зарегистрирован.
Внезапно Тахион понял, что вопрос слишком важен. Нельзя полагаться на одно только ничем не подкрепленное обещание.
– Мы должны дать клятву, – сказал Тахион. – Торжественно поклясться, что мы сделаем все, от нас зависящее, чтобы остановить Хартманна, и что мы унесем эту тайну с собой в могилу.
– Ох, избавь! – простонал Джей.
– Хирам, бокал! – потребовал такисианец. Хирам вручил ему недопитый стаканчик, и Тахион выплеснул его содержимое на ковер. Наклонившись, он извлек из наголенных ножен кинжал и продемонстрировал клинок потрясенным мужчинам. – Мы должны поклясться кровью и костью, – объявил он.
Несмотря на то что он не слишком уверенно держал рукоять в скользкой от пота ладони, он резанул себя по левому запястью и с удовлетворением отметил, что единственной его реакцией стал едва слышный вздох. Возможно, Земля не заставила его размякнуть так сильно, как он опасался. Тах подержал рану над стаканом, пока на дне не собрался сантиметровый слой крови, а потом перетянул себе запястье носовым платком и протянул свой кинжал Экройду.
Сыщик воззрился на клинок.
– Шутишь!
– Нет.
– А можно вместо этого пописать? – предложил Экройд.
– Кровь – это порука.
Хирам вышел вперед.
– Я это сделаю, – сказал он, берясь за кинжал.
Скинув белый льняной пиджак, он закатал рукав и сделал надрез. Боль заставила его резко втянуть в себя воздух, но рука у него не дрогнула.
– Как глубоко! – пробормотал Тахион.
Рана была настолько глубокой, что представляла собой опасность для жизни. Неужели Хирам настолько потрясен случившимся, что готов даже на самоубийство? Хирам поморщился и поднес раненую руку к стакану. Красная полоска поднялась выше.
Тахион устремил суровый взгляд на Экройда.
Джей глубоко вздохнул:
– Так вы – Том Сойер и Гекльберри Финн! Значит, мне остается роль негра Джима, – проворчал он. – Когда все закончится, напомните мне сходить к психиатру.
Он взял кинжал и взвизгнул, когда лезвие впилось в кожу.
Приняв от покрывшегося испариной Джея стакан, Тахион покрутил его, смешивая три крови, а потом воздел над головой и произнес по-такисиански: «Кровью и костью клянусь в этом». Договорив, он запрокинул голову и одним глотком выпил треть содержимого.
Тахион передал стакан Хираму. Оба землянина позеленели.
– Кровью и костью! – произнес Хирам и сделал ритуальный глоток.
– А можно долить томатного сока и водки? – спросил Джей, когда Хирам передал ему остаток.
Шутки Экройда перестали казаться смешными.
– А жаль, – сказал Джей, – мне всегда нравился коктейль «Кровавая Мэри». – Подняв стакан, он пробормотал «Кровью и костью» и допил кровь до конца. – Ням-ням, – завершил он ритуал.
– Дело сделано, – проговорил Тахион. – А теперь нам нужно составить планы.
– Я возвращаюсь в «Омни», – объявил Хирам. – Я был одним из самых первых сторонников Грега и, полагаю, имею некоторое влияние на членов нью-йоркской делегации. Возможно, мне удастся что-то сделать. Нам нужно любой ценой помешать его выдвижению.
– Это так, – согласился Тахион.
– Жаль, что я мало знаю о Дукакисе, – начал Хирам.
<