Электронная библиотека азбогаведаю.рф

:: Сайт Бородина А.Н. http://азбогаведаю.рф:: АЗ БОГА ВЕДАЮ! :: Электронная библиотека аудиокниг, электронных книг, видеоролики, фильмы, книги, музыка, стихи, программа,Джордж Мартин,Дикие карты. Книга 4. Тузы за границей,азбогаведаю.рф Джордж Мартин "Дикие карты. Книга 4. Тузы за границей"

 

Джордж Мартин "Дикие карты. Книга 4. Тузы за границей"






Тузы за границей
Под редакцией Джорджа Р. Р. Мартина

Стивен Ли
Привкус ненависти
Пролог

Четверг, 27 ноября 1986 года, Вашингтон
Экран телевизора бросал мерцающие отблески на праздничное блюдо, которым Сара намеревалась отметить День благодарения, – готовый обед из индейки, дымящийся в фольге на кофейном столике. На телеэкране толпа уродливых джокеров маршировала по раскаленным от летнего зноя нью-йоркским улицам; их губы выкрикивали неслышные лозунги и ругательства. Выцветшее зернистое изображение подрагивало, как это бывает с кадрами старой кинохроники. Внимание оператора привлек красивый мужчина чуть за тридцать, в рубашке с закатанными рукавами, небрежно наброшенном на одно плечо пиджаке и болтавшемся на шее галстуке – сенатор Грег Хартманн, каким он был в тысяча девятьсот семьдесят шестом году. Хартманн прошел сквозь полицейское оцепление, сдерживавшее напор джокеров, отмахнулся от своих телохранителей, которые пытались удержать его, что-то крикнул полицейским. И, оказавшись в одиночестве между полицией и приближавшейся толпой джокеров, знаками принялся уговаривать их отступить.
Потом оператор заметил в рядах джокеров какое-то волнение, и камера начала бестолково перескакивать с одного смазанного, расплывчатого лица на другое. В центре давки показалась проститутка-туз по прозвищу Суккуба, чье тело, казалось, состояло из жидкой ртути, так как ее облик ежесекундно изменялся. Вирус дикой карты наделил ее сексуальной эмпатией – Суккуба могла принимать любой образ, который казался наиболее притягательным очередному ее клиенту, но сейчас она явно утратила власть над этой своей способностью. И окружавшие ее мужчины с искаженными от вожделения лицами набросились на нее! Рот Суккубы раскрылся в умоляющем крике: обезумевшая толпа, в которой уже смешались и джокеры, и полицейские, рвала ее на части. В этот миг на экране снова появился сенатор – тот остолбенело смотрел на Суккубу. Ее руки тянулись к Хартманну, умоляющий взгляд был устремлен на него. Потом несколько секунд она была полностью скрыта чужими телами. Затем толпа потрясенно расступилась. Камера последовала за Грегом Хартманном: он протискивался сквозь кольцо окружавших Суккубу людей, сердито расталкивая их по сторонам.
Сара потянулась к пульту дистанционного управления. Она нажала на «паузу», и сцена на экране замерла – мгновение, которое определило всю ее жизнь. По лицу женщины текли обжигающие слезы.
Растерзанное тело Суккубы лежало в луже крови; мертвое лицо было запрокинуто, и Хартманн смотрел на него с ужасом – с тем же ужасом, какой испытывала сейчас и Сара.
Ей был знаком этот облик, который Суккуба, кем бы она ни являлась на самом деле, обрела в последний миг перед смертью. Эти девичьи черты навсегда запечатлелись в памяти Сары. У Суккубы было лицо Андреа Уитмен.
Старшую сестру Сары зверски убили в тысяча девятьсот пятидесятом году в возрасте тринадцати лет.
Сара знала, кто долгие годы хранил в своей памяти облик юной Андреа и кто придал ее черты безгранично податливой Суккубе.
– Скотина, – сдавленным шепотом бросила она сенатору Хартманну. – Поганая скотина. Мало того, что ты убил мою сестру, так еще и после смерти не хочешь оставить ее в покое.

Из дневника Ксавье Десмонда

30 ноября, Джокертаун
Меня зовут Ксавье Десмонд, и я джокер.
Джокеры всюду чужие, даже на той улице, где появились на свет, а этот ко всему прочему еще и собирается пуститься в путешествие по далеким краям. В ближайшие пять месяцев я увижу вельд и горы, Рио и Каир, Хайберский перевал и пролив Гибралтар, австралийские пустыни и Елисейские Поля – словом, мне предстоит забраться довольно далеко для человека, которого нередко именовали мэром Джокертауна. Никакого мэра, разумеется, в Джокертауне нет. Это всего лишь район, даже, если угодно, гетто, а не город. Но Джокертаун – не просто участок на карте Нью-Йорка, но, скорее, образ жизни, состояние души. Возможно, в этом смысле мой титул принадлежит мне по праву.
Я стал джокером с самого начала. Сорок лет назад, 15 сентября 1946 года, когда Джетбой погиб в небесах над Манхэттеном и тем самым открыл вирусу дикой карты дорогу в наш мир, я был преуспевающим двадцатидевятилетним банкиром, мужем прелестной жены и отцом двухлетней дочери. Передо мной лежало прекрасное будущее. Месяц спустя меня выписали из больницы – страшилище с розовым слоновьим хоботом посередине лица, на том самом месте, где у меня когда-то был нос. Мой хобот оканчивается семью в высшей степени функциональными пальцами, и с годами я научился весьма ловко пользоваться этой третьей рукой. Если бы мне вдруг каким-то образом вернули так называемый «человеческий облик», полагаю, я воспринял бы это как ампутацию руки или ноги. Наверное, это забавно, но с хоботом я куда больше, чем человек… и неизмеримо меньше.
Обожаемая и прелестная женушка ушла от меня через две недели после моей выписки из больницы, и приблизительно в то же время из «Чейз Манхэттен» уведомили, что в моих услугах там больше не нуждаются. Девять месяцев спустя я переехал в Джокертаун: из моей квартиры на Риверсайд-драйв меня выселили по «санитарно-гигиеническим причинам». В последний раз я виделся со своей дочерью в тысяча девятьсот сорок восьмом году. В июне шестьдесят четвертого она вышла замуж, в шестьдесят девятом развелась, в июне семьдесят второго снова сочеталась браком. Похоже, июньские свадьбы – ее слабость. Меня ни на одну из них не пригласили. Частный детектив, которого я нанял, сообщил мне, что сейчас она со своим мужем живет в Салеме, штат Орегон, и что у меня есть двое внуков, мальчик и девочка – по одному от каждого из ее браков. Сильно сомневаюсь, чтобы кому-либо из детей было известно о том, что их дед – мэр Джокертауна.
Я – основатель и почетный президент Антидискриминационной лиги джокеров, АДЛД, старейшей и самой крупной организации, которая занимается защитой гражданских прав жертв вируса дикой карты. У АДЛД случались и неудачи, но в целом она достигла больших высот. Кроме того, я – довольно успешный коммерсант. Мне принадлежит один из известнейших и самых изысканных ночных клубов Нью-Йорка – «Дом смеха», где джокеры, натуралы и тузы более двух десятков лет наслаждаются самыми популярными эстрадными номерами в исполнении джокеров. Последние пять лет «Дом смеха» несет убытки, но, кроме меня и моего бухгалтера, об этом никому не известно. Я не закрываю его потому, что это «Дом смеха» и, если бы его не стало, Джокертаун утратил бы часть своего колорита.
В этом месяце мне стукнет семьдесят. Мой врач утверждает, что до своего семьдесят первого дня рождения я не доживу. Раковая опухоль успела дать метастазы еще до того, как ее обнаружили. Даже джокеры упрямо цепляются за жизнь, и я уже полгода прохожу курс химио– и лучевой терапии, но болезнь никак не желает отступать.
Врач говорит, что путешествие, в которое я собираюсь, скорее всего будет стоить мне нескольких месяцев жизни. Я взял с собой все рецепты и буду продолжать послушно принимать таблетки, но, когда переезжаешь с места на место, о лучевой терапии приходится забыть. Я смирился с этим.
Мы с Мэри часто мечтали о поездке вокруг света – еще до дикой карты, когда мы были молоды и любили друг друга. Кто бы мог подумать, что я все-таки соберусь осуществить нашу общую мечту – без жены и на закате своих дней, за государственный счет, как и все остальные члены исследовательской делегации, созданной и финансируемой Сенатом, а именно Комитетом по исследованию возможностей и преступлений тузов при поддержке ООН и ВОЗ. Мы побываем на всех континентах, кроме Антарктиды, посетим тридцать девять различных государств (некоторые – всего на несколько часов), и нашей задачей будет изучить отношение к жертвам вируса дикой карты.
Нас, делегатов, двадцать один человек, и лишь пятеро из них – джокеры. То, что выбор пал в том числе и на меня, я считаю величайшей честью, знаком признания моих заслуг и моего статуса главы нашего сообщества. Полагаю, благодарить за это следует моего доброго друга, доктора Тахиона.
Что и говорить, доктора Тахиона следует благодарить и еще за очень многое.

Привкус ненависти
Часть первая

Понедельник, 1 декабря 1986 года, Сирия
Сухой пронизывающий ветер дул с гор Джабальан-Нисаирия, летел над лавовым плато и каменистой пустыней Бадиет-эш-Шам. Торговцы на рыночной площади кутались в свои мешковатые одеяния, почти не защищавшие от холода. Шальной порыв ветра влетел под соломенную крышу самой большой среди всех глиняных хижин и едва не потушил огонь, на котором стоял эмалированный чайник.
Миниатюрная женщина в традиционной мусульманской одежде разлила чай в две маленькие чашечки. За исключением нитки ярко-голубых бус на голове, никаких украшений на ней не было. Одну чашку она передала невысокому мужчине с волосами цвета воронова крыла. Под одеянием из лазурной парчи кожа у него лучилась мерцающим изумрудным сиянием. От нее веяло жаром, как от растопленной печки.
– Скоро еще похолодает, Наджиб. – Женщина отпила глоток приторно-сладкого чая. – Тебе наконец станет полегче.
Наджиб повел плечами, как будто ее слова ничего не значили. Его губы сжались; горящие черные глаза впились в нее взглядом.
– Это дар Аллаха, – сказал он грубым от привычной надменности голосом. – Ты ни разу не слышала от меня слов жалобы, Майша, даже в летний зной. Я не женщина, чтобы хныкать по пустякам.
Глаза Майши сузились.
Я – кахина, Наджиб, – ответила она с едва уловимой ноткой вызова в голосе. – Мне, провидице, известны многие тайны. Я знаю, что, когда камни пышут жаром, мой брат сожалеет о том, что он Hyp аль-Алла, Свет Аллаха.
От неожиданной оплеухи, которую мужчина отвесил ей тыльной стороной ладони, ее голова мотнулась в сторону. Чай обжег пальцы и запястье, чашка разлетелась вдребезги, когда Майша, выронив ее, распростерлась у ног брата. Женщина знала, что позволила себе слишком много. Не поднимаясь с колен, она подобрала осколки чашки, подолом одеяния вытерла разлитый чай.
– Сайид приходил ко мне сегодня утром. – Наджиб не сводил с нее пронзительно-черных глаз. – Он опять недоволен тобой. Жалуется, что ты плохая жена.
– Сайид – жирный боров, – отозвалась Майша, не поднимая взгляда.
– Он говорит, что через силу заставляет себя делить с тобой ложе.
– Можно подумать, я его об этом прошу.
Наджиб нахмурился.
– Пф! Сайид возглавляет мое войско. Его искусство отбросит неверных обратно в море. Аллах даровал ему тело бога и дух победителя, и он подчиняется мне. Поэтому я отдал ему тебя. Коран учит: «Мужья стоят над женами за то, что Аллах дал одним преимущество перед другими. Порядочные женщины – благоговейны»[1]. Ты превратила дар Нура аль-Аллы в насмешку.
Майша вскинула на него глаза, в которых горел вызов, а ее маленькие ручки стиснули глиняные осколки.
– Мы были вместе в материнском чреве, брат. Такими нас сотворил Аллах. Он осенил тебя Своим светом и Своим голосом, меня же наградил даром Своего видения. Ты – Его уста, Его пророк; я – твое предвидение будущего. Твоя гордыня тебя погубит.
– Так внемли же велению Аллаха и будь послушной. Радуйся, что Сайид не настаивает на том, чтобы ты соблюдала обычай пурда, – он знает, что ты провидица, и потому не заставляет тебя жить в затворничестве. Зря наш отец послал тебя в Дамаск учиться; дурное влияние неверных заразительно. Ублаготвори Сайида, потому что это доставит удовольствие мне. Моя воля – воля Аллаха.
– Лишь временами, брат…
Умолкнув, Майша устремила взгляд куда-то вдаль, пальцы сжались. Она вскрикнула: осколки чашки поранили ей пальцы, из неглубоких порезов потекла алая кровь. Женщина покачнулась, и ее взгляд снова стал осмысленным.
Наджиб шагнул к ней.
– В чем дело? Что ты видела?
Майша прижала порезанную руку к груди; зрачки у нее расширились от боли.
– Для тебя имеет значение только то, что касается тебя самого, Наджиб. Не важно, что я поранилась, что я ненавижу своего мужа и что Наджиб и его сестра Майша растворились в тех предназначениях, которыми Аллах наделил их. Имеет значение лишь то, что провидица может сказать Нуру аль-Алле.
– Женщина… – угрожающе начал Наджиб.
Его голос обрел необоримую глубину, тембр, от которого голова Майши сама собой вскинулась, а рот открылся, чтобы заговорить и повиноваться – не раздумывая. Она задрожала, как будто ее настиг порыв холодного ветра crop.
– Не пытайся испробовать свой дар на мне, Наджиб, – хрипло сказала она. По сравнению с голосом ее брата ее собственный казался грубым и резким. – Я тебе не просительница. Если будешь слишком часто принуждать меня к чему-то голосом Аллаха, в один прекрасный день может оказаться, что я собственными руками лишу тебя Его глаз.
– Тогда будь провидицей, сестра, – ответил Наджиб, но на этот раз своим собственным голосом. Он наблюдал за тем, как она подошла к украшенному мозаикой сундуку, вытащила оттуда чистую тряпицу и медленно перевязала руку. – Расскажи мне о том, что ты видела. Это было видение джихада? Ты снова видела меня с калифским скипетром в руках?
Майша прикрыла глаза, и в ее мозгу снова промелькнул неуловимый образ.
– Нет. Такого еще не было. Мне пригрезился сокол на фоне солнца. Когда птица подлетела ближе, я увидела, что в ее когтях извивается сотня людей. Внизу на горе стоял великан, и в руках у него был лук. Великан выпустил в птицу стрелу, и раненый сокол гневно закричал. И те, кого он держал в когтях, тоже закричали. Великан положил на тетиву вторую стрелу, но лук изогнулся у него в руках, и стрела попала прямо в грудь исполину. Я видела, как он упал… – Она открыла глаза. – И все.
Наджиб нахмурился. Провел по лицу сияющей рукой.
– И что это значит?
– Я не знаю, что это значит. Аллах посылает мне видения, но не всегда – понимание. Возможно, великан – это Сайид…
– Это было твое собственное видение. Аллах здесь ни при чем. – Наджиб отошел от нее, и Майша поняла, что он сердит. – Я – сокол, который держит правоверных, – продолжал он. – Ты – великан, потому что принадлежишь Сайиду, который тоже велик. Аллах посылает тебе предупреждение о том, к чему приводит неповиновение. – Он отвернулся от Майши и закрыл окна ставнями от слепящего пустынного солнца. Снаружи доносился призыв муэдзина с минарета деревенской мечети: «Ашхаду алля иляха иляллах!» – «Аллах велик, и нет Бога, кроме Аллаха».
– Ты только и мечтаешь о завоеваниях, о джихаде. Спишь и видишь, как бы стать вторым Мухаммедом, – съязвила сестра. – Ты не примешь никакого иного толкования.
– На все воля Аллаха. На одних людей Аллах обрушил Свой грозный бич, отразив их грешную суть в их гниющей, уродливой плоти. Других, таких как Сайид, Аллах отметил печатью Своего благоволения. Каждому воздал по заслугам. Он избрал меня вести за собой правоверных. Я лишь делаю то, что должен: у меня есть Сайид, который возглавляет мое войско, и я сражаюсь с подпольщиками вроде аль-Муэдзина. Ты тоже ведешь людей за собой. Ты – Фкиха, та, что направляет женщин. – Свет Аллаха снова повернулся к ней. В полумраке он походил на мерцающий призрак. – А поскольку я исполняю волю Аллаха, ты должна исполнять мою.

Понедельник, 1 декабря 1986 года, Нью-Йорк
На приеме для прессы творилось нечто невообразимое. Грегу Хартманну наконец-то удалось улизнуть в пустой закуток за одной из наряженных елок; его жена Эллен и помощник Джон Верзен последовали примеру сенатора. Он оглядел зал и нахмурился. Потом покачал головой, глядя на туза из министерства юстиции, Билли Рэя, или Карнифекса, как его еще называли, и сотрудника службы безопасности, которые попытались присоединиться к ним. Он сделал им знак оставить его с женой и помощником наедине.
Весь последний час Грег занимался тем, что отражал нападки репортеров, дежурно улыбался в объективы видеокамер и щурился от фотовспышек. Вопросы, которые выкрикивали с мест журналисты, и стрекот «никонов» сливались в оглушающий гул. Из потолочных динамиков лились рождественские мелодии.
Сейчас основная масса журналистов сгрудилась вокруг доктора Тахиона, Кристалис и Соколицы. Рыжие волосы такисианина пламенели в толпе, словно маяк; Соколица и Кристалис, казалось, наперегонки принимали перед камерами самые соблазнительные позы. Рядом с ними стоял Джек Браун – Золотой Мальчик, – которого демонстративно никто не замечал.
После того как подчиненные Хирама Уорчестера из «Козырных тузов» расставили столики с закусками, толпа заметно поредела; некоторые журналисты прочно обосновались вблизи ломящихся от яств подносов.
– Простите, босс, – сказал Джон за спиной у Грега. Помощник сенатора весь взмок, хотя в зале было прохладно. Помаргивающие огоньки рождественских гирлянд отражались в его покрытом испариной лбу: красные сменялись синими, затем зелеными. – Это кто-то в аэропорту дал маху. Такой давки не должно было быть. Я сказал им, что хочу, чтобы представителей прессы впустили уже после того, как вы все рассядетесь. Они задали бы несколько вопросов, а потом… – Он пожал плечами. – Это моя вина. Надо было лично проверить и убедиться, что все сделали как надо.
Эллен бросила на помощника испепеляющий взгляд, но ничего не сказала.
– Если Джон извиняется, помучьте его хорошенько, прежде чем простить. Это просто черт знает что такое!
Эти слова были произнесены шепотом на ухо Грегу – вторая его верная помощница, Эми Соренсон, расхаживала в толпе под видом сотрудницы службы безопасности. Ее двусторонняя рация была напрямую подключена к крошечному беспроводному приемничку в ухе сенатора. Она подсказывала ему имена и снабжала разнообразными сведениями, касавшимися людей, с которыми он сталкивался. Грег не жаловался на память, и все же Эми всегда была готова прийти ему на помощь. С двумя такими ассистентами Грег редко когда оказывался не в состоянии поприветствовать кого-либо из окружающих как своего доброго знакомого.
Страх Джона ярким пурпуром пульсировал в клубке прочих эмоций. Грег различал тусклое равнодушное смирение Эллен, слегка окрашенное раздражением.
– Ничего страшного, Джон, – мягко проговорил Хартманн, хотя внутри у него все клокотало. Та его часть, которую он про себя называл Кукольником, беспокойно ерзала, просилась наружу, жаждала поиграть с эмоциями, через край бьющими в этом зале.
«Половина из них – марионетки, подвластные нам во всем. Вон там, у двери, отец Кальмар пытается отвязаться от назойливой журналистки. Чувствуешь, как ему не по себе, видишь эти тревожные алые волны, которые исходят от него, хотя он улыбается? Ему очень хочется улизнуть, но для этого он слишком хорошо воспитан. Мы могли бы тут поживиться. Всего-то и нужно, что немножко подтолкнуть его…»
Но… здесь собрались тузы, которых вряд ли ему удалось бы превратить в своих кукол, поскольку они обладали собственными ментальными способностями: Золотой Мальчик, Фантазия, Мистраль, Кристалис. И тот, кого он боялся больше всех, – Тахион. Риск слишком велик.
«Закрадись у них хотя бы малейшее подозрение о существовании Кукольника, знай они, что я сделал, чтобы утолить его голод, Тахион напустил бы их на меня всем скопом, как это было тогда с масонами».
Сенатор перевел дух. В воздухе одуряюще пахло еловой хвоей.
– Спасибо, босс, – рассыпался в благодарностях Джон.
Пурпурный страх помощника уже начинал тускнеть. Грег заметил, что отец Кальмар на другом конце зала наконец отделался от журналистки и поковылял к буфету Хирама. В тот же миг репортерша заметила Хартманна и одарила его до странности пронзительным взглядом. Потом решительно направилась к нему.
Эми тоже ее заметила.
– Сара Моргенштерн из «Вашингтон пост», – прошелестел ее голос в ухе у Грега. – В семьдесят шестом году получила Пулитцеровскую премию за освещение событий Великого джокертаунского восстания. Соавтор той мерзкой статейки о СКИВПТе[2] в июльском номере «Ньюсуик». Совсем недавно сменила имидж. Ее теперь и не узнать.
Предупреждение Эми стало для Хартманна неожиданностью – он действительно не узнал женщину. Впрочем, статью он хорошо помнил. С полным правом ее можно было назвать пасквилем из-за намека на то, что Грег и СКИВПТ замешаны в сокрытии факта нападения Прародительницы Роя.
Грег помнил Моргенштерн по многочисленным мероприятиям с участием прессы – всегда с каким-нибудь неудобным вопросом, который она произносила с неприятной ехидцей в голосе. Он мог бы прибавить ее к сонму своих марионеток, просто ей в пику, но журналистка никогда не приближалась к нему. Всякий раз, когда они оказывались на одном и том же мероприятии, женщина старалась держаться от него подальше.
Сейчас, наблюдая, как она приближается, он на миг остолбенел. Сара всегда была по-мальчишески худенькой. Сегодня это особенно бросалось в глаза: журналистка надела узкие черные брючки и облегающую блузку. Волосы она осветлила, накрасилась так, чтобы подчеркнуть выступающие скулы и огромные бледно-голубые глаза. И теперь ее черты казались до боли знакомыми.
Хартманн похолодел.
Кукольник внутри его зарыдал, вспомнив об утрате.
– Грег, тебе нехорошо?
Эллен дотронулась до его плеча. От прикосновения жены Хартманн вздрогнул, тряхнул головой.
– Все в порядке, – сказал он отрывисто. И, натянув на лицо профессиональную улыбку, вышел из своего закутка. Джон и Эллен как по команде двинулись за ним.
– Мисс Моргенштерн, – дружелюбным тоном начал сенатор, протягивая руку и пытаясь придать своему голосу спокойствие, которого не ощущал. – Думаю, с Джоном вы знакомы, а вот с моей женой…
Сара Моргенштерн безучастно кивнула Эллен, но ее взгляд был прикован к сенатору. На лице ее застыла странная, напряженная улыбка, полувызов полуприглашение.
– Надеюсь, сенатор, – сказала она, – вы ждете этой поездки с таким же нетерпением, как и я.
Она пожала его протянутую руку. Кукольник немедленно воспользовался этим контактом. Как и со всеми другими марионетками, он протянул нейронную дорожку в ее мозг, открывая двери, которые впоследствии позволят ему осуществлять доступ на расстоянии. Нащупав запертые врата ее эмоций, за которыми клубились яростные цвета, он жадно, по-собственнически, припал к ним. Потом открыл засовы и распахнул эти врата.
Черно-красная ненависть, хлынувшая на него оттуда, заставила Кукольника отпрянуть. К его полному изумлению, кипящий котел ее эмоций не походил ни на что испытанное им до сих пор. Этот водоворот грозил поглотить его, накрыть с головой. Кукольник ахнул – а Грег заставил себя ничем не выказать своих чувств. Он опустил руку, почувствовав, как застонал у него в голове Кукольник, и страх, который шевельнулся в его душе мгновение назад, скрутил его с удвоенной силой.
«Она похожа на Андреа, на Суккубу – ошеломляющее сходство. Только она ненавидит меня – боже, как она меня ненавидит!»
– Сенатор? – повторила Сара.
– Да, я жду этого с огромным нетерпением, – автоматически отозвался он. – За прошедший год отношение общества к жертвам вируса дикой карты изменилось к худшему. В какой-то степени люди вроде преподобного Лео Барнетта отбрасывают нас назад, к гонениям пятидесятых. В менее цивилизованных странах дела обстоят хуже некуда. Мы можем предложить им понимание, надежду и помощь. И сами кое-чему научимся. Мы с доктором Тахионом с большим оптимизмом смотрим на это турне, в противном случае не стремились бы организовать его.
Слова лились с заученной гладкостью, пока сам Грег приходил в себя. Он слышал собственный дружелюбно-небрежный голос, чувствовал, как растягиваются в гордой полуулыбке губы. Но все это происходило помимо него. Сенатор едва удерживался от того, чтобы во все глаза не смотреть на Сару. На эту женщину, которая так сильно напоминала ему Андреа Уитмен и Суккубу.
«Я любил ее. И не сумел ее спасти».
Журналистка, словно почувствовав его завороженное внимание, вскинула голову все с тем же странным вызовом.
– К тому же не часто выпадает такое развлечение – трехмесячное турне вокруг света за счет налогоплательщиков. С вами будет ваша жена, ваши друзья, например доктор Тахион и Хирам Уорчестер…
Грег чувствовал исходящее от Эллен раздражение. Слишком давно она играла роль жены политика, чтобы ответить на этот выпад, но Кукольник ощутил, как она вдруг насторожилась – ни дать ни взять дикая кошка, поджидающая, когда ее жертва даст слабину. Выбитый из колеи, Грег нахмурился на миг позже, чем следовало.
– Я удивлен, мисс Моргенштерн, как журналистка с вашим опытом может так думать. Эта поездка также означает, что я останусь без отпуска – обычно я возвращаюсь домой на каникулы. Она означает необходимость посещения мест, далеко не все из которых можно с полным правом назвать туристическим раем. Встречи, брифинги, бесконечные пресс-конференции и уйма писанины, без которой я уж точно мог бы обойтись. Уверяю вас, это не увеселительная прогулка.
Темная ненависть опять закипела в женщине, и у него так и зачесались руки пустить в ход свою силу.
«Отдай ее мне. Я притушу этот огонь. Я погашу ее ненависть, и она расскажет тебе все, что знает. Я обезоружу ее».
«Она твоя».
Кукольник вырвался наружу. Грегу уже приходилось сталкиваться с ненавистью, и не раз, но никогда прежде это чувство не было направлено лично на него. Контролировать его оказалось довольно сложно; жгучая неприязнь казалась живым существом.
«Да что она такое скрывает? В чем загвоздка?»
– Вы оправдываетесь, сенатор, – заметила Сара.Кроме того, ни один журналист не сможет не заподозрить, что основная цель этой поездки, в особенности для потенциального кандидата в президенты на выборах восемьдесят восьмого года, заключается в том, чтобы наконец вычеркнуть из памяти избирателей воспоминания десятилетней давности.
Грег едва не ахнул: «Андреа, Суккуба!»
Хищно усмехнувшись, Сара заговорила обманчиво легкомысленным тоном:
– Я бы сказала, что Великое джокертаунское восстание преследует нас обоих, сенатор. Я поняла это, когда работала над статьей об этом событии. Ваше поведение после гибели Суккубы помешало вам тогда занять место кандидата в президенты от демократов. В конце концов, она была просто шлюха – не так ли, сенатор? – и не стоила вашего… вашего маленького срыва.
Хартманн вспыхнул.
– Я готова поручиться, что мы оба с тех пор не можем выбросить из головы этот миг, – продолжала Сара. Прошло уже десять лет, но я все еще помню его.
Кукольник с воем скрылся. Грег пораженно молчал.
«Боже мой, что ей известно? На что она намекает?»
Он не успел придумать ответ. В ухе у него снова послышался голос Эми.
– К вам на крейсерской скорости приближается Проныра Дауне. Он из журнала «Тузы» – это развлекательное чтиво; редкостная дрянь, на мой вкус. Наверное, увидел Моргенштерн и решил послушать профессионала…
– Привет, народ, – вклинился во фразу Эми голос Даунса.
Грег на мгновение отвел взгляд от Сары и увидел перед собой невысокого и бледного молодого человека. Даунс нервно переминался с ноги на ногу и шмыгал носом, как будто подхватил насморк.
– Сара, киска, не возражаешь против еще одного репортера в вашей теплой компании?
Этот писака с его невыносимо грубыми и развязными манерами как будто почуял смятение, владевшее Хартманном. Ухмыляясь, он переводил взгляд с Сары на Грега, совершенно игнорируя спутников сенатора.
– Думаю, я сказала все, что хотела, – на данный момент, – ответила Сара.
Ее бледные глаза цвета морской воды были все так же прикованы к Грегу; лицо, благодаря ухищрениям с макияжем, казалось совсем детским. Потом она развернулась и пошла к Тахиону.
– Чертовски аппетитная крошка, а, сенатор? – Даунс снова кривил губы в наглой усмешке. – О, прошу прощения, миссис Хартманн. Эй, я же не представился! Проныра Даунс из журнала «Тузы». Я буду сопровождать вас в этом маленьком путешествии. Мы все будем, так сказать, в одной лодке.
Грег, провожавший глазами Сару, которая растворилась в собравшейся вокруг Тахиона толпе, понял, что Дауне как-то странно на него смотрит, и с усилием заставил себя отвести взгляд от женщины.
– Очень приятно, – сказал он журналисту.
Улыбка получилась деревянной. У Хартманна даже щеки свело.
1 декабря, Нью-Йорк
Наше путешествие начинается с дурного предзнаменования. Вот уже час нас держат на взлетной полосе международного аэропорта имени Томлина и все не дают разрешения на взлет. Неполадки, как нам сообщили, не здесь, а там, в Гаване. Поэтому мы ждем.
Нам предоставили «Боинг 747», который пресса уже окрестила «упакованным бортом». Весь центральный салон переоборудовали под наши нужды, и теперь вместо рядов кресел там находится небольшая медицинская лаборатория, зал для корреспондентов газет и журналов и мини-студия для их коллег с телевидения и радио. Самих журналистов разместили в хвосте. Они уже отлично освоились. Я побывал там полчаса назад и обнаружил партию в покер в полном разгаре. Салон бизнес-класса битком набит консультантами, ассистентами, секретарями, пресс-агентами и сотрудниками отдела безопасности. Первый класс предположительно зарезервирован исключительно для делегатов.
Поскольку делегатов всего двадцать один человек, мы болтаемся по салону, как цветы в проруби. Даже здесь мы упорствуем в своем разделении: джокеры держатся вместе с джокерами, натуралы с натуралами, тузы с тузами.
Хартманн – единственный из всех делегатов, который, похоже, чувствует себя как рыба в воде во всех трех группах. На пресс-конференции он тепло поздоровался со мной, а затем в недолгой беседе поделился своими надеждами на эту поездку. Да, этого сенатора трудно не любить. В пору его пребывания на посту мэра Джокертаун обеспечивал ему подавляющее большинство голосов в каждую избирательную кампанию, и неудивительно: ни один из политиков не работал так долго и упорно в области защиты прав джокеров. Хартманн дает мне надежду; он – живое доказательство того, что взаимное доверие и уважение между джокерами и натуралами действительно возможны. Он порядочный и честный человек, а в наши дни, когда фанатики вроде Лео Барнетта вновь раздувают ненависть и предрассудки былых дней, джокерам отчаянно нужны друзья среди власть имущих.
Доктор Тахион и сенатор Хартманн совместно возглавляют делегацию. Тахион прибыл разодетый в пух и прах, как корреспондент из черно-белых классических фильмов: в макинтоше с пряжками, пуговицами и эполетами и фетровой шляпе с крошечными полями, залихватски заломленной на одно ухо. Однако шляпу украшает красное перо длиной в целый фут, и я даже представить не могу, в каком магазине можно приобрести макинтош из жатого бархата кобальтового цвета. Какая жалость, что все те фильмы про иностранных корреспондентов были черно-белыми!
Тахиону хотелось бы думать, что он разделяет непредвзятое отношение Хартманна к джокерам, но это не совсем так. Да, он трудится не покладая рук в своей клинике, и никто не упрекнет его в недостатке сострадания, и сострадания искреннего – многие джокеры совершенно искренне называют его святым, героем, – но все же, когда знаком с доктором такое долгое время, правда, хочешь не хочешь, вылезет наружу. Где-то в глубине души он воспринимает свою самоотверженную работу в Джокертауне как искупление. Он изо всех сил старается скрывать это, но даже спустя столько лет в его глазах видно отвращение. Мы с доктором Тахионом, так сказать, друзья, давно знаем друг друга, и я твердо уверен, что он питает ко мне искреннюю привязанность, – но никогда, ни единой секунды, я не чувствовал, что он считает меня равным себе. Для доктора Тахиона я навсегда останусь джокером. А вот сенатор общается со мной как с человеком, причем я в его глазах – важная персона, он разговаривает со мной так, как мог бы разговаривать с любым другим политическим лидером, от которого зависят голоса его избирателей.
Интересно, чья это трагедия: Тахиона или моя?
Тахиону ничего не известно о моем недуге. Наверное, этот симптом свидетельствует о том, что наша дружба так же больна, как и мое тело. Все может быть… Он уже давно не мой личный врач. Мой врач – джокер, как и мой бухгалтер, мой адвокат, мой брокер, даже мой банкир: с тех пор как «Чейз» избавились от меня, мир изменился, и я как мэр Джокертауна обязан личным примером поддерживать борьбу с дискриминацией, коль скоро я ее и затеял.

Нам только что дали разрешение на взлет. Лихорадочное рассаживание по своим местам закончено, все застегивают ремни. Похоже, мне никуда не деться от Джокертауна, где бы я ни был: рядом со мной сидит Говард Мюллер – кресло специально подгоняли под его девятифутовый рост и немыслимо длинные руки. Он куда лучше известен под прозвищем Тролль и возглавляет отдел безопасности в клинике Тахиона, но я отмечаю, что он не уселся рядом с Тахионом среди тузов. Остальные трое делегатов джокеров: отец Кальмар, Кристалис и поэт Дориан Уайльд – сидят здесь же, в центральной секции салона первого класса. Что это: совпадение, предрассудок или стыд? Что собрало нас здесь, в креслах у окон? Боюсь, жизнь в шкуре джокера сделала нас всех чуточку ненормальными. Политики, наши и ооновские, сбились в кучку справа от нас, тузы – спереди (тузы явные, разумеется) и слева от нас. Но я вынужден прерваться: стюардесса попросила меня поднять откидной столик.
Мы в воздухе. Нью-Йорк и международный аэропорт имени Роберта Томлина остались далеко позади; впереди нас ждет Куба. Судя по тому, что я слышал, пребывание там будет легким и приятным. Гавана – почти такая же Америка, как Лас-Вегас или Майами-Бич, хотя значительно более развращенная. У меня вполне могут оказаться там друзья: очень многие джокеры-артисты, заработав стартовый капитал на подмостках «Дома смеха» или «Хаос-клуба», отправляются в гаванские казино. Однако мне следует держаться подальше от игровых столов: невезение джокеров уже вошло в пословицы.

Как только на табло гаснет призыв «Пристегните ремни», тузы поднимаются в салон первого класса. Я слышу, как сверху доносится их смех: Соколицы, хорошенькой малышки Мистраль, которая похожа на примерную ученицу, если только не облачена в свой летный костюм, громогласного Хирама Уорчестера, Асты Лензер, примы Американского театра балета, которая взяла себе прозвище Фантазия. Теплая компания, в которой ничто и никогда не может пойти не так. Сливки общества, и Тахион тоже вращается в их гуще. Интересно, его привлекают тузы или женщины? Даже моя дорогая Анжела, которая после этих двадцати с лишним лет все еще искренне любит его, признает, что, как только дело касается женщин, Тахион начинает думать исключительно членом.
Но даже среди тузов встречаются белые вороны. Джонс, темнокожий силач из Гарлема (ему, как и Троллю, Хираму Уорчестеру и Соколице, пришлось поставить специальное кресло – обычное не выдержало бы его веса), потягивает пиво и читает «Спорте илластрейтед». Радха О’Рейли тоже уединилась и смотрит в окошко. Вид у нее совсем притихший. Билли Рэй и Джоанна Джефферсон, пара тузов из министерства юстиции, которые возглавляют нашу группу безопасности, не являются делегатами и потому сидят позади всех, во втором салоне.
Есть еще и Джек Браун. Напряжение так и висит вокруг него в воздухе. Большинство делегатов с ним безупречно вежливы, но искреннего дружелюбия не проявляет никто, а некоторые и вовсе открыто избегают его, как, например, Хирам Уорчестер. Для доктора Тахиона Брауна как будто и не существует. Интересно, кому в голову пришла мысль взять его в эту поездку? Определенно не Тахиону, да и для Хартманна подобный шаг был бы слишком рискованным в политическом отношении. Возможно, так попытались умилостивить консерваторов из СКИВПТа? Или есть еще какие-то интересы, которых я не учел?
Время от времени Браун бросает взгляды на лесенку, как будто ему сейчас больше всего хочется присоединиться к веселью наверху, но с места не сходит. Трудно поверить, что этот светловолосый мальчишка с гладким лицом в куртке «сафари» и впрямь печально известный Туз-Иуда из пятидесятых. Он ведь мой ровесник, но выглядит едва ли на двадцать лет… из тех мальчиков, которые вполне могли бы несколько лет назад сопровождать юную красотку Мистраль на выпускной бал.
Один из репортеров, некто Даунс из журнала «Тузы», уже появлялся здесь – пытался уговорить Брауна дать интервью. Он проявил настойчивость, но Браун твердо стоял на своем, и журналист в конце концов был вынужден сдаться. Тогда он раздал нам по экземпляру последнего номера «Тузов» и неторопливо поднялся наверх – вне всякого сомнения, в поисках новой жертвы. Вообще-то я редко читаю «Тузов», но взял экземплярчик и предложил Даунсу подумать над выпуском парного издания, которое называлось бы «Джокеры». Похоже, моя идея не вызвала у него большого восторга.
Гвоздь номера – впечатляющая фотография панциря Черепахи на оранжево алом фоне заката с подписью: «Черепаха: жив или мертв?» на обложке. Черепаху никто не видел с последнего Дня дикой карты, когда его облили напалмом и он рухнул в Гудзон. Искореженные и обгорелые обломки его панциря обнаружили на дне, но тело так и не было найдено. Несколько сотен человек клялись, будто на заре следующего дня видели, как Черепаха летел в своем старом панцире над Джокертауном, но с тех пор он больше нигде не показывался, и кое-кто приписал эти свидетельства истерии и стремлению выдать желаемое за действительное.
Я не знаю, что думать о Черепахе, но мне было бы горько узнать, что он мертв. Многие джокеры верят, будто он один из нас, будто его панцирь скрывает какое-то жуткое уродство. Так это или нет, но он долгие-долгие годы был жителям Джокертауна добрым другом.
Однако у этой поездки есть еще один аспект, о котором никто не говорит, хотя статья Даунса напомнила мне о нем. В смехе, доносящемся сверху, слышатся нервозные нотки, а в том, что эта поездка, о которой говорили так много лет, организовалась за какие-нибудь два месяца, нет никакой случайности. Нас хотят на какое-то время убрать из города, и не только джокеров, но и тузов. В особенности тузов, можно даже сказать и так.
Прошлый День дикой карты стал настоящей катастрофой для города – и для каждой жертвы дикой карты, где бы она ни жила. Волна насилия потрясла всю нацию и выплеснулась в виде заголовков газет по всей стране. Так и не раскрытое убийство Плакальщика, расчленение ребенка-туза в гуще огромной толпы у Могилы Джетбоя, нападение на «Козырные тузы», уничтожение Черепахи (или, во всяком случае, его панциря), массовая резня в Клойстерс, где дюжину человек потом пришлось собирать буквально по кусочкам, предрассветный воздушный бой, озаривший весь Ист-Сайд… Многие дни и даже недели спустя власти так и не могли назвать точное число погибших.
Одного старика обнаружили буквально замурованным в сплошную кирпичную стену, а когда его стали вырезать оттуда, то выяснилось, что невозможно определить границу между его плотью и стеной. Вскрытие обнаружило, что внутренние органы несчастного смешались с камнями.
Фотограф из «Пост» сделал снимок этого старика в стене. У него был такой кроткий и невинный вид! Полиция впоследствии объявила, что этот старик и сам был тузом, и не простым, а очень известным преступником, что на его совести лежат убийства Малыша Динозавра и Плакальщика и попытка убийства Черепахи, нападение на «Козырные тузы», воздушный бой над Ист-ривер, чудовищные кровавые обряды, которые совершались в Клойстерс, и еще множество менее значительных преступлений. Многие тузы выступили в поддержку этого заявления, но общественность это не слишком убедило. Опросы показали, что большинство людей верит в теорию заговора, выдвинутую «Нэшнл информер», – что все эти убийства были совершены независимо друг от друга различными могущественными тузами, известными и неизвестными, которые с полнейшим пренебрежением к закону и общественной безопасности использовали свои сверхчеловеческие способности, чтобы осуществить вендетту, а потом, сговорившись друг с другом и полицией, свалили все свои зверства на одного старого калеку, который весьма кстати погиб, притом явно от рук какого-то туза.
Уже объявлено о выходе нескольких книг, каждая из которых претендует на объяснение того, что в действительности произошло, – беспринципность издателей не знает границ. Кох, который всегда держит нос по ветру, отдал приказ возобновить несколько уже закрытых было дел и еще приказал отделу служебных расследований обратить пристальное внимание на роль полиции во всем этом деле.
Джокеров жалеют и презирают. Тузы обладают огромной силой, и впервые за многие годы значительная часть общества перестала доверять им. Неудивительно, что демагоги вроде Лео Барнетта в последнее время обрели такую власть над общественным мнением.
Поэтому я убежден, что наше турне было организовано не без задней мысли: обелить нашу репутацию, развеять страхи, вернуть утраченное доверие и заставить всех забыть о Дне дикой карты.
Признаюсь, я испытываю смешанные чувства к тузам, кое-кто из которых определенно злоупотребляет своими способностями. Однако, будучи джокером, я отчаянно надеюсь, что наши усилия увенчаются успехом. И отчаянно боюсь последствий в том случае, если этого не произойдет.

Джон Д. Миллер
Вьючные животные

От зависти, ненависти и злобы и от всякого осуждения избави нас, Господи благий.
Литания,
«Книга общественного богослужения»
Его недоразвитые половые органы не функционировали, но его слуги считали его мужчиной, видимо потому, что тщедушное, слабое тело производило впечатление скорее мужского, чем женского. Кем он считал себя сам, оставалось загадкой, так как он никогда не распространялся на этот счет.
Имя у него отсутствовало, и слуги прозвали его Ти Малис[3]; впрочем, его не особенно волновало, как именно к нему обращаются, главное, чтобы было уважительно.
Он любил темноту – его подслеповатые глазки были чрезвычайно чувствительны к свету. Он никогда не ел, потому что у него не было ни зубов, чтобы жевать, ни языка, чтобы чувствовать вкус. Он никогда не пил спиртного из-за особенностей пищеварительной системы. О сексе не могло быть и речи.
Тем не менее он наслаждался самыми изысканными деликатесами, коллекционными винами, дорогими ликерами и всевозможными плотскими радостями. У него были слуги.
И он находился в постоянном поиске новых.
Кристалис жила в трущобах Джокертауна, где находился принадлежавший ей бар, поэтому к грязи и нищете ей было не привыкать. Однако Джокертаун был трущобой в самой процветающей стране мира, а Болосса, бедняцкий район, раскинувшейся на морском побережье гаитянской столицы Порт-о Пренса, – в одной из беднейших.
Снаружи больница походила на декорацию для низкопробного фильма ужасов о сумасшедшем доме XVIII века. Стена, ограждавшая ее, обветшала и обвалилась, бетонная дорожка, ведущая к ней, представляла собой одну большую колдобину, само же здание было черным от многолетних наслоений птичьего помета и грязи. Внутри дело обстояло еще хуже. Стены покрывали абстрактные узоры из облупившейся краски и плесени. Голые деревянные полы угрожающе скрипели, а четырехсотпятидесятифутовый туз по прозвищу Гарлемский Молот умудрился наступить на половицу, которая под его тяжестью провалилась. Он неминуемо ухнул бы сквозь пол, если бы не бдительный Хирам Уорчестер, который мгновенно избавил богатыря от девяти десятых его веса. Смрад, стоявший в коридорах, не поддавался никакому описанию, но в основном состоял из разнообразных запахов смерти.
Но хуже всего были пациенты, особенно маленькие. Они безропотно лежали на голых грязных матрасах, от которых разило потом, мочой и плесенью. Кристалис не могла смотреть на их распухшие от недоедания тела, терзаемые недугами, давным-давно искорененными в Америке. Они смотрели на толпу набившихся к ним посетителей бессмысленно и безучастно, и глаза их не выражали ничего, кроме безмятежной безысходности.
«Лучше уж быть джокером», – подумала она, хотя и не могла без отвращения смотреть на то, что вирус дикой карты сделал с ее некогда прекрасным телом.
Кристалис не в силах была дольше видеть эти нескончаемые страдания. После посещения первой же палаты она сбежала из больницы и вернулась к ожидавшему их кортежу автомобилей. Водитель джипа, на котором она путешествовала, с любопытством взглянул на нее, но ничего не сказал. Пока они дожидались остальных, он мурлыкал себе под нос какую-то веселую мелодию, время от времени принимаясь фальшиво напевать по-креольски.
Тропическое солнце яростно палило. Кристалис, с ног до головы закутанная в просторный плащ с капюшоном, чтобы защитить чувствительную кожу от жгучих солнечных лучей, наблюдала за стайкой ребятишек, игравших на другой стороне улицы напротив обветшалой больницы. Пот колючими ручейками струился у нее по спине, и она почти завидовала этим полуголым малышам, которые, казалось, совсем не страдают от жары. Похоже, они пытались что-то выудить из водосточной канавы, тянувшейся вдоль улицы. Кристалис не сразу поняла, чем они заняты, но, когда это до нее дошло, всю зависть как рукой сняло. Они черпали из канавы воду и разливали ее по мятым и ржавым кастрюлям и жестянкам. Время от времени они прерывались, чтобы сделать глоток-другой.
Не оказалась ли вся эта затея Тахиона с путешествием большой ошибкой? Когда такисианин пригласил Кристалис, она воодушевилась. Кого не обрадует возможность прокатиться вокруг света за казенный счет и потереться в обществе важных и влиятельных людей? Не говоря уж о той информации, которую она сможет собрать за это время. Да, тогда идея показалась ей просто замечательной…
– Ну, моя дорогая, если бы я не видел всего этого собственными глазами, то сказал бы, что ты не из тех, кто станет терпеть подобные вещи.
Кристалис невесело улыбалась, наблюдая за тем, как Дориан Уайльд грузно взгромоздился на заднее сиденье джипа рядом с ней. Сейчас она была совсем не расположена выслушивать знаменитые остроты поэта.
– Я определенно не ожидала такого обращения, сказала она, намеренно подчеркивая свой британский акцент.
Ее возмущение было вызвано тем, что доктор Тахион, сенатор Хартманн, Хирам Уорчестер и прочие известные политики и тузы устремились к ждущим их лимузинам, в то время как Кристалис, Уайльд и остальные явные джокеры, которых взяли в турне, вынуждены были довольствоваться помятыми грязными джипами, собравшимися в арьергарде колонны.
– А зря, – отозвался Уайльд.
Он был крупным мужчиной с тонкими чертами лица, которые, впрочем, уже слегка утратили свою привлекательность и обрюзгли. Его мокрый, хоть выжимай, костюм отчаянно нуждался в чистке, а количества вылитого им на себя одеколона вполне хватило, чтобы Кристалис от души порадовалась, что они едут в открытой машине. Во время разговора он томно обмахивался левой рукой, а правую не вынимал из кармана пиджака.
– Ведь джокеры – это негры мира. – Поджав губы, он бросил взгляд на шофера, который, как и девяносто пять процентов всего населения Гаити, был чернокожим. На этом острове подобное утверждение звучит забавно.
Джип с ревом сорвался с места и следом за всей колонной покатил от больницы прочь. Кристалис ухватилась за спинку водительского сиденья, воздух холодил ее лицо, скрытое в складках капюшона, но тело женщины взмокло от пота. Весь тот час, что кортеж петлял по узеньким извилистым улочкам Порт-о Пренса, она рисовала в своем воображении запотевший бокал с каким-нибудь охлажденным напитком, который она будет неторопливо потягивать, и освежающую ванну, которую она примет. Когда они наконец добрались до отеля «Ройял Гаитиан», женщина выскочила из джипа едва ли не раньше, чем он остановился, мечтая о гостеприимной прохладе гостиничного вестибюля, и мгновенно очутилась в море молящих лиц и невнятных возгласов на гаитянском креольском. Кристалис не понимала их языка, но отчаяние в глазах, грязные лохмотья и истощенные тела говорили гораздо красноречивей слов.
Нищие напирали, и Кристалис оказалась прижата к боку джипа, поэтому острый приступ жалости, которую вызвал у нее их несчастный вид, заглушил страх перед этими жалобными просительными голосами и десятками тощих рук, протянутых к ней. Однако не успела она что-либо сказать или сделать, как водитель сунул руку под приборную панель, вытащил тонкую длинную палку, похожую на искривленную ручку от швабры, встал и принялся дубасить попрошаек, что-то быстро и резко крича по-креольски.
Кристалис услышала (и увидела), как первый же удар переломал тощую, похожую на прутик руку мальчишки-подростка. Второй разбил голову старику, а третий пришелся мимо цели: предполагаемая жертва успела увернуться.
Шофер снова занес палку для удара. Кристалис, всегда осторожная и сдержанная, вдруг разъярилась и, повернувшись к нему, закричала:
– Хватит! Прекратите!
От резкого движения капюшон слетел у нее с головы, и попрошайки увидели ее лицо. Вернее, те его части, которые были видимыми.
Кожа и плоть были прозрачными, как шедевр стеклодува, без единого пузырька и изъяна. За исключением мышц, примыкавших к костям черепа и челюстей, видны были только ее губы. Они казались темно-красными подушечками на поблескивающей глади черепа. Глаза, плавающие в глубине костяных глазниц, напоминали своим цветом небо в просветах между облаками.
Водитель уставился на нее, раскрыв рот. Попрошайки, которые уже перестали клянчить и испуганно вопили, разом умолкли, будто незримый спрут одновременно зажал всем рты своими щупальцами. Это безмолвие тянулось несколько секунд, потом один из нищих благоговейно-приглушенным голосом произнес:
– Мадам Бригитта.
Его слова разнеслись по толпе, точно заклинание, и даже те, кто сгрудился вокруг других автомобилей, едва не свернули шеи, чтобы поглазеть на нее. Она прижалась к двери джипа: всеобщее внимание, смесь страха, благоговения и удивления, испугало ее. Эта сцена продолжалась еще мгновение, потом шофер, грубо выкрикнув что-то, взмахнул палкой. Толпа мгновенно бросилась врассыпную – однако кое-какие попрошайки все же не удержались, чтобы напоследок не бросить на прозрачную женщину взгляд, исполненный благоговейного ужаса.
Кристалис обернулась к водителю. Это был высокий тощий негр в мешковатом дешевеньком костюме из синей саржи и рубахе с широким воротом. Он ответил ей угрюмым взглядом поверх солнцезащитных очков, а затем надвинул их так, чтобы не было видно выражения глаз.
– Вы говорите по-английски? – спросила она у него.
– Oui[4]. Немного.
Кристалис различила в его голосе пронзительную нотку страха. Интересно, чем это вызвано?
– Зачем вы их побили?
Он пожал плечами.
– Деревенские олухи собираться в Порт-о Пренс клянчить деньги у добрых людей, как вы. Я сказать им убираться.
– Говори громко и держи в руках большую дубину[5], – сардонически заметил Уайльд.
Кристалис презрительно покосилась на него.
– Благодарю за помощь.
Он зевнул.
– Я придерживаюсь правила никогда не ввязываться в уличные стычки. Это так вульгарно.
Кристалис фыркнула и снова повернулась к водителю.
– Кто такая мадам Бригитта?
Он пожал плечами в неподражаемой галльской манере, тем самым невольно проиллюстрировав культурную связь Гаити со страной, от которой она была политически независима вот уже без малого двести лет.
– Лоа, жена барона Самеди[6].
– Барона Самеди?
– Очень, очень могущественный лоа. Он – владыка и страж кладбища. Хранитель перекрестков.
– Что еще за «лоа»?
Нахмурившись, шофер снова пожал плечами.
– Лоа – это дух, часть бога, очень могущественная.
– И что, я похожа на эту мадам Бригитту?
Ответа не последовало, и женщина, несмотря на тропический зной, ощутила, как по спине у нее побежали мурашки. Она почувствовала себя раздетой, хотя на ней был просторный плащ. Нет, не физически. Вообще говоря, Кристалис привыкла расхаживать на публике полуголой – то был ее своеобразный вызов миру, так она заставляла всех увидеть то же самое, что видела всякий раз, глядясь в зеркало. Но сейчас ею овладело чувство душевной наготы, как будто все, кто глазел на нее, пытались угадать, кто она такая, раскрыть ее тщательно оберегаемые секреты. Ей отчаянно хотелось спрятаться от их жадных глаз, но она не могла позволить себе даже ускорить шаг.
В вестибюле было сумрачно и прохладно. Кристалис ухватилась за высокую спинку стула, у которого был такой вид, словно его сделали лет сто назад, а последний раз вытирали на нем пыль полвека спустя. Она сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться, и медленно выдохнула.
– Что случилось?
Она оглянулась через плечо и увидела Соколицу – та обеспокоенно смотрела на нее. Крылатая красавица ехала в лимузине в голове кортежа, но вряд ли от ее внимания ускользнула сцена, разыгравшаяся вокруг джипа Кристалис. Роскошные шелковистые крылья лишь добавляли ее смуглой и гибкой чувственной красоте легкий налет экзотики.
«А ведь ее, наверное, многие не любят», – отчего-то подумала Кристалис. Дикая карта принесла этой женщине популярность, скандальную славу и даже собственную передачу на телевидении. Но ее лицо выражало искреннее участие, непритворную обеспокоенность, а Кристалис сейчас так нуждалась в сочувствии… Но она не могла объяснить Соколице все то, что сама понимала лишь отчасти и смутно, поэтому лишь пожала плечами.
– Пустяки. – Она оглядела фойе, быстро заполнявшееся участниками турне. – Мне не помешало бы немного тишины и покоя. И еще выпить.
– И мне тоже, – раздался мужской голос, прежде чем Соколица успела ответить. – Давайте отыщем бар, и я просвещу вас относительно кое-каких фактов из гаитянской жизни.
Обе женщины обернулись, чтобы взглянуть на говорившего мужчину. Он был высокий – футов примерно шесть – и мускулистый, в льняном, безукоризненно чистом и отутюженном костюме. Вот только лицо… Его черты как будто не вполне подходили друг к другу. Подбородок был слишком длинным, нос – слишком широким. Глаза у него смотрели в разные стороны и казались чересчур яркими. Кристалис знала его только понаслышке. Он был тузом из министерства юстиции и входил в группу безопасности, которую в Вашингтоне приставили к делегации Тахиона. Его звали Билли Рэй. С легкой руки какого-то чересчур образованного остроумца из Минюста к нему приклеилось прозвище Карнифекс[7]. Кстати, оно ему нравилось.
– О каких именно? – спросила Кристалис.
Рэй обвел вестибюль взглядом, и уголок его губ дернулся.
– Давайте отыщем бар и обо всем поговорим. Без лишних ушей.
Кристалис взглянула на Соколицу, и крылатая красавица прочла в ее глазах мольбу.
– Не возражаете, если я присоединюсь к вам? – спросила она.
– Ну что вы, нет, конечно.
Рэй откровенно восхищенным взглядом окинул гибкую загорелую фигуру Соколицы в полосатом черно-белом открытом платье. Женщины обменялись удивленными взглядами.
В гостиничном баре, как обычно в это время дня, народу было немного. Они уселись за столик, окруженный другими такими же свободными столиками, и заказали напитки облаченному в красную униформу официанту, который никак не мог решить, на кого же ему таращиться – на Соколицу или на Кристалис.
Он не заставил их ждать, наконец-то Кристалис сделала хороший глоток амаретто.
– Во всех путеводителях пишут: Гаити – тропический рай, – заметила она тоном, который свидетельствовал о том, что, по ее мнению, все до единого составители путеводителей – лжецы.
– Я покажу тебе рай, детка, – отозвался Рэй.
Кристалис нравилось, когда мужчины обращали на нее внимание. Порой она заводила романы исключительно из тщеславия, ясно сознавая это. Даже Бреннан («Йомен, черт побери, Йомен! Постоянно приходится напоминать себе, что его настоящее имя – тайна, в том числе и для меня») стал ее любовником только потому, что она сама ему навязалась. Наверное, ее привлекало чувство превосходства над мужчинами, власть над ними. Однако, вынуждая мужчин заниматься с ней любовью – Кристалис со своей привычкой к бесконечному самокопанию понимала это, – она просто еще одним способом мстила миру за то отвращение, которое он питал к ней. Но Бреннан (тьфу ты, Йомен) никогда не испытывал к ней отвращения. Он никогда не заставлял ее выключать свет, прежде чем поцеловать ее, и всегда занимался с ней любовью с открытыми глазами – смотрел, как бьется ее сердце, как трепещут легкие, как пресекается за сжатыми зубами дыхание…
Уловив движение под столиком – Рэй проявил свое внимание, – она оторвалась от воспоминаний о прошлом, о том, чего уже не вернуть, и одарила Карнифекса ленивой улыбкой – в переливчатом черепе блеснули белые зубы. В Рэе было что-то такое, отчего становилось не по себе. Он слишком громко разговаривал, слишком много улыбался, и какая-нибудь часть его тела – руки, ноги или губы – постоянно находилась в движении. А еще он прославился своей склонностью к насилию. Нет, не то чтобы Кристалис имела что-то против насилия – до тех пор, пока оно не было направлено непосредственно на нее. Бог ты мой, даже она потеряла счет тем, кого Йомен отправил на тот свет с тех пор, как появился в городе! Но, как ни парадоксально, Бреннан не был склонен к насилию. Рэй же, если верить слухам, имел обыкновение впадать в необузданную ярость. По сравнению с Бреннаном он казался самовлюбленным занудой. Господи, она что, теперь всех мужчин будет сравнивать со своим лучником? Кристалис ощутила подступившую досаду и сожаление.
– Сомневаюсь, малыш, что у тебя хватит сил перенести меня в самую паршивую дыру в самом захудалом квартале Джокертауна, не говоря уж о рае.
Соколица подавила невольную улыбку и отвела глаза. Билли убрал ногу и уперся в Кристалис недобрым тяжелым взглядом. С языка у него уже готова была сорваться какая-то колкость, если бы не доктор Тахион, который плюхнулся на свободный стул рядом с Соколицей. Рэй бросил на Кристалис такой взгляд, что она немедленно поняла: этой реплики он ей не простит никогда.
– Дорогая…
Тахион склонился над рукой Соколицы, поцеловал ее и только потом приветственно кивнул всем остальным. Ни для кого не было секретом, что очаровательная летунья совсем вскружила такисианину голову. Он оказался настолько самоуверен, что упорствовал в своих домогательствах, и настолько тупоголов, что не оставил ее в покое даже после того, как Соколица неоднократно, вежливо, но твердо, давала ему от ворот поворот.
– Как прошла встреча с доктором Тессье? – поинтересовалась Соколица, изящным движением высвободив свои пальцы из руки Тахиона, когда стало понятно, что по собственной воле он их отпускать не намерен.
Такисианин нахмурился – не то от недовольства упорной холодностью красавицы, не то при воспоминании о посещении местного госпиталя.
– Чудовищно, – пробормотал он, – просто чудовищно. – Перехватив взгляд официанта, он жестом подозвал его к себе. – Принесите мне чего-нибудь холодненького, и чтобы побольше рому. – Он обвел взглядом столик. Вы что-нибудь будете?
Кристалис постучала алым ноготком – он походил на лепесток розы, парящий над костью, – по пустому бокалу.
– Да, побольше рому. И еще?..
– Амаретто.
– И еще амаретто для дамы.
Официант бочком подобрался к Кристалис и, не глядя ей в глаза, забрал стоявший перед ней бокал. Женщина ощущала исходивший от него страх. До некоторой степени ее забавляло, что она может вызывать страх, но и злило тоже – почти так же сильно, как виноватое выражение, которое появлялось в глазах Тахиона всякий раз, когда он смотрел на нее.
Доктор театральным жестом взлохматил свои волнистые рыжие волосы.
– Насколько я видел, заболеваемость вирусом дикой карты здесь не очень высока. – Он умолк, порывисто вздохнул. – Да и сам Тессье не слишком этим обеспокоен. Но все остальное… во имя Идеала… все остальное…
– О чем вы? – спросила Соколица.
– Ты же была там! Эта больница переполнена, как какой-нибудь джокертаунский бар в субботу вечером, и антисанитария почти такая же. Тифозные больные лежат вперемешку с туберкулезниками, больными элефантиазом, СПИДом и еще полусотней других болезней, которые во всем цивилизованном мире давным-давно искоренены. Пока я с глазу на глаз беседовал с руководством больницы, дважды отключалось электричество. Я попытался позвонить в гостиницу, но телефоны не работали. Доктор Тессье рассказал мне, что у них не хватает крови, антибиотиков, болеутоляющих да и вообще почти всех медикаментов. К счастью, Тессье и многие другие врачи мастерски умеют использовать целебные свойства местной гаитянской флоры. Тессье показал мне пару препаратов, которые он получил перегонкой из обычных сорняков, – это просто поразительно! Вообще-то следовало бы написать статью о средствах, которые они изобрели. Некоторые здешние открытия вполне заслуживают внимания остального мира. Но, несмотря на все их усилия, на все их рвение, эту борьбу они все же проигрывают.
Подошедший официант поставил перед Тахионом высокий узкий бокал, украшенный ломтиками какого-то свежего плода и бумажным зонтиком. Тахион выкинул фрукт и зонтик и залпом проглотил половину содержимого.
– Никогда не видел такой нищеты и таких страданий.
– Добро пожаловать в третий мир, – заметил Рэй.
– Да уж.
Тахион осушил свой бокал и впился в Кристалис взглядом сиреневых глаз.
– А что это за столкновение произошло у входа в гостиницу?
Кристалис пожала плечами.
– Шофер начал избивать попрошаек палкой…
– Кокомакакесом.
– Прошу прощения? – переспросил Тахион, обращаясь к Рэю.
– Эта палка называется «кокомакакес». Что-то вроде трости, натертой маслом. Она твердая, как железный прут. Действительно грозное оружие. – В тоне Рэя слышалось явное одобрение. – Им вооружены тонтон-макуты.
– Кто? – хором спросили три голоса.
Рэй снисходительно улыбнулся.
– Тонтон-макуты[8]. Так их зовут крестьяне. Значит примерно то же, что и «вурдалак». Официально они именуются «Volontaires de la Securite Nationale» – «Добровольческая национальная охрана». – По-французски Рэй говорил с ужасающим акцентом. – Они – тайные охранники Дювалье, и возглавляет ее некто Шарлемань Каликст. Он черный, как уголь, и страшный, как смертный грех. Однажды его пытались отравить. Он выжил, но после этого на лице у него остались жуткие шрамы. Бэби Док[9] до сих пор у власти только благодаря ему.
– Дювалье отрядил своих тайных агентов нас возить? – поразился Тахион. – Но зачем?
Рэй посмотрел на него как на наивного ребенка.
– Чтобы они могли за нами приглядывать. Они за всеми приглядывают. Работа у них такая. – Внезапно он разразился отрывистым смехом. – Их легко отличить. Они все носят черные очки и темно-синие костюмы. Своего рода визитная карточка. Вон там, видите?
Рэй махнул рукой в дальний угол бара. Агент сидел один за столиком; перед ним стояла бутылка рома и полупустой стакан. Несмотря на царивший в зале полумрак, на нем были черные очки, а его темно-синий костюм по измятости не уступил бы ни одному костюму Дориана Уайльда.
– Сейчас я разберусь с этим! – возмутился Тахион.
Такисианин сделал попытку подняться, но тут же уселся обратно: громадный хмурый мужчина вошел в зал и направился прямиком к их столику.
– Это он, – прошептал Рэй. – Шарлемань Каликст.
Каликст был черным как ночь, а такого великана Кристалис, пожалуй, еще не доводилось видеть среди гаитян – и такого урода тоже. Его короткие кучерявые волосы уже тронула седина, глаза скрывались за темными очками, а всю правую щеку покрывали ужасные рубцы. Его манера держаться и осанка излучали властность, уверенность в себе и бездушие хорошо отлаженной машины.
– Bon jour. – Последовал короткий поклон. Голос у него был низкий и скрежещущий, как будто яд, который разъел ему щеку, затронул и голосовые связки. – Меня зовут Шарлемань Каликст. Пожизненный президент Дювалье поручил мне обеспечивать вашу безопасность на всем протяжении вашего пребывания на нашем острове.
– Присаживайтесь, – предложил ему Тахион, указывая на последний свободный стул.
Каликст покачал головой – так же четко, как прежде поклонился.
– К сожалению, мсье Тахион, не могу. У меня важная встреча. Я просто заглянул к вам, чтобы убедиться, что то прискорбное маленькое происшествие перед входом в гостиницу не имело для вас никаких последствий.
С этими словами он в упор посмотрел на Кристалис.
– Все прекрасно, – заверил его Тахион, прежде чем Кристалис успела произнести хотя бы слово. – Однако мне хотелось бы знать, зачем эти tomtom…
– Тонтон, – поправил его Рэй.
Такисианин взглянул на него.
– Да, конечно. Зачем эти тонтон, как их там… в общем, ваши люди следят за нами?
– Как зачем? Чтобы защитить вас от инцидентов, подобных тому, что произошел сегодня днем.
– Чтобы защитить меня? Он не защищал меня! – возразила Кристалис. – Он избивал нищих.
Каликст пристально посмотрел на нее.
– Может, они и выглядели как нищие, но сейчас наш город наводнили нежелательные элементы. – Он оглядел почти пустой зал, потом просипел еле слышно: – Коммунистические элементы, понимаете? Они недовольны прогрессивным режимом пожизненного президента Дювалье и угрожали свергнуть его правительство. Без сомнения, эти «нищие» были коммунистическими агитаторами, которые пытались спровоцировать столкновение.
Кристалис молчала: она уже поняла, что говорить что-либо бессмысленно. У Тахиона тоже был недовольный вид, но и он решил не развивать эту тему. В конце концов, им предстоит пробыть на Гаити еще один день, а потом они отправятся в Доминиканскую Республику, на другой конец острова.
– Кроме того, – продолжал Каликст с улыбкой столь же уродливой, как и его рубцы, – я должен уведомить вас, что сегодняшний ужин в Пале-Насьональ[10] – это официальный прием.
– А после ужина? – спросил Рэй, откровенно меряя Каликста взглядом.
– Прошу прощения?
– После ужина что-нибудь намечается?
– Разумеется. Мы подготовили несколько развлекательных мероприятий. Сначала прогулка по Марш-де-Фер – Железному рынку, где продаются изделия народных промыслов. Национальный музей будет работать допоздна для тех, кто пожелает ознакомиться с нашим культурным наследием. Знаете, – похвастался Каликст, – среди наших экспонатов есть якорь с «Санта-Марии», который коснулся дна во время первой экспедиции Колумба в Новый Свет. Кроме того, в нескольких наших всемирно известных ночных клубах запланированы празднества. А для тех, кого интересуют более экзотические местные обычаи, мы организовали поездку в унфор.
– В унфор? – переспросила Соколица.
– Oui. Это храм. Церковь. Вудуистская церковь.
– Звучит заманчиво, – заметила Кристалис.
– Это должно быть поинтереснее, чем разглядывать якоря, – беззаботно отозвался Рэй.
Каликст улыбнулся одними губами; ни на что иное эта улыбка не распространялась.
– Как вам будет угодно, мсье. А сейчас мне пора идти.
– Так что с полицейскими? – осведомился Тахион.
– Они продолжат защищать вас, – холодно ответил Каликст и покинул зал.
– Не стоит из-за них беспокоиться, – сказал Рэй, – по крайней мере, пока я рядом.
Он молодцевато подбоченился и стрельнул глазами в сторону Соколицы, которая уткнулась в свой бокал.
Кристалис очень хотелось бы разделять уверенность Рэя. Что-то пугающее было в этом тонтон-макуте, который сидел в углу зала и смотрел на них из-за своих непроницаемых для чужих взглядов очков. Кристалис не верила, что он здесь затем, чтобы защитить их. Ни на единую секунду.

В особенности Ти Малис любил ощущения, связанные с сексом. Обычно, когда ему хотелось испытать их, он присасывался к какой-нибудь женщине, потому что, как правило, женщины, в особенности искушенные в самоудовлетворении, способны поддерживать состояние наслаждения гораздо дольше мужчин. Разумеется, существовали многочисленные оттенки и нюансы сексуальных ощущений – еле уловимые, словно прикосновение шелка к чувствительному соску, или оглушительные, как бурный оргазм, исторгнутый у задыхающегося мужчины, – словом, у каждого были свои излюбленные методы.
Сегодня ему не хотелось ничего особенно экзотического, поэтому он присосался к молодой женщине, обладавшей обостренным тактильным восприятием, и наслаждался тем, как она ублажала сама себя, когда к нему с докладом вошел его слуга.
– Сегодня вечером они все будут присутствовать на ужине, а потом группа разойдется по различным развлекательным мероприятиям. Думаю, нетрудно будет заполучить одного из них. Или даже больше.
Он довольно неплохо понимал речь своих слуг. Ведь это же был их мир, так что Ти Малису пришлось приспособиться к нему, в том числе научиться связывать определенные значения со звуками, которые издавали их губы. Он, разумеется, не мог бы ответить словесно, даже если бы и захотел. Во первых, его губы, язык и небо не были приспособлены для этого, а во вторых, его рот был прикреплен к шее слуги, а узкая полая трубка языка погружена в его сонную артерию.
Но он хорошо знал своих слуг и без труда угадывал все их потребности. Так, у пришедшего с докладом мужчины их было две: его глаза были прикованы к гибкой нагой женщине, которая как ни в чем не бывало продолжала свое занятие, но в то же время он жаждал поцелуя своего господина.
Ти Малис хлопнул тощей бледной рукой, и слуга с готовностью скинул штаны и забрался на женщину. Та протяжно охнула, когда его член вошел в нее.
Ти Малис пропустил по языку струйку слюны в сонную артерию своей служанки, запечатал отверстие в ней, потом, словно хилая бледная обезьянка, перебрался на спину к мужчине, обхватил его за плечи и впился языком в его кожу, чуть пониже обширного рубца на боку шеи.
Слуга замычал от удовольствия, когда язык его господина проник в сонную артерию и принялся перекачивать кровь в свое тщедушное тельце – так Ти Малис добывал кислород и питательные вещества, поддерживавшие его жизнь. Он оседлал мужчину, а тот оседлал женщину, и все трое слились в невыразимом наслаждении.
Даже когда сонная артерия служанки внезапно разорвалась, как это иногда случалось, и обдала всех троих фонтаном теплой и липкой алой крови, они не остановились – настолько процесс оказался в высшей степени захватывающим и восхитительным. Когда все закончилось, Ти Малис понял, что ему будет недоставать этой женщины – у нее была такая немыслимо чувствительная кожа, – но чувство утраты уже заглушалось предвкушением чего-то нового.
Предвкушением новых слуг и тех необычайных способностей, которые у них будут.
Пале-Насьональ царил над северной частью огромной открытой площади почти в самом сердце Порт-о Пренса. Архитектор позаимствовал облик здания Конгресса в Вашингтоне, снабдив дворец в точности таким же портиком с колоннадой, длинным белым фасадом и центральным куполом. С южного конца площади напротив него высились строения, которые очень походили на казармы – и на самом деле ими являлись.
Внутреннее убранство дворца являло собой разительный контраст со всем остальным, что Кристалис до сих пор видела на Гаити. Впрочем, для его описания вполне хватало одного слова – «роскошь». Их ноги утопали в пушистых коврах; мебель и безделушки, расставленные вдоль стен коридора, по которому их вели облаченные в яркую униформу гвардейцы, представляли собой подлинные произведения искусства; люстры, свисавшие с высоких сводчатых потолков, были сделаны из превосходного хрусталя.
Пожизненный президент Жан-Клод Дювалье и его супруга, мадам Мишель Дювалье, выстроились в линию вместе с прочими гаитянскими высокопоставленными лицами и чиновниками. Бэби Док Дювалье, который унаследовал Гаити в тысяча девятьсот семьдесят первом году, когда умер его отец, Франсуа Дювалье, походил на толстого мальчишку, втиснутого в не по размеру тугой смокинг. Кристалис нашла, что вид у него скорее наглый, чем умный, скорее жадный, чем хитрый. И как он умудрялся удерживать власть над страной, балансировавшей на грани упадка?
Тахион, который вырядился в нелепый персиковый смокинг из жатого бархата, занял место справа от него и сейчас представлял Дювалье участникам делегации. Когда очередь дошла до Кристалис, Бэби Док сжал ее руку и уставился на нее с таким завороженным видом, с каким ребенок смотрит на новую игрушку. Он что-то пробормотал по-французски и продолжил глазеть на нее, когда она отошла.
Мишель Дювалье с надменным видом стояла рядом с ним – высокая, худая и очень светлокожая. Настоящая супермодель! Ее макияж восхищал безукоризненностью, платье с открытыми плечами представляло собой последний крик моды, а уши, шея и пальцы были унизаны множеством кричащих дорогих украшений. Кристалис не могла не восхититься дороговизной, с которой та одевалась, но отнюдь не вкусом.
Когда Кристалис приблизилась к ней, Мишель Дювалье чуть отступила назад и холодно, едва заметно, кивнула, не подавая руки. Прозрачная женщина изобразила некое подобие реверанса и двинулась дальше, выругавшись про себя: «Стерва!»
Каликст, демонстрируя высокое положение, которое он занимал среди приближенных Дювалье, стоял следующим. Он вообще ничем не выказал, что заметил ее присутствие, но Кристалис все время чувствовала на себе его сверлящий взгляд. Ощущение было в высшей степени неуютное, и женщина получила лишнее подтверждение тому, каким влиянием на людей и какой властью он обладает. Интересно, почему он терпит на президентском посту эту марионетку Дювалье?
Остальные присутствовавшие слились для нее в неразличимую мешанину лиц и рукопожатий, которая заканчивалась у дверей, ведущих в огромную столовую. Скатерти на длинных деревянных столах были льняные, столовые приборы серебряные, в центре столов красовались душистые букеты из орхидей и роз. Когда Кристалис подвели к ее месту, она обнаружила, что ее вместе с остальными джокерами: Ксавье Десмондом, отцом Кальмаром, Троллем и Дорианом Уайльдом – запихнули в самый конец стола. Пробежал слушок, будто мадам Дювалье распорядилась усадить их как можно дальше от нее, чтобы они своим видом не портили ей аппетит.
После того как подали вино и рыбу («пуассон руж», как назвал ее официант, – красный люциан с гарниром из волокнистой фасоли и жареного картофеля), Дориан Уайльд поднялся и разразился импровизированной, нарочито цветистой одой в честь мадам Дювалье, все это время оживленно жестикулируя извивающейся, слизкой массой щупальцев, которую представляла собой его правая рука. Лицо первой леди приобрело зеленоватый оттенок, лишь немногим отличающийся от цвета слизи, которая сочилась со щупальцев Уайльда, и на протяжении всего ужина она практически не притрагивалась к еде. Грег Хартманн, который вместе с остальными высокопоставленными лицами сидел рядом с четой Дювалье, отрядил своего цепного пса, Билли Рэя, отвести Уайльда обратно на место, и ужин продолжился в более спокойной и менее интересной обстановке.
Под конец, когда подали ликеры и гости принялись сбиваться в маленькие группки, Проныра Даунс подобрался к Кристалис и сунул ей свою фотокамеру прямо под нос.
– Эй, а ну-ка улыбочку, Кристалис. Или лучше называть тебя Дебра-Джо? Может, объяснишь моим читателям, отчего это уроженка Талсы, штат Оклахома, говорит с британским акцентом?
Кристалис улыбнулась язвительной улыбкой, тщательно следя за тем, чтобы потрясение и гнев, которые она испытывала, никак не отразились на ее лице. Ему известно, кто она такая! Этот журналюга проник в тайну ее прошлого, раскрыл самый ее тщательно оберегаемый, пусть и не самый роковой, секрет. Как это ему удалось? Что еще он разнюхал? Женщина оглянулась по сторонам, но, похоже, никто вокруг не обращал на них никакого внимания. Ближе всего к ним сидели Билли Рэй и Аста Лензер, туз-балерина по прозвищу Фантазия, но они, похоже, были слишком поглощены пикировкой друг с другом. Рука Билли лежала на ее костлявом боку, и он пытался привлечь ее к себе. Она улыбалась ему ленивой загадочной улыбкой. Кристалис снова обернулась к Проныре, каким-то чудом ухитрившись сделать так, чтобы ее голос не выдал гнева, который ее душил.
– Понятия не имею, о чем вы говорите.
Репортер улыбнулся. Вид у него был какой-то помятый, нездоровый. Кристалис уже приходилось иметь с ним дело, и она знала, что если уж он раскопал какую-то историю, то ни за что от нее не отступится, особенно если новость можно подать в скандальном, сенсационном свете.
– Ну-ну, мисс Джори. Это черным по белому написано в вашем заявлении о выдаче паспорта.
Она могла бы вздохнуть с облегчением, но в ее холодно-неприязненном лице не дрогнул ни один мускул. В заявлении действительно было указано ее настоящее имя, но если это все, что Проныре удалось раскопать, ей ничто не грозит.
Воспоминания о семье отозвались еле заметной болью в сердце. В детстве она была милой крошкой с длинными белокурыми волосами и ангельски невинной улыбкой. Она ни в чем не знала отказа. Пони, куклы, занятия художественной гимнастикой и танцами, уроки игры на фортепиано – отец не жалел на нее денег, которые приносило ему нефтяное месторождение в Оклахоме. Мать водила ее с собой повсюду: и на концерты, и на церковные собрания, и на благотворительные чаепития. Но когда в подростковом возрасте ее поразил вирус и ее кожа и плоть стали невидимыми, а она сама превратилась в ходячее пугало, они заперли ее в правом крыле дома – разумеется, ради ее же собственного блага – и лишили ее пони, детских приятелей и вообще всех связей с внешним миром. Семь лет она провела взаперти, семь лет…
Кристалис решительно подавила ненавистные воспоминания, всколыхнувшиеся в ее памяти. Да, а в этом разговоре с Пронырой она до сих пор находится на зыбкой почве, поняла она вдруг. Надо сосредоточиться только на нем и выкинуть из головы близких, которых она ограбила перед побегом.
– Это конфиденциальная информация, – ледяным тоном заявила она Проныре.
Тот громко расхохотался.
– Уж кто бы говорил о конфиденциальности! – усмехнулся он, потом внезапно посерьезнел под ее полным неукротимой ярости взглядом. – Конечно, может случиться и так, что правдивая история о твоем истинном прошлом не вызовет у моих читателей большого интереса. – Журналист всем своим видом изобразил примирение. – Я знаю, тебе известно обо всем, что происходит в Джокер-тауне. Может, ты знаешь что-нибудь интересненькое о нем? – Проныра дернул подбородком и стрельнул глазами в сторону сенатора Хартманна.
– А что с ним не так?
Хартманн был могущественным и влиятельным политическим деятелем, который сражался за права джокеров, как лев. Он принадлежал к числу тех немногих политиков, которых Кристалис поддерживала финансово – потому, что ей нравилась его позиция, а не для того, чтобы его «подмазать».
– Давайте отойдем в сторонку и обо всем поговорим.
Проныра явно не хотел открыто обсуждать сенатора. Заинтригованная, Кристалис взглянула на старинную брошь-часы, приколотую к лифу ее платья.
– Через десять минут мне нужно уходить. Я собираюсь на вудуистскую церемонию. Возможно, если вы не против пойти со мной, нам удастся выкроить время, обсудить все и прийти к взаимному согласию по поводу того, стоит или нет освещать в прессе мое прошлое.
Проныра улыбнулся.
– Почему бы и нет? Вудуистская церемония, говоришь? Там будут втыкать иголки в восковых кукол и все такое прочее? Может, кого-нибудь даже принесут в жертву?
Кристалис пожала плечами.
– Не знаю. Мне никогда еще не доводилось бывать на подобных церемониях.
– Думаешь, они станут возражать, если я буду фотографировать?
Женщина любезно улыбнулась, отчаянно жалея, что у нее нет никакого оружия, которое можно было бы использовать против этого разносчика сплетен, и одновременно ломая голову над тем, зачем ему понадобился Грег Хартманн.

В приступе сентиментальности Ти Малис остановил выбор на одном из своих старейших слуг, чье тело было почти таким же тщедушным и сморщенным, как его собственное. Несмотря на то что плоть мужчины была стара, разум, заключенный в ней, все еще не утратил своей остроты, а такой сильной воли Ти Малис не встречал еще ни у кого. В сущности, это очень многое говорило о его собственной неукротимой воле, если ему оказалось под силу обуздать старого упрямца. Ментальный поединок, который сопутствовал процессу, сам по себе был в высшей степени приятным ощущением.
Местом встречи он избрал подземную камеру – тихую и уютную клетушку, полную восхитительных картин, запахов и воспоминаний. Здесь царил полумрак, воздух был сырой и прохладный. Повсюду в живописном беспорядке были разбросаны его излюбленные инструменты вперемешку с останками его нескольких последних партнеров, которые разделили с ним это наслаждение. Он заставил своего слугу поднять покрытый засохшей кровью свежевальный нож и испробовать его на собственной заскорузлой ладони, а сам предался приятным мыслям, пока убийственный рев из коридора не возвестил о приближении Торо.
Торо-труа-грэйн[11], как он прозвал своего слугу, был здоровенный самец с телом, напоминавшим груду мышц. Его лицо заросло длинной кустистой бородой, сквозь прорехи в выцветшей рабочей рубахе торчали пучки жестких черных волос. На нем были потрепанные и поношенные джинсы, и в паху ткань топорщилась от безудержной постоянной эрекции.
– У меня есть задание для тебя, – сообщил ему Ти Малис, и Торо, взревев, замотал головой. – На дороге к Петьонвиллю тебя будут ждать новички. Возьми команду зобопов и приведи их ко мне.
– Бабы? – поинтересовался Торо, плотоядно фыркнув.
– Возможно. Но ты не должен их трогать. Может быть, позже.
Торо разочарованно фыркнул, но спорить не стал.
– Будь осторожен, – предостерег его Ти Малис.С ними могут возникнуть затруднения.
Торо издал крик, сотрясший полусгнивший труп, который висел на крюке в нише.
– Я самый сильный!
Он стукнул себя по бычьей груди загрубевшей мозолистой рукой.
– Может, да, а может, и нет. Просто будь осторожен. Я хочу получить всех до единого. – Он помолчал, чтобы его слова, которые он передавал через слугу, дошли до Торо. – Не подведи меня. Не то никогда больше не изведаешь моего поцелуя.
Торо простонал, как бычок, которого тащат на бойню, и попятился прочь из комнаты, истово кланяясь.
Ти Малис и его слуга ждали.
Через мгновение в комнату вошла женщина в белом платье, надетом явно на голое тело. Кожа ее была цвета кофе с молоком, смешанных в равных пропорциях. Волосы, густые и непокорные, ниспадали до талии. Руки у нее были тонкие, груди большие, ноги гибкие и мускулистые. Глаза ее казались черными зрачками, плавающими в красных озерцах. Ти Малис улыбнулся бы при виде ее, если бы мог: то была его любимая служанка.
– Эзилиже-руж, – напевно произнес он губами своего слуги, – тебе пришлось ждать, пока не уйдет Торо, ибо бык не оставил бы тебя в живых.
Она улыбнулась, сверкнув ровными, ослепительно белыми зубами.
– Наверное, это был бы интересный способ умереть.
– Наверное, – согласился Ти Малис. Он никогда еще не пробовал, что такое смерть посредством совокупления. – Но у меня на тебя другие планы. Белые, которые приехали к нам с визитом, богатые и важные. Они живут в Америке и наверняка имеют доступ к множеству захватывающих впечатлений, которые недоступны на нашем бедном острове.
Облизнув алые губы, женщина кивнула.
– Я уже начал осуществлять планы, как сделать кое-кого из этих белых моими, но, чтобы успех был несомненным, мне нужно, чтобы ты отправилась к ним в гостиницу, выбрала кого-нибудь и подготовила его к моему поцелую. Выбери одного из тех, кто наделен силой.
Эзили кивнула.
– Ты возьмешь меня с собой в Америку? – спросила она робко.
Ти Малис заставил своего слугу протянуть дряхлую морщинистую руку и погладить полные крепкие груди Эзили. От этого прикосновения по ее коже побежали мурашки удовольствия.
– Разумеется, моя милая, разумеется.
– Лимузин? – с ледяной улыбкой обратилась Кристалис к широко ухмыляющемуся мужчине в черных очках, который распахнул перед ней дверь. – Как мило! Я ожидала что-нибудь с повышенной проходимостью.
Она уселась на заднее сиденье лимузина, Проныра последовал ее примеру.
– На твоем месте я не стал бы жаловаться, – сказал он. – Прессу вообще никуда не пускают. Видела бы ты, на что мне пришлось пойти, чтобы пробраться на обед. По-моему, репортеров не очень любят… в этих краях.
Он плюхнулся на сиденье рядом с Кристалис и осекся, заметив выражение ее лица. Женщина пристально смотрела на тех, кто сидел впереди. Одним из них был Дориан Уайльд, он уже успел от души приложиться к бутылке и поглаживал кокомакакес, очень похожий на тот, что Кристалис видела сегодня днем. Палка определенно принадлежала мужчине, который сидел рядом с ним и разглядывал Кристалис с жуткой застывшей ухмылкой, которая превращала его покрытое рубцами лицо в маску смерти.
– Кристалис, дорогая! – воскликнул Уайльд, а лимузин между тем устремился в ночь. – И прославленный представитель четвертой власти. Ну как, удалось вам за последнее время напасть на какой-нибудь пикантный слушок?
Проныра перевел взгляд с Кристалис на Уайльда, а с него – на его соседа и решил, что самым подходящим ответом будет молчание.
– Фу, какой я невежливый, – как ни в чем не бывало продолжал Уайльд. – Я не представил нашего хозяина. Этот восхитительный человек носит имя Шарлемань Каликст. Полагаю, он полицейский или кто-то в этом роде. Он едет в унфор вместе с нами.
Проныра кивнул, и Каликст склонил голову в четком, нимало не почтительном поклоне.
– Вы последователь вуду, мсье Каликст? – осведомилась Кристалис.
– Это суеверие крестьян, – хриплым голосом, больше похожим на рык, ответил он, задумчиво водя пальцами по рубцу, который покрывал правую сторону его лица. – Хотя глядя на вас, поневоле поверишь в него.
– Как это?
– У вас внешность лоа. Вы могли бы быть мадам Бригиттой, женой барона Самеди.
– Вы же не верите в это, правда? – уточнила женщина.
Каликст расхохотался. Его скрипучий хриплый кашель производил ничуть не более приятное впечатление, чем его улыбка.
– Нет, но я человек образованный. На вашу внешность повлияла болезнь. Я знаю. Я видел других.
– Других джокеров? – со свойственным ему «тактом» встрял Проныра.
– Я не понимаю, о чем вы говорите. Я видел других людей с физическими недостатками. И немало.
Разговаривать не хотелось никому. Проныра продолжал бросать на Кристалис вопросительные взгляды, но она ничего не могла ему сказать; имей она хоть малейшее представление о том, что происходит, женщина все равно едва ли стала бы откровенничать в присутствии Каликста. Уайльд поигрывал шикарной палкой Каликста и умильно поглядывал на бутылку кларена, дешевого белого рома, к которой гаитянин то и дело прикладывался. За двадцать минут Каликст опустошил больше половины бутылки, не сводя с Кристалис пристального взгляда налитых кровью глаз.
В попытке уклониться от его внимания женщина отвернулась к окну и с изумлением поняла, что они выехали из города и мчатся по дороге, которая идет сквозь дремучий лес.
– И куда же мы едем? – спросила она Каликста, стараясь, чтобы ее голос звучал ровно и бесстрашно.
Сделав большой глоток, тот пожал плечами.
– Мы едем в унфор. Он в Петьонвилле, небольшом пригороде Порт-о Пренса.
– В Порт-о Пренсе нет своего унфора?
Каликст улыбнулся своей жуткой улыбкой.
– Ни одного, где можно было бы увидеть такое.
Снова повисла тишина. Кристалис чувствовала, что неприятности не за горами, но не могла понять, что Каликсту от них нужно. Она ощущала себя пешкой в игре, о которой даже не подозревала. Женщина оглянулась на остальных. У Проныры был ужасно озадаченный вид, а Уайльд… чертов пьяница! В эту минуту Кристалис как никогда сожалела о том, что покинула родной уютный Джокертаун и, поддавшись на уговоры Тахиона, пустилась в столь бессмысленное и безумное путешествие. Как обычно, ей не приходилось рассчитывать ни на кого, кроме себя самой. Так всегда было и всегда будет. Какая-то часть ее сознания нашептывала, что когда-то у нее был Бреннан, но она отказывалась прислушаться к своему внутреннему голосу. Если бы дошло до дела, он оказался бы таким же ненадежным, как и все остальные. Никаких сомнений.
Шофер вдруг остановил машину на обочине и заглушил двигатель. Она выглянула в окно, но почти ничего не увидела. Было темно, а дорогу освещали лишь нечастые проблески луны, которая время от времени проглядывала сквозь просветы между плотными облаками. Похоже, они находились у пересечения дорог, которые слепо петляли по гаитянскому лесу. Каликст открыл дверцу и выбрался из лимузина уверенным плавным движением, несмотря на то что за последние полчаса выпил почти полную бутылку неразбавленного рома. Шофер тоже вышел, прислонился к боку машины и начал выбивать быструю дробь на маленьком остроконечном барабане, который извлек словно бы из ниоткуда.
– Что происходит? – осведомился Проныра.
– Неполадки в двигателе, – лаконично пояснил Каликст и зашвырнул пустую бутылку в лес.
– А шофер вызывает на помощь гаитянский автоклуб, – хохотнул развалившийся на сиденье Уайльд.
Кристалис толкнула Проныру и сделала ему знак выходить. Он повиновался, недоуменно озираясь по сторонам, и она вылезла вслед за ним. Ей не хотелось оказаться запертой на заднем сиденье во время того, что должно было произойти, что бы ни случилось. По крайней мере, у нее будет шанс скрыться, хотя скорее всего она недалеко убежит в платье до пят и на высоченных каблуках. Сквозь джунгли. В кромешной тьме.
– Э э, – подал голос Проныра, внезапно прозревая. Это похищение. Вы не можете на это пойти. Я журналист.
Каликст сунул руку в карман пиджака и вытащил оттуда маленький короткоствольный револьвер. Он небрежно ткнул им в сторону Проныры и велел ему:
– Заткнись.
Дауне благоразумно подчинился.
Им не пришлось долго ждать. С дороги, пересекавшей ту, по которой они приехали, послышался дробный топот. Кристалис обернулась на шум и увидела светляков, которые, покачиваясь вверх-вниз, двигались в их направлении. Не сразу, но она все же поняла, что на самом деле это шеренга марширующих людей. На них были белые одеяния, такие длинные, что волочились по земле. Каждый держал в левой руке длинную и тонкую свечу, кроме того, лоб каждого венчала еще одна такая же свеча, прикрепленная к голове матерчатым ободком, отчего и создавался эффект сходства со светляками. Лица скрывались под масками.
Возглавлял колонну примерно из пятнадцати человек настоящий великан, в облике которого явственно проступало что-то бычье. Он был облачен в дешевую поношенную одежду гаитянского крестьянина. Таких гигантов Кристалис за свою жизнь видеть приходилось нечасто, а он, едва только заметив ее, застыл на месте, глядя на нее маслеными глазами и почесывая ширинку, которая, к неприятному удивлению женщины, заметно топорщилась.
– Боже мой, – пробормотал Проныра. – Мы пропали. Он туз.
Кристалис взглянула на журналиста.
– Откуда вы знаете?
– Ну, он ведь похож на туза, разве нет? Гаитянин похож на человека, пораженного вирусом дикой карты, подумала Кристалис, но это еще не значит, что он непременно туз. Однако, прежде чем она успела задать Проныре еще один вопрос, здоровяк произнес что-то по-креольски, а Каликст гнусаво рявкнул в ответ:
– Non!
Человекобык, казалось, готов был оспаривать явный приказ Каликста, но потом счел за лучшее отступить. Не переставая поедать Кристалис взглядом и теребить свою ширинку, он все так же по-креольски обратился к странно одетым людям, которые сопровождали его.
Трое из них вышли вперед и вытащили из лимузина Дориана Уайльда, не обращая внимания на его протесты. Поэт в замешательстве оглянулся по сторонам, уперся мутным взглядом в великана и захихикал.
Каликст поморщился. Он выхватил из рук Уайльда свой кокомакакес, замахнулся и, процедив:
– Масиси! – опустил его на Дориана.
Удар пришелся поэту между шеей и плечом, и Уайльд со стоном повис на руках державших его мужчин. Те не смогли удержать его, и он упал наземь – в тот же самый миг, как вокруг разразился хаос.
Из зарослей на обочине дороги застрекотало, затрещало и загрохотало стрелковое оружие, и пара человек в странных венцах со свечами упали на землю. Еще несколько бросились бежать, хотя большинство остались стоять на месте. Человекобык в ярости взревел и с шумом бросился в подлесок. Кристалис, которая упала на землю при первых же выстрелах, видела, как пули по меньшей мере дважды попадали в его торс, но он даже не пошатнулся. Он ворвался в заросли, и через миг оттуда понеслись пронзительные крики, сопровождаемые его ревом.
Каликст залег за автомобилем и хладнокровно отстреливался. Проныра, как и Кристалис, съежился на земле, а Уайльд просто лежал и стонал. Прозрачная красавица решила, что настала пора проявить мужество. Она заползла под лимузин, чертыхнувшись, когда ее дорогое платье зацепилось за что-то и треснуло. Каликст бросился за ней. Он ухватил ее за левую ногу, но смог дотянуться лишь до туфли. Кристалис выдернула ногу, туфля слетела, и женщина освободилась. Она вылезла с другой стороны лимузина и юркнула в заросли, подступавшие к самой обочине, по пути сбросив и правую туфлю.
Она быстро перевела дух, потом вскочила на ноги и побежала, пригибаясь и стараясь, где это возможно, держаться под прикрытием. В считаные секунды Кристалис оказалась вдали от места стычки, целая и невредимая, в полном одиночестве и – без всякого представления о том, где находится.
Надо было держаться дороги, выругала она себя, а не нестись сломя голову в чащу. Что и говорить, надо было сделать еще много чего, например, спокойно сидеть в Нью-Йорке, а не отправляться в это безумное турне. Но теперь слишком поздно думать об этом, оставалось лишь двигаться вперед.
Кристалис никогда не думала, что тропический лес может быть столь безжизненным. Она не видела ни единого движения, если не считать трепета листвы на ночном ветру, и не слышала ни единого звука, кроме шелеста все той же листвы на ветру. У человека, привыкшего к городской жизни, окружающая обстановка вызывала лишь одно чувство – страх.
Часы были потеряны, когда она пробиралась под днищем лимузина, поэтому не было никакого иного способа измерения времени, кроме нараставшей боли во всех мышцах и сухости в горле. Наконец Кристалис по чистой случайности набрела на тропинку, узкую и неровную. Значит, человеческое жилье где-то поблизости. Кристалис оставалось лишь пойти по ней, и где-нибудь, когда-нибудь она найдет помощь… Она зашагала по тропинке, слишком поглощенная обдумыванием трудностей своего текущего положения, чтобы отвлекаться на причины, побудившие Каликста завезти их сюда, ломать голову относительно цели этих странно одетых людей со свечами на головах или задумываться о таинственных спасителях, если, конечно, люди, атаковавшие похитителей из засады, действительно намеревались спасти их.
Она шла сквозь тьму.
То был нелегкий путь. Под ногами то и дело попадались палки, камни и прочие острые предметы; Кристалис также ежеминутно проводила ревизию перечня своих несчастий, чтобы точно знать, какой счет выставить Тахиону, если она когда-нибудь вернется обратно в Порт-о Пренс.
Не «если». Когда. Когда. Когда…
Она повторяла про себя это слово, как короткий и отрывистый походный марш, и вдруг поняла, что кто-то приближается к ней по тропе. В неверном свете трудно было судить с уверенностью, но силуэт походил на мужской. Высокий и худой мужчина нес не то лопату, не то еще что-то на плече. Он направлялся прямо к ней.
Кристалис остановилась, прислонилась к дереву и вздохнула с облегчением. На мгновение у нее промелькнуло опасение, как бы он не оказался членом странной шайки Каликста, но, насколько женщина могла разглядеть, он был в обычной крестьянской одежде и нес какую-то сельскохозяйственную утварь. Скорее всего, это кто-нибудь из местных, припозднившийся с работой. Внезапно Кристалис стало страшно – вдруг необычная внешность отпугнет его, прежде чем просьба о помощи будет озвучена, но… незнакомец уже должен был увидеть ее и тем не менее он продолжал уверенно приближаться.
– Bonjour. – Этим словом Кристалис практически исчерпала все свои познания во французском.
Однако мужчина словно бы и не слышал ее. Он как ни в чем не бывало миновал дерево, к которому прижималась беглянка.
– Эй! Вы что, глухой?
Она протянула руку и дернула его за рукав, и при ее прикосновении крестьянин остановился, обернулся и уперся в нее взглядом.
У Кристалис было такое чувство, будто стеклянный осколок впился ей в сердце. По коже у нее побежали мурашки, дыхание перехватило.
Женщина не могла отвести взгляда от его глаз.
Они были широко раскрыты, но – не видели. Лицо незнакомца походило на маску смерти, как, впрочем, и ее собственное. Надбровные дуги, глазницы, скулы, челюсть и подбородок вырисовывались в мельчайших подробностях, как будто между костями и обтягивающей их темной кожей не было плоти. Она могла пересчитать все ребра под лохмотьями его рубахи с такой же легкостью, как кто-то другой мог пересчитать ее собственные ребра. Кристалис смотрела на него, и у нее снова перехватило дыхание, потому что женщине вдруг стало ясно, что незнакомец не дышит. Она непременно завизжала бы, бросилась бежать или сделала еще что-нибудь, но вдруг его впалая грудь едва уловимо поднялась. Прошло секунд двадцать, прежде чем мужчина сделал следующий вдох.
Внезапно Кристалис сообразила, что все еще держит его за рукав, и разжала пальцы. Он секунду или две продолжал смотреть в ее сторону, потом развернулся и зашагал в прежнем направлении.
Прозрачная женщина ошеломленно смотрела ему вслед, дрожа, несмотря на то что ночь была теплой. Она только что видела, разговаривала и прикасалась к зомби. Кристалис жила в Джокертауне, сама принадлежала к джокерам и полагала, что навидалась всякого и привыкла ко всему. Увы, это оказалось заблуждением. Ни разу в жизни ей еще не было так страшно, даже когда она совсем девчонкой открыла отцовский сейф, чтобы финансировать свой побег из тюрьмы, которой стал для нее родной дом.
Она проглотила застрявший в горле ком. Зомби или нет, но он наверняка куда-то шел. Куда-то, где могут быть другие – настоящие люди.
Другого выхода у нее не оставалось, и Кристалис двинулась за странным мужчиной.
Идти оказалось недалеко. Вскоре он свернул на еще более узкую и менее утоптанную тропку, которая вилась по склону крутого холма и скрывалась за ним. Едва они миновали резкий изгиб тропинки, как впереди замаячил огонек. Зомби направлялся именно к нему.
На шесте перед чем-то вроде маленькой обветшалой хижины, прилепившейся к отвесному склону холма, висела ярко горевшая керосиновая лампа. Перед хижиной был разбит крошечный садик, рядом с которым стояла женщина, пристально вглядываясь в темноту.
Она была самой процветающей гаитянкой из всех, кого Кристалис видела за пределами Пале-Насьональ. Ее ситцевое платье, не скрывавшее довольно пышных форм, было чистым и новым на вид, на голове красовался ярко-оранжевый тюрбан. При виде приближавшихся Кристалис и выходца с того света женщина улыбнулась.
– О Марсель, кого это ты к нам привел? – Она хихикнула. – Да это же мадам Бригитта собственной персоной, если не ошибаюсь. – Гаитянка довольно грациозно, несмотря на свою полноту, присела. – Добро пожаловать под мой кров.
Марсель прошел мимо нее, как будто и не заметил, к хижине. Кристалис остановилась перед женщиной, которая смотрела на нее с радушным выражением, сдобренным изрядной долей беззлобного любопытства.
– Благодарю вас, – нерешительно произнесла Кристалис. Она могла бы сказать очень многое, но вопрос, неотступно сверливший ее мозг, требовал ответа. – Я хотела спросить вас… ну… о Марселе.
– Да?
– Он ведь на самом деле не зомби, да?
– Ну разумеется, зомби, дитя мое, ну разумеется. Идем, идем. – Гаитянка поманила ее в дом. – Я должна приказать моим людям прекратить поиски.
Кристалис отпрянула.
– Поиски?
– Мы искали тебя, дитя мое, тебя. – Женщина покачала головой и поцокала языком. – Зачем же ты сбежала? Мы все просто с ног сбились. Боялись, что колонна зобопов снова тебя поймала.
– Зобопов? Каких еще зобопов?
Это слово показалось ей чем-то вроде прозвища любителя джаза. При этой мысли она с трудом удержалась от того, чтобы не залиться истерическим смехом.
– Зобопы – это… – Женщина неопределенно взмахнула руками, как будто пыталась описать простыми словами что-то неимоверно сложное. – Это помощники бокора, злого колдуна, которые продались бокору ради сытой жизни. Они во всем подчиняются его приказам и часто похищают жертв, выбранных бокором.
– По… понятно. А вы, если не секрет, кто такая?
Женщина добродушно засмеялась.
– Нет, дитя мое, это вовсе не секрет. С твоей стороны это весьма похвальная осторожность. Я – Мамбо Джулия, жрица и premiиre reine[12] местного отделения Бизанго. – Заметив непонимающее выражение на лице Кристалис, она громко расхохоталась. – Вы, белые, такие забавные! Воображаете, будто знаете все на свете. Прилетели на Гаити на своем огромном самолете, покрутились здесь один день и уже раздаете чудодейственные советы, которые одним махом избавят нас от всех наших бед. И ведь никто из вас ни разу даже из Порт-о Пренса не выехал! Саркастически фыркнув, Мамбо Джулия продолжила: Вам ничегошеньки не известно о Гаити, о настоящем Гаити. Порт-о Пренс – гигантское узилище, в котором скрываются кровопийцы, высасывающие все соки из тела Гаити. Но сельская местность… о, сельская местность подлинное сердце Гаити. Дитя мое, я расскажу тебе все, что нужно, чтобы приблизиться к пониманию. Все, и даже больше, чем тебе хочется знать. Идем в мою хижину. Отдохни. Утоли жажду. Поешь. И слушай.
Кристалис задумалась над предложением женщины. В эту минуту ее куда больше заботили собственные невзгоды, чем беды Гаити, но приглашение казалось искренним. Ей хотелось дать отдых сбитым ногам и выпить чего-нибудь холодненького. Мысль о еде тоже показалась заманчивой.
– Хорошо, – сказала она и пошла следом за Мамбо Джулией к хижине. Не успели они дойти до двери, как мужчина средних лет, худой, как и большинство гаитян, с роскошной, хотя и преждевременно поседевшей шевелюрой, вышел откуда-то им навстречу.
– Батист! – воскликнула Мамбо Джулия. – Ты покормил зомби? – Мужчина кивнул и вежливо склонил голову в сторону Кристалис. – Молодец. Расскажи остальным, что мадам Бригитта нашла дорогу домой.
Батист снова поклонился, и женщины вошли в хижину.
Здесь оказалось чисто и уютно. Хозяйка усадила гостью за грубо сколоченный стол, спустя мгновение на чистой дощатой столешнице красовались кувшин с водой и блюдо с яркими тропическими фруктами. Большинство из них не были известны Кристалис, но, как выяснилось, отличались отменным вкусом.
За стенами хижины начал выбивать замысловатую дробь барабан. А Мамбо Джулия начала свой рассказ.

В полночь один из слуг Ти Малиса принес сообщение от Эзили. Она успешно справилась с заданием, которое ей поручили. Новый слуга лежал в наркотическом забытьи в номере гостиницы «Ройял Гаитиан», ожидая его первого поцелуя.
Взволнованный, как дитя в рождественское утро, Ти Малис решил, что не станет дожидаться слуг, за которыми он послал Торо. Ему хотелось свежей крови, причем немедленно.
Он перебрался со своего былого фаворита на другую служанку, немногим больше его самого, которая уже ждала в специальном ящике, предназначенном как раз для таких случаев, когда ему приходилось появляться в общественных местах. Размером ящик был с большой чемодан, тесный и неудобный внутри, зато в нем он мог передвигаться без помех.
Это потребовало определенной осторожности, но Ти Малис был благополучно доставлен на третий этаж отеля «Ройял Гаитиан», где в одном из номеров его ждала Эзили, обнаженная, с разметавшимися волосами. Служанка выбралась из ящика, чтобы он мог перебраться с ее груди в более удобное положение – на спину.
Эзили провела его в спальню, где мирно посапывал его новый слуга.
– Он пожелал меня с первого же взгляда, – сообщила женщина. – Несложно было сделать так, чтобы он привел меня сюда, и еще легче – подлить снадобье в его питье после того, как он овладел мной. – Она надула губки, пощипывая выпуклый темный сосок левой груди. – Не очень-то долго это тянулось.
– Попозже, – пообещал Ти Малис устами своей служанки, – ты будешь вознаграждена.
Эзили радостно улыбнулась, а Ти Малис приказал поднести его поближе к кровати. Служанка склонилась над спящим, и Ти Малис быстро перебрался на него. Он притулился на груди мужчины, уткнулся в его шею. Тот пошевелился, простонал что-то во сне. Ти Малис нащупал нужное местечко, впился в кожу острым единственным зубом и ввел в отверстие язык.
Новый слуга застонал, его рука потянулась к шее. Но Ти Малис уже прочно обосновался, его слюна смешалась с кровью слуги, и тот утих, как капризный ребенок, которому приснился страшный сон. Он крепко заснул, а Ти Малис продолжал подчинять его себе.
Превосходный слуга, крепкий и сильный. У него оказалась восхитительно вкусная кровь.
– …Испокон веков существовали два Гаити, – рассказывала Мамбо Джулия. – Город, Порт-о Пренс, где властвует правительство и его закон. И сельская местность, где владычествует бизанго.
– Вы уже произносили это слово. – Кристалис вытерла с подбородка липкий сок какого-то переспелого тропического плода. – Что оно означает?
– Как твой скелет, который я отчетливо вижу, связывает воедино твое тело, так и бизанго превращает сельских жителей в единое целое. Это организация, общество со своими обязанностями и порядком. Не каждый принадлежит к нему, но каждый имеет в нем свое место, и все подчиняются его решениям. Бизанго улаживает разногласия, которые без него разобщили бы нас. Иногда это просто. Иногда, например, когда кого-то приговаривают к обращению в зомби, это сложно.
– Бизанго приговорили Марселя к обращению в зомби?
Мамбо Джулия кивнула.
– Он был скверным человеком. Мы, гаитяне, в некоторых вопросах более терпимы, чем вы, американцы. Марсель был сам не свой до девочек. Конечно, в этом нет ничего такого. Многие мужчины берут себе нескольких женщин. Это нормально, если они могут прокормить их, а также их детей. Но Марселю нравились маленькие девочки. Совсем маленькие. Он не мог остановиться, поэтому бизанго устроили над ним суд и приговорили его к обращению в зомби.
– Они превратили его в зомби?
– Нет, милая. Они судили его. – Лицо Мамбо Джулии утратило выражение добродушной веселости. – А таким сделала его я и поддерживаю это состояние при помощи порошков, которыми кормлю его ежедневно. – Кристалис, внезапно потерявшая всякий аппетит, положила надкушенный плод обратно на блюдо. – Это самое разумное решение. Марсель больше не портит девочек. Теперь он превратился в неутомимого работника на благо всего общества.
– И он навсегда останется зомби?
– Ну, случалось и такое, что те, кого похоронили и потом воскресили как зомби, впоследствии каким-то образом возвращались в мир живых. – Женщина задумчиво пощипала себя за подбородок. – Но они навсегда оставались несколько… неполноценными.
Кристалис сглотнула.
– Я очень благодарна вам за то, что вы для меня сделали. Я… я не знаю точно, что было на уме у Каликста, но уверена, что ничего хорошего… в отношении меня. Но теперь, когда я свободна, мне хотелось бы вернуться в Порт-о Пренс.
– Ну разумеется, тебе этого хочется, дитя мое. И ты вернешься туда. Мы даже рассчитываем на это.
Слова Мамбо Джулии казались радушными, но Кристалис не очень понравился ее тон.
– Что вы имеете в виду?
Гаитянка серьезно взглянула на нее.
– Я тоже не знаю наверняка, какие планы относительно тебя были у Каликста. Знаю только, что он собирал людей вроде тебя. Людей, которые были изменены. И каким-то образом они подпадают под его власть. А затем обделывают для него грязные делишки, от которых отказываются даже тонтон-макуты. И он не дает им сидеть сложа руки, – процедила она. – Шарлемань Каликст наш враг. В Порт-о Пренсе он влиятельное лицо. Отец Жана-Клода Дювалье, Франсуа, в своем роде великий человек. Он не знал жалости и был полон амбиций. Он сам пробился во власть и удерживал ее многие годы. Это он придумал тонтон-макутов, и они помогали ему набивать карманы за счет всей страны. Но Жан-Клод совсем не похож на своего отца. Он недалекий и бесхарактерный. Он позволил Каликсту забрать реальную власть в свои руки, а этот дьявол настолько жаден, что того и гляди высосет из нас всю кровь, как loup-garou[13]. – Она покачала головой. – Его нужно остановить. Нужно ослабить его мертвую хватку, чтобы в жилах Гаити снова заструилась кровь. Но его власть держится не только на ружьях тонтон-макутов. Он или сам могущественный бокор, или держит колдуна у себя на службе. Магия этого бокора очень сильна. Она помогла Каликсту пережить несколько покушений. Впрочем, одно из них, – заметила женщина с удовлетворением в голосе, – хотя бы оставило на нем печать.
– Какое отношение все это имеет ко мне? – спросила Кристалис– Вам следует обратиться в ООН или в прессу. Пусть все узнают вашу историю.
– Мир и так ее знает, – Мамбо Джулия пожала плечами, – но ему все равно. Мы не заслуживаем его внимания, и, пожалуй, даже лучше, что мы вынуждены сами справляться со своими трудностями.
– Но как? – «Хочу ли я знать ответ?»
– В сельской местности бизанго обладает большим влиянием, чем в городе, но у нас есть свои люди и в Порт-о Пренсе. Мы следили за вами, белыми, с самого вашего прибытия, потому что думали, что у него хватит наглости каким-то образом воспользоваться вашим присутствием в своих целях и даже, возможно, попытаться привлечь кого-нибудь из вас на свою сторону. Когда ты прилюдно бросила вызов тонтон-макуту, мы поняли, что Каликст не успокоится, пока не поквитается с тобой. Мы не спускали с тебя глаз и сумели расстроить его попытку похитить тебя. Но ему удалось захватить твоих друзей.
– Они мне не друзья, – отрезала Кристалис, начиная понимать, куда клонит ее собеседница. – Даже если бы они и были моими друзьями, я все равно не смогла бы помочь вам спасти их. – Она подняла руку – кости, оплетенные сетью сухожилий и кровеносных сосудов. – Вот что сделал со мной вирус дикой карты. Он не наделил меня никакими особыми силами или способностями.
Женщина покачала головой.
– Нам нужна ты. Ты – мадам Бригитта, жена барона Самеди.
– Вы в это не верите.
Я нет, – согласилась гаитянка, – но люди из крохотных глухих деревушек, которые не умеют читать и ни разу не видели телевизора, которым ничего не известно о том, что ты называешь вирусом дикой карты, увидят тебя и исполнятся мужества для борьбы. Может, они тоже не до конца верят, но захотят поверить и не будут думать о том, что невозможно одержать победу над бокором и его могущественной магией. И потом, – добавила она как нечто само собой разумеющееся, – ты единственная, кто может стать приманкой. Только тебе удалось ускользнуть от зобопов. Только тебя они впустят в свое узилище.
Эти слова вызвали у Кристалис ужас и гнев одновременно. Ужас, потому что она надеялась никогда больше не видеть Каликста. Гнев, потому что ей не хотелось вникать в их проблемы, жертвовать собственной жизнью ради чего-то такого, о чем она совершенно не имела понятия. Она – владелица бара и торговец информацией. А не какой-нибудь туз, который сует свой нос куда не надо. Вот именно, она никакой не туз.
Кристалис поднялась со скамьи.
– Что ж, мне очень жаль, но я ничем не могу вам помочь. Кроме того, мне известно о том, куда Каликст отвез Проныру и Уайльда, не больше вашего.
– Но мы знаем, где они. – Мамбо Джулия сложила губы в улыбку, в которой не было ни капли веселья. – Хотя тебе удалось ускользнуть от охотников, посланных спасти тебя, нескольким зобопам это оказалось не под силу. Нам пришлось пустить в ход кое-какие средства убеждения, но в конце концов один из них рассказал нам, что опорный пункт Каликста – Форт-Меркреди, разрушенная крепость, выходящая на Порт-о Пренс. Средоточие его магии – там.
Жрица поднялась и открыла дверь. Перед хижиной стояла группа мужчин – худые, мускулистые, в грубой крестьянской одежде. Увидев Кристалис, они принялись изумленно и благоговейно перешептываться. Большинство почтительно склонились перед ней.
– Сегодня, – объявила Мамбо Джулия, – бокор умрет раз и навсегда.
Затем она выкрикнула что-то по-креольски, указывая на Кристалис, и крестьяне ответили ей громко и радостно. Несколько секунд спустя она закрыла дверь и снова с улыбкой обернулась к гостье.
Кристалис вздохнула. Глупо спорить с той, которая обладает подкрепленной доказательствами способностью превращать людей в зомби. Ощущение беспомощности напомнило ей юность. В Нью-Йорке она контролировала все. Здесь, похоже, контролировали ее. И не оставалось ничего иного, как выслушать план Мамбо Джулии.
А план оказался довольно прост. Два охотника бизанго переоденутся в одеяния и маски зобопов, которых они захватили этим вечером, отведут «мадам Бригитту» к крепости Каликста и сообщат ему, что им удалось выследить ее в лесу. Когда представится возможность (Кристалис безрадостно отметила, что в этой части план не отличается определенностью, но сочла за лучшее держать язык за зубами), они впустят внутрь своих товарищей и уничтожат Каликста с его приспешниками.
Этот план не внушал доверия, хотя Мамбо Джулия беспечно уверила Кристалис, что она будет в полной безопасности и лоа не дадут ее в обиду. Для вящей предосторожности («Хотя это совершенно излишне») жрица дала ей небольшой сверток, замотанный в клеенку.
– Здесь очень сильная магия, которая защитит тебя от зла. Если тебе будет что-нибудь угрожать, рассыпь вокруг себя содержимое свертка. Но ни в коем случае не прикасайся к нему! Это сильная магия, очень, очень сильная, и ты можешь использовать ее только таким простым способом.

Их было двенадцать, молодых и постарше. Батист, которого Кристалис уже видела, тоже оказался среди них. Они постоянно болтали и перешучивались, как будто собирались на увеселительную прогулку, а с Кристалис обращались с безмерным почтением и уважением.
Тропинка привела их к ухабистой дороге; на обочине стояла какая-то допотопная колымага, не то микроавтобус, не то фургон. Казалось, она едва ли способна ездить, но двигатель завелся в ту же минуту, едва все уселись. Езда была медленной и тряской; впрочем, стоило им выбраться на более широкую и ровную дорогу, ведущую к Порт-о Пренсу, как машина увеличила скорость.
В городе было тихо, хотя время от времени их обгоняли другие автомобили. Местность за окном показалась Кристалис знакомой, и она вдруг поняла, что автобус едет по Болоссе, трущобному кварталу Порт-о Пренса, в котором располагался госпиталь, где делегация побывала сегодня утром – казалось, это произошло тысячу лет назад.
Мужчины пели песни, болтали, смеялись и рассказывали анекдоты. Трудно было поверить, что они собираются убить самого влиятельного человека в гаитянском правительстве, человека, за которым вдобавок еще и закрепилась слава злого колдуна. Эти мужчины вели себя так, как будто ехали поиграть в мяч. Возможно, то была напускная храбрость, или ее присутствие в роли мадам Бригитты так на них действовало. Что бы ни явилось причиной такого настроения, Кристалис не разделяла его. Она просто оцепенела от страха.
Водитель внезапно затормозил на обочине узкой улочки с обшарпанными домами, махнул рукой, что-то сказал по-креольски, и все умолкли. Охотники начали выходить из автобуса, один из них галантно предложил Кристалис руку. В голове у нее мелькнуло: «Сбегу!» – но она заметила, что Батист не сводит с нее настороженного взгляда, пусть и незаметно для других. Она вздохнула про себя и присоединилась к цепочке мужчин, бесшумно шагавших по мостовой.
Подъем был крутой. Мгновение спустя Кристалис поняла, что они направляются к развалинам крепости, на которую она обратила внимание еще утром, когда проезжала мимо нее. Тогда Форт-Меркреди – так Мамбо Джулия назвала ее – показалась Кристалис живописной. Теперь же мрачные руины зловеще обозначились в ночной темноте.
Отряд остановился в небольшой рощице перед руинами, и двое переоделись в одеяния и маски зобопов. Одним из них был Батист, он любезно пропустил Кристалис вперед; сделав глубокий вдох, женщина приказала своим ногам перестать трястись. Батист ухватил ее за руку повыше локтя, явно для того, чтобы она больше походила на пленницу, но Кристалис была благодарна ему за это теплое прикосновение. Осколок снова вернулся в ее сердце, только теперь он вырос до такой степени, что превратился в темную ледяную завесу, которая туго спеленала грудь.
Крепость окружал пересохший ров, через который был перекинут трухлявый деревянный мостик. Едва они приблизились к нему, как их окликнули по-креольски. Батист коротко ответил, назвав пароль, выпытанный, как предположила Кристалис, у зобопа, попавшего в руки бизанго, и они перешли через мост.
По другому берегу рва прохаживались двое мужчин в синих костюмах тонтон-макутов, их черные очки, против обыкновения, торчали из нагрудных карманов. Батист рассказал им какую-то длинную вымышленную историю, и они, явно попавшись на крючок, пропустили визитеров за внешнюю линию обороны крепости. Во внутреннем дворике их снова окликнули и снова пропустили, только на этот раз внутрь полуразрушенной крепости их провел один из второй пары стражей.
Кристалис не понимала ни слова из того, что говорили вокруг, и это сводило ее с ума. Напряжение все нарастало, сердце холодело, страх сжатой пружиной гнездился в груди. Но женщине не оставалось ничего иного, как терпеть и надеяться – хоть и без всяких на то оснований – на лучшее.
Внутри крепость оказалась в сравнительно сносном состоянии. Освещали ее, как в Средневековье, факелы, укрепленные кое-где в стенных нишах. Стены и пол были из камня, сухого и холодного на ощупь. Коридор оканчивался винтовой лестницей без перил все из того же камня. Тонтон-макут провел их вниз.
В сознании Кристалис одна за другой начали проплывать картины мрачного подземелья. В воздухе потянуло сыростью и запахом плесени. Ступени были скользкими, и женщина с трудом одолевала их в сандалиях из старых автомобильных покрышек, которые Мамбо Джулия дала ей. Факелы отстояли слишком далеко друг от друга, и пятна света, который они отбрасывали, образовывали отдельные островки, так что процессия то и дело погружалась в кромешную тьму.
Лестница привела их в просторный зал с несколькими неудобными на вид деревянными скамейками. Но здесь они не задержались, а проследовали дальше, в одну из смежных с ним комнат. Помещение, двадцати футов в длину, было освещено лучше, чем коридоры, но потолок, углы и кое-какие места у дальней стены утопали во мраке. В колеблющемся свете факелов детали различить было трудно, и, оглядевшись, Кристалис поняла, что это и к лучшему.
Они находились в пыточной камере, стены которой были увешаны старинными инструментами, и, судя по всему, ими не так давно пользовались. Ближе к выходу стояла приоткрытая «железная дева»[14], и шипы у нее внутри были бурыми не то от ржавчины, не то от запекшейся крови. Стол, заваленный всевозможными «приспособлениями» вроде железных прутьев, секачей, скальпелей, ручных и ножных винтов, находился рядом с сооружением, которое Кристалис сочла дыбой. Она не была в этом уверена, поскольку никогда в жизни не видала дыбы, никогда в жизни не думала, что увидит ее, и никогда в жизни не хотела ее видеть.
Женщина отвела взгляд от пыточных орудий и сосредоточилась на группе из полудюжины мужчин, сгрудившихся в дальнем конце комнаты. Двое из них были тонтон-макутами, наслаждавшимися всем происходящим. Остальные – Проныра Даунс, Дориан Уайльд, человекобык, который возглавлял колонну зобопов, и Шарлемань Каликст. Даунс был прикован к стене в нише по соседству с разлагающимся трупом. Внимание всех остальных было обращено на Уайльда.
Из дальней стены под самым потолком торчала крепкая толстая балка, параллельная полу. Через нее была переброшена веревка с воротом, к которому крепился острый железный крюк. На крюке, подвешенный за связанные руки, болтался Дориан Уайльд. Он пытался подтянуться, но мышцы у него были слишком слабыми. Поэт не мог даже толком ухватиться за грубую пеньковую веревку той спутанной массой щупальцев, которую представляла собой его правая рука. Весь взмокший от усилий, с обезумевшими глазами, он отчаянно раскачивался из стороны в сторону, а Каликст вертел маховик, опуская веревку до тех пор, пока подошвы босых ног Уайльда не повисли прямо над раскаленными углями, тлевшими в низенькой медной жаровне, которая стояла под виселицей. Несчастный изо всех сил пытался отдернуть ноги от пышущих жаром углей, Каликст подтягивал его кверху и давал краткую передышку, а затем снова опускал вниз. Он остановился, когда человекобык заметил Кристалис и взревел.
Каликст взглянул на нее, и их глаза встретились. Он улыбнулся и что-то по-креольски сказал своим товарищам, которые бросились к виселице и в два счета стащили с нее Уайльда. Тогда Каликст обратился к Батисту и его спутнику. Ответ, должно быть, удовлетворил его, потому что он кивнул и отпустил их, дернув подбородком в сторону двери.
Они поклонились и пошли к выходу. Кристалис невольно устремилась за ними, и в ту же секунду человекобык оказался перед ней – он шумно дышал и как-то странно смотрел на нее. Его ширинка, заметила она с упавшим сердцем, все так же неукротимо топорщилась.
– Ну вот мы и встретились снова! – рявкнул Каликст по-английски. Он подошел к Кристалис, положил руку на плечо человекобыка и отодвинул его в сторону. – Мы тут пока развлекались понемножку. Белые оскорбили меня, и я решил преподать им урок хороших манер.
Последовал кивок в сторону Уайльда, который ничком лежал на сырых плитах пола, судорожно дыша. Между тем Каликст не сводил с Кристалис глаз, горевших невыразимым возбуждением и удовольствием.
– Ты тоже оказалась крепким орешком. – Он пощипал свою покрытую рубцами щеку, поблескивавшую в свете факелов, как стекло. – Мне кажется, тебя тоже необходимо кое-чему научить. – Похоже, решение принято. – Он получит всех остальных. Думаю, он не станет возражать, если тебя мы используем для своих целей.
Кристалис едва понимала его невнятную речь, хотя он говорил по-английски. Он был или очень пьян, или накачался какими-то наркотиками, или им овладело безумие. Возможно, что все сразу.
«Парни не должны были уходить! – пронеслась у нее в голове отчаянная мысль. – Они должны были убить Каликста!»
Ее сердце бухало быстрее, чем барабаны, которые она слышала в гаитянской ночи. Темный страх, поселившийся в груди, грозил выплеснуться и захлестнуть ее с головой.
– Торо! – Каликст обернулся к человекобыку и произнес несколько слов на креольском.
Мгновение Кристалис балансировала на грани непонимания, а потом Торо шагнул к ней, фыркая и осклабясь, одной рукой расстегивая ширинку джинсов, и женщина поняла, как ей следует поступить.
Отчаянно трясущимися пальцами Кристалис содрала клеенчатую обертку со свертка, который ей дала Мамбо Джулия; внутри находился маленький кожаный мешочек, затянутый шнурком. Она дернула за шнурок и дрожащей рукой швырнула его содержимое в Торо.
Человекобык шагнул прямо в облако мелкой сероватой пыли, она окутала его руки, плечи, грудь и лицо. На мгновение он остановился, фыркнул, затряс головой, потом снова двинулся вперед.
Кристалис всхлипнула, затем развернулась и побежала, в голове у нее метались обрывки мыслей: Мамбо Джулия – коварная мошенница… что ей придется пережить, когда она окажется в вечной власти Каликста… А потом она услышала жуткий вой, от которого застыл каждый нерв, каждый мускул, каждая жилка в ее теле.
Она обернулась.
Торо не шевелился, но все его тело с головы до пят била дрожь. Глаза у него едва не вылезали из орбит, а он все смотрел и смотрел на Кристалис, потом снова закричал – то был жуткий, протяжный вой, даже отдаленно не походивший на человеческий. Пальцы его сжимались и разжимались, затем он принялся драть свое лицо, оставляя на щеках рваные следы от толстых тупых ногтей.
В памяти женщины промелькнуло воспоминание: прохладный полутемный бар, восхитительно вкусный ликер и краткий рассказ Тахиона о гаитянских методах траволечения. В мешочке наверняка находился не магический порошок и не зелье, приготовленное во время какого-нибудь жуткого ритуала, посвященного какому-нибудь темному божеству вуду. Это был просто травяной сбор – какой-то быстродействующий и невероятно эффективный нейротоксин… Так она сказала себе и даже почти в это поверила.
Ужасающая сцена продлилась еще миг, потом Каликст рявкнул что-то двоим тонтон-макутам, изумленно таращившимся на Торо. Один из них выступил вперед и положил человекобыку на плечо руку. Торо развернулся и со стремительностью разъяренной кошки ухватил обидчика за запястье и плечо и оторвал ему руку. Мгновение тонтон-макут смотрел на него непонимающими глазами, потом из плеча у него фонтаном хлынула кровь, и он, всхлипывая, повалился на пол, безуспешно пытаясь унять кровотечение единственной оставшейся рукой.
Торо занес оторванную руку над головой, словно окровавленную дубину, и погрозил ею Кристалис. Кровь забрызгала ее лицо, и она едва подавила тошноту, подступившую к горлу.
Каликст гаркнул что-то по-креольски – Кристалис не поняла, Торо или второму своему человеку, – но тонтон-макут бросился прочь из камеры, а Торо принялся бешено кружиться на одном месте. Его лицо было лицом подвергаемого пытке умалишенного, смуглая кожа потемнела еще сильнее, губы заметно посинели. Прекратив наконец свое кружение, он на нетвердых ногах шагнул к Каликсту, выкрикивая слова, которые – Кристалис чувствовала это, даже не зная языка, на каком они были произнесены, – не имели никакого смысла.
Каликст хладнокровно вытащил пистолет. Он направил его на Торо и снова заговорил. Великан продолжал надвигаться. Раздался выстрел, и пуля угодила ему в левое плечо, но он упрямо продолжал идти. Каликст выстрелил еще трижды, прежде чем разъяренный человекобык преодолел разделявшее их расстояние, и последняя пуля вошла ему точно между глаз.
Но Торо не останавливался. Он отбросил руку, которую держал над головой, словно дубину, схватил Каликста и в последней судороге неимоверной силы швырнул его в дальнюю стену камеры. Каликст закричал. Он попытался ухватиться за веревку, свисавшую с перекладины, но пролетел мимо нее. Мимо веревки, но не мимо крюка.
Крюк угодил ему в живот, разорвал диафрагму и пробил правое легкое. Из него хлынула кровь и ругательства, он раскачивался на крюке, и его тело судорожно подергивалось, ноги молотили в воздухе.
Торо пошатнулся, схватился за простреленный лоб и рухнул в жаровню, прямо на тлеющие угли. Миг спустя его рев оборвался, раздалось тошнотворное шипение, и потянуло сладковатым запахом горелого мяса.
Кристалис вывернуло. Закончив вытирать рот тыльной стороной ладони, она подняла глаза и увидела Уайльда, стоящего перед обмякшим телом Каликста, который покачивался на крюке. Джокер улыбнулся и продекламировал:
Весною пляшут на лугу
Пастуґшки, пастушки,
Порою флейты им поют,
Порой поют смычки.
Но кто б из нас пустился в пляс
Под пение пеньки?[15]

Проныра Даунс бессильно звякнул цепями.
– Эй, кто-нибудь, снимите меня отсюда, – взмолился он.
Кристалис услышала ружейную пальбу где-то на подступах к крепости, но охотники бизанго опоздали. Бокор, покачивавшийся на крюке над полом подземной камеры, был уже мертв.

Всю историю, разумеется, замяли.
Хартманн попросил Кристалис держать язык за зубами, чтобы лишний раз не раздувать страх перед вирусом дикой карты, охватившим всю Америку. Он хотел, чтобы не просочились даже слухи о том, что американские тузы и джокеры вмешались во внешнюю политику. Она согласилась по двум причинам: во первых, таким образом сенатор оказывался перед ней в долгу, а во вторых, Кристалис сама старалась избегать повышенного к себе внимания. Даже Проныра не написал о произошедшем ни словечка. Хотя поначалу он упорствовал – до тех пор, пока Хартманн не пригласил его к себе для разговора с глазу на глаз, после которого Даунс появился довольный, счастливый и необыкновенно молчаливый.
Смерть Шарлеманя Каликста объяснили каким-то внезапным недугом. О дюжине мертвых тел, обнаруженных в Форт-Меркреди, нигде не упоминалось, а волну загадочных смертей и самоубийств, прокатившуюся среди правительственных чиновников в последующую неделю, связать с гибелью Каликста никому даже не пришло в голову.
Жан-Клод Дювалье, у которого внезапно оказалась на руках недовольная обнищавшая страна, требовавшая пристального внимания, был благодарен за отсутствие огласки, однако в ходе этой истории всплыл один факт, необъяснимый и пугающий. Среди найденных в крепости трупов оказалось тело дряхлого-предряхлого старика. Когда Жан-Клод увидел его, он побелел как мел и поспешно приказал похоронить его на кладбище Cimetiиre Extйrieur, ночью, без всякой церемонии, пока никто больше не узнал его и не задался вопросом: как вышло, что Франсуа Дювалье, который уже пятнадцать лет считался мертвым, до недавнего времени был жив?
Человек, который мог дать ответ на этот вопрос, уже покинул Гаити. Он находился на пути в Америку, предвкушая долгую, интересную и плодотворную погоню за новыми волнующими ощущениями.

Из дневника Ксавье Десмонда

8 декабря 1986 года, Мехико
Сегодня вечером у нас очередной официальный ужин, но я отпросился, сославшись на недомогание. Несколько часов свободного времени, чтобы спокойно отдохнуть в своем номере и сделать запись в дневнике, сейчас как нельзя кстати. И мои сожаления были далеки от притворных: боюсь, напряженный график и насыщенная программа нашей поездки начинают брать свое. Меня одолевает тошнота, хотя я и постарался сделать все возможное, чтобы скрыть от окружающих свое состояние. Если Тахион что-нибудь заподозрит, то настоит на обследовании, а как только правда выплывет наружу, меня могут отправить домой.
Я не допущу этого. Мне очень хотелось увидеть все те знаменитые далекие края, о которых мы вдвоем с Мэри когда-то так мечтали, но уже становится ясно, что то, чем мы заняты, куда важнее любой увеселительной поездки.
Куба не имеет ничего общего с Майами-Бич, по крайней мере для тех, кто удосужился заглянуть за пределы Гаваны; на тростниковых полях джокеров умирает куда больше, чем кривляется на сценах кабаре. А Гаити и Доминиканская Республика оказались неизмеримо хуже, как я уже отмечал на этих страницах.
Присутствие джокера, голос, который мог бы во всеуслышание заявить о чаяниях джокеров, – вот что сейчас нам отчаянно необходимо, если мы хотим чего-то добиться. Я не могу позволить себе сойти с дистанции по медицинским причинам. Наши ряды и так уже сократились на одного человека – Дориан Уайльд предпочел не лететь в Мехико, а вернуться в Нью-Йорк. Признаюсь, его решение вызвало у меня противоречивые чувства. Когда мы отправлялись в путь, я не питал особого уважения к «королю поэтов Джокертауна», чей титул столь же сомнителен, как и мое мэрство, хотя и подкреплен вполне весомой Пулитцеровской премией. Похоже, он получает какое-то злорадное, извращенное удовольствие, размахивая своими липкими, слизкими щупальцами перед носом у людей и выставляя напоказ свое уродство в стремлении вызвать определенный отклик. Подозреваю, что это его агрессивное бравирование вызвано тем отвращением к себе, которое побуждает столь многих джокеров скрывать свои лица за масками, а кое-кого подвигло даже на попытку ампутировать изувеченные части тела. Кроме того, одевается он, с его нелепым пристрастием к жеманству и манерности в стиле короля Эдуарда, едва ли не хуже Тахиона, а привычка перебивать запах немытого тела чрезмерным употреблением одеколона делает его общество пыткой для любого, кто не лишен обоняния. Мое, увы, с возрастом совсем не притупилось.
Не достанься ему «Пулитцер», сомневаюсь, чтобы он когда-нибудь мог отправиться в подобную поездку, но не многим джокерам удалось добиться столь высокого, можно даже сказать, мирового признания. Я лично не нахожу в его творчестве ничего особенно заслуживающего восхищения, а его бесконечные заумные вирши кажутся мне отвратительными.
Несмотря на все вышеизложенное, я должен признать, что в определенной степени восхищаюсь его импровизированным выступлением перед семейством Дювалье. Подозреваю, наши политики устроили ему суровую выволочку. Когда мы улетали с Гаити, Хартманн долго разговаривал с «Божественным Уайльдом» с глазу на глаз, после чего вид у Дориана был сильно подавленный.
Хотя я согласен далеко не со всеми утверждениями Уайльда, тем не менее я считаю, что у него должно быть право высказывать свое мнение. Нам его будет не хватать. Хотелось бы мне знать, отчего он уехал? Я задал ему этот вопрос и попытался убедить его остаться – ради всех его собратьев джокеров. В ответ он перечислил несколько довольно оскорбительных мест, куда я, по его мнению, мог бы засунуть свой хобот, оформив свой совет в виде едкого стишка. Занятный тип.
Теперь, в его отсутствие, мы с отцом Кальмаром, похоже, остаемся единственными истинными выразителями взглядов джокеров. Говард М. (в миру Тролль) – весьма колоритная личность: девяти футов ростом, с отливающей зеленью кожей, жесткой и прочной, словно рог. Я успел узнать его как человека исключительно порядочного и сведущего, и притом весьма разумного, но… По характеру он ведомый, а не ведущий, и есть в нем какая-то застенчивость, сдержанность, которая не дает ему высказывать свое мнение. С его огромным ростом он не затеряется ни в одной толпе, но временами мне кажется, что именно таково его самое заветное желание.
Что же до Кристалис, о ней ничего подобного сказать нельзя, эта женщина обладает своим, совершенно неповторимым обаянием. Не спорю, она пользуется уважением в общине и является одним из самых видных (ну вот, получился дурной каламбур) и влиятельных джокеров. И все же я никогда ее не любил. Возможно, отчасти виной тому мой эгоизм. Именно с появлением «Хрустального дворца» начался закат «Дома смеха». Есть и более глубоко скрытые причины. Кристалис обладает значительным влиянием в Джокертауне, но употребляет его исключительно для собственного блага. Она всегда была вызывающе аполитична, тщательно отмежевывалась от АДЛД и любых движений за права джокеров. Когда пришла пора открыто заявить о своих взглядах, решительно выступить на стороне тех, кого она поддерживала, Кристалис продемонстрировала лишь приверженность к своим мундштукам, ликерам, британскому акценту и собственной принадлежности к высшему классу.
Словом, Кристалис говорит только от имени Кристалис, а Тролль в основном молчит, следовательно, говорить от имени джокеров остается нам с отцом Кальмаром. Я с радостью исполню эту роль, но я так устал…

Я задремал и проснулся от шума – мои коллеги возвращались с ужина. Насколько я понял, все прошло лучше некуда. Превосходно. Нам сейчас очень нужны громкие успехи. Говард говорит, Хартманн произнес блестящую речь и совершенно покорил президента; Соколица, судя по рассказам, покорила всех прочих мужчин в зале. Интересно, другие женщины не ревновали? Мистраль стала очень хорошенькой, Фантазия зачаровывает всех, едва стоит ей начать танцевать, да и Радха О’Рейли тоже неотразима – черты индийско-ирландских предков, смешиваясь, придают ее облику неповторимый налет экзотики. Но Соколица затмевает их всех. И что они о ней думают?
Тузы-мужчины определенно относятся к ней одобрительно. «Упакованный борт» – маленькая деревня, и слухи здесь разлетаются очень быстро. Поговаривают, будто доктор Тахион и Джек Браун пытались подъезжать к ней, но оба получили от ворот поворот. Пожалуй, самые близкие отношения связывают Соколицу с ее оператором-натуралом, который летит вместе с остальными журналистами. Она решила сделать об этой поездке документальный фильм.
Хирам тоже находится с Соколицей в приятельских отношениях, но, хотя в их беспрестанное добродушное подтрунивание друг над другом подчас вкрадывается легкий оттенок флирта, эта дружба носит скорее платонический характер. В жизни Уорчестера всегда была и остается лишь одна истинная любовь – еда. Вот уж к чему он питает поистине пылкую страсть! Кажется, ему известны все самые отменные рестораны в каждом городе, где бы ни приземлился наш самолет. Его круглые сутки осаждают местные повара, которые правдами и неправдами пробираются в его номер со своими фирменными блюдами, умоляя уделить им хотя бы минутку, отведать хотя бы кусочек, обронить хотя бы слово одобрения. Хирам ничуть не возражает; напротив, он явно блаженствует.
На Гаити он отыскал где-то одного повара, который так ему понравился, что он не сходя с места нанял его и уговорил Хартманна сделать несколько звонков в Службу иммиграции и натурализации, чтобы добиться визы и разрешения на работу. Мы столкнулись с этим искусным кулинаром в аэропорту Порт-о Пренса – он сражался с огромным сундуком, битком набитым чугунной кухонной утварью. Хирам сделал сундук настолько легким, что его новый подчиненный (он не говорит по-английски, но Хирам утверждает, что специи – универсальный язык) смог нести его на плече. Как рассказал мне Говард, во время сегодняшнего ужина Уорчестер непременно пожелал заглянуть на кухню и узнать, как тамошний шеф-повар готовит цыпленка под соусом «моле», – и за то время, что он там находился, умудрился соорудить какой-то умопомрачительный десерт в честь наших хозяев.
По справедливости, мне следовало бы недолюбливать именно Хирама, который упивается своим положением туза, как ни один другой известный мне человек, но я просто не в состоянии испытывать антипатию к тому, кто так искренне наслаждается жизнью и дарит такое наслаждение окружающим. Кроме того, мне, как никому другому, известно о разнообразных благотворительных акциях, которые он проводит в Джокертауне, хотя он изо всех сил и старается скрыть свою к ним причастность. В окружении моих собратьев Хирам чувствует себя столь же неуютно, как и Тахион, но сердце у него такое же большое, как и все его тело.
Завтра нашей группе снова предстоит разделиться. Сенаторы Хартманн и Лайонс, конгрессмен Рабинович и Эрикссон из ВОЗ встретятся с руководителями ИРП[16], правящей партии Мексики, а Тахион в сопровождении наших медиков посетит клинику, которая объявила, что добилась необычайных успехов в лечении вируса лаетрилом. У наших тузов намечен обед с тремя мексиканскими коллегами. К моей радости, Тролля туда тоже пригласили. В определенных кругах его сверхчеловеческая сила и почти полная неуязвимость позволили причислить его к тузам. Пусть это и небольшой шаг вперед, но все-таки шаг.
Все остальные отправятся на Юкатан и Квинтану Ру на экскурсию по разрушенным городам майя и нескольким местам, где, по сообщениям, были совершены жестокие злодеяния против джокеров. До сельских районов Мексики, в отличие от столицы, Мехико, просвещение еще, похоже, не дошло. Все остальные присоединятся к нам в Чичен-Ице на следующее утро, и наш последний день в Мексике будет полностью посвящен осмотру достопримечательностей.
После этого мы отправимся в Гватемалу… возможно. В газетах только и пишут, что о тамошних волнениях – индейцы подняли восстание против правительства, – и несколько наших журналистов уже махнули туда, почуяв, что там пахнет куда большей сенсацией, чем может принести наше турне. Если положение там станет чересчур взрывоопасным, мы, скорее всего, будем вынуждены пропустить этот пункт нашей программы.

Привкус ненависти
Часть вторая

Вторник, 9 декабря 1986 года, Мексика
«Я нахожусь в Эль Темпло де лос Хагуарес – храме Ягуаров в Чичен-Ице. Жгучее юкатанское солнце освещает величественную арку в виде двух колонн, которым древние камнетесы придали сходство с исполинскими змеями: их громадные стилизованные головы обрамляют вход, переплетенные хвосты поддерживают притолоку.
Тысячу лет назад, как написано в путеводителе, жрецы майя приветствовали отсюда игроков на Эль Хуэго де Пелота, площадке для игры в мяч, расположенной двадцатью пятью футами ниже. Эта игра показалась бы знакомой любому из нас. Игроки отбивали коленями, локтями и бедрами твердый резиновый мяч, который пролетал сквозь кольца, вделанные в длинные каменные стены по сторонам узкого поля. Незатейливое действо посвящалось богу Кецалькоатлю, или Кукулькану[17], как его называли в этих краях.
После игры капитана победившей команды отводили в храм, где проигравший капитан обезглавливал своего противника обсидиановым ножом, тем самым даруя ему вечное блаженство в загробной жизни. Весьма экстравагантная награда за победу – по нашим меркам. Слишком отличающаяся от того, что привычно нам.
Я смотрю на эти древние стены: их камни до сих пор в бурых пятнах крови. Не майя – джокеров. Эпидемия дикой карты разразилась здесь поздно и жестоко. Некоторые ученые выдвинули гипотезу, что склад ума жертвы оказывает влияние на вирус; таким образом, из подростка, увлеченного динозаврами, вы получаете Малыша Динозавра. Из тучного гения кулинарии вроде Хирама Уорчестера – туза, способного управлять гравитацией. Доктор Тахион уклонился от прямого ответа на этот вопрос, поскольку гипотеза предполагает, что изуродованные джокеры каким-то образом наказали самих себя. Подобные умонастроения были бы очень на руку реакционерам вроде проповедника-фундаменталиста Лео Барнетта и фанатичным «пророкам» вроде Нура аль-Аллы.
И все же, пожалуй, нет ничего удивительного в том, что на древней земле майя появилось не менее дюжины пернатых змеев, олицетворений самого Кукулькана. Так что имей люди с индейскими корнями решающий голос, возможно, даже с джокерами обращались бы хорошо, ибо майя издревле считали физические недостатки благословением богов. Но потомки майя в Мексике не у власти.
Всего лишь год назад в Чичен-Ице были убиты более пятидесяти джокеров.
Большинство (хотя и не все) из них были последователями новой религии майя и обожествляли эти руины. Они верили, что вирус ниспослан им свыше как знак возвращения былых времен, они не считали себя жертвами. Боги искалечили их тела, тем самым отличив их от других, наложив на них печать святости.
Но в силу того, что они отличались от остальных, это вызывало страх и ненависть у их соотечественников испанского и европейского происхождения. Ходили слухи о том, что джокеры совершают кровавые обряды, принося в жертву животных и даже людей. Не важно, что ни один из этих слухов не подтвердился; это никогда не бывает важно. Они были другими. И окружавшие их люди объединились, чтобы избавиться от этой пассивной угрозы.
Связанных, умоляющих о пощаде джокеров Чичен-Ицы бросили здесь. Им перерезали глотки в жестокой пародии на ритуалы майя, и хлынувшая кровь окрасила каменных змей багрянцем. Потом тела сбросили вниз, на площадку для игры в мяч. Еще одно зверство, еще одно «столкновение натуралов с джокерами». Старые предрассудки подогрели новые.
И все же то, что совершилось здесь – как это ни ужасно, – ничем не хуже всего того, что происходило и происходит сейчас с джокерами у нас. Я обращаюсь ко всем, кто читает эти строки: мы ничуть не меньше подвержены страху перед другими».
Сара выключила диктофон и положила его на голову змея. Щурясь на слепящее солнце, она различила у храма Бородатого Человека основную группу делегатов; пирамида Кукулькана отбрасывала на траву длинную тень.
– Вам свойственно сострадание, и вы, должно быть, придерживаетесь широких взглядов, не так ли?
По спине у Сары поползли мурашки. Стремительно обернувшись, она очутилась лицом к лицу с сенатором Хартманном, который внимательно ее разглядывал. Она не сразу взяла себя в руки.
– Вы напугали меня, сенатор. Где ваша свита?
Хартманн виновато улыбнулся.
– Прошу прощения, что подкрался к вам незамеченным, мисс Моргенштерн. Я не хотел вас напугать, поверьте. Что же касается остальных, я сказал Хираму, что хочу обсудить с вами одно личное дело. Он верный друг и помог мне улизнуть. – Сенатор слабо усмехнулся, как будто забавляясь над чем-то, известным только ему. Однако Билли Рэй ждет внизу; он бдительный телохранитель.
Сара нахмурилась. Взяла диктофон, спрятала его в сумочку.
– Мне не кажется, что у нас с вами есть какие-то «личные дела», сенатор. Прошу прощения…
Она направилась мимо него ко входу в храм. На мгновение ей показалось, что Хартманн собирается удержать ее, но мужчина учтиво отступил в сторону.
– Я говорил про сострадание совершенно серьезно, произнес он за мгновение до того, как Сара ступила на лестницу. – Я знаю, за что вы меня недолюбливаете. И знаю, почему вы кажетесь мне такой знакомой. Андреа была вашей сестрой.
Каждое слово было для Сары как удар кулака. Она задохнулась от боли.
– Кроме того, я верю, что вы человек порядочный, продолжал Хартманн, как будто вознамерился добить ее. – И если бы вы наконец узнали правду, вам бы стало все ясно.
Женщина издала полувскрик-полувсхлип – он вырвался у нее против воли. Коснувшись рукой шершавого холодного камня, она обернулась. Сочувствие, которое явно читалось в глазах сенатора, испугало ее.
– Оставьте меня в покое.
– В этом путешествии нам с вами никуда друг от друга не деться, мисс Моргенштерн. Глупо считать друг друга врагами, когда для этого нет никаких причин.
Голос у него был ласковый и убеждающий. Лучше бы он обвинил ее, лучше бы попытался купить ее молчание или запугать ее. Тогда она могла бы без труда поставить его на место, упиваться своей яростью. Но Хартманн замер перед ней, опустив руки, и вид у него был… печальный. Таким она его никогда не видела и даже не могла представить.
– Как… – У нее перехватило горло. – Как вы узнали об Андреа?
– После нашего разговора на приеме для прессы я попросил мою ассистентку Эми разузнать о вашем происхождении. Она выяснила, что вы родились в Цинциннати и что до замужества ваша фамилия была Уитмен. Вы жили через две улицы от меня, на Торнвью. Андреа была лет на семь-восемь вас старше, так? Вы очень похожи на нее; вернее, на ту, какой она могла бы стать. – Он сложил руки домиком перед лицом, указательными пальцами потер переносицу. – Я не очень умею лгать и выкручиваться, мисс Моргенштерн. Это мне не свойственно. Судя по вашим резким статьям, то же самое можно сказать и о вас. Мне кажется, я знаю, почему мы с вами никогда не ладили, и знаю, что это ошибка.
– То есть вы считаете, что это моя вина.
– Я никогда не нападал на вас в прессе.
– Я не пишу неправды в своих статьях. Если вы усомнились в каком-либо из приведенных мной фактов, скажите об этом мне, и я предоставлю вам подтверждения.
– Мисс Моргенштерн, – начал сенатор с ноткой раздражения в голосе. Потом вдруг неожиданно запрокинул голову и громко фыркнул. – Господи, ну вот, мы опять начали! Вообще-то я читаю ваши статьи. Я не всегда согласен с вами, но при этом не могу не признать, что все они хорошо написаны и выдают серьезную предварительную подготовку. Я даже думаю, что их автор мог бы мне понравиться, если бы только у нас с вами была возможность поговорить и получше узнать друг друга. – Его серо-голубые глаза впились в ее лицо. – Но между нами стоит призрак вашей сестры.
От этих слов у нее перехватило дыхание. Сара не могла поверить, что он произнес их – так небрежно, с невинной улыбкой – столько лет спустя.
– Ты убил ее, – выдохнула она, сама не сознавая, что слова прозвучали вслух – пока не увидела отразившееся на лице мужчины потрясение. На мгновение его залила бледность. Рот раскрылся, потом губы сомкнулись. Сенатор покачал головой.
– Неужели вы так считаете? Ее убил Роджер Пеллмен. В этом не было никаких сомнений. Этот бедный умственно отсталый мальчик… Я не знаю, как вам об этом рассказать. Он выскочил из леса в чем мать родила и выл так, как будто за ним гнались черти. Все его тело с ног до головы было покрыто кровью Андреа. Он признался, что убил ее.
Лицо Хартманна все еще было бледно. На лбу выступили капельки пота, взгляд казался отрешенным.
– Черт побери, я был там, мисс Моргенштерн. Я стоял во дворе, когда на улице показался Пеллмен. Он побежал к себе домой – на глазах у всех соседей. Мы все слышали, как закричала его мать. Потом приехали полицейские. Сначала они пошли к Пеллменам, потом вместе с Роджером отправились в лес. Я видел, как они выносили оттуда завернутое тело. Моя мама обнимала вашу матушку. Она билась в истерике. Это передалось всем нам. Мы все плакали, все ребятишки, хотя толком не понимали, что происходит. На Роджера надели наручники и увели…
Сара смятенно смотрела в его измученное лицо. Хартманн сжал кулаки.
– Как вы можете говорить, что я убил ее? – спросил он тихо. – Неужели вы не понимаете, что я был в нее влюблен, влюблен по уши со всем пылом одиннадцатилетнего мальчишки. Я никогда не мог бы причинить зло Андреа. Потом мне несколько месяцев снились кошмары. Я был в ярости, когда Роджера Пеллмена отправили в психиатрическую больницу Лонгвью. Я хотел, чтобы его повесили за то, что он сделал, я хотел собственными руками вздернуть его.
«Не может быть». Эти слова неотступно бились в ее мозгу. И все же она взглянула на Хартманна и каким-то образом поняла, что ошибалась. Сомнение притушило жгучую ненависть.
– Суккуба, – проговорила она и почувствовала, как пересохло у нее горло. Она провела языком по губам.Вы были рядом с ней, а у нее было лицо Андреа.
Хартманн судорожно вздохнул. На миг он отвернулся от нее, устремил взгляд на северный храм. Сара проследила за его глазами и увидела, что делегация с «упакованного борта» вошла внутрь. На площадке для игры в мяч было пусто и тихо.
– Я знал Суккубу, – наконец произнес сенатор, по-прежнему не глядя на нее, и она различила в его голосе дрожь. – Я познакомился с ней, когда она уже почти отошла от дел, и мы с ней встречались время от времени. Я тогда еще не был женат, а Суккуба… – Он обернулся к Саре, и она с удивлением заметила, что глаза у него влажно блестят. – Суккуба могла становиться кем угодно, понимаете? Она была идеальной любовницей на любой вкус. Она принимала такой облик, какой ты хотел.
В эту секунду Сара поняла, о чем дальше пойдет речь. И замотала головой.
– Для меня, – продолжил Хартманн, – она нередко становилась Андреа. Знаете, вы были правы, когда сказали, что мы с вами оба одержимы. Андреа и ее смерть преследует нас. Если бы она не погибла, возможно, я бы уже через полгода и думать о ней забыл, как это случается со всеми подростковыми увлечениями. Но благодаря Роджеру Пеллмену Андреа осталась в моей памяти навсегда. Суккуба… она проникала к тебе в голову и использовала то, что там находила. Внутри меня она обнаружила Андреа. Поэтому, когда во время восстания она увидела меня, когда она захотела, чтобы я спас ее от обезумевшей толпы, она приняла тот облик, в котором показывалась мне всегда, – облик Андреа. Я не убивал вашу сестру, мисс Моргенштерн. Я признаю себя виновным в том, что воображал ее в своих мечтах, и больше ни в чем. Ваша сестра была моим идеалом. Я ни за что бы не причинил ей зла. Не смог бы.
«Этого не может быть».
А как же странные факты, которые она собрала за все время после того, как впервые просмотрела видеозапись гибели Суккубы? Прежде она думала, что ей, в отличие от ее родителей, удалось не сделать из памяти Андреа всепоглощающего культа и навсегда оставить убитую сестру в прошлом. Лицо Суккубы не оставило от всего этого камня на камне. Трясущейся рукой она написала статью, которая в конце концов принесла ей Пулитцеровскую премию, думая, что все это ошибка, жестокая насмешка судьбы. Но Хартманн был там!
Она считала, что сенатор появился на свет в Огайо. Лишь потом Сара узнала, что он не просто из Цинциннати, а еще и жил с ними по соседству и учился в одном классе с Андреа. Внезапно исполнившись подозрительности, она предприняла еще одно расследование. Загадочные смерти и проявления насилия, казалось, повсюду преследовали Хартманна: в юридической школе, в муниципальном совете Нью-Йорка, когда он занимал должность мэра, когда он был сенатором… И каждый раз Грег Хартманн оказывался непричастным. Всегда находился кто-то другой, у кого был мотив и желание. И все-таки…
Она принялась копать дальше. И обнаружила, что в тот день, когда погиб Джетбой и над ничего не подозревающим миром развеялся вирус дикой карты, пятилетний Грег с родителями находился в Нью-Йорке – они проводили там отпуск. Им повезло. Ни у кого из них никогда не было замечено никаких признаков заражения. И все же, если Хартманн был скрытым тузом, «тузом в рукаве», как это именовали…
Логическая цепочка была надуманной. Зыбкой. Ее инстинкт журналиста прямо-таки упрекал эмоции в необъективности. Но это не мешало Саре ненавидеть его. Она всегда присутствовала – убежденность, что во всем виноват он. Не Роджер Пеллмен, а Хартманн.
Последние девять лет, если не больше, она верила в это.
И все же Хартманн сейчас не казался ей ни опасным, ни недобрым. Он терпеливо стоял перед ней: гладко выбритое лицо, высокий лоб, лысеющий и покрытый испариной от зноя, намечающиеся изменения в фигуре, связанные с сидячей работой. Мужчина не попытался отвернуться, не дрогнув, встретил ее испытующий взгляд. Сара обнаружила, что просто не может представить себе, как он убивает кого-то или делает кому-то больно. Если человек упивался чужой болью, в ее представлении, это должно было в чем-то сказываться: в жестах, в глазах, в голосе. В Хартманне ничего такого не было. Зато имелась какая-то внутренняя сила, невероятное обаяние, и он не производил впечатления опасного человека.
«Разве он стал бы рассказывать тебе о Суккубе, если бы ему было все равно? Разве убийца стал бы так откровенничать перед совершенно незнакомым человеком, особенно перед враждебно настроенной журналисткой? Разве жизнь каждого человека не сопровождает насилие? Поверь ему».
– Мне… мне надо подумать, – пробормотала она.
– Я больше ни о чем и не прошу, – ответил он негромко. Потом вздохнул, обвел взглядом прокаленные солнцем развалины. – Пожалуй, мне нужно возвращаться к остальным, пока не пошли разговоры. Судя по тому, как Дауне шпионит за мной, он может распустить любые слухи. – Хартманн невесело улыбнулся.
Сенатор двинулся к лестнице. Сара хмуро смотрела на него; в мозгу у нее крутились самые противоречивые мысли. Проходя мимо нее, Хартманн остановился. Его рука коснулась ее плеча, прикосновение было теплым и ласковым, а лицо мужчины – исполнено сочувствия.
– Я придал Суккубе облик Андреа, и мне очень жаль, что это причинило вам боль. Меня это тоже мучает. – Рука соскользнула; он оглядел змеиные головы, обрамлявшие вход. – Андреа убил Пеллмен. И не кто иной. А я попал в вашу историю совершенно случайно. Думаю, нам лучше быть друзьями, чем врагами.
Казалось, он на миг заколебался, словно ждал ответа. Сара смотрела на пирамиду, не решаясь ничего сказать. Все противоречивые чувства, связанные с Андреа, нахлынули на нее разом: ярость, боль утраты, горечь и еще тысяча других. Сара не смотрела на Хартманна – не хотела, чтобы он увидел это.
Когда у нее не осталось сомнений, что он ушел, она опустилась на корточки и прижалась спиной к колонне в виде змея. Уткнулась лбом в колени и дала волю слезам.

У подножия лестницы Грег поднял глаза на храм. Его наполняло мрачное удовлетворение. Под конец он почувствовал, как ненависть Сары растаяла, словно туман в солнечных лучах, оставив после себя лишь слабые отголоски.
«Я сделал это без тебя, – обратился он к дремавшей внутри него силе. – Ее ненависть отбросила тебя, но это ничего не изменило. Она – Суккуба, она – Андреа, я сам заставлю ее прийти ко мне. Она моя. Я не нуждаюсь в твоей помощи, чтобы подчинить ее своей воле».
Кукольник безмолвствовал.

Лианна С. Харпер
Право крови

Юный индеец-лакандон[18] закашлялся: в ноздри проник едкий запах дыма с края только что расчищенного поля. Кому-то надо было остаться и приглядеть за тем, как кусты, которые они вырубили, превращаются в золу – ею потом удобрят землю на мильпе[19]. Огонь горел ровно, и он отошел в сторону от дыма. Все остальные отправились домой вздремнуть, да и на него самого влажное тепло нагоняло дрему. Он расправил на коленях длиннополую белую рубаху и принялся за холодные тамалес[20] – скудный обед.
Юноша прилег в тени; глаза у него начали слипаться, и он снова оказался во власти сновидений. С самого детства сны уносили его в царство богов, но, проснувшись, он, как правило, не помнил, что боги сказали или сделали. Хосе, старый колдун, ужасно бранился по этому поводу.
Однако в последнее время сны с каждым разом становились все отчетливее. Осталось только запомнить достаточно, чтобы произвести впечатление даже на Хосе.
Сон перенес его в Шибальбу[21], владения Ах Пуча, Повелителя мертвых. В Шибальбе всегда пахло дымом и кровью. Он закашлялся: легкие наполнил запах смерти. Кашель разбудил его, и юноша не сразу понял, что уже не в мире мертвых. Утерев слезящиеся глаза, он отодвинулся подальше от костра, от дыма, который ветер гнал прямо на него.
Он поглядел на пламя, уже потихоньку начинавшее угасать, потом опустился на колени перед огнем и пристально посмотрел на него. Хосе все твердил ему, чтобы он полагался на свое чутье и следовал тому, что подсказывает ему внутренний голос. На этот раз, испуганный, но довольный, что никто его не видит, юноша твердо был намерен исполнить наказ.
Обеими руками он заправил за уши волосы, вытащил из кучи срубленных веток покрытый листьями сук и опустил его на землю перед собой. Потом дрожащей левой рукой медленно вытащил из перепачканных кожаных ножен на боку мачете. Согнул правую руку, поднес ее к груди. Стиснул зубы и отвернулся. Пот со лба затекал в глаза, капал с носа. Мачете с силой опустилось на ладонь правой руки.
Молодой человек не издал ни звука, лишь сузились глаза да подбородок дернулся вверх, когда с пальцев на темно-зеленую листву закапала кровь. Наконец ветка пропиталась кровью, он взял ее в левую руку и бросил в огонь. В воздухе опять запахло Шибальбой и древними обрядами предков. Его снова ждал мир мертвых.
Как обычно, юношу приветствовал на древнем языке его народа кролик-писец. Прижимая к пушистой грудке свиток из коры и кисточку, он тихим голосом велел юноше следовать за ним – Ахау Ах Пуч ждет.
Они шли по заброшенному селению – хижины были почти такими же, как в его родной деревушке, только здесь в соломенных крышах там и сям темнели прорехи, дверные проемы зияли, словно рты черепов, а со стен, точно плоть с гниющего трупа, отслаивалась глина.
Кролик вел его меж высоких каменных стен игровой площадки; юноша не помнил, чтобы ему когда-либо доводилось бывать на площадке для игры в мяч, но откуда-то пришло знание, что он играл здесь – и выиграл. Он снова ощутил, как твердый каучуковый мяч ударился о ватную подушечку на локте и по дуге отлетел к каменному кольцу, на котором была высечена обвившая его змея.
Он отвел глаза от змеи и взглянул в лицо Повелителя мертвых, который расположился на тростниковой циновке, застилавшей помост в конце площадки. Глаза Ах Пуча были двумя черными провалами в белой полосе, пересекающей череп. Нос и уста бога были раскрыты навстречу вечности, и от него исходил сильный дух крови и гниющей плоти.
– Хун-Ахпу[22]. Игрок в мяч. Ты вернулся ко мне.
Юноша опустился на колени и прижался лбом к каменной плите, но страха не почувствовал – в этом сновидении он не чувствовал вообще ничего.
– Хун-Ахпу. Сын мой.
Это был голос старухи, раздавшийся слева от него. Иш Чель[23] и ее муж, поджав ноги, сидели на тростниковых циновках в обществе кролика-писца. Их помост держали две исполинские черепахи, похожие друг на друга как две капли воды; если бы не их изредка моргающие глаза, ничто не выдавало бы в них присутствие жизни.
– Круг замыкается, – продолжала богиня. – Для хач виник[24] грядут перемены. Белые люди сами предопределили свое падение. Ты Хун-Ахпу, брат Шбаланке, его провозвестник. Отправляйся в Каминальгую[25], навстречу брату. Путь откроется тебе.
– Не забывай нас, игрок в мяч, – заговорил Ах Пуч, и голос его прозвучал недобро и глухо, как будто он говорил сквозь маску. – Твоя кровь принадлежит нам. Кровь твоих врагов принадлежит нам.
Впервые за все время сквозь оцепенение пробился настоящий страх. Боль в раненой руке запульсировала в такт словам Ах Пуча, но он нашел в себе силы подняться с колен. Его глаза встретили бесконечную черноту глаз Повелителя мертвых.
Он не успел ответить ему и едва уклонился от летевшего в его сторону мяча. Шибальба исчезла, и он снова очутился у догоревшего костра. Вдогонку донеслось всего одно слово древнего бога:
– Помни.
Коренастый рабочий стоял в тени одного из навесов, наблюдая за тем, как последняя группа студентов археологов и их преподавателей заканчивает работу. Они двинулись к палаткам, и он еще глубже спрятался в спасительную тень. Классический профиль майя выдавал в нем чистокровного индейца, что означало принадлежность к самому низшему классу в социальной иерархии Гватемалы; однако здесь, среди светловолосых студентов, это обстоятельство возносило его на невиданную высоту. Нечасто студенткам выпадала возможность переспать с представителем древней расы жрецов и правителей. Рабочий, облаченный в не по размеру большие голубые джинсы и грязную футболку с эмблемой университета Пенсильвании, не считал нужным разубеждать девушек. Но при этом он старался произвести как можно более отталкивающее впечатление и наблюдал за тем, как желание в них мешается с отвращением.
Ему предстояло преодолеть небольшое расстояние, отделявшее палатки от сарая. Все прошло как нельзя лучше; индеец еще раз проверил, что за ним никто не следит, потом взял в руку замок и сунул в скважину отмычку. Он поворачивал отмычку и так и этак, пока замок в конце концов не щелкнул. Сверкнув ослепительно белыми зубами, он оглянулся на преподавательскую палатку. Потом сунул замок в задний карман джинсов, приоткрыл дверь и бочком протиснулся в сарай. Ему, в отличие от археологов, не пришлось пригибаться.
Вор немного подождал, пока глаза привыкнут к темноте, потом вытащил из заднего кармана фонарик. Его стекло было замотано тряпицей, прикрепленной резинкой. Тусклый круг света заметался по помещению и остановился на полке, заваленной предметами, найденными в раскопах вокруг города. Индеец бочком двинулся по узкому центральному проходу, стараясь не задеть горшки, статуэтки и прочие не до конца очищенные от земли находки, заполнявшие полки по обеим сторонам. По пути он прихватил с полдюжины небольших горшочков и миниатюрных статуэток, сложив добычу в холщовую котомку.
Ухмыляясь при виде рядов глиняной посуды и резных нефритовых украшений, он недоумевал, почему эти нортеамерикано клянут древних расхитителей могил, когда сами так поднаторели точно в том же занятии. Крадучись, вор двинулся по проходу обратно, удержал на месте покрытый черно-красной росписью горшок, опасно закачавшийся на краю полки от его движения. Проворные руки подхватили расколотую нефритовую затычку для ушей, и он остановился, еще раз обвел тесный сарай фонарем. Его внимание привлекли две вещи: шип ската и бутылка джина, запертая здесь от рабочих.
Прижимая бутылку и шип к груди, он прислушался, приложив ухо к двери. Все было тихо, если не считать весьма характерных приглушенных женских стонов, доносившихся из соседней палатки. Наверное, их издавала высокая рыжеволосая девица.
Довольный, что никто его не заметил, индеец выскользнул из сарая и запер его на замок.
Бутылку он откупорил не сразу, а только тогда, когда забрался на один из холмов. Преподаватели говорили, что когда-то все эти холмы были храмами. Он видел рисунки, но не поверил тому, что на них было изображено – какие-то огромные дома с остроконечными крышами, раскрашенными в красный и желтый цвета. Однако наибольшее презрение вызвали у него высокие тощие мужчины, нарисованные рядом с этими храмами. Они совсем не походили не только на него, но и вообще на кого-либо из всех известных ему людей, а также на тех, кого можно было увидеть на сохранившихся фресках, но преподаватели сказали, что так выглядели его предки. С этими нортеамерикано всегда так. Но тогда он лишь забрал себе то, что принадлежит ему по праву наследства.
Он повернулся, заслышав какой-то шум, и при движении что-то впилось ему в бок. Ах да, это шип ската. Какая-то из блондинок – нет, это была рыжая – рассказывала ему, что вытворяли древние правители. «Фу-у, какая гадость», – сказала она тогда. Он про себя согласился. Эти бабы-нортеамерикано, с которыми он спал, вечно задавали ему уйму вопросов про обычаи древних. Похоже, они считали, что, раз он индеец, значит, непременно должен знать тайную науку брухо[26]. Ох уж эти грингас![27] Откуда они все знают? К тому же они научили его отличать ценные вещи и – что было куда более важно – вещи, которых немедленно хватятся. У него уже собралась неплохая коллекция. Так что он станет богачом, когда продаст ее в Гватемале.
Джин был хорош. Майя прислонился к удобному древесному стволу и стал смотреть на луну. Иш Чель была старухой. Боги древних уродливы, не то что Дева Мария, Иисус или Господь Бог в той церкви, куда он ходил в детстве.
Юноша вытащил из кармана шип ската – по всей длине его покрывала затейливая резьба, – затем потянулся к бутылке с джином, но промахнулся и упал бы, если бы не успел подставить свободную руку. Он был пьян.
Индеец стянул футболку, довольно небрежно сложил ее и перекинул через правое плечо; в лунном свете его покрытый испариной торс матово поблескивал. Он закрыл глаза, и его повело влево; пришлось открыть глаза и поморгать ими. Потом попытался подтянуть ноги в положение, которое видел на многочисленных фресках, для этого он прислонился спиной к скале и удерживал ноги правой рукой, футболку прижал к плечу подбородком. Уверенным движением, которое никак не вязалось с его опьянением, он поднял шип и проколол себе мочку правого уха.
Боль оказалась сильной, она пронзила его, мгновенно разогнав весь хмель и принеся с собой эйфорию, едва из проколотой мочки на подложенную футболку потекла кровь. От невыносимого блаженства его охватила дрожь. Лучше, чем джин, лучше, чем марихуана, которой баловались студенты, и даже лучше, чем кокаин, который он как-то стянул у одного из преподавателей.
В его затуманенный разум закралось ощущение, что он не один на холме. Юноша открыл глаза – когда он успел их закрыть? На мгновение в лунном свете замерцал храм во всем его былом великолепии. Перед ним на коленях в окружении служителей стояла его жена, сквозь ее язык была протянута веревка с шипами[28]. Тяжелый, богато украшенный убор на голове закрывал ему глаза, и он поднял руку, чтобы поправить его.
Храм был просто грудой камней, поросшей кустарником. Рядом не было ни жены в нефритовом уборе, ни служителей. Он по-прежнему был одет в свои грязные джинсы. Индеец резко замотал головой, чтобы стряхнуть остатки наваждения. Уй-юй, до чего же больно! Должно быть, это все джин и россказни баб-нортеамерикано. Если верить их словам, он что-то напутал в древнем обряде. Сила должна была крыться в горящей крови.
Футболка, насквозь пропитавшаяся кровью, свалилась с его плеча. Юноша немного подумал, потом вытащил зажигалку, украденную у одного из преподавателей, и попытался поджечь ткань. Она была слишком влажной; огонь никак не желал заниматься. Тогда индеец развел маленький костерок из прутиков, которые подобрал поблизости. Когда пламя кое-как разгорелось, он бросил в него футболку. От запаха горящей крови его едва не вывернуло. Шутки ради он уселся перед огнем, протянув одну ногу к пламени, как это делали фигурки на многочисленных виденных им горшках. Удерживать такую позу было очень трудно, а горящий огонь завораживал его.
По его представлениям, Шибальба была обителью тьмы и огня, вроде ада, которым его в детстве стращали святые отцы. Это оказалось не так. Больше всего Шибальба напоминала глухую деревушку – никаких тебе телевизионных антенн, никаких радиоприемников, из которых гремит модный рок-н ролл. Полная тишина. Он не встретил никого, шагая меж крохотной группки хижин, их крыши были крутые, как своды храмовых залов. Все казалось таким знакомым – и ни один из его обычных пьяных снов не был столь отчетливым.
Ритмичный звук «га-по, га-по» привел его на игровую площадку. На помосте, венчавшем стену, восседали три человеческие фигуры. Он узнал Ах Пуча, Ицамну и Иш Чель – верховных божеств майя, эту троицу окружали животные, исполнявшие обязанности писцов и слуг. Опустив взгляд к подножию каменных стен, на саму площадку из утоптанной земли, юноша увидел источник шума. Не удостаивая его своим вниманием, существо, которое представляло собой получеловека-полуягуара, настойчиво пыталось забросить мяч в одно из покрытых замысловатой резьбой каменных колец, вделанных высоко над землей в каменные стены площадки. Существо ни разу не пустило в ход лапы. Вместо этого оно поддавало отлетающий от стены мяч головой, боками, локтями и коленями, под пятнистой шкурой перекатывались бугры мышц. Почему ничто из происходящего не кажется ему странным?
Краешком глаза он заметил летящий на него мяч. Движением, показавшимся ему столь же знакомым, как и деревня, он увернулся, подставил локоть и отправил мяч в ближайшее кольцо. Мяч пролетел сквозь него, зрители ахнули и принялись перешептываться. Он сам изумился ничуть не меньше, но решил, что лучше всего вести себя осмотрительно.
– Неплохо! – крикнул он им по-испански.
Повелитель мертвых покачал головой и сердито взглянул на чету стариков. Ицамна заговорил на чистейшем языке майя – и индеец узнал его, хотя услышал в первый раз, и все понял.
– Добро пожаловать в Шибальбу, Шбаланке. Ты столь же искусный игрок в мяч, как и тот, в чью честь ты был назван.
– Меня зовут не Шбаланке.
– Теперь это твое имя.
Черная маска смерти, лицо Ах Пуча, воззрилась на него с высоты, и он проглотил слова, которые вертелись у него на языке.
– Si[29], это все сон, а я – Шбаланке. – Пожав плечами, он поклонился. – Как скажете.
Ах Пуч отвел взгляд.
– Ты не такой, как все; ты всегда это знал.
Иш Чель улыбнулась ему со своей высоты. То была улыбка крокодила, а не доброй бабушки. Он осклабился ей в лицо и отчаянно пожелал проснуться. Немедленно.
– Ты вор.
Как же выпутаться из этого сна? Древние мифы – настоящие обиталища многочисленных ужасов.
– Ты должен употребить свои способности на то, чтобы обрести власть.
– М м, я так и поступлю. Вы правы. Всенепременно. Вот только вернусь.
Один из кроликов, прислуживавших троице, внимательно смотрел на него, склонив головку набок и подергивая носом. Время от времени он принимался что-то быстро записывать похожей на кисточку ручкой на странном, сложенном в гармошку листе бумаги. Майя вспомнил комикс, который читал в детстве, «Алису в Стране чудес». Там тоже были кролики. А он проголодался.
– Ступай в город, Шбаланке.
Голос у Ицамны был скрипучий, пронзительный – не лучше, чем у его жены.
– Э, а разве где-нибудь тут поблизости нет моего брата?
А он, оказывается, неплохо помнил этот миф.
– Ты найдешь его. Ступай.
Игровая площадка задрожала у него перед глазами, и лапа ягуара отвесила ему подзатыльник.
Шбаланке замычал от боли: его голова соскользнула с камня, который, по всей видимости, служил ему подушкой. Он кое-как уселся, обдирая голую спину о грубый известняк. Сон все еще не отпускал его, и он не мог ни на чем сосредоточиться. Луна между тем спряталась за тучи, и в сгустившейся темноте лишь камни развалин храма рдели своим собственным светом, словно потревоженные в могиле кости. Кости былой славы его народа.
Он наклонился, чтобы подобрать украденные сокровища, и упал на одно колено. Он не смог удержаться, и его вырвало джином и тортильями, которые он съел в обед. Madre de Dios[30], до чего ж ему худо! Опустошенный и едва держащийся на ногах, он с трудом поднялся и начал спуск с холма. Может, это был вещий сон. Надо уйти отсюда, отправиться в Гватемалу. Того, что у него есть, хватит, чтобы некоторое время ни в чем не нуждаться.
Боже, как болит голова! Похмелье и опьянение одновременно. Это нечестно! Он осторожно потянулся к уху и с отвращением ощупал саднящую дырку в мочке. На пальцах осталась кровь. Это уже определенно не сон! Пошатываясь, юноша порылся в карманах, пока не нашел ушную затычку. Он попытался вставить ее в дырку в мочке, но боль была слишком сильной, а затычка не держалась в разорванной плоти. Его едва не стошнило снова.
Шбаланке – оказывается, вот кто он такой – попытался припомнить странный сон, который уже начал изглаживаться из памяти. Ах да, ему посоветовали отправиться в город. Эта мысль показалась ему толковой. Что, если угнать джип и въехать в столицу с шиком? Авось машины никто не хватится. Все равно с такой чугунной головой пешком он далеко не уйдет.

В темной и дымной соломенной хижине Хосе с серьезным видом выслушал рассказ Хун-Ахпу о его видении. Когда он заговорил о своей аудиенции перед богами, колдун кивнул. Закончив, юноша взглянул на старика в ожидании толкования и наставления.
– Твое видение – истинное. – Хосе распрямился и сполз с гамака на земляной пол. Потом встал перед очагом и бросил в огонь горсть ароматной смолы. – Ты должен повиноваться богам, а не то навлечешь на нас всех беду.
– Но куда мне идти? Где эта Каминальгую? – Хун-Ахпу недоуменно пожал плечами. – Я ничего не понимаю. У меня нет брата, одни сестры. И в мяч играть я не умею… Почему я?
– Ты был избран богами и отмечен их печатью. Они видят то, что незримо для нас. – Колдун положил руку на плечо юноши. – Опасно подвергать сомнению их волю. Их легко разгневать. Каминальгую находится близ Гватемалы. Ты должен отправиться туда. Но сначала мы должны подготовить тебя. – Старик устремил взгляд куда-то мимо него. – Ночью тебе нужно хорошо выспаться. А завтра – в путь.
Когда утром он пришел к дому колдуна, большая часть деревни уже была там, чтобы приобщиться к магическому событию. Он попрощался с ними, и Хосе отправился провожать его с каким-то свертком в руках. Едва деревня скрылась из виду, колдун обернул локти и колени Хун-Ахпу ватными подушечками, которые захватил с собой. Старик сказал, что таким он увидел юношу во сне прошлой ночью. Это был еще один знак, что видение было истинным. Хосе предупредил его, чтобы он не открывал цели своего путешествия никому, кроме тех, кому можно доверять, и только таким же, как и он сам, лакандонам. Если ладино[31] что-нибудь пронюхают, они попытаются остановить его.
Хепон был крохотной деревушкой. От силы три десятка разноцветных домиков жались к площади вокруг церкви. Розовая, голубая и желтая краска на них поблекла, и вид у них был такой, как будто они нахохлились под дождем, который зарядил не так давно. Автомобиль подскакивал на ухабах горной дороги, ведущей в деревню, Шбаланке решил двигаться по самым заброшенным дорогам, какие только смог найти на ветхой дорожной карте под водительским сиденьем.
Заметив, к своей радости, бар, молодой человек подъехал к нему, но потом решил оставить машину за углом, подальше от любопытных глаз. Ему показалось странным, что он до сих пор не видел на улицах ни одной живой души, но, возможно, в этом была виновата отвратительная погода.
Подошвы его кроссовок, еще одного подарка от нортеамериканос, прошлепали по деревянным подмосткам перед баром, ведущим к открытой двери. В тишине, нарушаемой лишь шорохом дождя да звоном капель по железной крыше, этот звук показался ему необычно громким.
Даже полумгла снаружи не подготовила его к темноте, которая стояла внутри, запах табачного дыма, годами застаивавшийся в этих тесных стенах, ударил ему в ноздри. С серого потолка свисало несколько изорванных и выцветших транспарантов с надписью «Feliz Navidad»[32].
– Что тебе здесь нужно?
От неприкрытой враждебности, которая сквозила в этом вопросе, у него заломило в висках. На него из-за длинной стойки, тянувшейся вдоль стены слева от него, недобро смотрела согбенная старуха.
– Cerveza[33].
Нимало не интересуясь его предпочтениями, она вытащила из холодильника бутылку и открыла ее. Потом поставила пиво на грязную щербатую стойку. Шбаланке потянулся за напитком, но она обхватила бутылку маленькой узловатой ручкой и повела подбородком. Он вытащил из кармана несколько скомканных купюр и положил их на стойку. Неподалеку что-то грохнуло, и оба вздрогнули. Впервые за все время у него закралась мысль, что столь враждебный прием может не иметь никакого отношения к раннему посетителю. Старуха схватила деньги, точно отрицая свой страх, и сунула их в сумку, висевшую поверх засаленного уипиля[34].
– Что-нибудь поесть у вас будет?
Пиво оказалось вкусным, но сейчас ему было нужнее другое.
– Суп из черных бобов.
Ответ женщины определенно был утверждением, а не приглашением. Его сопровождал грохот, снова раскатившийся по долине.
– А еще что?
Шбаланке огляделся и запоздало сообразил: что-то не так. В подобных местах обычно ошивались несколько старых пьяниц, ожидающих возможности выпить на дармовщину. А женщины, даже такие старые, как эта, редко работали в барах в таких маленьких деревушках.
– Ничего.
Он попытался найти в выражении ее лица ключ к происходящему, но оно было непроницаемо.
Еще один раскат грома превратился в негромкий рев моторов. Шбаланке отступил от стойки и принялся оглядываться в поисках неприметного пути к отступлению. Когда он снова обернулся к старухе, та стояла к нему спиной. Юноша бросился к двери.
Из армейских машин, остановившихся посреди площади, посыпались солдаты в зеленой форме. Спрыгнув на землю, они вскинули автоматы на изготовку, затем часть их, разбившись на пары, отправилась обыскивать дома, окружавшие площадь. Другие двинулись прочь.
Шбаланке скользнул вдоль стены бара в безопасный переулок. Если он сумеет добраться до джипа, у него появится шанс удрать. Он был уже на углу здания, когда один солдат заметил его. Услышав приказ стоять, он выскочил на улицу и, поскользнувшись в грязи, метнулся к джипу.
Фонтанчики грязи, которые автоматная очередь взметнула из земли перед ним, забрызгали его. Шбаланке вскинул руки, чтобы защитить глаза, и упал на колени. Не успел он подняться, как солдат с мрачным лицом ухватил его за локоть и поволок обратно на площадь; он пытался встать, но ноги оскальзывались в густой жиже.
Один из молодых солдат стоял, целясь из «узи» в голову Шбаланке, пока его, уложив лицом в грязь, обыскивали. Свою коллекцию древностей он спрятал в джипе, но солдаты отыскали в его кроссовках тайник с деньгами. Один из них передал ворох банкнот лейтенанту, тот брезгливо поморщился при виде их состояния, но тем не менее сунул себе в карман. Юноша не возражал. Превозмогая боль, которая начала раскалывать его череп, когда он убегал от солдат, он пытался придумать, что бы ему такого сказать, чтобы выкрутиться. Если они узнают, что джип краденый, его песенка спета.
Очередная автоматная очередь заставила его поморщиться. Он чуть приподнял голову; солдат, который держал его, отошел ровно настолько, чтобы ему удалось разглядеть, как из обшарпанной желтой школы на западной стороне площади вытаскивают еще одного человека, вдогонку ему неслись детские крики. Второй пленник тоже был индеец, высокий, в съехавших набок очках на узком лице. Двое конвоиров позволили ему встать на ноги, прежде чем подвести к лейтенанту.
Перед тем как взглянуть в закрытые солнечными очками глаза лейтенанта, учитель поправил свои очки. Шбаланке понял, что ему несдобровать: его соплеменник намеренно пытался разозлить офицера. Это могло привести к еще более плачевному положению, чем то, в котором они уже оказались.
Махнув рукой, лейтенант сбил очки с лица учителя. Когда тот наклонился, чтобы поднять их, последовал удар в висок. Не обращая внимания на кровь, стекавшую по лицу на белую рубаху европейского покроя, учитель вновь надел очки. Правая линза треснула.
Шбаланке начал высматривать путь к побегу – он надеялся, что его конвоир занят сейчас другим. Однако когда он покосился на солдата с «узи», то увидел, что тот не сводит с него глаз.
– Ты коммунист.
Это было утверждение, а не вопрос. Прежде чем учитель успел ответить, лейтенант с досадой посмотрел на здание школы – дети все еще продолжали кричать. Он кивнул стоявшему слева от него солдату, и тот, не целясь, дал очередь по зданию. Зазвенело стекло, посыпалась штукатурка, изнутри донеслось несколько вскриков, потом все стихло.
– Ты – изменник и враг Гватемалы.
Офицер снова ударил учителя в висок. При виде крови Шбаланке вдруг замутило.
– Где остальные изменники?
– Нет никаких других изменников. – Учитель пожал плечами и улыбнулся.
– Фернандес, церковь.
Лейтенант обратился к солдату, который курил сигарету, привалившись к одному из грузовиков. Фернандес выкинул окурок и вскинул толстую трубу, прислоненную к грузовику рядом с ним. Пока он целился, еще один из людей, толпившихся вокруг машин, вложил снаряд в гранатомет.
Обернувшись к старой церквушке в колониальном стиле, Шбаланке впервые за все время увидел деревенского священника, который стоял неподалеку и спорил с одной из поисковых команд: солдаты держали в руках серебряные подсвечники. Гранатомет изрыгнул снаряд, долю секунды спустя раздался взрыв, и церквушка стала оседать. Солдаты, стоявшие рядом с ней, видели, как это произошло, и бросились на землю. Священник упал – от ударной волны или от ран.
Дождь мешался с кровью на лице учителя и, стекая вниз, пятнал рубаху розовым. Шбаланке больше ничего не видел. Боль усилилась и стала такой острой, что он скорчился в грязи, поджимая колени к груди. Что-то происходило. Должно было происходить, потому что никогда еще он не чувствовал такого страха. Он знал, что умрет. Проклятые древние боги привели его сюда на смерть.
Он едва услышал приказ отвести его к школе вместе с учителем. Почему-то тот факт, что офицер даже не удосужился допросить его, показался юноше самым худшим унижением.
Шбаланке стоял, прижимаясь спиной к уже покрытой выбоинами от пуль стене, и его колотило. Солдаты оставили их и отошли прочь, подальше от линии огня. Боль накатывала волнами, изгоняя страх, изгоняя все, кроме невыносимой муки, терзавшей его тело. Он посмотрел сквозь шеренгу солдат, готовившихся к расстрелу, на радугу, которая расцвела между яркими малахитово зелеными горами – вот и солнце выглянуло. Учитель похлопал его по плечу.
– Тебе плохо?
Юноша молчал, пытаясь собраться с силами и не рухнуть наземь.
– Видишь, у бога тоже есть чувство юмора. – Этот ненормальный улыбнулся ему, как плачущему ребенку.
У него нашлись ругательства на языке, который был ему неизвестен до того сна о Шибальбе.
– Мы умираем за наш народ. – Учитель гордо вскинул голову и взглянул прямо в дула ружей, которые нацелили на них.
– Нет. Хватит!
Шбаланке бросился на ружья в тот самый миг, когда они выстрелили. От его рывка учителя бросило на колени. Уже в движении Шбаланке какой-то крошечной частью своего мозга отметил, что страшная боль прошла. Когда пули понеслись навстречу своей цели, он почувствовал себе таким сильным, таким могущественным, каким не чувствовал себя никогда.
Пули ударили в него.
Мгновение он подождал наступления неотвратимой боли и окончательной темноты. Ничего не произошло. Юноша посмотрел на солдат; те таращились на него дикими глазами. Затем часть из них побросали оружие и побежали. Немногие остались на своих местах и продолжали палить, глядя на лейтенанта, который медленно пятился к грузовику и звал Фернандеса.
Подняв с земли камень, он что было силы запустил им в один из грузовиков. Булыжник попал в голову какому-то солдату, раздробил череп и забрызгал спасавшихся бегством людей кровью и мозгами, после чего отлетел к грузовику. Попадание в солдата несколько замедлило его скорость, он угодил в бензобак, и машина взлетела на воздух.
Шбаланке, который в этот момент несся на солдат, остановился и уставился на картину пожара. Охваченные огнем люди – те, что укрылись за грузовиком, – отчаянно кричали. Все напоминало эпизод из какого-нибудь американского фильма, которые он смотрел в городе. Но в фильмах не воняло бензином. И не пахло горящим брезентом и резиной, сквозь которые пробивалась резкая вонь горелой плоти. Юноша попятился.
Откуда-то издалека, словно сквозь толстый слой ваты, он почувствовал, как кто-то схватил его за руку. Шбаланке обернулся, намереваясь ударить противника. Учитель смотрел на него сквозь треснувшие стекла очков.
– Se habla espanol?[35]
Он потянул его с площади на одну из боковых улочек.
– Si, si.
Что происходит? Неужели видение наделило его необыкновенными возможностями? Юноша против воли расслабился и почувствовал, как уходят из него силы. И начал клониться к стене облупленного светло-красного здания.
– Madre de Dios, нам нельзя останавливаться! – Учитель продолжал тащить его. – Они приведут артиллерию. Ты отлично обращаешься с пулями, но сможешь ли отразить снаряды?
– Не знаю…
Он на миг остановился, чтобы подумать об этом.
– Потом выясним. Идем.
Теперь, когда страх смерти отступил, он чувствовал себя так, как будто лишился не только этого странного нового могущества, но и обычных сил. Юноша взглянул на лесистый склон горы в конце улицы, до которого было так далеко!.. Деревья означали безопасность. Солдаты ни за что не сунутся за ними в лес, где их могут поджидать в засаде партизаны.
Учитель потащил его прочь от дома и, поддерживая под мышки, увлек в направлении зеленого убежища. Они срезали путь между двумя маленькими домишками и свернули в сторону, в узкий грязный переулок, который разделял дощатые и оштукатуренные строения. Теперь Шбаланке кое-как передвигался сам, оскальзываясь и оступаясь в предательской коричневой грязи. За садиками переулок превратился в тропку, ведущую по крутому склону вверх, в заросли деревьев. До опушки им предстояло пройти по открытому пространству по меньшей мере пятнадцать метров, где все просматривалось как на ладони.
Он наткнулся на своего спутника – тот резко остановился и заглянул за угол дома слева.
– Чисто. – Учитель по-прежнему не отпускал его руку. – Бежать можешь?
– Si.
После сумасшедшей перебежки юноша рухнул, едва они углубились в лес. Растительность здесь была достаточно густой, чтобы их не заметили, если они будут сидеть тихо и неподвижно. Они слышали, как внизу препираются солдаты, потом подошел сержант и приказал им возвращаться на площадь. Вместо них предстояло умереть кому-то из деревенских. Учитель заметно нервничал. Шбаланке гадал – это из-за человека, ставшего их невольной жертвой, или из-за собственного неожиданного избавления? Пуля в спину – далеко не так романтично, как расстрел.

Учителя звали Эстебан Акабаль, он был пламенный коммунист и борец за свободу. Шбаланке без единого комментария выслушал длинную лекцию о пороках нынешнего правительства и о грядущей революции. Единственное, что его интересовало, – откуда Акабаль берет силы идти дальше. Когда он наконец замедлил шаг, тяжело дыша после очередного отрезка трудного подъема, Шбаланке спросил его, почему он сотрудничает с ладино.
– Необходимо объединиться ради общего блага. Разобщенность между киче и ладино создает и поощряет режим угнетателей. Она искусственна, и как только ее не станет, ничто больше не сможет встать на пути у естественного желания рабочего человека объединиться со своим товарищем-рабочим.
На ровном отрезке пути оба остановились передохнуть.
– Ладино будут использовать нас, и ничто не изменит ни их чувств, ни моих. – Шбаланке покачал головой. – У меня нет желания вступить в твою армию рабочих. Как мне выбраться на дорогу до города?
– Тебе нельзя идти по большой дороге. Солдаты пристрелят тебя, едва увидят. – Акабаль взглянул на ссадины и синяки, которые его спутник заработал во время подъема. – Похоже, твой талант весьма избирателен.
– Думаю, никакой это не талант. – Юноша вытер с джинсов засохшую кровь. – Я видел сон про богов. Там они дали мне имя и силу. После этого сна я смог сделать… то, что сделал в Хепоне.
– Это нортеамерикано дали тебе эти силы. Ты – тот, кого они называют тузом. – Акабаль пристально оглядел его. – Так далеко к югу от Соединенных Штатов их, насколько мне известно, очень немного. На самом деле это болезнь. Один рыжеволосый инопланетянин из космоса занес ее на Землю. Или так они утверждают, поскольку биологическое оружие объявлено вне закона. Большинство из тех, кто заразился ею, погибли. Другие изменились.
– Я видел их среди нищих в городе. Иногда это было ужасное зрелище. – Шбаланке пожал плечами. – Но я не такой.
– Нортеамерикано поклоняются этим тузам. – Учитель покачал головой. – Типичная эксплуатация народных масс фашистскими средствами массовой информации. – Неожиданно он схватил его за руку. – Знаешь, ты можешь оказаться очень полезным для нашей борьбы! Элемент мифологии, связь с прошлым нашего народа. Это может быть полезно, очень полезно.
– Не думаю. Я иду в город. – Юноша вдруг вспомнил о сокровищах, которые оставил в джипе. – После того, как вернусь в Хепон.
– Ты нужен народу. Ты можешь стать великим вождем.
– Я уже это слышал.
Предложение было заманчивым, но ему хотелось стать кем-то большим, нежели вождь народной армии. Теперь, когда у него есть эта сила, он может сделать что-то настоящее, заработать деньги. Но сначала нужно добраться до Гватемалы.
– Позволь мне помочь тебе.
На лице Акабаля застыло напряженное желание, как на лицах студенток, когда им хотелось переспать, как сказала одна из них, с неплохой копией жреца майя. В сочетании с кровью, запекшейся на его лице, оно делало учителя похожим на дьявола во плоти. Шбаланке попятился.
– Нет, спасибо. Я намерен утром вернуться в Хепон, забрать свой джип и уехать. – Он повернулся и зашагал по тропе обратно. Потом, не останавливаясь, бросил через плечо: – Спасибо тебе за помощь.
– Уже темнеет. Ночью ты ни за что не найдешь дороги назад! Мы забрались довольно далеко, они даже с подкреплением не решатся преследовать нас. Сегодня переночуем здесь, а завтра утром двинемся обратно в деревню. Нам ничего не грозит. У лейтенанта уйдет по меньшей мере день на то, чтобы объясниться по поводу потери грузовика и получить подкрепление.
Юноша остановился и обернулся.
– Не будешь больше твердить об армиях?
– Нет, даю слово. – Акабаль улыбнулся.
– У тебя есть что-нибудь съестное? Я очень проголодался.
Шбаланке даже не помнил, чтобы когда-нибудь в жизни ему так хотелось есть, даже в худшие дни его детства.
– Нет. А вот если бы мы были в Нью-Йорке, ты мог бы пойти в ресторан, который называется «Козырные тузы». Он только для таких, как ты…
Пока его спутник расписывал жизнь, которую тузы ведут в Соединенных Штатах, юноша набрал веток, чтобы не замерзнуть на сырой земле, и улегся на них. Заснул он задолго до того, как учитель закончил свою речь.
Утром они спозаранку двинулись в обратный путь. Акабаль набрал немного орехов и кое-каких съедобных растений, но Шбаланке все еще терзали голод и боль. И все же это не помешало им добраться до деревни за куда меньшее время, чем им понадобилось накануне, чтобы взобраться по склону.

Хун-Ахпу обнаружил, что ватные подушечки – вещь неудобная, поэтому свернул их и привязал на спину. День и ночь он шел без сна, и наконец на рассвете впереди замаячила деревушка, которая, судя по всему, была лишь немногим больше его собственной. Хун-Ахпу остановился и обвязался подушечками – как это тогда сделал Хосе.
«Теперь я похож на воина и игрока в мяч», – подумал он и гордо вскинул голову.
На тропинке, которая бежала меж крытых соломой домишек, появился старик. Он приветствовал Хун-Ахпу на языке, который походил на речь его народа, но все же не совсем совпадал с ней. Оказалось, что перед ним т’о’охил – «хранитель деревни». Добрую минуту он в задумчивости смотрел на юношу, прежде чем пригласил его в свой дом, самый большой дом из всех, в которые когда-либо входил Хун-Ахпу.
Пока большинство жителей деревни терпеливо ждали на улице, когда хранитель расскажет им о утреннем госте, двое мужчин, старый и молодой, пили кофе. Поначалу разговаривать было трудно, но вскоре Хун-Ахпу начал понимать произношение старика и смог поведать ему о себе и своей миссии. Когда юноша закончил, т’о’охил откинулся на подушках и позвал к себе трех своих сыновей, они замерли у него за спиной, прислушиваясь к словам отца:
– Я верю, что ты Хун-Ахпу, вернувшийся к нам. Грядет конец света, и боги послали к нам вестника. – Т’о’охил сделал знак одному из своих сыновей, карлику, выйти вперед. – Чан К’ин пойдет с тобой. Как видишь, боги отметили его, и он говорит с ними от нашего имени. Если ты хак, истинный, он поймет это. Если же нет, он тоже поймет.
Карлик, остановившись рядом с ним, оглянулся на отца и кивнул.
– Бол тоже пойдет с вами. – При этих словах самый младший сын сердито посмотрел на отца. – Он терпеть не может наше прошлое и не будет верить вам. Однако он чтит меня и станет защищать брата в ваших странствиях. Бол, возьми ружье и собери все, что тебе понадобится. Чан К’ин, я буду говорить с тобой. Останься. – Старик поднялся. – Я расскажу деревне о твоем видении и о вашем путешествии. Возможно, найдутся те, кто пожелает сопровождать вас.
Хун-Ахпу вышел вместе с ним из дома и стоял молча, пока т’о’охил рассказывал жителям деревни, что их гость идет вслед за видением и к нему следует относиться с почтением. После этого большая часть народу разошлась, но несколько человек остались, и Хун-Ахпу рассказал им о своем поиске. Юноша старался не задерживаться на них взглядом: его несколько пугало и раздражало то, что на них были штаны и рубахи, как у ладино, а не длинные туники лакандонов.
Когда Чан К’ин и Бол, облачившиеся в традиционную деревенскую одежду и нагруженные припасами, пришли за ним, его слушали всего трое мужчин. Увидев сыновей хранителя, троица зашагала прочь, переговариваясь между собой.
Чан К’ин был спокоен. На его лице не отражалось никаких чувств, ни намека на то, что ему не хочется пускаться в путь. Его брата, однако, приказ отца явно злил. Хун-Ахпу задался вопросом, не пустит ли Бол ему при первой же возможности пулю в затылок, чтобы вернуться к прежней жизни. Однако даже это обстоятельство ничего не меняло. У него не было выбора, он должен был продолжать путь, который избрали для него боги. Хотя он, конечно, испытывал дурные предчувствия из-за того, что боги поручили ему находиться в обществе столь кричаще разодетых людей. Яркая вышивка более подходит ладино, настоящие мужчины должны одеваться скромнее, как принято у его народа. Без сомнений, на пути к брату ему предстояло увидеть много такого, чего он не видел прежде. А еще – оставалось надеяться, что уж его-то брат знает толк в одежде.

На спуск с гор ушло куда меньше времени, чем на подъем. После перехода продолжительностью в несколько часов, начатого на заре, Шбаланке и Акабаль снова очутились в Хепоне. На этот раз в городке оказалось полно народу. При взгляде на остатки грузовика на площади молодой человек ощутил прилив гордости. Но слишком поздно он задумался о цене, которую город заплатил за его побег, – когда поймал на себе сердитые взгляды кое-кого из мужчин, когда заметил заплаканные, полные ненависти лица многих женщин. В окружении такого количества народу, под конвоем Акабаля, который крепко держал его за локоть, у него почти не было надежды добраться до джипа и бежать.
Их появление в баре, который сегодня превратился в место сбора горожан, было встречено отнюдь не молчанием: одни требовали его смерти, в то время как другие провозглашали его героем. Шбаланке боялся раскрыть рот. Он стоял в сторонке, прислонившись к стойке, а Акабаль забрался на нее. Учителю пришлось обменяться несколькими взаимными окриками и оскорблениями на языке киче и испанском, чтобы завладеть вниманием всех собравшихся.
Юноша был так поглощен наблюдением за людьми, стремясь уловить признаки готовящегося насилия, что до него не сразу начал доходить смысл эмоционального выступления Акабаля. Речь шла о Шбаланке и его миссии, которую оратор сопоставил с христианским Вторым пришествием и концом света, который предсказали древние жрецы.
«Шбаланке, утренняя звезда, явился как предтеча новой эры, в которую индейцы вернут себе свои исконные земли и станут властвовать над ними, как властвовали столетия назад. Погибель грядет лишь для ладино и нортеамерикано, не для майя, которые унаследуют Землю. Киче не должны больше слушать чужаков, социалистов, коммунистов и демократов. Они должны вернуться к истокам или пропадут навеки. А Шбаланке – это знак свыше. Боги наделили его особой силой…»
Совершенно сбитый с толку, молодой человек вспомнил, как Акабаль объяснял ему, что его способности – результат болезни.
«… Но даже сын божий не может в одиночку победить захватчиков. Он был послан сюда, чтобы собрать последователей, воинов, которые будут сражаться на его стороне, пока не отвоюют все, что ладино и столетия украли у них».
Закончив, Акабаль затащил Шбаланке на стойку и спрыгнул вниз, оставив невысокого юношу в грязной футболке и голубых джинсах в одиночестве над переполненным залом. Учитель повернулся к нему лицом, вскинул кулак и принялся скандировать его имя. Сначала медленно, затем со всевозрастающим пылом, люди в зале подхватили призыв; во вскинутых кулаках многих были зажаты винтовки.
Оказавшись один на один с собственным именем, от которого сотрясался зал, Шбаланке нервно глотнул, разом забыв про голод. Пока что он еще был не готов стать вождем, и это вовсе не так рисовалось ему в воображении. На нем не было щегольской формы, а эти скандирующие люди вовсе не походили на ту вымуштрованную и превосходно управляемую армию, которая должна была привести его к власти и усадить в президентское кресло. Все глаза были устремлены на него, и в них горело выражение, которого ему еще никогда не доводилось видеть. Это было преклонение и доверие. Чувствуя дрожь во всем теле, он медленно поднял кулак и отсалютовал им и богам. А сам вознес безмолвную молитву, чтобы не провалить с треском всю эту затею.
Грязный маленький человечек, он понимал, что теперь стал единственной их надеждой. И, случайное ли порождение болезни нортеамерикано или дитя богов, он поклялся всем божествам, которых признавал, майя и европейским, Иисусу, Марии и Ицамне, что сделает для этих людей все, что может.
Но его брату Хун-Ахпу, наверное, приходится не так тяжко.

Они покинули деревню, и, пока Хун-Ахпу снимал свои ватные доспехи, к ним присоединился еще один попутчик – из тех мужчин, которые слушали его у дома хранителя деревни. Теперь они молча шли по Петенскому[36] лесу, каждый наедине со своими мыслями. Передвижение было медленным из-за Чана К’ина, впрочем, карлик явно привык обходиться без помощи окружающих. В деревушке, где жил Хун-Ахпу, карликов не было, но все знали, что эти маленькие человечки приносят удачу и выражают волю богов. Хосе частенько говорил, что лучше бы Хун-Ахпу родился карликом, раз уж боги отметили его своей печатью.
В полдень они сделали привал. Хун-Ахпу смотрел на солнце, своего тезку, висящее в центре неба, когда услышал чьи-то шаги. Чан К’ин подковылял к нему, его лицо было по-прежнему непроницаемым. Они несколько минут просидели рядом в молчании, потом карлик произнес:
– Завтра, на рассвете, жертвоприношение. Боги желают убедиться, что ты достоин их выбора.
Его огромные черные глаза пристально смотрели на юношу, тот кивнул в знак согласия. Карлик поднялся и зашагал обратно, туда, где сидел его брат. У Бола все еще было такое лицо, как будто он желал Хун-Ахпу смерти.
После полудня они снова пустились в долгий и жаркий путь. Когда они добрались до Яльпины, уже почти стемнело. Первым в деревню отправился Чан К’ин, и спустя некоторое время явился посланный им мальчишка. Старейшины разрешили войти всем остальным.
Ребятишки хихикали и насмехались над ватными доспехами Хун-Ахпу, пока матери не зашикали на них. Обращаясь к собравшимся жителям деревни, юноша заговорил о своем предназначении, которое вело его на поиски брата, с кем на пару ему было предначертано возродить их индейскую культуру. Люди согласно кивали головами – у них тоже были предзнаменования, пятнадцать лет назад здесь родился ребенок в переливчатом оперении лесной птицы.
Девочку по имени Мария вытолкнули из толпы вперед. Она оказалась красавицей, а перья, покрывавшие ее голову вместо волос, лишь усиливали это впечатление. Он взял ее за руку, и девочка встала рядом с ним. Мария сказала, что давно ждет его и Хун-Ахпу именно тот человек.
В тот вечер в доме родителей девочки, где остановились Хун-Ахпу и Чан К’ин, перебывали многие жители деревни – приходили поговорить с ними о будущем. Мария ни на шаг не отходила от Хун-Ахпу, пока они не легли спать у очага.
Перед рассветом карлик разбудил Хун-Ахпу, и они двинулись в лес, оставив Марию дома собираться в путь. Юноша захватил с собой только свой мачете, а Чан К’ин – узкий европейский нож. Взяв у карлика нож, Хун-Ахпу преклонил колени, вытянул руки ладонями вверх. Правая, с уже поджившим шрамом трехдневной давности, дрожала в предвкушении. Не морщась и не колеблясь, он вогнал нож в ладонь правой руки и оставил его там; голова его запрокинулась, тело забилось в экстазе.
Недвижимо, если не считать на миг расширившихся огромных глаз, Чан К’ин смотрел, как юноша ловит ртом воздух, как кровь сочится из его руки. Он оторвался от созерцания лишь затем, чтобы положить на землю под льющуюся кровь домотканую тряпицу. Затем вытянул шею, вглядываясь в широко раскрытые невидящие глаза Хун-Ахпу, словно стараясь увидеть в них его разум.
Через несколько минут юноша ничком упал на землю; Чан К’ин подхватил пропитанную кровью тряпицу и при помощи кремня и кресала развел небольшой костерок. Когда Хун-Ахпу пришел в себя, он подполз к огню и бросил подношение в огонь.
Дым поднимался в небо навстречу встающему солнцу.
– Что ты видел? – Чан К’ин заговорил первым, застывшие черты лица не позволяли прочесть его мысли.
– Боги довольны мной, но мы должны идти быстрее и собрать больше людей. По-моему… я видел Шбаланке во главе армии народа. – Хун-Ахпу кивнул и стиснул ладони. – Такова их воля. Но нам предстоит еще долгий путь и много работы, прежде чем мы добьемся успеха. – Он взглянул на Чана К’ина.
Карлик сидел, широко раскинув коротенькие ножки и подперев подбородок рукой.
– Сейчас мы вернемся в Яльпину и поедим. – Он с трудом поднялся на ноги. – Я видел тут несколько грузовиков. Мы возьмем один – так нам проще будет передвигаться по дорогам.
Их разговор прервала Мария, которая, запыхавшись, вбежала на поляну.
– Кацик[37] хочет говорить с вами! Из соседней деревни явился гонец. Армия прочесывает всю округу в поисках повстанцев. Вы должны немедленно уходить.
Она тряхнула перьями, и они блеснули в первых лучах солнца. Хун-Ахпу кивнул ей.
– Встретимся в деревне. Приготовься идти с нами. Ты будешь знаком для других.
Юноша закрыл глаза, сосредоточиваясь. Деревья за поляной начали превращаться в дома Яльпины. Казалось, деревушка растет навстречу ему. Последнее, что он увидел, было удивленное лицо Чана К’ина и Мария, упавшая на колени.
К тому времени, когда Чан К’ин с Марией вернулись в Яльпину, он уже поджидал их. После завтрака Хун-Ахпу и его товарищи пустились в путь на старом грузовом «фордике», который покатил их на юг по дороге, ведущей в столицу. Кроме Марии к ним присоединилось еще с полдюжины мужчин из Яльпины. Остальные, кто решил поддержать их дело, разошлись по другим индейским деревушкам, в Петен и на север, в Мексику, где ждали десятки тысяч индейцев, изгнанных из родных домов подлыми ладино.

Армия Шбаланке разрасталась по мере того, как он приближался к Гватемале. В точности как история о его деяниях в Хепоне. Когда он хотел пресечь небылицы, Акабаль объяснил ему, как важно, чтобы народ поверил в эти фантастические россказни. Пришлось согласиться с доводами учителя. Однако роль вождя народа не совсем соответствовала его ожиданиям.
Джип вместе с тайничком никто не тронул, и теперь машина возглавляла разномастную колонну старых дребезжащих колымаг. Они уже собрали несколько сотен последователей, каждый из которых был вооружен и рвался в бой. В Хепоне его снабдили местными штанами и рубахой, но в каждом городке и деревушке, мимо которых они проезжали, был свой наряд и свои узоры. Их жители считали своим долгом вместе с мужьями и сыновьями подарить ему одежду, а он чувствовал себя обязанным надевать ее.
Теперь ряды его армии пополнились женщинами. Большинство решили не расставаться со своими мужьями, но были и такие, которые пришли ради борьбы. Шбаланке это не нравилось, но Акабаль оказывал им радушный прием.
Много времени они тратили на то, чтобы раздобыть провизию, их также не оставляли тревожные мысли о том, что случится, когда правительственные войска ударят по ним. И Шбаланке, и Акабаль сходились во мнениях, что они продвинулись слишком далеко и слишком легко.
По дороге на Закуальпу их ожидало неприятное известие – согласно донесениям разведчиков, впереди повстанцев караулили два танка и пять бронетранспортеров, две сотни тяжеловооруженных солдат были готовы остановить продвижение противника при помощи легкой артиллерии и реактивных снарядов.
Шбаланке и Акабаль созвали партизанских командиров, которым уже доводилось участвовать в боевых действиях. Их старые винтовки и дробовики не могли сравниться с армейскими «М 16» и реактивными снарядами. Ничего другого не оставалось, как только использовать опыт партизанской войны. Было принято решение разбить войско на команды и отправить их на холмы, окружавшие Закуальпу. В соседний с Закуальпой городок послали людей привести еще бойцов, но им требовалось время, чтобы кружными путями добраться до города и вернуться обратно. Шбаланке отвели роль вдохновителя. Если он выдержит это испытание, значит, является истинным вождем. Если проиграет, значит, он привел людей на гибель.
Юноша вернулся к своему джипу и вытащил из ящика под водительским сиденьем шип ската. Акабаль предложил отправиться в джунгли вместе с ним, но Шбаланке велел ему остаться. На самом деле он до смерти боялся, что сила не вернется к нему. Ему нужно было время принести еще одну жертву… да что угодно, лишь бы удалось сфокусироваться на силе, которую он ощутил тогда и не чувствовал с тех самых пор.
Шбаланке отыскал крохотную полянку, окруженную кольцом деревьев, и уселся на землю. Он попытался восстановить то ощущение, которое было у него перед предыдущим видением. А вдруг дело в выпивке? Он положил на землю одну из белых хлопчатобумажных рубах, которые ему надарили по пути. Затейливый узор, украшавший ее, был сделан при помощи одной-единственной ярко-красной нити. Где же ему на этот раз взять кровь? Он перебрал в уме список священных частей тела, затем обтер изогнутый шип полой рубахи и выпятил нижнюю губу. Вознося молитвы всем богам, каких только мог вспомнить, он воткнул шип в губу, чуть приподнял его, чувствуя, как колючки рвут плоть, и надавил еще. Потом склонился над рубахой так, чтобы кровь текла по черному шипу на белую рубаху, оставляя на ней новые узоры. Когда на рубаху упали последние капли, он нажал на шип и вытащил его из губы. Рот наполнился тошнотворным медным привкусом крови, к горлу подкатила тошнота. Зажмурившись и сжав кулаки, юноша овладел собой, а потом спустя некоторое время при помощи все той же зажигалки поджег рубаху.
На этот раз он не видел никаких снов о Шибальбе. И вообще никаких снов. Но от дыма и потери крови опять рухнул в обморок. А когда очнулся, луна стояла высоко и больше половины ночи осталось позади. На этот раз его не мучило похмелье, боль не разрывала мышцы, привыкая к новым, бродившим в нем силам.
Он поднялся, прошел по поляне к самому большому дереву и ударил кулаком по стволу, оно взорвалось и опало на землю дождем из щепок и ветвей. Шбаланке поднял лицо к звездам и возблагодарил богов.
Юноша отправился обратно в лагерь, как вдруг на утоптанную тропку вышел незнакомец. На мгновение Шбаланке испугался, но мужчина, оказавшийся часовым, поклонился ему, а затем, держа винтовку наготове, проводил его к джипу.
Остаток ночи шум приготовлений не давал спать всем, кроме самых закаленных ветеранов. Акабаль расхаживал рядом с джипом, прислушиваясь к реву двигателей подтягивавшихся на позиции танков; в горах шуму вторило эхо. Шбаланке некоторое время молча смотрел на него, затем попытался ободрить:
– Я справлюсь с ними. Я чувствую это. Все, что нужно, – просто попасть в них камнями.
– Ты не сможешь защитить всех. Неизвестно даже, сможешь ли ты защитить себя самого. У них снаряды, много снарядов. У них танки. Как ты собираешься справляться с танками?
– Мне говорили, что их слабое место – гусеницы. – Шбаланке пристально посмотрел на учителя. – Акабаль, с нами боги. С вами я.
– С каких это пор ты стал богом?
– Думаю, я всегда это знал. Просто понадобилось время, чтобы другие поняли мое могущество. – Юноша мечтательно возвел глаза к небу. – Утренняя звезда. Это ведь я.
– Матерь божья! Да ты сошел с ума!
Их прервал гонец, приблизившийся со стороны городка, и усилившийся шум внизу.
Партизанские командиры опять собрались на совещание, где Акабаль еще раз озвучил роль Шбаланке в осуществлении плана.
– До моста за тобой поедут пустые грузовики и примут вражеский огонь на себя. Но несколько секунд спустя придется оказать им более активное сопротивление. Дело за тобой. Огонь, который откроешь ты, защитит наших снайперов в горах.
Камни уложили на прочные салазки, которые привязали к джипу. Светало, водители завели двигатели. Акабаль подошел к джипу.
– Постарайся не дать себя убить. Ты нужен нам.
Он протянул руку на прощание.
– Не волнуйся. Все будет отлично. – Шбаланке коснулся плеча учителя. – Уходи в горы.
Юноша поехал вперед, тем самым давая сигнал двигаться колонне, выстроившейся на узкой дороге. Завернув за поворот, он увидел впереди мост и по обеим его сторонам – танки. Их пушки ответили огнем на появление противника; Шбаланке выскочил из джипа и откатился в сторону; его потяжелевшее тело оставило выбоины в дорожном покрытии. Обломки взорвавшегося джипа не причинили ему никакого вреда, и все же он, добираясь до салазок со своими снарядами, инстинктивно пригибал голову к земле. Схватив первый камень, юноша подбросил его в воздух и ударил по нему ладонью; камень со свистом полетел вверх и врезался в склон над войсками. На солдат посыпалась земля, но больше ничего не произошло. Надо лучше прицеливаться! Следующий камень порвал гусеницу танка слева. Еще один заклинил орудийную башню так, что она перестала поворачиваться. Повстанцы открыли огонь, Шбаланке осыпал ряды наступающих градом камней и видел, как падали сраженные им люди. Повсюду кровь, ее было столько, сколько он никогда не видел за всю свою жизнь. И он… продолжал швырять камни так быстро, как только мог.
Пули отскакивали от его тела, Шбаланке отбросил осторожность и встал перед нападавшими в полный рост. Его снаряды-камни наносили определенный ущерб, но все же больше жертв артиллерийского огня насчитывалось в рядах индейцев, оккупировавших горные склоны над солдатами.
Несмотря на всю свою силу, второй танк остановить не удалось. Он бросал камни не под тем углом – ни один из них не смог долететь до танка.
В шум боя вклинился новый звук. Вертолет стремительно пронесся над самым полем сражения. Теперь у вражеской армии появится преимущество в воздухе, из-за которого могут погибнуть его люди. Шбаланке потянулся за камнем и обнаружил, что остались только самые маленькие обломки. Он принялся обшаривать землю в лихорадочной попытке найти что-то такое, что можно бросить; отчаявшись, оторвал кусок искореженного металла от остова джипа и запустил им в вертолет. Попадание оказалось точным, и огненный шар, еще миг назад бывший воздушной машиной, рухнул в ущелье, языки пламени взвились выше моста.
Двигатель уцелевшего танка взвыл, набирая обороты, и эта громадина дала задний ход. Солдаты освободили танку дорогу и тоже начали отступление. Теперь Шбаланке мог без помех прицелиться по бронетранспортерам. Оторвав от джипа еще две железяки, он подбил два из них. И тут он увидел сцену, которая положила конец всем его фантазиям о том, как он станет великим воином. С горы на удалявшийся танк спрыгнул мальчишка. Он распахнул люк и, прежде чем его сразила пуля, успел бросить внутрь гранату. За миг до того, как танк взлетел в воздух, мертвое тело распласталось на отверстии люка, словно флаг поверх гроба. Потом все исчезло в пламени.
С отступлением солдат бой на мосту утих сам собой, и из леса к мосту потянулись индейцы. Тишину нарушали лишь стоны раненых да пение птиц, которые вернулись в свои гнезда вместе с затишьем.
Навстречу Шбаланке выскочил Акабаль, не скрывавший своей радости.
– Мы победили! Получилось! Ты был великолепен.
Учитель сгреб его в охапку и затряс, но затем отпустил, заметив грустное выражение лица.
– Слишком много крови.
Гибель мальчишки мешала радоваться победе.
– Но это кровь ладино. Вот что важно.
– Не вся.
Услышав этот разговор, один из их сподвижников подошел к ним.
– Но достаточно. – Он пристально взглянул на Шбаланке. – Ты ничего подобного раньше не видел, да? Не показывайся людям в таком виде. Ты герой. Это твоя обязанность.
– Древние боги славно попируют сегодня. – Юноша окинул взглядом пролет моста, земля за которым была усеяна мертвыми телами. – Быть может, ничего иного они и не желают.

Журналисты отыскали их раньше армии. Хун-Ахпу, Чан К’ин и Бол стояли у своей палатки, наблюдая за двумя вертолетами, которые показались над горами на юге. Один приземлился на площадке, где прошлой ночью отплясывали и произносили речи. Второй – неподалеку от лошадей. Хун-Ахпу как-то раз видел самолет ладино, но такие странные машины – никогда. Опять эти ладино попрали законы природы в попытке сравняться с богами!
Вокруг вертолетов начала собираться толпа. Лагерь состоял из нескольких палаток и горстки старых, едва не разваливавшихся на ходу грузовиков, но сейчас в нем жили сотни людей, многие из них были отмечены богами и не могли присоединиться к товарищам без посторонней помощи. Видеть столько боли было грустно, и все-таки Хун-Ахпу чувствовал себя сильным и твердо решил пройти путь, предопределенный богами.
Подошла Мария и положила ладонь ему на руку, крохотные перышки, покрывавшие ее, легонько касались его кожи.
– Что им нужно от нас? – с тревогой спросила она.
Ей уже доводилось сталкиваться с тем, как воспринимают ладино отмеченных богами.
– Они хотят согнать нас в один из своих цирков, устроить себе потеху, – сердито ответил Чан К’ин.
– Мы узнаем, что им нужно, Мария. Не бойся их. У них нет ни сил, ни истинных душ. – Хун-Ахпу погладил девушку по плечу. – Останься здесь и успокой людей.
Хун-Ахпу и Чан К’ин направились к тому вертолету, что приземлился в центре лагеря. Бол следовал за ними, столь же молчаливый, как и всегда, с винтовкой в руке, и смотрел на людей с камерами, которые высыпали из странной машины и стояли, разглядывая притихшую толпу индейцев перед ними. Лопасти вертолета остановились, и тишину не нарушал почти никакой шум.
Трое мужчин медленно пробрались сквозь толпу. Они старались не двигаться быстрее, чем их сторонники могли освободить им дорогу. Руки, лапы, крылья, щупальца тянулись к Хун-Ахпу на его пути. Он пытался коснуться каждого, но не мог остановиться, чтобы поговорить с ними, потому что знал – иначе он никогда не доберется до вертолета.
На каждом борту и на брюхе воздушной машины крупными буквами было выведено от руки: «ПРЕССА»; в глазах репортеров читались страх и отвращение. Когда один из отмеченных богами двинулся вперед, они дружно попятились. Откуда им знать, что избранники богов – более истинные люди, чем они сами. Такая слепота к истине была типична для ладино.
– Я Хун-Ахпу. Кто вы такие и зачем здесь?
Он задал вопрос на языке майя, потом повторил его по-испански. Камеры защелкали сразу же, едва его можно стало отличить от толпы.
– Господи Иисусе, да он и впрямь считает себя одним из этих героев близнецов.
Замечание на скверном испанском сделал один из мужчин перед ним.
– Я Хун-Ахпу, – повторил он.
– Том Петерсон, Эн-би-си, центральноамериканское бюро. Мы слышали, что вы здесь затеваете джокерский крестовый поход. Что ж, джокеры и индейцы. По всей видимости, это правда. – Высокий светловолосый мужчина взглянул через плечо Хун-Ахпу на толпу. По-испански он говорил со странным акцентом, медленно и протяжно. – Я так понимаю, вы тут за главного. Мы хотели бы поговорить о ваших планах. Может, где-нибудь здесь есть местечко потише?
– Мы будем говорить с вами здесь.
Чан К’ин снизу верх посмотрел на мужчину, одетого в белый хлопчатобумажный европейский костюм. Петерсон словно и не заметил карлика, стоявшего рядом с Хун-Ахпу. Их глаза встретились, и первым отвел взгляд Петерсон.
– Ладно. Здесь тоже сойдет. Джо, проверь, чтобы со звуком все было нормально.
Между Петерсоном и Хун-Ахпу вклинился еще один человек и ткнул в Петерсона микрофоном, ожидая следующих его слов. Но внимание Хун-Ахпу уже было занято другим. Репортеры из второго вертолета сообразили, чтo происходит на площадке в центре, и принялись проталкиваться сквозь толпу, чтобы добраться до Хун-Ахпу. Тогда он обратился к мужчинам и женщинам, которые держали свое оборудование подальше от его людей с таким видом, как будто переходят вброд реку.
– Остановитесь. – Юноша говорил на языке майя, но его голос привлек внимание как журналистов, так и его сторонников. Все глаза устремились к нему. – Бол, приведи их сюда.
Бол посмотрел на брата, прежде чем двинуться за репортерами. Толпа расступилась перед ним, сначала когда он шел в одну сторону, потом снова, когда он вел журналистов к их коллегам. Перед тем как вернуться к Хун-Ахпу и Чану К’ину, он махнул им винтовкой, требуя остановиться.
Петерсон снова начал задавать вопросы.
– Каково место вашего назначения?
– Мы идем в Каминальгую.
– Это совсем рядом с Гватемалой, да? Почему именно туда?
– Там я встречусь со своим братом.
– И что же вы собираетесь делать, когда встретитесь со своим братом?
Прежде чем Хун-Ахпу успел ответить на этот вопрос, вмешалась одна из женщин со второго вертолета.
– Максина Чен, Си-би-эс. Что вы думаете о победе вашего брата, Шбаланке, над солдатами, которых послали остановить его?
– Шбаланке сражается с армией?
– Вы не знали? Он идет через нагорье и привлекает на свою сторону все существующие индейские повстанческие группировки. Его армия вышла победительницей из всех столкновений с правительственными войсками. На нагорье введено чрезвычайное положение, но даже это не замедлило его продвижения. – Она обвела взглядом его сторонников. – На нагорье за каждым деревом прячется по повстанцу уже много лет. Здесь, в Петене, всегда было тихо. До сих пор. Какие цели вы преследуете?
Ее внимание вновь устремилось на него.
– Когда я увижу моего брата Шбаланке, мы решим, чего мы хотим.
– А тем временем что вы намерены сделать с армией, которую послали остановить вас?
Хун-Ахпу обменялся взглядами с Чаном К’ином.
– Вы что, и об этом не знаете? Господи, да они всего в нескольких часах пути! Почему, как вы думаете, мы так спешили добраться до вас?
Карлик принялся допрашивать Максину Чен.
– Сколько их и где они? – Бесстрастные черные глаза Чана К’ина впились в ее глаза.
– Человек шестьдесят; может, немного больше, здесь нет больших отря…
– Максина! – Петерсон утратил свою журналистскую беспристрастность. – Ради бога, не лезь в это дело. По твоей милости нас всех арестуют.
– Заткнись! Ты не хуже моего знаешь, что здесь многие годы творился геноцид. Эти люди наконец-то решили дать отпор. Тем лучше для них.
Она присела на корточки и начала чертить на земле карту для Хун-Ахпу и Чана К’ина.
– Я сматываю удочки.
Петерсон замахал рукой, и винт вертолета пришел в движение. Репортеры и операторы начали забираться в кабину или бросились к той машине, которая стояла на лугу.
Максина оторвалась от карты и подняла глаза на своего оператора.
– Роберт, оставайся со мной, это будет эксклюзив.
Оператор выхватил звуковую аппаратуру у техника, готового дать деру, и нацепил ее на себя.
– В один прекрасный день меня по твоей милости прихлопнут, и тогда мой призрак вернется и будет тебя преследовать.
Журналистка уже была поглощена картой.
– Но не сегодня же, Роберт? Разве ты видел у правительственных войск тяжелую артиллерию?
Понадобилось совсем немного времени, чтобы выяснить, каким оружием они располагают. У них имелось некоторое количество винтовок и дробовиков, большинство людей были вооружены мачете. Обсуждение дальнейшей стратегии вел Бол, и Хун-Ахпу поразился его опыту.
Предстояло иметь дело всего с несколькими десятками солдат, однако индейцы уступали им в опыте и вооружении. Бол предложил напасть на правительственные отряды, когда те выйдут из каньонов на равнину. Разделив всех людей на две группы, они смогут лучше воспользоваться особенностями местности. И где можно набраться этих познаний? Наверняка тихий и спокойный внешне молодой человек был повстанцем.
Отдав своим людям распоряжения относительно плана защиты, Хун-Ахпу предоставил муштровку Болу и совершил еще один обряд кровопускания. Он надеялся, что искренние молитвы дадут ему силу, в которой он нуждался, чтобы использовать свои богоданные способности и спасти людей. Боги должны быть на их стороне, или все они погибнут.
Вернувшись в лагерь, Хун-Ахпу обнаружил, что половина воинов, которым предстояло лицом к лицу встретиться с армией, уже вскочили в седла. Сев на своего коня, он помог устроиться у себя за спиной Чану К’ину. Потом кратко обратился к ждущим приказа индейским воинам со словами ободрения и велел доблестно сражаться во славу богов.
Увидев скачущих на них всадников, солдаты остановили грузовики прямо перед входом в ущелье и высадились. Высыпав из машин, они попали под огонь снайперов, которых Бол спрятал в зарослях. Атаку Хун-Ахпу встретила редкая цепочка людей. Слева и справа от них снайперские пули косили их товарищей. Лишь немногие, наплевав на смерть и не дрогнув, встретили несущуюся на них шумную толпу. Сержанты кричали на солдат, приказывая «сомкнуть ряды и стрелять по грязным индейцам!».
Всадники Хун-Ахпу не привыкли вести стрельбу, сидя верхом на скачущих конях, поэтому едва держались в седле и удерживали винтовки, целиться при этом у них не получалось. Как только солдаты это поняли, начался методичный расстрел противника. Хун-Ахпу видел, как страх и смятение в рядах правительственных войск испаряются и дисциплина берет свое. Один солдат поднялся и прицелился из своего «узи» прямо Хун-Ахпу в голову. Чан К’ин предостерегающе закричал, и Хун-Ахпу исчез. Карлик остался один на коне, которым теперь никто не управлял, и принял пулю на себя. В тот самый миг, когда выстрел расколол череп Чана К’ина, Хун-Ахпу вновь возник – позади стрелявшего, – полоснул его по горлу обсидиановым клинком, забрызгав кровью других солдат, и вновь исчез.
Прикладом винтовки юноша ударил по шлему солдата с гранатометом, прежде чем тот успел выстрелить по кустам, где скрывались снайперы, а затем, мгновенно перевернув винтовку, застрелил его. Схватив гранатомет, он исчез и почти в тот же миг появился снова, уже без гранатомета. На этот раз он убил сержанта.
Весь в крови, исчезая почти в ту же секунду, как и появлялся, Хун-Ахпу налетал на солдат, как злой дух. Разве можно сражаться с привидением? Куда бы они ни целились, он оказывался совершенно в другом месте. Вознося молитвы Деве Марии и всем святым, чтобы они не оказались следующими, солдаты побросали ружья и опустились на колени. Ни пинки, ни угрозы лейтенанта не заставили их продолжить сражение.
Хун-Ахпу взял тридцать шесть пленных, включая и лейтенанта. Двадцать солдат были убиты. Он сам потерял семнадцать человек и Чана К’ина. Ладино повержены! Оказывается, их можно победить!
В ту ночь, когда его люди праздновали победу, он, надев длинную белую тунику лакандонов, оплакивал Чана К’ина. По словам Бола, его брат знал о своей участи, так как накануне у него было видение. Мертвое тело завернули в белое полотнище, Бол стоял с маленьким свертком на руках и смотрел на усталое и печальное лицо Хун-Ахпу, замершего по другую сторону костра.
– Увидимся в Каминальгую. Мой брат видел меня там, но я все равно пошел бы туда, даже если бы он меня и не видел. Да пройдут наши пути или в мире, или неся погибель нашим врагам.

Несмотря на первые победы, оба брата понесли тяжелые потери на оставшемся пути до Гватемалы. Шбаланке ранили при покушении на него – при этом погибли двое его людей, – но он исцелился со сверхъестественной скоростью. С севера просочились вести, что самолеты гватемальской военной авиации атакуют и бомбят колонны индейцев, которые вышли из лагеря беженцев в мексиканском штате Чьяпас, чтобы присоединиться к своим товарищам в Гватемале. По сообщениям, убитых были сотни, но тысячи продолжали движение.
Прекрасно обученные подразделения полиции и армейские отряды наносили им постоянные удары. Продвижение Шбаланке замедлилось, но множество людей, которые следовали за ним, нельзя было остановить. Во всех перестрелках они собирали оружие убитых и вооружались. Теперь у них были реактивные снаряды и даже один танк, брошенный перепуганным экипажем.
Хун-Ахпу преуспел меньше. Его сподвижники не обладали таким опытом, поэтому каждое столкновение с армией уносило множество жизней. После сражения, в котором ни одна сторона не могла провозгласить себя победителем и которое закончилось, лишь когда он в конце концов определил местонахождение командира и смог телепортироваться и убить его, Хун-Ахпу решил, что неразумно выступать против армии и полиции напрямую. Он рассредоточил свою армию – остаток пути до Каминальгую им предстояло совершить небольшими группами или поодиночке. В противном случае правительственные войска непременно остановят их.

Шбаланке прибыл к столице первым. Было объявлено перемирие. Акабаль направо и налево раздавал интервью, заявляя, что в их цели не входит свержение гватемальского правительства. Столкнувшись с перспективой расспросов прессы и неминуемым появлением делегации ООН в рамках турне дикой карты, ответственный за операцию генерал приказал армии сопровождать Шбаланке и его последователей, но огонь открывать лишь в случае нападения. Глава государства позволил им войти в Каминальгую.
Руины Каминальгую были заполнены сторонниками братьев, они разбили палатки и построили шалаши на невысоких холмах. В лагере уже находились пять тысяч человек, а новые все продолжали стекаться. Кроме гватемальских майя и беженцев из Мексики были еще те, кто проделал путь из Гондураса и Сальвадора.
Весь мир затаил дыхание в ожидании того, что произойдет в Гватемале на это Рождество. Материал, снятый Максиной Чен во время битвы между индейцами и джокерами Хун-Ахпу и гватемальской армией, специальным репортажем показали в «Сиксти минитс». Встречу Героев Близнецов должны были освещать все крупные американские вещательные компании, кабельные и европейские каналы.
Хун-Ахпу с Болом выбрали более длинный, кружной маршрут, чтобы избежать неприятностей, и путь оказался долгим. Никогда еще юноша не видел столько людей, собравшихся в одном месте; по периметру лагерь охраняли солдаты, а также часовые-майя. В отличие от людей с Петена, последователи Шбаланке были облачены в самые разнообразные одежды, яркие и праздничные. Атмосфера торжества показалась Хун-Ахпу неуместной. Неужели эти люди поклонялись богам, которые подготовили им путь и привели их сюда? Они выглядели так, словно пришли поглазеть на карнавал – а некоторые и вовсе словно были участниками этого карнавала.
Юный индеец-лакандон шел по лагерю, и… никто его не узнавал. Солнечные зайчики, игравшие на переливчатом оперении, привлекли его взгляд в тот самый миг, когда Мария обернулась и увидела его. Крикнув: «Хун-Ахпу!», она бросилась ему навстречу. Услышав имя второго Героя-Близнеца, вокруг них начали собираться люди.
Взяв его за руку, Мария задержала ее в своей, глядя на него со счастливой улыбкой.
– Я так беспокоилась. Я боялась…
Девушка опустила глаза и отвела взгляд.
– Боги еще не покончили с нами. – Хун-Ахпу погладил пушок на ее щеке. – И потом, Бол прошел большую часть пути вместе со мной, когда вернулся обратно из деревни.
Мария взглянула на его руку, которую сжимала, и смущенно разжала пальцы.
– Ты, конечно, хочешь увидеть своего брата. Он остановился в доме в центре Каминальгую. – Девушка отступила на шаг и махнула на ряды палаток позади собравшихся людей. – Для меня будет великой честью отвести тебя туда.
Хун-Ахпу зашагал следом за ней; она прокладывала ему дорогу сквозь толпу. Почти сразу их атаковали репортеры. Горели огоньки телекамер, отовсюду неслись вопросы по-английски и по-испански. Хун-Ахпу взглянул на Бола, и тот принялся отгонять тех, кто подошел слишком близко к его подопечному. Они не отвечали на вопросы, и съемочные группы удалились, отщелкав несколько дежурных, как их назвала Максина, кадров.
Большая часть строений в Каминальгую представляла собой шалаши или лачуги, сооруженные из всевозможных обломков, какие только людям удавалось отыскать, однако две большие одинаковые деревянные хижины, возвышавшиеся на площади в центре развалин, выглядели крепкими и внушительными. Крыши их венчали вертикальные коньки, похожие на те, что можно было видеть на развалинах храма, и с них свисали флаги и амулеты.
Когда они достигли открытой площади, толпа, сопровождавшая его, остановилась. Хун-Ахпу слышал стрекотание камер и чувствовал, как журналисты толкаются, чтобы оказаться поближе. Не успел он в сопровождении Бола и Марии приблизиться к левой хижине, как оттуда вышел мужчина, одетый в красно-лиловые одежды Нагорья. Следом за ним показался худой высокий майя в очках и европейской одежде, если не считать яркого пояса.
Хун-Ахпу узнал Шбаланке по своим снам о Шибальбе, но в них брат выглядел моложе. На его запястье блестели европейские часы, а еще он носил кожаные «кроссовки» ладино. Все это нисколько не соответствовало нефритовой затычке в мочке его уха. Затычка заинтересовала Хун-Ахпу. Это боги дали ее ему? Спутник Шбаланке подтолкнул его к брату, тот взял Хун-Ахпу за плечи и развернул к камерам. Потом негромко заговорил с ним на наречии нагорных майя, которое юноша понимал с пятого на десятое.
– Первым делом нам надо раздобыть тебе какую-нибудь настоящую одежду. Помаши камерам. – Шбаланке сам немедленно последовал своему совету. – Потом будем думать, как раздобыть для лагеря еды.
Шбаланке развернул его так, чтобы они оказались лицом друг к другу, и пожал ему руку.
– Постой так, чтобы они могли снять нас в профиль. Знаешь, я уже начинал беспокоиться о тебе.
Хун-Ахпу заглянул в глаза человеку, стоявшему напротив него. У незнакомца, который считался его братом, в глазах таилась тень Шибальбы, которая – он знал это – была и в его собственных глазах. Что и говорить, Шбаланке предстоит еще многое узнать о том, как правильно поклоняться богам, но нет никаких сомнений в том, что он избран, как и Хун-Ахпу, говорить от их имени.
– Идем в дом. Акабаль сделает заявление, что мы выступим с речами позже.
Последние слова Шбаланке произнес на языке майя-лакандонов. Вполне возможно, что этот кецаль[38] с Нагорья окажется ценным соратником. Вспомнив о Марии и Боле, он краешком глаза заметил, как они растворились в толпе. Брат, похоже, прочитал его мысль.
– Настоящая красавица и очень предана тебе, верно? Она позаботится о твоем телохранителе и займет прессу, пока мы не отдохнем. Нам нужно обсудить планы. У Акабаля есть масса замечательных идей, как помочь нашему народу.
Следующие несколько дней братья вели уединенные беседы, заканчивавшиеся далеко затемно. Наутро третьего дня Эстебан Акабаль вышел к журналистам и объявил, что заявление будет зачитано в полдень у строения, в котором держали пленных.
Когда солнце повисло в зените, Шбаланке, Хун-Ахпу и Акабаль вышли из хижины Шбаланке и зашагали к импровизированной тюрьме. Окруженный толпой последователей и журналистов, Хун-Ахпу напрягся, услышав в воздухе шум армейской авиации. От стрекота вертолетов ему всегда становилось не по себе. На площади они некоторое время ждали, когда настроят звуковую аппаратуру. На нескольких техниках были футболки с изображением Героев Близнецов. Акабаль объяснил, что первую часть заявления прочитает Хун-Ахпу, а вторую – Шбаланке. Братья будут говорить на языке майя, а он – переводить их речь на испанский и английский. Хун-Ахпу нервно стиснул свой листок. Акабаль пришел в ужас, узнав, что он не умеет читать, поэтому ему пришлось вызубрить речь, которую написал бывший учитель. Хосе тоже заставлял его затверживать ритуалы и заговоры, так что ему было не привыкать.
– С самых первых своих шагов по нашей земле вы убивали наших детей. Вы пытались уничтожить наши верования. Вы украли нашу землю и наши священные предметы. Вы поработили нас. Вы не позволили нам протестовать, когда разрушали наши дома. Если мы подавали голос, вы угоняли нас, мучили нас и убивали нас за то, что мы вели себя как настоящие люди, а не как послушные дети, каких вы хотели из нас сделать.
Цикл завершился. Мы, хач виник, истинные люди, снова будем вольны жить так, как хотим. От ледяных просторов далекого севера до огненных земель юга мы станем свидетелями наступления нового мира, в котором весь наш народ будет свободным.
Боги смотрят на нас, и они хотят, чтобы им поклонялись как подобает, как встарь. За это они дадут нам силу, которая нам нужна, чтобы одолеть тех, кто попытается снова поработить нас. Мой брат и я – провозвестники наступления этого нового мира.
Хун-Ахпу отступил на шаг назад и услышал свое имя, которое скандировали тысячи майя Каминальгую. Он с гордостью обвел взглядом развалины древнего города, впитывая силу, которую давало ему людское поклонение. Мария подала пример собравшимся последователям. Она воздела руки, восхваляя его, и сотни людей вокруг сделали то же самое. Когда, казалось, все подняли руки, взывая к его помощи, Хун-Ахпу тоже повторил этот жест и уставился на небо. Шум нарастал, наконец он опустил руки и взглянул на огромную толпу. Воцарилась тишина.
Вперед выступил Шбаланке.
– Мы – не ладино. Нам не нужна ни война, ни новые смерти. Мы хотим лишь того, что наше по праву: землю, страну, которая принадлежит нам. Эта земля станет родиной любого американского индейца, не важно, в какой части обеих Америк он появился на свет. Мы намерены встретиться с делегацией ВОЗ, когда она посетит Гватемалу. Мы будем просить их о помощи и поддержке в основании родины хач виник. Те из нас, кто отмечен богами, особенно нуждаются в безотлагательной помощи. Мы больше не просим. Мы приказываем вам. Дайте нам свободу!
Шбаланке вскинул кулак и принялся снова и снова скандировать последнюю фразу на языке лакандонов, пока все до единого индейцы лагеря не подхватили ее. Хун-Ахпу присоединился к мощному хору голосов и снова ощутил, как всколыхнулась внутри его сила. Глядя на Шбаланке, он знал, что его брат испытывает то же самое. Все правильно. Боги на их стороне.
Когда Акабаль и вслед за ним Герои-Близнецы направились обратно к хижине, где им предстояло ждать вестей от делегации ВОЗ, их последователи расступились без единого звука, давая им дорогу, но сомкнулись, прежде чем журналисты успели кинуться за ними.

– Да, в недостатке политической смекалки их обвинить нельзя.
Сенатор Грег Хартманн, поднявшись из кресла, выключил гостиничный телевизор.
– Немного наглости никогда не повредит, Грег. – Хирам Уорчестер подпер голову рукой и взглянул на Хартманна. – Как думаете, каким должен быть наш ответ?
– Ответ! Какой ответ мы вообще можем дать? – В разговор вступила сенатор Лайонс. – Мы здесь для того, чтобы помочь жертвам вируса дикой карты. Я не вижу совершенно никакой связи. Эти… революционеры, или кто они там такие, просто пытаются воспользоваться нами. Мы должны игнорировать их, так как не можем позволить себе оказаться замешанными в какую-то мелкую националистическую распрю!
Лайонс скрестила руки на груди и подошла к окну. Тихая горничная-индианка появилась в номере, чтобы забрать остатки их обеда. Низко опустив голову, она искоса взглянула на каждого из них, прежде чем бесшумно вынести тяжелый поднос. Хартманн покачал головой.
– Я понимаю вашу точку зрения, но вы видели этих людей? Многие из тех, кто следует за этими Героями-Близнецами, джокеры. Разве мы не в ответе за них? – Сенатор опустился обратно в кресло и поерзал, пытаясь найти удобное для спины положение. – Кроме того, мы не можем позволить себе игнорировать их. Если мы сделаем вид, будто этих людей с их бедами не существует, тем самым мы бросим тень на нашу собственную миссию. Они живут в совершенно ином мире, чем тот, который вы привыкли видеть, даже в резервациях. Индейцы страдают начиная с нашествия конкистадоров. Для них вирус дикой карты – всего лишь еще один крест, который надо нести.
– Скажите, сенатор, вы думаете, эти ребята действительно тузы, как утверждают репортеры? – Гарлемский Молот с другого конца комнаты обратился к сенатору от штата Вайоминг. – Должен сказать, я в некотором роде сочувствую тому, что они пытаются делать. Рабство, как бы его здесь ни называли, это неправильно.
– Совершенно очевидно, что мы здесь замешаны, поскольку речь идет о жертвах дикой карты, не говоря уж обо всем прочем. Если встреча с нами поможет им получить помощь, мы обязаны сделать все, что в наших силах, – подал голос из своего кресла Тахион. – С другой стороны, я слышу множество разговоров о родине, но вижу очень мало стремлений к решению практических проблем. Как, например, жалкое существование, которое влачат здесь жертвы дикой карты. Вы же видите, что они нуждаются в медицинской помощи. Как думаешь, Хирам?
– Грег прав. Встречи не избежать. Слишком много шумихи вокруг нее подняли. И потом, мы здесь для того, чтобы увидеть, как с джокерами обращаются в других странах. Судя по тому, что мы видели, немного надавить на здешнее правительство с нашей стороны кажется мне неплохим способом. Мы не обязаны одобрять их действия, просто выразим нашу тревогу.
– Это кажется разумным. Я предоставлю вам разбираться с политикой. Мне нужно посетить больницы. – Такисианин потер висок. – Мне до смерти надоели разговоры с правительством. Я хочу видеть, как обстоят дела.
Дверь номера приоткрылась, и в щелку заглянул Билли Рэй.
– Там телефоны разрываются, а репортеры чуть не по пожарным лестницам лезут. Что им сказать?
Хартманн кивнул Тахиону, прежде чем ответить.
– Те из нас, которые сумеют выкроить время из тщательно распланированных графиков, встретятся с этими… хм, Героями-Близнецами. Но подчеркните, что мы делаем это в интересах жертв дикой карты, а не из политических соображений.
– Отлично. Скоро должны вернуться святой отец, Кристалис и Ксавье. Они поехали посмотреть на лагерь и поговорить с тамошними джокерами. – Предвосхищая следующий вопрос Тахиона, он улыбнулся доктору. – Ваша машина ждет внизу. Но чем скорее вы дадите мне официальное заявление для прессы, тем будет лучше.
– Билли, я скажу помощникам, чтобы немедленно начали составлять его. – Хартманн явно чувствовал себя на знакомой территории. – Вы получите текст в течение часа.
Утром все собрались, похмельные и мутноглазые после ночных празднеств, но готовые отправиться на встречу с делегацией ООН. Едва Хун-Ахпу и Шбаланке вышли из хижины, толпа смолкла. Шбаланке обвел взглядом своих людей. Жаль, что их нельзя взять с собой в город – Акабаль был убежден, что шествие может стать тем предлогом, которого ждет правительство, чтобы открыть огонь. Он вскочил на капот автобуса, который должен был отвезти их в город. Почти полчаса длилась его речь, прежде чем люди согласились, что им следует остаться в Каминальгую.
В «Камино Реал» они добрались без происшествий. Единственной неожиданностью стали толпы индейцев, выстроившиеся вдоль улиц, по которым они проезжали. Люди стояли молча, с бесстрастными лицами, но их присутствие укрепило братьев. Автобус остановился, Герои-Близнецы прошествовали в здание в сопровождении своих охранников и чуть ли не дюжины сотрудников службы безопасности ООН.
Хун-Ахпу и Шбаланке облачились в подобия одеяний древних правителей – хлопковые туники и такие же юбки. Хун-Ахпу привык носить шикуль, тунику длиной до колена, поэтому в этом наряде чувствовал себя вполне комфортно. Шбаланке, стесняясь своих голых ног, все утро пытался поддернуть юбку. С любопытством оглядывая отель, он увидел в зеркале на стене свое отражение. И едва не замер от изумления при виде воина-майя, который смотрел на него оттуда. Шбаланке распрямился и высоко поднял голову, демонстрируя нефритовую затычку в ухе.
Глаза Хун-Ахпу метались из одного угла вестибюля в другой. Он ни разу не видел такого большого здания, такого множества странных украшений и непривычно одетых людей. Толстяк в переливающейся белой рубахе и цветастых кургузых штанах уставился на них. Он ухватил за руку свою жену, одетую в платье из того же материала, что и его штаны, и ткнул в них пальцем. Взглянув на Шбаланке, который гордо шествовал рядом, Хун-Ахпу немного успокоился.
Однако когда они вошли в зал, лишь немногим меньший дома всей его семьи, и двери за ними закрылись без прикосновения человеческих рук, он едва удержался, чтобы не начать молиться богам. Пол под его ногами пришел в движение, и лишь спокойное лицо брата помешало ему решить, что ему конец. Он украдкой бросил взгляд на Акабаля. Майя, одетый в западный костюм, ритмично сжимал и разжимал кулаки. Неужели он молится?
Несмотря на внешнее бесстрастие, Шбаланке первым вышел из раскрывшихся дверей, когда лифт остановился на нужном этаже. Вся группа пошла по устланному ковровой дорожкой коридору к двери, по обеим сторонам которой стояли два солдата ООН. После непродолжительного обсуждения сошлись на том, что после того, как охранники-индейцы осмотрят зал заседаний, они удалятся за дверь до тех пор, пока конференция не будет завершена. Однако Героям-Близнецам позволят оставить при себе ритуальные каменные ножи.
Братья не проронили ни слова, предоставив Акабалю договариваться обо всем. Хун-Ахпу смотрел во все глаза, несмотря на то что пытался держаться как гордый воитель. В замкнутом пространстве ему было не по себе. Он то и дело вопросительно смотрел на Шбаланке.
В зале их уже ждали делегаты ВОЗ. Акабаль заметил оператора Соколицы.
– Выйдите. Никаких камер, никаких диктофонов. – Он обратился к Хартманну:– Таковы были условия.
– Соколица… эта дама с крыльями, одна из нас. Она лишь хочет создать историческую летопись…
– Которую вы сможете редактировать по своему собственному усмотрению. Нет.
Сенатор с улыбкой пожал плечами.
– Возможно, лучше будет…
– Разумеется, никаких проблем. – Соколица лениво захлопала крыльями и велела оператору выйти.
Шбаланке заметил, что Акабаль, похоже, ошарашен той легкостью, с которой он добился своего. Он оглянулся на брата. Хун-Ахпу, кажется, беседовал с самими богами. С одного взгляда становилось ясно – ничто здесь его не интересует. Неплохо бы и ему обрести такую же уверенность в себе.
– Итак, мы собрались здесь, чтобы обсудить… – начал Акабаль заранее заготовленное предисловие, но Хартманн перебил его.
– Давайте обойдемся без формальностей. Прошу всех садиться. Мистер Акабаль, почему бы вам не сесть рядом со мной, раз уж вы у нас за переводчика? – Сенатор уселся во главе стола, который, очевидно, принесли в зал специально для встречи, поскольку вся мебель была придвинута к стенам. – Ваши спутники говорят по-английски?
Шбаланке уже собирался ответить, но перехватил предостерегающий взгляд Акабаля. Вместо ответа он повел Хун-Ахпу к стулу.
– Нет, я буду переводить и для них тоже.
Внимание Хун-Ахпу привлекли священник со щупальцами и мужчина с носом как у Чака, длинноносого бога дождя. Его обрадовало, что вместе с этой группой путешествовали и отмеченные богами, это был добрый знак. Но почему боги столь щедро благословили святого отца? Быть может, в том, чему священники пытались обучить его, крылось нечто большее, чем он полагал раньше? Он поделился своими размышлениями с Акабалем, который по-английски разговаривал с Хартманном.
– У нашего народа жертвы вируса дикой карты считаются любимцами богов. Их почитают, а не подвергают гонениям.
– И именно об этом мы и собираемся поговорить, верно? О вашем народе.
Хартманн не переставал улыбаться с тех самых пор, как вошел в зал. Можно ли доверять человеку, который так долго показывает свои зубы?
Следующим заговорил человек со слоновьим хоботом вместо носа.
– Эта ваша новая страна, она будет открыта всем джокерам?
Шбаланке сделал вид, будто дожидается перевода Акабаля. Ответил он на языке майя, зная, что Акабаль все равно переиначит его слова.
– Эта родина – лишь малая толика того, что у нас украли. Она для детей нашего народа, отмечены они богами или нет. Отмеченные богами ладино могут искать помощи и в других местах.
– Но почему вы считаете, что вам необходима отдельная страна? Мне кажется, что ваша демонстрация политической власти произведет впечатление на гватемальское правительство своей силой. Они будут вынуждены начать реформы, которых вы хотите.
Хартманн снова вернул беседу к Акабалю, что не рассердило Хун-Ахпу. Он ощущал в этом зале враждебность и непонимание. Кем бы они ни были, они еще и ладино. Он взглянул на бывшего учителя, который отвечал на какой-то вопрос нортеамерикано.
– Вы не слушаете! Мы не хотим реформ. Мы хотим получить назад нашу землю. Да к тому же еще лишь малую ее часть. Реформы уже четыреста лет затевались и глохли. Мы устали ждать! – Акабаль был сама горячность. – Вы знаете, что для большинства индейцев вирус дикой карты – всего лишь очередная оспа? Очередная болезнь белых, занесенная к нам, чтобы убить как можно больше людей.
– Это смешно! – Обвинение привело сенатора Лайонс в ярость. – Люди не имеют никакого отношения к вирусу дикой карты.
Затем она решила перейти в оборону.
– Мы здесь затем, чтобы помочь вам. Это единственная наша цель. Чтобы помочь, необходимо сотрудничать с правительством. Мы говорили с генералом. Он намерен развернуть клиники в самых отдаленных провинциях, а тех, у кого самые серьезные случаи, отправлять на лечение сюда, в город.
Братья обменялись взглядами. Обоим было ясно, что эти чужаки с севера не собираются ничего для них делать. Хун-Ахпу начал терять терпение. Слишком многое они могли сделать в Каминальгую.
– Мы не можем изменить прошлое. Нам всем это известно. Так каков смысл? Зачем вы здесь?
Хартманн перестал улыбаться.
– Мы намерены создать индейское государство. Но нам понадобится помощь. – Акабаль говорил твердо. Шбаланке одобрял его решимость не дать увести себя в сторону, хотя и совсем не был уверен в необходимости создания социалистического правительства.
– Вы что, совсем не понимаете, что такое ООН? Не можете же вы ожидать, что мы снабдим вас оружием для вашей войны. – На губах Лайонс от злости выступила пена.
– Нет, не оружием. Но если бы вы поехали и взглянули на наших сторонников, то увидели бы, скольким из них доктора-ладино отказали в лечении в надежде, что они не выживут. И – да, я знаю, что генерал сказал вам. Для начала этим людям понадобится серьезная медицинская помощь. А затем – помощь в строительстве дорог, развитии транспорта, сельского хозяйства, образования, всего, что должно быть в настоящей стране.
– Вы понимаете, что задача нашей поездки – только сбор фактов? Мы не обладаем никакой реальной властью в ООН… да даже в США, если уж на то пошло! – Хартманн откинулся на спинку стула и развел руками. – Сейчас практически все, что мы можем вам предложить, это наше сочувствие.
– Мы не собираемся рисковать нашим положением в международном сообществе ради ваших военных авантюр! – Сенатор Лайонс обвела взглядом троих индейцев.
Она не произвела на Хун-Ахпу никакого впечатления. Принимать серьезные решения – не бабское дело.
– Мы здесь с мирной миссией. Страдания не имеют ничего общего с политикой, и я не желаю смотреть, как вы пытаетесь сделать из вируса дикой карты пешку в своем стремлении добиться внимания, – продолжала она.
– Сомневаюсь, что европейские евреи, ставшие жертвами Холокоста, согласятся с тем, будто страдания вне политики, сенатор. – Акабаль смотрел, как на лице Лайонс отражается досада. – Вирус дикой карты поразил мой народ. Это правда. Мой народ сталкивается с активным геноцидом. Это тоже правда. Если вы не хотите, чтобы вирус дикой карты был с этим связан, это замечательно, но едва ли возможно, не так ли? Чего мы хотим от вас? Всего двух вещей. Гуманитарной помощи и признания. – Впервые за все время оратор, казалось, на миг утратил уверенность в себе. – Очень скоро гватемальское правительство попытается уничтожить нас. Они дождутся, когда вы улетите, вы и репортеры, которые вас сопровождают. Мы не намерены допускать, чтобы им это удалось. У нас есть определенные… преимущества.
– Так это тузы?
Хартманн внезапно стал очень тихим и задумчивым.
Некоторые журналисты употребляли это название, и Акабаль упоминал его, но впервые за все время Шбаланке понял, насколько оно удачно. Да, он ощущал себя тузом. Он и его брат, маленький лакандон, могут побить кого угодно. Они – воплощение жрецов правителей их предков, избранники богов или какого-то чужеземного заболевания. Это не важно. Они поведут свой народ к победе. Он обернулся к Хун-Ахпу и увидел на его лице отражение своих мыслей.
– Они считают, что призваны служить древним богам и стать вестниками новой эры, начала следующего цикла. По нашему календарю это случится в году, который у вас называется две тысячи восьмой. Они здесь, чтобы проложить путь к следующему катуну. – Акабаль взглянул на нортеамерикано. – Да, я верю, что они тузы. Признаки сходятся. Вряд ли считается необычным, когда туз проявляет способности, почерпнутые в его культурном наследии, верно?
В дверь трижды коротко постучали. Шбаланке увидел, как в зал заглянул начальник службы безопасности, тот самый, которого они называли Карнифексом. На миг он задумался, не ловушка ли это.
– Самолет готов, мы должны вылететь в течение часа.
– Спасибо. – Сенатор в задумчивости подпер подбородок рукой. – Мистер Акабаль, почему бы нам с вами не побеседовать наедине?
Тот кивнул, соглашаясь, и предложил:
– Быть может, святой отец хочет пообщаться с Хун-Ахпу и Шбаланке? Братья говорят по-испански, если у вас есть переводчик.
Когда Хартманн и Акабаль вернулись ко всем остальным, Шбаланке обрадовался, так как очень хотел уйти. Слушая речь Хун-Ахпу, обращенную к священнику, он все больше боялся, что его брат начнет взывать к богам прямо здесь и сейчас, у всех на глазах. Не слишком удачная идея.
Когда они уже снова стояли в лифте в сопровождении службы безопасности, Шбаланке спросил Акабаля на языке майя, что сказал ему Хартманн.
– Ничего. Он попытается организовать комитет, чтобы изучить дело. Он говорит как все янки. По крайней мере, они нас видели. Это придает нам законность в глазах мира. Хоть что-то.
– Они не верят, что мы служим воле богов, так ведь?
Хун-Ахпу разозлился куда сильнее, чем мог позволить себе показать. Шбаланке настороженно взглянул на него. Посмотрел брату в глаза.
– Мы покажем им могущество богов. Они еще узнают.

В течение следующих суток половина журналистов отправились дальше с делегацией ООН. А армия подтянула к Каминальгую новые подразделения и, что было более грозным знаком, начала эвакуировать жителей ближайших пригородов. В конце концов в лагерь перестали пускать посетителей. Смысл этих приготовлений был ясен каждому. Никаких гражданских в лагере.
На рассвете и в полдень каждого из трех дней после визита Хартманна и делегации Хун-Ахпу приносил в жертву свою кровь на самом высоком из храмовых холмов города. Последние два дня на рассвете к нему присоединялся Шбаланке. Акабаль взывал к здравому смыслу, но тщетно. Чем напряженней становилась обстановка в Каминальгую, тем сильнее братья замыкались в себе. Они обсуждали свои планы только друг с другом и не появлялись на большинстве совещаний, которые проводили Акабаль и командиры повстанцев. Мария все время, когда не готовила алтарь для жертвоприношения, находилась рядом с Хун-Ахпу. Бол беспрестанно муштровал воинов.
Шбаланке и Хун-Ахпу стояли на вершине разрушенного храма, окруженные своими последователями. Занимался четвертый день. Мария держала между ними богато украшенную чашу. Оба мужчины поднесли к ладоням свои обсидиановые ножи. Когда покажется солнце, они рассекут свою плоть, и их кровь потечет и смешается в чаше, а потом они сожгут ее на подготовленном для ритуала алтаре. Солнце все еще дремало на востоке, за вулканом, который высился над Гватемалой и выбрасывал в воздух клубы дыма, как будто угощая богов священным табаком.
Первые лучи. Полыхнули черные лезвия ножей. Хлынувшая кровь, смешиваясь, наполнила чашу. Руки протянулись к солнцу. Тысячи голосов взвились в согласном приветствии грядущему дню, моля богов о милосердии.
Две соломенные хижины взорвались, едва солнечные лучи коснулись их. Людей осыпало дождем земли и обломков. Те, кто стоял ближе других к хижинам, первые увидели, что реактивный снаряд разнес лачуги на куски. Воины бросились к границам лагеря, чтобы попытаться отразить нападение, а те, кто не мог сражаться, сбились в огромную кучу в центре. Снаряды летели на центральную площадь, где несколько тысяч людей, стоя на коленях, молились или кричали.
Максина Чей была одной из немногих журналистов, которые остались освещать кампанию Героев Близнецов. Вместе со своей съемочной группой она укрылась за одним из храмовых холмов и начала запись репортажа об атаке. Индейская девочка лет семи-восьми выбежала из-за холма прямо на камеру. Ее личико и расшитый белый уипиль покрывала кровь, она плакала на бегу от страха. Максина попыталась перехватить ее, но промахнулась, и девочка убежала.
– Роберт…
Максина взглянула на оператора. Он стащил камеру с плеча и сунул звукооператору – тот едва не выронил ее. Оба они бросились в толпу, начали поднимать людей с колен и направлять к холмам – хоть и ненадежное, но все же укрытие. На краю развалин воины Героев Близнецов стреляли по солдатам, производя среди них некоторое смятение, но почти не нанося никакого вреда.
Преодолевая поток людей, движущийся к центру Каминальгую, Шбаланке и Хун-Ахпу пробились к передовым позициям. Обороняющиеся заметили их и встретили приветственными криками. Выступив на открытое место, Шбаланке принялся швырять в солдат всем, что только мог найти. Это возымело эффект. Войска, на которые была направлена его атака, попытались отступить, но были немедленно остановлены и получили приказ двигаться вперед. Пули отскакивали от Шбаланке, обороняющиеся увидели это и воспрянули духом. Они начали целиться тщательнее, и среди солдат появились жертвы. Но снаряды продолжали рваться, и до оборонявшихся беспрестанно доносились крики людей, попавших в ловушку в центре лагеря.
Хун-Ахпу возникал то здесь, то там, обсидиановым ножом перереза`л горло какому-нибудь ближайшему солдату и вновь появлялся рядом с братом. Он выбирал в основном офицеров, как велел ему Акабаль. Но под напором следующих шеренг войска, сражавшиеся на передовой, не могли отступить, даже когда хотели бежать от этого демона.
У Шбаланке закончился запас снарядов, и он ретировался за один из холмов. К нему присоединились два опытных партизанских командира. Кровавая бойня напугала их. Это было совсем не то что вести войну в джунглях. Кровь и пороховой дым вернули юношу в прошлое, когда он впервые пережил это ощущение.
– Шибальба.
Это слово предназначалось лишь его брату, который только что вернулся к нему.
– Да. – Хун-Ахпу кивнул. – Боги проголодались. Нашей крови оказалось недостаточно. Они хотят еще крови, могущественной крови.
– Как думаешь, они примут кровь генерала? Полководца?
Шбаланке оглянулся через плечо на армию с другой стороны земляного холма.
Партизанские командиры внимательно прислушивались к разговору в надежде услышать что-нибудь обнадеживающее. Оба кивнули при этой мысли. ‘
– Если вы сможете захватить генерала, линия нападения распадется. Здесь призывники, а не добровольцы. – Командир отвел с глаз запыленные черные волосы и пожал плечами. – Я не слышал идеи лучше.
– Где полководец? – Взгляд Хун-Ахпу устремился вдаль. – Я приведу его. Надо сделать это правильно, а не то боги будут недовольны.
– Он должен быть в тылу. Я видел там грузовик с кучей антенн, узел связи. К востоку. – Шбаланке с тревогой посмотрел на брата. С ним явно творилось что-то не то. – Ты хорошо себя чувствуешь?
– Я служу моему народу и моим богам.
Хун-Ахпу прошел несколько шагов и с негромким щелчком исчез.
– Я совсем не уверен, что это была хорошая идея.
– У тебя есть идея получше? Он справится.
Повстанец передернул было плечами, но застыл в такой позе, услышав стрекот вертолетов.
– Шбаланке, ты должен сбить их. Если они ударят с воздуха, нам конец.
Не успел командир договорить, а Шбаланке уже мчался назад, к центру Каминальгую и вертолетам. Когда показались «хьюи»[39], он схватил камень размером с голову и швырнул его вверх. Тот вертолет, что летел слева, охватило пламя. Второй набрал высоту и полетел прочь. Но юноша не учел положения вертолета, который он подбил. Пылающие обломки обрушились на его сбившихся в кучу сторонников и смертей и боли вызвали ничуть не меньше, чем правительственный снаряд.
Шбаланке отвернулся, выругав себя за то, что забыл о своих людях, и увидел на вершине самого высокого холма Хун-Ахпу, у его ног лежало безжизненное тело. Надо идти к брату!
С другой стороны холма его заметил Акабаль. В свалке, которая началась после первого удара миномета, учитель потерял Близнецов Героев. Максина Чей потянула его за руку – лицо у женщины было потным и грязным, ее двое спутников едва держались на ногах.
– Что происходит? – Ей пришлось кричать, чтобы перекрыть шум толпы и орудийный гул. – Кто это с Хун-Ахпу? Шбаланке?
Акабаль покачал головой и начал пробираться дальше, Чей не отставала от него. Когда она увидела, что Акабаль собрался у всех на глазах подняться на холм, они с Робертом поколебались, но все же последовали за ним. Звукооператор остался у основания храма. Мария встретила Шбаланке, и они забрались на холм с другой стороны. Оператор отступил назад и начал съемку, едва все шестеро оказались на вершине.
При виде Шбаланке Хун-Ахпу поднял глаза к небу и затянул песнь. У него больше не было ножа, а засохшая кровь, которая покрывала почти все лицо, походила на ритуальную раскраску. Шбаланке прислушался и покачал головой. Он попытался возразить что-то на древнем языке майя, но Хун-Ахпу продолжал песнь, не обращая внимания на вмешательство Шбаланке. Максина снова обратилась к Акабалю, но тот лишь помотал головой в замешательстве.
Между тем Мария втащила гватемальского генерала на алтарь и принялась стягивать с него форму.
Пушки умолкли в тот самый миг, когда Хун-Ахпу окончил свою песнь и протянул руку Шбаланке. В наступившей тишине Максина зажала уши ладонями. Мария опустилась на колени рядом с генералом, держа жертвенную чашу перед собой. Глядя через плечо брата, Шбаланке увидел, как правительственные танки катятся вперед, сминая ограду и давя индейцев гусеницами.
Пока Шбаланке колебался, генерал очнулся. Обнаружив себя распластанным на алтаре, он чертыхнулся и попытался слезть. Мария затолкала его обратно. Заметив ее перья, он шарахнулся от нее, как от зачумленной. Потом по-испански обратился к Шбаланке и Хун-Ахпу:
– Что это вы затеяли? В Женевской конвенции ясно сказано, что с офицерами-военнопленными следует обращаться достойно и уважительно. А ну-ка отдайте мне мою одежду!
Рев танков и крики людей перекрыли ругань гватемальского офицера. Шбаланке кинул свой обсидиановый нож Хун-Ахпу и схватил генерала за руки.
– Пустите меня! Вы дикари, что вы творите! – Хун-Ахпу занес нож, и глаза офицера едва не выскочили из орбит. – Вы не можете так поступить! Господи, на дворе тысяча девятьсот восемьдесят шестой год. Вы все сошли с ума! Послушайте, я остановлю их, я отзову их. Отпустите меня. Пожалуйста, ради Христа, отпустите меня!
Шбаланке прижал генерала к алтарю и поднял глаза на Хун-Ахпу, который начал опускать нож.
– Радуйся, Мария, полная благода…
Обсидиановое лезвие пронзило плоть и хрящи, обрызгав братьев и Марию кровью. Шбаланке, парализованный ужасом, смотрел, как Хун-Ахпу перерубил ножом хребет и, перерезав несколько последних связок, поднял голову ладино к небесам.
Шбаланке отпустил руки мертвеца и, дрожа, взял у Марии наполненную кровью чашу. Столкнув тело с алтаря, он поджег кровь, пока Мария раскуривала благовонную смолу. Потом запрокинул голову и выкрикнул в небо имена богов. Его крик подхватили люди, собравшиеся у подножия холма, вскинув вверх оружие. Хун-Ахпу возложил голову с широко раскрытыми, смотрящими в Шибальбу глазами на алтарь.
Танки прекратили приближение и обратились в неуклюжее отступление. Пехотинцы побросали оружие и бежали. Некоторые стреляли в офицеров, пытавшихся остановить их, и офицеры присоединились к бегству. Правительственные войска разбредались в смятении, группками и поодиночке возвращались в столицу, бросив снаряжение и оружие.
Максину неудержимо рвало, но оператор нашел в себе силы заснять все. Наконец женщина более-менее успокоилась и, дрожа, спросила Акабаля:
– Ч что происходит?
Он посмотрел на нее широко раскрытыми глазами.
– Настает Четвертая эпоха создания. Рождение Хуракана[40], нашей родины. Боги вернулись к нам! Смерть врагам нашего народа! – Акабаль преклонил колени и простер руки к Героям-Близнецам. – Ведите нас к славе, избранники богов!
В номере пятьсот два в «Камино Реал» турист в цветастых шортах и голубой синтетической рубахе затолкал в чемодан последний сувенирный коврик. Он оглянулся в поисках жены и увидел, что она стоит у окна.
– В следующий раз, Марта, не покупай вещей, которые не влезают в твой чемодан. – Он навалился всем своим немалым весом на крышку кофра и застегнул защелки. – Где носильщик? Мы, наверное, уже полчаса назад звонили. Что там такого интересного?
– Люди, Саймон. Там какая-то процессия. Может, какой-нибудь религиозный праздник?
– А не мятеж? Со всеми этими беспорядками, о которых тут только и говорят, чем скорее мы уберемся отсюда, тем лучше.
– Нет, они, похоже, просто куда-то идут. – Его жена все так же выглядывала на улицу, заполненную мужчинами, женщинами и детьми. – Они все индейцы. По костюмам видно.
– Мы не успеем на самолет! – Он злобно взглянул на часы, как будто они были в чем-то виноваты. – Позвони туда еще раз, ладно? Где его только черти носят?

Из дневника Ксавье Десмонда

15 декабря 1986 года, по пути в Лиму, Перу
Что-то в последнее время я совсем забросил свой дневник – ничего не писал ни вчера, ни позавчера. Остается оправдываться лишь утомлением да подавленным настроением.
Боюсь, Гватемала несколько подорвала мой дух. Мы, разумеется, неукоснительно придерживаемся нейтралитета, но когда я увидел по телевидению репортажи о волнениях и ознакомился с речами, которые приписывают повстанцам-майя, я осмелился надеяться. Когда мы наконец встретились с вождями индейцев, в моей душе на краткий миг даже всколыхнулось ликование. Они сочли мое присутствие в зале добрым знаком и воспринимали меня так же, как Хартманна и Тахиона. Что касается их отношения к собственным джокерам, то оно достойно всяческих похвал. Я воспрял духом.
Да, я старый человек – вернее даже, старый джокер – и вечно хватаюсь за соломинку. Теперь повстанцы-майя провозгласили своей целью создание новой страны, земли американских индейцев, где их джокеры всегда могут рассчитывать на радушие и уважение. Все остальные джокеры могут не беспокоиться. Нет, не то чтобы мне очень хотелось поселиться где-нибудь в джунглях Гватемалы – возникновение здесь автономной колонии джокеров вряд ли вызвало бы в Джокертауне сколько-нибудь заметный отклик, не говоря уж о полномасштабном исходе. И все же в мире так немного мест, где джокерам рады, где мы можем жить спокойно… Чем дальше мы забираемся, тем больше видим и тем больше я убеждаюсь, что Джокертаун – лучшее место для нас, единственный наш дом. Не могу выразить, как огорчает и ужасает меня этот вывод.
Зачем нам непременно нужны эти линии, эти неуловимые различия, эти ярлыки и барьеры, которые нас разобщают? Тузы, натуралы и джокеры, капиталисты и коммунисты, католики и протестанты, арабы и евреи, индейцы и ладино, везде одно и то же, и, разумеется, истинно гуманного отношения заслуживают лишь те, кто находится по нашу сторону барьера, и вот мы уже без зазрения совести притесняем, насилуем и убиваем других, кем бы они ни были.
На борту нашего самолета немало таких, кто обвиняет гватемальцев в том, что они участвовали в сознательном геноциде своего собственного индейского населения, и считает создание этого нового государства благом. А я… не знаю.

Майя считают, что джокеры отмечены богами, несут на себе печать особого их благоволения. Вне всякого сомнения, куда лучше, когда тебя почитают, а не травят за твои многочисленные недостатки и увечья. Вне всякого сомнения.
И все же…
Впереди у нас еще исламские страны – треть всего мира, как сказал мне кто-то. Встречаются мусульмане более терпимые и менее терпимые, но практически все они считают уродство знаком немилости Аллаха. Настоящие фанатики, вроде иранских шиитов и сирийской секты Hyp, в жестокости по отношению к калекам могут посоперничать с Гитлером. Сколько джокеров погибло в резне, когда аятолла сместил шаха? Терпимость, которую шах проявлял по отношению к джокерам и женщинам, в глазах некоторых иранцев стала самым тяжким его грехом.
А мы в своих просвещенных Соединенных Штатах намного ли лучше? Разве не наш соотечественник Лео Барнетт учит, что джокеры расплачиваются за свои прегрешения? Ах да, здесь есть одно различие, как же я мог забыть? Барнетт утверждает, что ненавидит грехи, но любит грешников, и если мы покаемся, уверуем и полюбим Иисуса, то непременно исцелимся.
Нет, боюсь, что Барнетт, аятолла и жрецы майя исповедуют одну и ту же в своей основе философию – наши тела в некотором роде отражают наши души, а некое божественное существо приложило к этому свою руку и изуродовало наши тела, чтобы выразить свою милость (по мнению майя) или немилость (как думает Hyp аль-Алла, аятолла, огнедышащие). Но, что самое главное, все они утверждают, что джокеры – другие.
Моя же философия проста до неприличия: я полагаю, что джокеры, тузы и натуралы – всего лишь мужчины и женщины и обращаться с ними следует исходя именно из этого утверждения. В минуты самого черного отчаяния мне иногда начинает казаться, что я – последний, кто так считает.

Гватемала и майя все еще не идут у меня из головы. Один небольшой штрих, о котором я позабыл упомянуть в прошлый раз, – не могу не отметить, что эту их замечательную революцию возглавляют два туза и натурал. Даже там, где джокеров считают избранниками богов, тузы ведут, а джокеры идут следом.
Несколько дней назад – если не ошибаюсь, это произошло, когда мы посещали Панамский канал, – Проныра Дауне спросил, верю ли я, что когда-нибудь Соединенными Штатами будет управлять президент-джокер. Я ответил, что вполне удовольствуюсь джокером-конгрессменом. (Боюсь, Натан Рабинович, в чей округ входит Джокертаун, услышал мое замечание и принял его за камешек в свой огород.) Затем Проныра захотел знать, верю ли я, что президентом могут избрать туза. Это, должен признать, куда более интересный вопрос. Вид у Даунса вечно сонный, но он куда наблюдательней, чем кажется, хотя ему и не под силу тягаться с некоторыми другими репортерами из команды «упакованного борта», вроде Херрмана из «Ассошиэйтед пресс» или Моргенштерн из «Вашингтон пост».
Я сказал Даунсу, что до последней годовщины Дня дикой карты это было возможно… с натяжкой. Некоторые тузы, например, Черепаха (так и не объявился, как пишут нью-йоркские газеты), Соколица, Циклон и горстка прочих знаменитостей пользуются народной любовью. Какую ее часть возможно перенести на политическую арену и переживет ли она грубую тактику взаимных уступок, без которой невозможна ни одна президентская кампания? Сложно сказать. Слава – товар скоропортящийся.
Джек Браун стоял совсем близко и расслышал как вопрос Проныры, так и мой ответ. Прежде чем я успел договорить – о том, что этот сентябрь все изменил и в число потерь от Дня дикой карты входит также ничтожный шанс на то, что туз сумеет стать жизнеспособным кандидатом в президенты, – парень вмешался в наш разговор.
– Да его разорвали бы в клочья, – сказал он нам.
– Даже если бы это был кто-то, кого все любили? – не унимался Проныра.
– Четверых Тузов же любили, – ответил Браун.
Джек больше не тот изгой, каким он был в начале нашего турне. Тахион по-прежнему отказывается замечать его, Хирам едва здоровается с ним, но прочие тузы или не знают, кто он такой, или это их совершенно не волнует. В Панаме его частенько видели в обществе Фантазии то там, то сям, и до меня доходили слухи об интрижке между Золотым Мальчиком и пресс-секретарем сенатора Лайонс, миленькой молодой блондинкой. Из всех тузов мужского пола Браун, несомненно, наиболее привлекателен в общепринятом смысле этого слова, хотя Молоту тоже не откажешь в своеобразном сумрачном обаянии. Оба они произвели впечатление и на Даунса. По секрету он сообщил мне, что в следующем номере «Тузов» выйдет статья, в которой будут сравниваться Золотой Мальчик и Гарлемский Молот.

Привкус ненависти
Часть третья

Вторник, 23 декабря 1986 года, Рио-де-Жанейро
Сара терпеть не могла Рио. Из окна ее номера в отеле «Луксор» на авеню Атлантика город походил на Майами-Бич: поблескивающая россыпь белых многоэтажных отелей перед широким пляжем, зеленовато-голубая прибрежная полоса, с обеих сторон утопающая в позолоченной солнцем дымке.
Большинство делегатов быстро расправились со своими обязанностями и использовали остановку в Рио, чтобы отдохнуть и развлечься. Тем более что повод имелся – за месяц, проведенный в поездке, большинство из них избавились от розовых очков. Вот почему Хирам Уорчестер пустился в гастрономический загул: пил и ел то в одном, то в другом из несчетных городских ресторанов. Пресса хлынула в местные cervezaria[41] пробовать здешнее пиво. Американские доллары менялись на пригоршни крусадо – все стоило сущие гроши. Те из делегатов, кто обладал свободными средствами, решили поддержать бразильский рынок драгоценных камней, чему способствовало наличие ювелирных магазинов в каждом отеле и едва ли не на каждом углу.
И все же Сара не теряла связи с действительностью, тем более что одни лишь стандартные рекомендации для туристов внушали оторопь: драгоценности на улицу не надевать, в автобусы не садиться, таксистам не доверять, в обществе детей и джокеров держать ухо востро; по улицам в одиночку не ходить (в особенности это касалось женщин), если хотите остаться при своих вещах, держите их под замком или не спускайте с них глаз. В глазах местных бедняков любой турист казался богачом, а пощипать богатого здесь не считалось зазорным.
И действительность не замедлила проявить себя во всей красе, когда отчаянно скучающая из-за своей неприкаянности Сара вышла из отеля, решив посетить Тахиона в местной клинике. Жестом она подозвала один из вездесущих черно-желтых «жуков», на которых раскатывали здешние таксисты. Через два квартала от океана сверкающий Рио потускнел, потемнел, стал гористым, скученным и нищенским. В узких проулках между зданиями мелькала главная достопримечательность – Корковадо с исполинской статуей Иисуса Христа. Крупная вспышка эпидемии дикой карты разразилась в Рио в тысяча девятьсот сорок восьмом году. Город всегда был варварским, и под внешним лоском тлело недовольство угнетенных. Эпидемия дала толчок многомесячной панике и волне насилия. Никто не знал, кто из разгневанных тузов отправился на Корковадо, но однажды утром фигура Христа изменилась, словно восковая статуэтка, оплывшая под лучами восходящего солнца. Христос Искупитель превратился в джокера – одна из простертых рук исчезла, а вторая обвилась вокруг искривленного, бесформенного, согбенного тела. Накануне отец Кальмар отслужил там мессу; двести тысяч человек молились вместе с ним у подножия искореженной статуи.
Сара попросила таксиста отвезти ее в Санта-Тересу, старинный квартал Рио. Его избрали своим местом обитания джокеры – как они сосредоточились в нью-йоркском Джокертауне, – общая беда сплотила их под сенью Корковадо. Санта-Тереса тоже была в списке неблагополучных районов, не рекомендованных к посещению туристами.
На подъезде к Эстрада де Редентор она похлопала водителя по плечу.
– Остановитесь здесь.
Водитель, что-то протараторив по-португальски, покачал головой, но затормозил.
Этот таксист ничем не отличался от прочих своих собратьев. Кстати, она забыла проследить, чтобы парень заново включил счетчик, когда «Фольксваген» отъезжал от гостиницы.
– Quanto custa?
Это было одно из немногих известных ей выражений – «Сколько?». Таксист разразился громкой тирадой, смысл которой, насколько она поняла, заключался в том, что проезд стоит тысячу крусадо – сорок долларов. Сара, которая уже порядком устала от постоянных попыток надувательства, возразила по-английски. В конце концов она швырнула в него сотенной купюрой, которую он явно не заслужил.
«Жук» рванул с места так, что взвизгнули шины.
– Feliz Natal! – с сарказмом крикнул таксист на прощанье. «Счастливого рождества».
Сара показала ему средний палец, вот только от этого не слишком полегчало. Она принялась озираться в поисках клиники.
После обеда пошел дождь – его принес обычный для этого сезона шквалистый ветер – и несколько часов усердно мочил город, а потом вновь как ни в чем не бывало засияло солнце. Но даже дождь не справился с запахом, причиной которого была допотопная канализация.
Как было принято здесь, она шла прямо по центру узкой улицы, отклоняясь влево или вправо, только когда слышала шум машины. Впрочем, ни разу мимо нее не проехал ни один из полицейских патрулей, столь характерных для центральных улиц. Этот квартал в основном населяли джокеры или просто бедняки, которым не по карману было жить где-нибудь в другом месте. Неподалеку проползло существо, больше всего напоминавшее огромного слизня; двухголовая проститутка в ожидании клиентов устало прислонилась к стене дома… Иррациональный страх был частым спутником Сары и в Джокертауне, но ни разу еще он не был столь острым. Там она хотя бы понимала, что говорят голоса вокруг нее, знала, что всего в двух или трех кварталах – относительная безопасность Манхэттена, могла позвонить кому-нибудь из телефонной будки на ближайшем углу. Здесь ничего этого не было. Она весьма смутно представляла себе, где находится. Если с ней что-нибудь случится, ее хватятся только через несколько часов.
Откровенным облегчением было увидеть впереди клинику, и Сара почти вбежала в ее открытые двери.
Ничего здесь не изменилось со вчерашнего дня, когда сюда привозили прессу. Толкучка, хаос, безумие. В коридорах – смесь запахов антисептиков, болезни и скученности. Полы были грязные, оборудование допотопное, вместо удобных кроватей – железные койки с облупившейся краской, поставленные почти впритык друг к другу.
Тахион все еще был здесь и, судя по его виду, никуда не уходил.
– Boatarde, мисс Моргенштерн, – приветствовал он ее.
Закатав до острых локтей рукава халата, он брал кровь у лежащей в коме маленькой девочки с чешуйчатой, как у ящерицы, кожей.
– Пришли поработать или поглазеть?
– Я подумала, что здесь танцуют самбу.
Ответом ей была слабая усталая улыбка.
– Ваша помощь не помешает.
Сара помахала Тахиону и начала пробираться между рядами коек. Добравшись почти до конца палаты, она замерла от удивления и нахмурилась. А потом – у нее перехватило дыхание.
Над одной из коек склонялся Грег Хартманн. Одетый в голубую больничную униформу, он осторожно промывал рану на предплечье джокера, утыканного торчащими колючками, как у дикобраза. Несмотря на ужасный запах – от пациента ощутимо несло псиной – и его не самую благообразную внешность, Сара прочитала на лице сенатора одно лишь сочувствие.
Заметив Сару, Хартманн улыбнулся.
– Мисс Моргенштерн. Рад вас видеть.
– Сенатор.
Он покачал головой.
– Не нужно этих глупых формальностей. Просто Грег. Пожалуйста.
Она различила усталость в морщинках вокруг его глаз, в его севшем голосе; он явно находился здесь довольно давно. После Мексики Сара старательно избегала его общества. Но – украдкой наблюдала за ним, ругая себя за ту смутную симпатию, которую к нему испытывала. Ее интересовало, как он общается с людьми, как откликается на их беды, потому что разум твердил ей о возможной ошибке относительно этого человека.
Он смотрел на нее терпеливым и добрым взглядом. Она машинально поправила прическу и кивнула.
– Хорошо, Грег. А вы тогда зовите меня Сарой. Тахион прислал меня сюда.
– Отлично. Это Марну. Ему сегодня досталось от чьего-то слишком острого ножа.
Грег указал на джокера, который смотрел на нее немигающим, по-звериному напряженным взглядом. Зрачки у него были красноватые, губы обнажали зубы в оскале. Джокер ничего не сказал – то ли не мог, то ли не хотел.
– Наверное, нужно найти себе занятие.
Сара огляделась по сторонам, желая отыскать какой-нибудь предлог, чтобы уйти.
– Мне здесь не помешает пара лишних рук.
«Нет, – хотелось ей сказать. – Я не хочу узнавать тебя. Не хочу признаваться, что была неправа». Сара запоздало покачала головой.
– Э э… ладно. Хорошо. Что мне делать?
Они молча работали бок о бок. Грег намазал длинную рану мазью с антибиотиком, приложил к ней марлю. Сара, придерживая колючие шипы, заметила, что его прикосновение было ласковым, хотя и неуклюжим.
Сенатор наложил повязку и отступил назад.
– Ну вот и все, Мариу.
Хартманн осторожно похлопал джокера по плечу. Колючая голова еле заметно кивнула, и Марну без единого слова пошлепал прочь.
Сара увидела, что Грег смотрит на нее; его лицо покрывала испарина: в клинике было жарко.
– Спасибо.
– Не за что. – Почувствовав себя неуютно, она отступила на шаг. – Вы отлично справились с Мариу.
Мужчина рассмеялся. Он показал ей ладони, и Сара увидела, что они все расцарапаны.
– Пока вы не появились, мне пришлось туго. Но вдвоем из нас с вами вышла неплохая команда. Тахион хотел, чтобы я разгрузил медикаменты; вы ведь не откажетесь мне помочь?
Они какое-то время работали молча, расставляя привезенные коробки и бутылочки по полкам.
– Меньше всего ожидала вас здесь увидеть, – не удержалась Сара, когда они вдвоем втаскивали очередной ящик в кладовую.
– Ведь здесь нет видеокамеры, которая могла бы запечатлеть мои благие деяния, вы хотите сказать? – улыбнулся он. – Эллен отправилась по магазинам с Соколицей. У Джона с Эми накопилась такая груда бумаг, что они хотели запрячь и меня тоже. – Грег развел руками. – Я решил, что принесу гораздо больше пользы здесь. И потом, рвение Тахиона у кого угодно вызовет комплекс вины. Я оставил охране записку, что иду в город. Билли Рэя, наверное, хватил инфаркт. Обещаете, что никому про меня не скажете?
Его лицо приняло такое проказливое выражение, что она не смогла удержаться и рассмеялась. Со смехом улетучилась еще какая-то частица ее хрупкой ненависти.
– Вы постоянно меня удивляете, сенатор.
– Грег, разве забыли?
– Простите. – Ее улыбка померкла. На какое-то мгновение ей так захотелось… прижаться к нему? Она поспешила избавиться от этого чувства.
«Неправда, ты ведь нисколько не стремишься к этому! Просто обратная реакция на долгую ненависть».
Сара оглядела пустые полки кладовой и остервенело рванула картонный бок коробки. Она чувствовала на себе его взгляд.
– Вы все еще не верите тому, что я сказал об Андреа. – Хартманн то ли спрашивал, то ли утверждал. От его слов, которые так точно совпали с ее мыслями, женщину вдруг бросило в жар.
– Я ничего не знаю.
– И вы все еще меня ненавидите.
– Нет. – Она наклонилась к коробке и вдруг порывисто выпалила: – И для меня это еще страшнее!
Собственное признание заставило ее почувствовать себя уязвимой, беззащитной. Сара была рада, что он не видит ее лица, и мысленно выругала себя за откровенность. Сказанные слова подразумевали, что ее влечет к этому человеку; они наводили на мысль о том, что, забыв о своей ненависти к нему, она сменила свои чувства на диаметрально противоположные.
В воздухе повисло напряжение. Грег мог сейчас ранить ее одним словом, убить одним взглядом. То, что он сделал, заставило Сару пожелать о том, чтобы она могла забыть о Суккубе с лицом Андреа и о тех долгих годах, на протяжении которых она питала ненависть к этому человеку.
Грег Хартманн не сделал ничего.
Просто передал ей коробку с бинтами.
– Думаю, это надо положить на верхнюю полку.
Кукольник исходил криком, бился о ментальную решетку, которая удерживала его. Сила внутри Грега отчаянно жаждала вырваться наружу, вломиться в распахнутое сознание Сары и устроить там роскошный пир. Ненависть, которая отшвырнула его прочь тогда в Нью-Йорке, исчезла, и он чувствовал привязанность, которая заняла ее место, ощущал ее солоноватый вкус, словно у крови.
«Так просто! Это будет проще простого! – стонал Кукольник. – Ее эмоции такие глубокие, такие насыщенные. Мы можем превратить их во всесокрушающую волну. Ты сможешь овладеть ей прямо здесь. Она станет умолять тебя об этом, она даст тебе все, чего бы ты от нее ни попросил: боль, покорность, что угодно. Ну же, смелее…»
Грег едва сдерживался. Никогда внутренняя сила не была до такой степени готова хлынуть наружу. Он знал, что так Кукольник создаст ему угрозу. Он нуждался в подпитке – то есть в муках и терзаниях, недобрых черно-красных эмоциях. В Нью-Йорке и Вашингтоне с этим не возникало затруднений. Там у него всегда были под рукой его марионетки, там не составляло труда осторожно подкрасться к жертве, обрушиться на нее и ускользнуть незамеченным.
Но в турне все обстояло иначе. Отлучки бросались в глаза и требовали каких-то объяснений. Приходилось осторожничать; он вынужден был держать свою силу впроголодь. С того дня, когда самолет вылетел из Нью-Йорка, ему удалось насытить ее лишь однажды, в Гватемале.
Кукольник изголодался. Хартманну не удастся долго его сдерживать.
«Попозже, – взмолился Грег. – Помнишь Мариу? Помнишь тот потенциал, который мы почувствовали в нем? Мы прикоснулись к нему, мы раскрыли его. Только попробуй – видишь, ты все еще чувствуешь его, он всего лишь в квартале отсюда. Потерпи еще несколько часов, а потом мы насытимся. Только не трогай Сару. Я не позволил тебе завладеть Андреа и Суккубой; и Сару получить тоже не дам».
«Думаешь, она стала бы любить тебя, узнай она правду? – зубоскалил Кукольник. – Думаешь, она все так же питала бы к тебе теплые чувства, расскажи ты ей обо всем? Думаешь, она стала бы обнимать тебя, целоваться с тобой, позволила бы тебе овладеть ее телом? Если ты и впрямь хочешь, чтобы она любила тебя таким, как ты есть, расскажи ей все начистоту».
«Заткнись! – рявкнул Грег. – Заткнись! Ты получишь Мариу. Сара – моя».
Прошло три часа, прежде чем он смог придумать отговорку, чтобы уйти; Сара решила остаться в клинике. Дрожа от напряжения, которого ему стоило удерживать Кукольника внутри, он вышел на ночную улицу.
Санта-Тереса, как и Джокертаун, не засыпала по ночам, да и сам Рио, казалось, никогда не спит. Грег смотрел на город и видел переливающиеся огненные реки, текущие по долинам между остроконечных гор и чуть не до половины захлестывающие их склоны. Это зрелище было из тех, что заставляют человека на миг остановиться и задуматься о маленьких чудесах, которые человечество, само того не желая, сотворило.
Грег едва замечал эту красоту. Бушующая сила внутри гнала его вперед. Мариу. Ощутить его. Найти его.
Джокер, который привел истекающего кровью Мариу в клинику, чуть-чуть говорил по-английски. Грег краем уха слышал историю, которую он поведал Тахиону. Мариу – дурачок. С тех самых пор, как Кара как-то раз пожалела его, он не дает ей проходу. Муж Кары, Жоао, велел Мариу держаться от нее подальше, обзывал его плохими словами. Обещал убить Мариу, если он не оставит Кару в покое. Мариу не послушал. Он повсюду преследовал Кару, пугал ее. Вот Жоао и пырнул его ножом.
Когда Тахион зашил рану Мариу, Грег предложил перевязать ее, чувствуя, как изводится внутри Кукольник. Он прикоснулся к омерзительному Мариу, позволил своей силе раскрыть его разум и обнажить клокочущий котел эмоций. И мгновенно понял: вот кто ему нужен!
Сенатор, так и не снявший голубой униформы, шел по узким петляющим улочкам. Должно быть, напряжение, владевшее им, накладывало на него какой-то отпечаток, потому что его ни разу не потревожили. Лишь один раз его обступила стайка оборванных ребятишек, принялась дергать его за карманы, но стоило ему глянуть на них, как они умолкли и бросились врассыпную. Он двинулся дальше, все приближаясь и приближаясь к Мариу, пока не увидел его.
Джокер стоял перед обшарпанным трехэтажным домом и смотрел в окно на втором этаже. Хартманн ощутил клокочущую черную ярость и понял, что за окном Жоао. Чувства, которые Мариу испытывал к этому мужчине, были примитивными, животными; к Каре же он относился более сложно: с невольным уважением, отливавшим металлом, и лазурной привязанностью, пронизанной прожилками подспудного желания. У Мариу с его игольчатой кожей, скорее всего, никогда не было женщины, но в его сознании роились смутные фантазии – Грег чувствовал их. «Ну, пожалуйста». Судорожно вздохнув, он опустил решетки. Кукольник расхохотался.
Он собственнически погладил поверхностный слой сознания джокера, негромко приговаривая что-то себе под нос. Затем убрал немногочисленные сдерживающие установки, которые равнодушное общество и церковь внедрили в его сознание. «Да, разозлись, – нашептывал он Мариу. – Исполнись праведного гнева. Он не подпускает тебя к ней. Он оскорбил тебя. Он тебя обидел. Дай выход своей ярости; пусть она затмит собой все, пока не останется ничего, лишь ее ослепительный накал». Джокер беспокойно расхаживал по улице, размахивая руками, как будто спорил сам с собой. Грег наблюдал за ним, а Кукольник раздувал неудовлетворенность, обиду, гнев слабоумного – пока тот с хриплым воплем не бросился в здание. Грег закрыл глаза и прислонился к стене. Он слышал гневные крики на португальском и треск дерева; внезапно ярость вспыхнула в нем с неизведанной доселе силой.
Кукольник насыщался, черпая жизненную силу из перехлестывающих через край эмоций. Мариу и Жоао дрались – Хартманн ощущал где-то в глубине привкус боли. Теперь к их возгласам присоединились женские крики, и по тому, как извивался разум Мариу, Грег понял, что Кара тоже там. Кукольник раздувал гнев Мариу до тех пор, пока его пламя едва не ослепило бедного джокера. Женщина закричала громче; со второго этажа неслись ясно различимые глухие удары.
Грег услышал звон разбитого стекла и вой; он распахнул глаза и увидел, как из окна на крышу стоявшей внизу машины упал человек и грохнулся на мостовую. Тело было изогнуто под неестественным углом – позвоночник явно сломан. Из окна на втором этаже выглянул Мариу.
«О да, это было славно. Очень вкусно. Сейчас будет не менее вкусно».
Мариу скрылся в комнате, и Кукольник медленно притушил владевший джокером гнев. Теперь он принялся играть с чувствами, которые тот питал к Каре. Он приглушил сдерживающее уважение, отодвинул куда-то далеко привязанность.
«Ты ведь знаешь, она никогда тебя не захочет, ты слишком уродлив, ты джокер, покрытый острыми иглами. Ее тело не для тебя. Она будет смеяться над тобой, будет отпускать грубые шуточки. Когда Жоао овладевал ею, она смеялась и повторяла: “Мариу не на что надеяться; никогда он не получит меня”».
Кара закричала. Грег услышал треск рвущейся материи и ощутил необузданную похоть джокера. Его воображение разыгралось – словно наяву он видел, как Мариу грубо валит женщину на пол, не заботясь о том, что его длинные иглы рвут ее беззащитную кожу, стремясь лишь утолить свое желание и упиваясь местью за пренебрежение.
«Довольно, – подумал он спокойно. – Хорошенького понемножку». Но Кукольник лишь расхохотался и не покинул Мариу до тех пор, пока оргазм не погрузил его сознание в хаос. Только тогда он, насытившись, оставил джокера. И залился веселым смехом, когда Мариу пришел в себя и с ужасом воззрился на то, что натворил.
Из дома уже неслись новые крики; где-то вдалеке послышался вой сирен. Грег открыл глаза, хватая ртом воздух, – и пустился наутек.
Внутри его Кукольник уютно устроился в своем логове и спокойно позволил окружить его решетками. Удовлетворенный, он уснул.

Пятница, 26 декабря 1986 года, Сирия
Майша подскочила в постели как ужаленная, вся в холодном поту. Судя по всему, она кричала во сне: Сайид пытался сесть на своей кровати.
– Уаллах[42], женщина! Это еще что?
Сайид был из породы настоящих богатырей, добрых десяти футов ростом и мускулистый, как бог. Спящий, он был великолепен: смуглый египетский великан, оживший миф. Сайид был орудием в руках Нура аль-Аллы; террористы наподобие аль-Муэдзина были его потайными лезвиями. Когда Сайид стоял перед правоверными, возвышаясь над всеми, в лице полководца Нура аль-Аллы они видели символ покровительства Аллаха.
Это острый ум Сайида породил стратегии, которые позволили нанести поражение куда лучше вооруженным и снаряженным израильским войскам на Голанских высотах, когда весь мир считал, что Hyp аль-Алла и его сторонники находятся в безнадежном меньшинстве. Это он подготовил восстание в Дамаске, когда аль-Ассад, управлявший партией Баас, попытался отступить от законов Корана и тем самым позволил секте Hyp заключить союз с суннитами и алавитами. Это он дал Нуру аль-Алле хитроумный совет послать правоверных в Бейрут, когда лидеры христианских друзов грозили свергнуть правящую исламскую партию. Когда в позапрошлом году Прародительница Роя отправила на Землю своих смертоносных отпрысков, это Сайид защитил Нура аль-Аллу и правоверных. Победа стала детищем его ума. Для джихада Аллах даровал Сайиду хикма – божественную мудрость.
То, что богатырский облик Сайида был и его проклятием, держалось в строгом секрете. Hyp аль-Алла объявил всех джокеров грешниками, отмеченными клеймом бога. Они свернули с пути истинного, не подчиняются законам шариата. В лучшем случае их ждала участь рабов истинно правоверных; в худшем они были обречены на уничтожение. Неразумно было бы допустить, чтобы кто-нибудь увидел, что блестящий стратег Нура аль-Аллы – почти калека, что мощные, бугрящиеся мышцами ноги Сайида едва выдерживают сокрушительную тяжесть его тела. Рост его был вдвое больше обычного человеческого, а масса – почти вчетверо.
Сайид всегда тщательно выбирал позу. Если он передвигался, то чрезвычайно медленно. Если у него возникала необходимость преодолеть сколько-нибудь значительное расстояние, он ехал верхом.
Мужчины, которым доводилось видеть Сайида в банях, перешептывались, что Аллах весьма щедро наградил его. Одна лишь Майша знала, что знак его мужского достоинства – такой же калека, как и он сам. В изъянах своей внешности Сайид мог винить одного лишь Аллаха, но не смел. В своей неспособности находиться в возбужденном состоянии больше нескольких секунд он винил Майшу. Сегодня, как это нередко случалось, на ее теле уже появились новые следы его тяжелой руки. Хорошо хоть, побои были недолгими.
– Ничего, – прошептала она. – Просто сон. Я не хотела тебя разбудить.
Сайид протер глаза, уперся в нее мутным взглядом. Он все-таки смог сесть и теперь тяжело отдувался.
– Видение. Hyp аль-Алла сказал…
– Моему брату нужно выспаться, и его полководцу – тоже. Пожалуйста.
– Почему ты вечно мне перечишь, женщина? – Сайид нахмурился, и Майша поняла, что он вспоминает свое прошлое поражение, когда он сорвал на ней свою досаду, ища облегчение в ее боли. – Расскажи мне, – потребовал он. – Я должен знать, может, это что-то важное, о чем нужно рассказать пророку.
«Я – кахина, – очень хотелось ей сказать. – Это меня наградил Аллах. Почему ты должен решать, будить Наджиба или нет? Это же не у тебя было видение». Но она проглотила слова, готовые сорваться с языка, зная, что тогда ей только еще больше достанется, и сказала совсем другое:
– Все было очень запутано. Я видела мужчину, русского, судя по его одежде, который преподнес Нуру аль-Алле многочисленные дары. Потом русский исчез, и другой мужчина – американец – пришел к нему с еще более многочисленными дарами и сложил их к его ногам. – Майша провела языком по пересохшим губам, вспоминая свой сумбурный сон. – Потом не было ничего, только ощущение ужасной опасности. От его длинных пальцев тянулись тончайшие нити, и на каждой из них болтался человек. Одно из его созданий вышло вперед с даром. Дар был предназначен мне, но он страшил меня, и я не решалась открыть сверток. Я разорвала его, и внутри… – Она содрогнулась. – Внутри я увидела только саму себя. Я знаю, у сна должно было быть окончание, но я проснулась. И все же я знаю, что даритель уже приближается. Скоро он будет здесь.
– Американец? – спросил Сайид.
– Да.
– Тогда я уже все знаю. Это еще один сон о самолете, который несет неверных с запада. Пророк готов встретить их. Еще месяц, быть может чуть больше.
Майша кивнула, сделав вид, что успокоилась, хотя недавний ужас все еще не отпускал ее. Американец приближался и с улыбкой протягивал ей свой дар.
– Я все расскажу Нуру аль-Алле утром. Прости, что нарушила твой покой.
– Продолжим, – ответил Сайид.
– Прошу тебя. Мы оба устали.
– Я все равно уже проснулся.
– Сайид, я не хочу снова не оправдать твоих надежд…
Сайид со стоном поднялся на ноги. Затем, шумно дыша от напряжения, направился к ней. Она различила его огромный силуэт у своей постели, темную тень на фоне мрака.
Он скорее упал, чем опустился на нее, и запыхтел:
– На этот раз, на этот раз…
На этот раз тоже ничего не вышло. Чтобы знать о бесполезности его усилий, вовсе не обязательно быть кахиной.

Из дневника Ксавье Десмонда

29 декабря 1986 года, Буэнос-Айрес
«Не плачь по Джеку, Аргентина…»
Злой рок Эвиты вернулся в Буэнос-Айрес. Когда мюзикл начали играть на Бродвее, я всегда гадал – что должен чувствовать Джек Браун, слушая, как Люпон[43] поет о «Четырех тузах»? Теперь этот вопрос приобрел еще большую остроту. Все то время, что мы здесь, Браун воспринимает оказываемый ему прием очень спокойно, почти стоически, но что творится у него внутри?
Перон давно мертв, Эвита – еще давнее, даже от Изабель, третьей сеньоры Перон, остались одни воспоминания, но перонисты до сих пор играют важную роль в политической жизни Аргентины. Они ничего не позабыли. Брауна повсюду подкарауливают плакаты с предложением убираться домой. Он – олицетворение гринго (интересно, в Аргентине в ходу это слово?), ненавистного, но облеченного грозной силой американца, который явился в Аргентину без приглашения и ниспроверг суверенное правительство по той лишь причине, что ему не понравилась его политика. Соединенные Штаты поступают подобным образом столько, сколько существует Латинская Америка, и я не сомневаюсь, что такое же негодование зреет и во многих других местах. Однако Соединенные Штаты и даже наводящие ужас «секретные тузы» ЦРУ – абстрактные понятия, безликие и не имеющие никакого зримого воплощения, тогда как Золотой Мальчик – вот он, собственной персоной, вполне зримый и осязаемый, и к тому же тут, рядом.
Кто-то из персонала гостиницы проболтался о том, в каких номерах нас разместили, и едва стоило Джеку в первый же день показаться на балконе, как его закидали навозом и гнилыми фруктами. После этого он не выходил за порог своего номера кроме как на официальные мероприятия, но даже там его подстерегали неприятности. Вчера вечером, когда мы были на приеме в Каса Росада – президентском дворце, – жена одного профсоюзного лидера, молоденькая красавица со смуглым личиком, обрамленным блестящими черными локонами, с милой улыбкой подошла к нему и плюнула ему в лицо.
Поднялся переполох; насколько я понял, сенаторы Хартманн и Лайонс подали что-то вроде протеста. Однако Браун вел себя поразительно сдержанно, почти галантно. После приема Проныра прямо-таки взял его за горло: он собирался телеграфом отправить в свой журнал заметку об этом происшествии и непременно желал получить комментарий пострадавшего. В конце концов Браун удовлетворил его любопытство.
– Я совершил немало поступков, которыми не стоит гордиться, – сказал он, – но свержение Перона к ним не относится.
– Да-да, конечно, – услышал я слова Проныры. – Но что вы почувствовали, когда она в вас плюнула?
На лице у Джека отразилась досада.
– Я не бью женщин, – только и ответил он. Потом отошел и уселся в уголке.
Репортер обернулся ко мне.
– «Я не бью женщин», – передразнил он, подражая голосу Золотого Мальчика. – Ну и размазня!
Мир всегда готов увидеть трусость во всем, что бы Джек Браун ни сказал и ни сделал, но я подозреваю, что все обстоит куда сложнее. Учитывая юношеский облик Золотого Мальчика, порой нелегко сообразить, сколько ему лет на самом деле – а ведь пора формирования Джека как личности пришлась на Великую депрессию и Вторую мировую войну, и вырос он, слушая «Блу Нетворк»[44], а не пялясь на звезд MTV. Ничего удивительного, что кое-какие его убеждения кажутся вызывающе старомодными.
Во многих отношениях Туз-Иуда производит впечатление почти слабоумного, не слишком уверенно ориентирующегося в мире, который стал слишком сложным для него. Мне кажется, что прием, оказанный ему аргентинцами, обескураживает Джека куда больше, чем он хочет показать. Золотой Мальчик – последнее напоминание об утраченной мечте, которая на краткий миг расцвела на пожарище Второй мировой и погибла в Корее, на заседаниях Комитета по расследованию антиамериканской деятельности и во время холодной войны. Они считали, что впятером могут изменить весь мир – Арчибальд Холмс и его «Четыре туза». Они не испытывали сомнений – как и их страна. Силу, которую даровал им вирус дикой карты, следовало использовать, а они были неколебимо уверены в своей способности определить, кто плохой, а кто хороший. Демократические идеалы и кристальная чистота намерений – таковы оправдания, в которых они нуждались. Для горстки самых первых тузов то был, наверное, золотой век, и вполне естественно, что он породил Золотого Мальчика.
Но всякий золотой век неизбежно сменяется веком упадка, как это известно любому историку, и понемногу это знание становится доступным каждому из нас.
Браун и его коллеги могли делать то, чего до них не мог никто, – они летали, поднимали танки и поглощали человеческие сознания и воспоминания, поэтому и поверили в иллюзию, будто им под силу произвести настоящие изменения в мировом масштабе, а когда эта иллюзия развеялась, им пришлось падать с очень большой высоты. С тех пор ни один другой туз не осмелился вознестись в своих мечтах столь высоко.
Несмотря на все, что им пришлось пережить: тюремное заключение, безумие, опалу и даже смерть, – у «Четырех тузов» имелись успехи, которые до сих пор не померкли, и Аргентина, пожалуй, – самый громкий из них. Каким же горьким, наверное, стало возвращение сюда для Джека Брауна!
Как будто этого было недостаточно – перед самым вылетом из Бразилии нас поймала наша почта, в которой оказался десяток экземпляров последнего номера «Тузов» с обещанной статьей Проныры. На обложке сердито смотрели друг на друга Браун и Джонс, снятые в профиль (это, разумеется, был искусный монтаж; вряд ли эти двое когда-либо встречались друг с другом до той минуты, когда мы все собрались в аэропорту имени Томлина), а под фотографией крупным шрифтом значилось: «Самый сильный человек на свете».
Сама статья представляла собой пространное пережевывание биографий и фактов из общественной жизни обоих, сдобренное многочисленными байками об их похождениях и размышлениями, кто же все-таки из двоих самый сильный человек на свете.
Очерк, похоже, смутил обоих его героев, но Брауна, пожалуй, посильнее. Ни один из них не желает обсуждать его, и в ближайшее время они определенно не собираются пролить свет на главный вопрос статьи. Как я понимаю, опус Даунса всколыхнул новую волну жарких споров в прессе, а кое-кто даже заключил пари (в кои-то веки Проныре удалось заинтересовать своих коллег-журналистов).
Я сказал Даунсу, что его статья необъективна. Он, похоже, удивился.
– Не понимаю – вам-то она чем не угодила?
А мне, что я ему и объяснил, статья не угодила вот чем. Браун с Джонсом далеко не единственные, кто в результате воздействия вируса дикой карты обрел сверхъестественную физическую силу; на самом деле в этой способности нет ничего из ряда вон выходящего – по частоте возникновения она стоит в таблице Тахиона сразу же за телекинезом и телепатией. Насколько я понимаю, это как-то связано с максимизацией сократительной силы мышц. Собственно, к чему я это все: многие выдающиеся джокеры тоже демонстрируют огромную силу – взять вот хотя бы Элмо (карлика-вышибалу из «Хрустального дворца»), Эрни из одноименного гриль-бара, Странность, Квазичеловека… и в особенности Говарда Мюллера. Возможно, Тролль не столь силен, как Золотой Мальчик и Гарлемский Молот, но разница в их силе определенно не столь уж велика. Однако Проныра даже мимоходом не упомянул ни одного из этих джокеров, хотя статья буквально пестрит именами десятка других. Отчего так вышло, хотел бы я знать?
К несчастью, не могу похвастаться, что мне удалось до него достучаться. Когда я закончил, Даунс только глаза закатил и сказал:
– Вы, джокеры, все такие обидчивые.
Он покладисто пообещал, что, если эта статья будет иметь успех, он, быть может, даже напишет продолжение – про самого сильного джокера на свете, но так и не понял, почему эта «уступка» рассердила меня еще больше. И они еще удивляются, отчего это мы, джокеры, все такие обидчивые…
Говард счел весь наш спор крайне забавным. Иногда он меня поражает.
Однако мой приступ негодования не идет ни в какое сравнение с реакцией Билли Рэя, главы нашей службы безопасности. Рэй оказался в числе тузов, мимоходом упомянутых в статье, и его силу отнесли к разряду «не заслуживающей особого внимания». Он разбушевался так, что его рык слышал весь самолет – он предлагал Даунсу «выйти поговорить», раз уж его сила «не заслуживает особого внимания». Проныра предложения не принял. Судя по улыбочке, игравшей на его лице, Рэю теперь еще долго не видать хороших отзывов о себе на страницах «Тузов».
С тех пор старина Билли жалуется на Даунса всем и каждому. Он утверждает, что сила – это еще далеко не все; может, он и не так силен, как Браун или Джонс, но ему ничего не стоит вызвать любого из них на поединок и доказать, на что он способен!
Лично мне эта буря в стакане воды доставила какое-то извращенное удовольствие. Припоминаю одну наглядную демонстрацию в начале семидесятых, когда линкор «Нью-Джерси» проходил переоснащение в Тыловой службе флота в Байонне, штат Нью-Джерси. Тогда Черепаха при помощи своего телекинеза поднял корабль, на несколько футов оторвал его от воды и продержал в воздухе почти полминуты. Браун с Джонсом поднимали танки и жонглировали автомобилями, но ни один из них и близко не подошел к тому, что в тот день продемонстрировал Черепаха.
А правда заключается в том, что сократительную силу человеческих мышц можно увеличить лишь до какого-то предела. Физические возможности ограниченны. Доктор Тахион говорит, что у человеческого духа тоже, скорее всего, существуют свои пределы, но пока их никто еще не достиг.
Если Черепаха и впрямь джокер, как многие полагают, эта шутка кажется мне особенно забавной.
Наверное, в глубине души я ничем не лучше других.

Привкус ненависти
Часть четвертая

Четверг, 1 января 1987 года, Южная Африка
Вечер выдался прохладным. Бугристый пейзаж Бушвелда[45] за широкой верандой отеля казался идиллическим. Последние отблески уходящего дня подсвечивали поросшие травой холмы лавандовым и тускло-оранжевым; медлительные коричневые воды реки Олифант отливали золотом. В зарослях акаций, подступавших к реке, время от времени перекликаясь друг с другом, устраивались на ночь обезьяны.
Сара смотрела на все это, и ей было тошно. Тошно при мысли о том, что такая красота может скрывать такую мерзость.
Им стоило большого труда сохранить делегацию в целости. Запланированное празднование Нового года было подпорчено необходимостью привыкать к разнице в несколько часовых поясов и разнообразными препонами на пути в ЮАР. Когда отец Кальмар, Ксавье Десмонд и Тролль попытались вместе со всеми пообедать в ресторане в Претории, метрдотель отказался впустить их, указав на объявление, текст которого на английском и африкаанс гласил: «Только для белых».
– Мы не обслуживаем черных, цветных и джокеров, – заявил он.
Хартманн, Тахион и еще несколько высокопоставленных членов делегации немедленно заявили протест правительству Боты; в конце концов компромисс был найден. Делегации предоставили в полное распоряжение небольшую гостиницу в заповеднике Лоскоп; вдали от чужих глаз они могли перемешиваться сколько угодно. Правительство дало им понять, что они тоже находят эту идею омерзительной.
Когда в конце концов пробки от шампанского торжественно хлопнули, вино показалось всем кислым.
Делегация провела всю вторую половину дня в захудалом краале, который был немногим лучше какого-нибудь бидонвиля. Они собственными глазами увидели обоюдоострое лезвие предрассудка: новый апартеид. Когда-то эта борьба была двухсторонней: буры с англичанами против черных, цветных и азиатов. Теперь джокеры стали новыми ютландцами; их презирали как белые, так и черные. Тахион, разглядывая грязь и убожество, царившие в местном джокертауне, побелел от ярости; у Грега вид сделался совершенно больной. Все дружно накинулись на чиновников Национальной партии, которые сопровождали их от Претории, и принялись поносить ужасные условия здешней жизни.
Чиновники продолжали упорно гнуть утвержденную линию. Вот поэтому мы и приняли Акт о запрете смешанных браков, заявили они, подчеркнуто игнорируя джокеров, входивших в состав группы. Без строгого разделения рас мы только наплодим новых джокеров, новых цветных, а мы уверены, что никому из нас это не нужно. Вот почему существует Акт об аморальном поведении, Акт о запрете на политическое вмешательство. Позвольте нам действовать так, как мы считаем нужным, и мы сами преодолеем наши трудности. Условия плохие, да, но они улучшаются. Вы наслушались представителей Африкано-джокерского национального конгресса. АДНК объявлен вне закона, его лидер Мандела – всего лишь фанатик, смутьян. АДНК направил вас в самый худший лагерь из всех – если бы доктор, сенаторы и их коллеги придерживались нашего маршрута, вы увидели бы другую сторону монеты.
В общем, начало года получилось веселое.
Сара облокотилась на перила, положила подбородок на сложенные кисти рук и стала смотреть на закат. Здесь бедственное положение видно невооруженным глазом, но в других местах дела обстоят не многим лучше. Везде ужасно, стоит лишь поглубже копнуть.
Она услышала за спиной шаги, но не обернулась. Перила задрожали: кто-то остановился рядом с ней.
– Забавно, не правда ли, как эта страна может быть такой прекрасной. – Голос принадлежал Грегу.
– Я как раз об этом думала.
Сара покосилась на него, его взгляд был устремлен на холмы. На веранде не было ни одной живой души, если не считать Билли Рэя, который находился от них на почтительном расстоянии.
– Порой я жалею, что вирус оказался так милосерден к нам, что он не стер нас с лица земли, чтобы все началось заново, – продолжал сенатор. – Этот поселок, который мы видели сегодня… – Он покачал головой. – Я читал стенограмму статьи, которую вы передали по телефону. И снова увидел все как наяву. И опять пришел в ярость. У вас талант вызывать в людях отклик на то, что вы принимаете близко к сердцу, Сара. В конечном итоге вы добьетесь большего, чем я. Возможно, вам удастся каким-то образом положить конец предрассудкам как здесь, в Африке, так и дома.
– Спасибо. – Его ладонь оказалась совсем близко от ее руки. Она легонько коснулась ее, и пальцы Хартманна завладели ее пальцами. Все переживания этого дня, всего турне грозили захлестнуть ее; слезы щипали глаза. – Грег, – проговорила она совсем тихо, – я не уверена, что мне нравится собственное отношение.
– К тому, что мы видели сегодня? К джокерам?
Она глубоко вздохнула, как перед прыжком. Заходящее солнце ласкало ей лицо.
– И это тоже. – Сара помолчала, гадая, стоит ли продолжать. – И к вам тоже, – добавила она наконец.
Он ничего не сказал. Просто стоял, держа ее руку в своих ладонях, и глядел на то, как опускается ночь.
– Все изменилось так быстро – мое к вам отношение, – продолжила женщина некоторое время спустя. Когда я считала, что вы с Андреа… – Она умолкла, судорожно дыша. – Вы переживаете, у вас болит душа, когда вы видите, как обходятся с людьми. Боже, я ненавидела вас! И все, что бы ни сделал сенатор Хартманн, видела в этом свете. Я считала вас лживым и лишенным сострадания. Теперь это не так, и я смотрю на ваше лицо, когда вы говорите о джокерах и о том, что мы должны сделать, чтобы изменить положение вещей, и…
Она развернула его так, что они оказались лицом к лицу. Подняла на него глаза, не заботясь о том, что в них наверняка блестят слезы.
– Я не привыкла держать все в себе. Я предпочитаю всегда говорить начистоту, так что простите меня, если я сейчас скажу что-нибудь… Мне кажется, я очень уязвима во всем, что касается вас, Грег, и это меня пугает.
– Я не собираюсь причинить вам боль, Сара.
Хартманн осторожно коснулся ее щеки, затем вытер слезы, скопившиеся в уголках глаз.
– Тогда расскажите мне, к чему мы идем – вы и я. Мне нужно знать правила.
– Я… – Он замолчал.
Сара следила за тем, как боролись на его лице противоречивые чувства. Грег склонил голову, и его теплое, легкое дыхание коснулось ее лба. Она позволила ему взять ее за подбородок, приподнять ее лицо, глаза женщины закрылись.
Его поцелуй был легким и очень нежным. Как прикосновение крыла бабочки. Сара отвернулась в сторону, и он привлек ее к себе, прижался к ней всем телом.
– Эллен… – начала Сара.
– Она знает, – прошептал Грег. Его пальцы пробежали по ее волосам. – Я рассказал ей. Она не возражает.
– Я не хотела, чтобы это произошло.
– Но это произошло. Ничего страшного не случилось.
Она отстранилась от него и обрадовалась, когда он беспрекословно отпустил ее.
– И что мы будем делать?
Солнце скрылось за холмами; мужчина превратился в тень, в еле различимый силуэт.
– Это решать вам, Сара. Мы с Эллен всегда заказываем двойной номер; вторую комнату я использую как рабочий кабинет. Сейчас я как раз отправляюсь туда. Если захотите, Билли проводит вас. Можете ему доверять, какие бы слухи о нем ни ходили. Он умеет держать язык за зубами.
На мгновение его пальцы снова коснулись ее щеки. Потом он развернулся и быстро зашагал прочь. Сара видела, как он коротко переговорил о чем-то с Рэем, а потом исчез за дверями, ведущими в вестибюль отеля. Билли остался на веранде.
Сара дождалась, когда на равнину опустилась полная темнота и воздух начал остывать после дневной жары, зная, что уже приняла решение, но не уверенная до конца, что хочет исполнить его. Она ждала, смутно надеясь на то, что африканская ночь подаст ей какой-то знак. Потом подошла к Рэю.
– Я хотела бы подняться в номер.

Из дневника Ксавье Десмонда

16 января, Аддис-Абеба, Эфиопия
Трудный день на охваченной засухой земле. Представители местного Красного Креста взяли некоторых из нас взглянуть на одну из их акций помощи голодающим беженцам. Разумеется, всем нам давно было известно о свирепствовавших здесь засухе и голоде, но видеть это по телевизору – одно, а самому попасть в эту атмосферу – совсем другое.
В такие дни я с особенной остротой чувствую собственные неудачи и недостатки. Заболев раком, я сильно похудел (кое-кто из ничего не подозревающих друзей даже говорит мне комплименты по поводу моей фигуры), но пребывание среди этих людей заставило меня стыдиться и того небольшого брюшка, что у меня еще осталось. Они умирали от голода у меня на глазах – а нас ждал самолет, готовый отнести нас обратно, в Аддис-Абебу, в наш отель, на очередной прием с прорвой самых изысканных блюд. Чувство вины было невыносимым – как и чувство полной беспомощности.
Думаю, все мы испытывали одинаковые ощущения. Не представляю, что переживал Хирам Уорчестер. К его чести, вид у него, когда он обходил голодающих, был совершенно больной, а в какой-то миг его так затрясло, что ему пришлось некоторое время отсиживаться в тенечке. Пот так и катил с него градом. Но потом он снова поднялся на ноги с жутким выражением на бледном как мел лице и принялся помогать разгружать провизию, которую мы привезли с собой.
Сколько людей принимали участие в этой операции, сколько людей готовили ее не покладая рук, но здесь все плоды их усилий кажутся каплей в море. Единственная реальность в этом лагере беженцев – истощенные до предела тела с раздутыми животами, мертвые глаза детей и раскаленное пекло, в котором томится эта сожженная, растрескавшаяся земля.
Впечатления этого дня останутся в моей памяти надолго – по крайней мере на весь тот срок, который мне отпущен. Отец Кальмар соборовал умирающую женщину с коптским крестом на шее. Соколица с ее оператором засняли почти всю сцену, но потом она не выдержала и отправилась ждать нас в самолете. Говорят, ее даже вывернуло.
Не забуду я и юную мать – лет семнадцати-восемнадцати от силы, – такую исхудавшую, что у нее можно было пересчитать все ребра, и с глазами древней старухи. К сморщенной пустой груди она прижимала младенца. Ребенок давно умер и уже начал разлагаться, но она не позволяла никому забрать его. Доктор Тахион перехватил контроль над ее сознанием и удерживал ее, а сам осторожно высвободил из рук-веточек маленькое тельце и унес его прочь. Потом отдал трупик одному из спасателей, а сам опустился на землю и заплакал, сотрясаясь всем телом в такт рыданиям.
Мистраль тоже закончила день в слезах. По пути в лагерь она переоделась в бело-голубой летный комбинезон. Она совсем молоденькая, она – туз, и притом весьма могущественный; она, без сомнения, была уверена, что сможет помочь. Когда девушка вызвала ветер, ее огромный плащ, прикрепленный к щиколоткам и лодыжкам, надулся, как парашют, и утащил ее в небо. Необычный вид джокеров не зажег ни искры интереса в запавших, обращенных внутрь себя глазах беженцев. Но когда Мистраль взмыла в воздух, большинство из них – не все, но большинство, – повернулись посмотреть, и их взгляды устремились вслед за ней в раскаленную голубую высь. А потом вновь подернулись мертвенной пеленой отчаяния. Думаю, Мистраль мечтала, что ее власть над ветрами поможет пригнать сюда тучи и вызвать животворящий дождь. Что за прекраснодушная, тщеславная мечта…
Она летала почти два часа, порой забираясь так высоко и далеко, что мы теряли ее из виду, но, несмотря на всю ее силу, ей удалось вызвать всего лишь песчаный вихрь. В конце концов она сдалась, выбившись из сил, и вернулась с запорошенным песком и пылью, милым юным лицом и красными распухшими глазами.
Уже перед самым нашим отлетом произошла жуткая сцена, которая лишь глубже обозначила бездну царящего здесь отчаяния. Высокий парень с рубцеватыми от угрей щеками набросился на своего же товарища по несчастью – впал в неистовство, выбил одной женщине глаз и съел его под бессмысленными взглядами своих соплеменников. По иронии судьбы мы встретили этого мальчика сразу же после приземления – он провел год в христианской школе и знал несколько английских слов. Он казался более сильным и здоровым, чем большинство тех, кого мы видели. Когда Мистраль взлетела, он вскочил на ноги и позвал ее чистым и звонким голосом:
– Джетбой!
Отец Кальмар и сенатор Хартманн пытались поговорить с ним, но его познания в английском языке ограничивались всего несколькими существительными, среди которых были «шоколад», «телевизор» и «Иисус Христос». Этот парнишка вел себя вполне адекватно – при виде отца Кальмара его глаза расширились, он протянул руку и с изумлением потрогал щупальца на лице священника, по-настоящему улыбнулся, когда сенатор похлопал его по плечу и сказал, что мы прилетели помочь им, хотя не думаю, чтобы понял хоть слово. Мы все стояли как громом пораженные, глядя, как его уносят, а он продолжал выкрикивать что-то, размазывая кровь по впалым коричневым щекам.
Кошмарный день с начала до конца. Вечером, когда мы уже вернулись в Аддис-Абебу, наш водитель провез нас мимо пакгаузов, где стояли контейнеры с продовольствием для голодающих – кое-где их пришлось даже составлять друг на друга. Хартманн пришел в ярость. Если кто-нибудь и в состоянии заставить это продажное правительство оторвать задницы от кресел и накормить свой голодающий народ, то это он. Я молюсь за него – вернее, молился бы, верь я в бога… вот только что это за бог, который допускает то непотребство, которого мы насмотрелись за время этой поездки…

Африка ничуть не менее прекрасна, чем любой другой континент. Сколько всего я увидел здесь за последний месяц. Водопад Виктория, снега Килиманджаро, многотысячные стада зебр, пасущиеся в саванне, – как будто полосатый ветер колышет высокие травы. Я бродил по развалинам гордых древних царств, названия которых были мне неизвестны, держал в руках изделия пигмеев, видел лицо бушмена, на котором отразилось любопытство, а не отвращение, когда он смотрел на меня. Однажды во время посещения охотничьего заказника я проснулся на рассвете и, выглянув в окно, увидел двух огромных африканских слонов, которые подошли к самому зданию, а между ними стояла самая настоящая Радха – обнаженная, в нежном свете зари, и они касались ее своими хоботами. Я отвернулся – сцена показалась мне очень интимной.
Да, я видел красоту этой земли и красоту ее детей, чьи лица полны теплоты и сострадания.
Однако, несмотря на всю свою красоту, Африка произвела на меня тяжелое и удручающее впечатление, и я покину ее с радостью. И дело тут не только в том лагере беженцев. До Эфиопии были еще Кения и ЮАР. До Дня благодарения еще очень долго, но то, свидетелями чему мы стали за прошедшие несколько недель, вызвало у меня такое желание возносить благодарности, какого я никогда не испытывал в Америке в самодовольную ноябрьскую пору торжества обжорства и футбола. Даже джокерам есть за что возносить благодарности. Я и так это знал, но Африка донесла простую истину до моего сознания с грубой очевидностью.
Начинать этот этап нашего путешествия с ЮАР было довольно жестоко. Безусловно, ненависть и предрассудки встречаются и у нас, но мы при всех наших недостатках хотя бы достаточно цивилизованны, чтобы сохранять видимость терпимости, мирного сосуществования и всеобщего равенства перед законом. Когда-то я назвал бы такой подход лицемерием, но это было до того, как я хлебнул той действительности, в которой живут Кейптаун и Претория, где бесчинства творятся в открытую и с благословения закона, насаждаемого железной рукой в бархатной перчатке, которая давным-давно вытерлась и износилась до прозрачности. Некоторые утверждают, что Южная Африка пусть и ненавидит, зато открыто, тогда как Америка ханжески прикрывает свое истинное лицо маской добросердечия. Может, оно и так… но я в таком случае выбираю ханжество и благодарен за такую возможность.
Пожалуй, первый урок, который мне преподала Африка, состоял в том, что в мире есть места и похуже Джокертауна. Второй же заключался в том, что бывают вещи и похуже неравенства, и получили мы его в Кении.
Как и большинство других государств Центральной и Восточной Африки, Кению самая страшная эпидемия дикой карты обошла стороной. Конечно, изредка споры вируса проникают и сюда – с воздушными потоками, а чаще через морские порты с зараженным грузом, который был плохо обеззаражен или не обеззаражен вообще. В большинстве портов мира на контейнеры американских благотворительных организаций смотрят с большим подозрением, и не без основания, так что многие капитаны изрядно поднаторели в сокрытии того факта, что последним пунктом захода их судна был Нью-Йорк.
Внутри страны случаев заболеваний дикой картой почти не отмечено. Находятся такие, кто утверждает, будто покойный Иди Амин был кем-то вроде безумного туза джокера, обладавшего такой же огромной силой, как Тролль или Гарлемский Молот, и способностью превращаться в некое магическое существо – леопарда, льва или ястреба. Сам Амин похвалялся, будто может чуять своих врагов телепатически, а те немногочисленные его враги, которым удалось пережить его, говорили, что он был людоедом и считал человечину необходимой для поддержания его магических сил. Однако вся эта чепуха – слухи и пропаганда, Амин, будь он джокер, туз или свихнувшийся натурал, определенно мертв, а официально зарегистрированных случаев заболеваний дикой картой в этих краях мало.
Но в Кении, как и в прилегающих к ней государствах, свирепствует другой грозный вирус. Если дикая карта здесь – пустой звук, то СПИД приобрел масштаб настоящей эпидемии. Пока президент принимал сенатора Хартманна и большую часть нашей группы, остальные предприняли утомительную экскурсию по полудюжине клиник в сельских районах Кении, перелетая из одной деревушки в другую на вертолете. Вертолет нам выделили всего один, совсем старенький, да и тот по настоянию Тахиона. Правительство предпочло бы, чтобы мы почитали лекции в местном университете, встретились с педагогами и политическими деятелями, посетили заповедники и музеи.
Большинство моих коллег с радостью подчинились. Дикой карте уже сорок лет, и мы привыкли к ней, но СПИД – вот новый ужас нашего мира, и мы лишь только начали постигать его. У нас его считают болезнью гомосексуалистов, но здесь, в Африке, это убеждение опровергается на каждом шагу. Только на одном Черном континенте он уже собрал более обильную жатву, чем такисианский ксеновирус за все те сорок лет, что прошли со дня его распространения.
И СПИД, похоже, напасть куда более грозная. Дикая карта убивает девяносто процентов тех, кто вытащил ее, причем зачастую гибель эта ужасна и мучительна, но разница между девяноста и ста процентами не столь уж ничтожна, если входишь в тот десяток, кому посчастливилось выжить. Это разница между жизнью и смертью, между надеждой и безнадежностью. Некоторые заявляют, что лучше умереть, чем жить джокером, но я не из их числа. Пусть моя жизнь не всегда была счастливой, у меня есть воспоминания, которые я бережно храню, и достижения, которыми я горжусь. Я рад, что прожил эту жизнь, и не хочу умирать. Я смирился с тем, что скоро умру, но отнюдь не зову к себе смерть. У меня еще слишком много неоконченных дел. Говоря словами Роберта Томлина: «Я еще не посмотрел “Историю Джолсона”». И у каждого из нас есть своя такая «История».
В Кении мы видели целые деревни, которые умирают. Их жители дышат, улыбаются, разговаривают, они могут есть, испражняться, заниматься любовью и даже производить на свет детей – и все же они мертвы. Те, кто вытаскивают пиковую даму, может, и умирают в агонии неописуемых превращений, но от боли есть наркотики, а дикая карта, по крайней мере, убивает быстро. СПИД не так милосерден.
У нас много общего – у джокеров и у больных СПИДом. До отъезда из Джокертауна мы собирались в конце мая устроить в «Доме смеха» сбор пожертвований в пользу АДЛД – масштабное мероприятие с участием всех знаменитостей, которых нам удастся заполучить. После Кении я дал в Нью-Йорк телеграмму с указанием поделить выручку с каким-нибудь обществом жертв СПИДА. Мы, парии, должны помогать друг другу. Возможно, мне даже удастся навести кое-какие необходимые мосты до того, как на стол ляжет моя собственная дама пик.

Гейл Герстнер-Миллер
Вниз по Нилу

Факелы в храме горели медленно и ровно, время от времени помаргивая, когда кто-нибудь проходил мимо. Их свет озарял лица людей, собравшихся в небольшой комнатушке в стороне от главного зала. Присутствовали все: и те, кто по виду ничем не отличался от обычных людей, и те, кто выглядел не совсем обычно: женщина-кошка, мужчина с головой шакала, обладатели крыльев, крокодильей кожи и птичьих голов.
Заговорил Осирис, зрящий-в даль.
– Крылатая грядет.
– Она – одна из нас?
– Она поможет нам?
– Прямо – нет, – ответствовал Осирис. – Но она хранит в себе то, чему будет дана власть совершать великое. Сейчас нам остается лишь ждать.
– Мы ждали долго, очень долго, – проговорил Анубис-шакал. – Мы сможем подождать еще немного.
Все остальные ответили ему одобрительным бормотанием. И вновь живые боги погрузились в терпеливое ожидание.

Номер луксорского отеля «Винтер Пэлас» превратился в настоящее пекло, хотя утро еще только начиналось. Вентилятор под потолком утомленно перемешивал безжизненный воздух, и пот ручейками стекал по ребрам и груди Соколицы, которая лежала на кровати, опершись на локоть, и смотрела, как Джош Маккой заправляет в камеру новую кассету. Он взглянул на нее и улыбнулся.
– Пора выходить.
Она лениво улыбнулась ему в ответ, легонько обмахивая себя крыльями, которые давали больше прохлады, чем неторопливо вращавшийся вентилятор.
– Как скажешь. – Соколица поднялась, гибко потянулась и взглянула через плечо на Маккоя, который наблюдал за ней. Она прошла мимо него, грациозно уклонившись от его протянутых рук. – Тебе не хватит на сегодня? – поддразнила она, вынимая из шкафа чистую пару джинсов. Потом втиснулась в них, хлопая крыльями, чтобы удержать равновесие. – В этой прачечной их, наверное, в кипятке выстирали. – Она сделала глубокий вдох и рывком застегнула неподатливую «молнию». – Уф.
– Зато смотрится потрясающе, – заметил Маккой.
Он подошел к ней сзади и обнял ее, и кожа у Соколицы пошла мурашками, когда мужчина принялся целовать ее в шею и ласкать грудь, все еще чувствительную после их утренних забав.
– По-моему, ты сказал, что нам пора выходить.
Маккой вздохнул и неохотно отстранился.
– Пора. Мы должны встретиться с остальными через… – он бросил взгляд на свои часы, – через три минуты.
– Очень жаль, – бросила Соколица с шаловливой улыбкой и принялась натягивать топ на узких бретельках. – Думаю, тебе удалось бы уговорить меня проваляться весь день в постели.
– Дела не ждут. – Маккой распахнул двери шкафа в поисках подходящей одежды, пока Соколица натягивала свой топ. – Мне не терпится увидеть, действительно ли эти самопровозглашенные живые боги могут делать все то, что говорят.
Она наблюдала, как он одевается. Его худощавое мускулистое тело восхищало и будило желание. Светловолосый и подтянутый, Маккой был талантливым документалистом и оператором – и изумительным любовником.
– Все взяла? Не забудь шляпу. Солнце печет, даром что зима.
– Все, что нужно, при мне. Идем.
Маккой перевернул табличку «Не беспокоить», все еще висевшую на дверной ручке, другой стороной и запер дверь. В коридоре было тихо и пусто. Тахион, должно быть, услышал их приглушенные шаги, потому что высунул голову из-за двери, когда они проходили мимо его номера.
– Доброе утро, Тахи, – поздоровалась Соколица. – Мы с Джошем, отцом Кальмаром и Хирамом собираемся на дневную церемонию в храме Живых Богов. Хочешь с нами?
– Доброе утро, милая. – Тахион, просто ослепительный в халате из белой парчи, сдержанно кивнул Маккою. – Нет, спасибо. Я увижу все, что мне нужно, на встрече сегодня вечером. Сейчас слишком жарко, чтобы соваться на улицу. – Доктор пристально посмотрел на нее. – Ты здорова? Что-то ты бледная.
– Наверное, и на меня жара плохо действует, – отозвалась Соколица. – Жара, да еще местная еда, вода… Или, скорее, микробы, которые в них живут.
– Не хватало нам только, чтобы ты заболела. – Такисианин нахмурился. – Идем, я быстренько тебя осмотрю. Выясним, что с тобой такое, да и я хоть что-нибудь полезное смогу сделать.
– Нам сейчас не до того. Нас уже ждут…
– Соколица, – перебил ее Маккой с обеспокоенным видом. – Это займет всего несколько минут. Я спущусь и скажу Хираму и отцу Кальмару, что ты задерживаешься. – Женщина заметно заколебалась. – Пожалуйста, – добавил он.
– Ну ладно. – Она улыбнулась ему. – Встретимся внизу.
Маккой кивнул и зашагал по коридору дальше, а Соколица пошла вслед за такисианином в его роскошно обставленный номер. Гостиная у него была просто огромная, и здесь оказалось куда прохладнее, чем в номере, который она делила с Маккоем.
«Хотя сегодня утром нам было бы жарко где угодно».
– Ничего себе, – подытожила она, оглядев пышную обстановку. – Мне, наверное, отвели комнату для прислуги.
– Впечатляет, правда? Особенно мне нравится кровать. – Тахион махнул в сторону роскошного ложа с белым сетчатым балдахином, которое виднелось в открытую дверь спальни. – На нее надо подниматься по ступенькам.
– Да, весело.
Он озорно прищурился.
– Не хочешь попробовать?
– Нет, спасибо. Я с утра уже получила свою порцию утех.
– Соколица, – шутливо упрекнул ее Тахион. – Я просто не понимаю, что ты нашла в этом человеке. – Он вынул из шкафа кожаный саквояж с медицинскими инструментами. – Садись вот сюда, – он похлопал по сиденью плюшевого кресла, – и открывай рот. Скажи «а а а».
– А а а, – послушно повторила Соколица, усевшись.
Доктор заглянул ей в рот.
– Хм, горло с виду симпатичное и вполне здоровое. – Он быстро проверил ей уши и заглянул в глаза. – Вроде все в порядке. Расскажи мне, на что ты жалуешься. – Он вытащил из саквояжа стетоскоп. – Тошнота, рвота, головокружение?
– Тошнота и рвота.
– Когда? После еды?
– Да нет. По-всякому.
– Каждый день?
– Нет. Может, пару раз в неделю.
– Хм. – Он поднял ее рубаху и приложил стетоскоп к ее левой груди. От прикосновения холодной стали к коже женщина вздрогнула. – Прости… сердцебиение сильное и регулярное. И давно тебя рвет?
– Где-то с пару месяцев. Это началось еще до турне. Я думала, это из-за стресса.
Доктор нахмурился.
– Ты два месяца чувствуешь себя плохо и не пришла ко мне? Я же твой врач.
Она смущенно заерзала.
– Тахи, у тебя было столько дел. Мне не хотелось тебя отрывать. Думаю, дело в путешествии, в еде, в другой воде, в других гигиенических стандартах.
– Предоставьте мне ставить диагнозы, юная леди. Ты достаточно спишь или твой новый дружок не дает тебе покоя ни днем ни ночью?
– Я всегда ложусь вовремя.
– Не сомневаюсь, – сухо ответил он. – Но я спрашивал тебя совсем не об этом. Ты высыпаешься?
Соколица вспыхнула.
– Ну разумеется.
Тахион убрал инструменты обратно в саквояж.
– Что у тебя с менструальным циклом? Все в порядке?
– Ну, у меня небольшая задержка, но так уже бывало, хотя я и принимаю противозачаточные таблетки.
– Соколица, попытайся быть поточнее. «Небольшая задержка» – это сколько?
Она закусила губу и слегка взмахнула крыльями.
– Ну… не знаю… наверное, пару месяцев.
– Гм. Пойдем сюда.
Он провел ее в спальню – кондиционер здесь работал на полную мощность, и температура была градусов на двадцать ниже – и жестом указал на кровать.
– Снимай джинсы и ложись.
– Ты уверен, что это медицинский осмотр? – поддразнила она.
– Позвать самую пожилую горничную?
– Не говори глупостей. Я тебе доверяю!
– А зря, – ухмыльнулся Тахион. Соколица сбросила кроссовки и стянула с себя джинсы, и он вскинул бровь. – Ты что, не носишь нижнее белье?
– Никогда. Оно только мешает. Топ тоже снимать?
– Если ты его снимешь, то можешь никогда не выйти из этой комнаты, – пригрозил Тахион.
Она рассмеялась и чмокнула его в щеку.
– Да что здесь такого? Ты тысячу раз меня осматривал.
– В соответствующей обстановке, когда на тебе был халат, а в кабинете присутствовала сестра, – возразил он. – И ни разу еще без одежды, ну… или почти без одежды, – поправился он, – и в моей спальне. – Такисианин бросил ей полотенце. – На, прикройся.
Она принялась оборачивать полотенце вокруг бедер, и Тахион залюбовался ее длинными загорелыми ногами и крепкими ягодицами. Порыв охлажденного воздуха от работающего кондиционера – и вся ее кожа пошла мурашками.
– Только чтобы руки были не холодные, – предупредила Соколица, когда он встал на колени рядом с ней.
– Они будут горячие, как мое сердце, – заверил ее доктор и принялся ощупывать ее живот. – Так больно?
– Нет.
– А так? А вот так?
Женщина покачала головой.
– Не шевелись, – велел он. – Мне понадобится стетоскоп. – На этот раз он погрел его в руке, прежде чем прикоснуться к животу пациентки.
– Расстройство желудка часто случалось?
– Иногда.
Странное выражение промелькнуло на лисьем лице Тахиона, когда он помогал ей подняться с кровати.
– Натягивай джинсы. Я возьму у тебя кровь на анализ, а потом можешь изображать из себя туристку вместе с остальными.
Когда она закончила шнуровать кроссовки, он уже держал в руках шприц. Соколица протянула руку, поморщилась, когда он ловко нащупал вену, смазал кожу спиртом, вколол иглу и набрал в шприц кровь. Как завороженная, она следила за его действиями и вдруг поняла, что от вида крови ей плохо.
– Черт!
Она бросилась в спальню, оставив за собой маленькое облачко перьев, и, нагнувшись над унитазом, извергла в него завтрак, который они с Джошем заказали в номер, а также остатки позднего ужина с шампанским.
Тахион придерживал ее за плечи, пока ее выворачивало, а когда она в изнеможении привалилась к стенке ванны, вытер ей рот мокрым и теплым полотенцем.
– Ну, жива?
– Наверное. – (Он помог ей подняться на ноги.) – Это все кровь. Хотя мне никогда раньше не становилось плохо от вида крови.
– Соколица, думаю, не стоит тебе ехать на эту экскурсию. Тебе сейчас самое место в постели, одной, с чашкой горячего чаю.
– Нет, – запротестовала она. – Со мной все нормально. Это все из-за переездов. Если мне станет плохо, Джош привезет меня обратно в отель.
– Никогда не понимал женщин. – Такисианин удрученно покачал головой. – Предпочесть обычного человека, когда ты могла бы выбрать меня. Иди сюда, я заклею дырку, которую проделал в твоей руке. – Он принялся возиться с марлевым тампоном и пластырем.
Соколица нежно улыбнулась.
– Вы такой милый, доктор, но ваше сердце погребено под прахом прошлого… Похоже, я дозрела до серьезных отношений, но мне кажется, что ты не мог бы дать мне этого.
– А он может?
Она пожала плечами, и ее крылья затрепыхались в такт.
– Надеюсь. Посмотрим.
Взяв с кресла сумочку и шляпу, она направилась к двери.
– Соколица, может, передумаешь?
– Ты о чем? О себе или об экскурсии?
– Об экскурсии, злючка.
– Я прекрасно себя чувствую. Не волнуйся, пожалуйста. Честное слово, за всю мою жизнь никогда еще за меня не волновались столько человек сразу, как в этой поездке.
– Это потому, милая, что под броней своей нью-йоркской славы ты невероятно уязвима и вызываешь желание защитить тебя. – Он распахнул перед ней дверь. – Осторожнее с Маккоем. Я не хочу, чтобы тебе было больно.
Она поцеловала его на прощание, крылья задели косяк, и перья облачком полетели на пол.
– Проклятье! – Соколица наклонилась и подобрала одно. – Что-то в последнее время их выпадает слишком много.
– Правда? – Тахион, казалось, заинтересовался. – Не беспокойся. Горничная все уберет.
– Ладно. Пока. Развлекайся с анализами.
Глаза у Тахиона, когда он провожал взглядом грациозную фигурку Соколицы, были встревоженные. Он закрыл дверь, сжимая в пальцах ее перышко.
– Не нравится мне все это, – сказал он вслух, проводя пером по подбородку. – Совсем не нравится.

Соколица заметила Маккоя в фойе гостиницы – он разговаривал с плотным смуглым мужчиной в белой униформе, два его спутника стояли неподалеку.
Хирам Уорчестер, старый верный друг Соколицы, был облачен в один из своих сшитых на заказ летних костюмов, но одежда висела на нем мешком, как будто Хирам потерял какую-то часть из своих трехсот с лишком фунтов. Наверное, напряженный график путешествия сказывался и на нем тоже. Но рядом с отцом Кальмаром, бессменным пастырем Церкви Иисуса Христа, Джокера, Хирам казался почти тростинкой. Святой отец был ростом со среднего мужчину и толщиной с двоих. Лицо у него было круглое и серое, глаза скрывались за мигательными перепонками, а вокруг рта свисали щупальца, похожие на постоянно копошащиеся усы. Конечно, он напоминал одного из лавкрафтовских Обитателей Бездны, но на самом деле был куда более милым.
– Соколица, – сказал Маккой. – Это мистер Ахмед. Он из туристической полиции. Мистер Ахмед, это Соколица.
– Очень приятно, – сказал гид, склоняясь над ее рукой.
Соколица улыбнулась в ответ и поприветствовала Хирама и священника. Потом обернулась к Джошу, который пристально смотрел на нее.
– Ты хорошо себя чувствуешь? – спросил Джош. – У тебя неважный вид. Тахион там что, целую кварту крови из тебя выкачал?
– Ну что ты. Я прекрасно себя чувствую, – сказала она, вместе с Ахмедом и прочими направляясь к ожидавшему их лимузину.
«Если я все время буду это повторять, – добавила она про себя, – может быть, мне даже удастся самой в это поверить».

– Ну, что теперь? – спросила Соколица, когда они все остановились перед будкой охраны, сделанной из стекла и металла. Внутри сидели двое до зубов вооруженных полицейских, а сама будка находилась рядом с высокой стеной, окружавшей островок пустыни площадью несколько акров, который представлял собой храм Живых Богов. Поверх побеленной стены тянулись несколько рядов колючей проволоки, периметр патрулировали люди в синей форме с пулеметами. Белая стена на фоне сверкающего песка и ярко-синего египетского неба казалась ослепительной.
– Это все из-за секты Hyp, – пояснил Ахмед, указывая на вереницу туристов, ожидавших своей очереди войти на территорию храма. – Мы установили два детектора, один для обнаружения металла, второй – нитратов. Эти фанатики твердо намерены уничтожить храм. Они уже совершили несколько серьезных нападений, но пока что их всегда удавалось остановить прежде, чем они успевали нанести большой урон.
– Что это за секта Hyp? – поинтересовался отец Кальмар.
– Они последователи Нура аль-Аллы, лжепророка, задумавшего объединить все исламские секты под своим началом, – пояснил Ахмед. – Он решил, что Аллаху угодно уничтожение всех, кого изуродовал вирус дикой карты, поэтому храм Живых Богов стал одной из мишеней его последователей.
– Нам что, придется стоять в очереди наравне с туристами? – капризно вопросил Хирам. – Мы ведь находимся здесь по особому приглашению.
– Нет-нет, мистер Уорчестер, – поспешно заверил Ахмед. – Ворота для почетных гостей там. Вам не придется ждать. Сюда, пожалуйста.
Они потянулись за Ахмедом, и Маккой прошептал Соколице:
– Мне никогда еще не доводилось проходить через вход для почетных гостей, только через вход для прессы.
– Держись за меня, – пошутила она. – Я покажу тебе множество мест, где ты никогда не бывал.
У входа для почетных гостей тоже имелись детекторы. Затем они прошли сквозь металлические ворота под пристальными взглядами сотрудников службы безопасности, облаченных в голубые одеяния, которые носили последователи Живых Богов; сумочку Соколицы и камеру Маккоя досмотрели весьма тщательно.
Когда Маккой получил свою аппаратуру обратно, к ним приблизился немолодой мужчина. Невысокого роста, дочерна загорелый, сероглазый, седоволосый и с роскошной белой бородой, которая ярко контрастировала с его струящимися голубыми одеждами, он так и лучился здоровьем.
– Меня зовут Опет Кемель, – возвестил он. Голос у него был низкий и мелодичный, и он отлично знал, как им пользоваться, чтобы добиться внимания и уважения. – Я – верховный жрец храма Живых Богов. Мы очень рады, что вы смогли почтить нас своим присутствием. – Он перевел взгляд с отца Кальмара на Соколицу, затем на Хирама и Маккоя и снова на Соколицу. – Да, мои чада будут довольны, что вы посетили нас.
– Не возражаете, если мы будем снимать церемонию? – уточнил оператор.
– Отнюдь. – Он радушно простер руки. – Идемте, я провожу вас на лучшие места.
– Не могли бы вы немного рассказать об истории храма? – попросил отец Кальмар.
– С радостью, – отозвался Кемель, шагая впереди. – Эпидемия дикой карты, разразившаяся в тысяча девятьсот сорок восьмом году, вызвала множество «мутаций» – так, если не ошибаюсь, их называют, – среди которых были прославленный Наср-аль-Хазиз, Хоф и другие великие герои прошлого. В то время многие мужчины из Луксора работали в доках Порт-Саида и были поражены вирусом. Некоторые передали его своим детям и внукам. Подлинный смысл этих мутаций открылся мне примерно десять лет назад, когда я увидел, как маленький мальчик заставил облака пролиться долгожданным дождем над полем своего отца. Я понял, что он – воплощение Мина, древнего бога урожая, и его появление – предвестник возрождения древней религии. Тогда я был археологом и только что обнаружил совершенно сохранный храмовый комплекс, – он указал себе под ноги, – прямо под площадкой, на которой мы сейчас стоим. Я убедил Мина в его предназначении и нашел других таких же, как мы: Осириса, человека, который был объявлен мертвым, но вернулся к жизни и обрел способность видеть будущее, Анубиса, Таурт, Тота… С годами все они собрались в храме, чтобы слушать молитвы, которые возносят им верующие, и творить чудеса.
– Какие именно чудеса? – поинтересовалась Соколица.
– Самые разные. К примеру, если женщине, которая носит дитя, приходится туго, она молится Таурт, покровительнице беременных и рожениц. Таурт обещает ей, что все будет хорошо, и она действительно благополучно разрешается от бремени. Тот улаживает споры, ему ведомо, кто говорит правду, а кто лжет. Мин, как я уже говорил, может вызвать дождь. Осирис видит будущее.
– Ясно. – Утверждения верховного жреца казались вполне правдоподобными, ведь Соколица знала, какими способностями вирус может награждать людей. – И сколько их, этих богов?
– Наверное, двадцать пять. Некоторые на самом деле ничего не умеют, – доверительным тоном сообщил Кемель. – Вы называете таких джокерами. Однако они похожи на древних богов – например, у Бает тело покрыто мехом и есть когти – и дают большое утешение людям, которые приходят к ним с молитвой. Но вы сейчас сами все увидите. Церемония начнется с минуты на минуту.
Жрец провел их мимо групп туристов, фотографировавшихся на фоне изваяний богов, и лотков, с которых продавали всякую всячину – от кодаковских пленок, брелоков и кока-колы до имитаций древних украшений и статуэток богов. Они прошли сквозь узкий проем в стене, сложенной из глыб известняка на одном уровне впритык к склону утеса, и спустились по выщербленным каменным ступеням. В строении, освещенном электрическими фонарями, похожими на моргающие факелы, царила прохлада. Лестничные пролеты украшали великолепные резные барельефы со сценами повседневной жизни Древнего Египта, изображениями зверей, птиц, богов и богинь.
– Реставраторы совершили настоящее чудо! – воскликнула Соколица, восхищенная первозданной красотой рельефов, мимо которых они проходили.
– Вообще-то, – улыбнулся Кемель, – здесь все осталось в том виде, в каком я нашел его двадцать лет назад. Мы, разумеется, добавили кое-какие современные удобства, например электричество.
Они вошли в просторное помещение, что-то вроде амфитеатра со сценой, обращенной к рядам каменных скамей. Вдоль стен тянулись стеклянные витрины, где были выставлены предметы, которые, как объяснил их гид, обнаружили в храме. Маккой методично заснял их все до единого, посвятив несколько минут деревянным статуям, таким ярким, как будто краска на них высохла только вчера; бусам, ожерельям и нагрудникам из лазурита, изумрудов и золота; чашам, выточенным из полупрозрачного алебастра; сосудам для притираний, которым искусные мастера придали форму зверей; украшенным великолепной инкрустацией крохотным ларчикам, доскам для настольных игр… Перед ними были выставлены непревзойденные сокровища погибшей цивилизации – цивилизации, которую, как показалось Соколице, Опет Кемель с его храмом Живых Богов пытается возродить.
– Ну вот мы и пришли.
Кемель указал на несколько скамей перед самой сценой амфитеатра, затем слегка поклонился и покинул своих гостей.
Вскоре амфитеатр заполнился людьми. Огни померкли, в зале наступила тишина. Сцену осветил луч прожектора, негромко заиграла музыка, столь же древняя и таинственная, как и сам храм, и потянулась процессия живых богов. Первым появился Осирис, бог смерти и возрождения, со своей супругой Исидой. Следом шел Хани с золотым знаменем. Тот, ибисоголовый судия, вел своего ручного павиана. Шу и Тефнут, брат с сестрой, бог и богиня воздуха, плыли над полом. Себек, обладатель темной чешуйчатой крокодильей кожи и длинного рыла, следовал за ними. Голову Хатор, великой матери, венчали коровьи рога. Бает, богиня-кошка, ступала мягко, ее лицо и тело покрывал рыжеватый мех, из пальцев торчали длинные когти. Мин с виду казался совершенно обычным человеком, если бы не маленькое облачко, которое висело над его головой и следовало за ним повсюду, куда бы он ни пошел, словно послушный щенок. Бэс, карлик с красивым лицом, кувыркался и ходил на руках. У Анубиса, бога царства мертвых, была голова шакала. У Гора – соколиные крылья…
Они все шли и шли, один за другим медленно пересекали сцену и усаживались на позолоченные троны, и их представляли публике на английском, французском и арабском языках.
После представления боги начали демонстрировать свои способности. Шу и Тефнут парили в воздухе, играя в пятнашки с облачком Мина… когда вдруг оглушительная стрельба прервала эту идиллию и запертые в амфитеатре зрители в ужасе закричали. Сотни туристов вскочили со своих мест и заметались, словно перепуганное стадо. Многие бросились к задним дверям, и очень скоро лестницы запрудили охваченные паникой кричащие люди. Маккой при первых же звуках выстрелов повалил Соколицу на пол и прикрыл ее своим телом, затем потащил к одному из толстых, украшенных искусной резьбой каменных столбов, возвышавшихся по обе стороны от сцены.
– Ты цела? – выдохнул он, выглядывая из-за колонны туда, где царило всеобщее смятение. Его камера стрекотала не переставая.
– Угу. Что это?
– Трое с пулеметами. Похоже, они стреляют не в людей, а в стены.
Мимо колонны просвистела пуля. Послышался звон бьющегося стекла: террористы колотили витрины, заполненные бесценными экспонатами, и уродовали покрытые прекрасной резьбой стены пулеметными очередями.
Живые боги бросились наутек при первых же звуках стрельбы. На сцене остался лишь один из них, тот, кого назвали Мином. В тот миг, когда Соколица выглянула из-за колонны, туча, появившаяся из ниоткуда, повисла над головами террористов. Из нее хлынули потоки дождя, и нападавшие, оскальзываясь и теряя равновесие на мокром каменном полу, бросились врассыпную в попытке укрыться от бешеного ливня. Соколица, рывшаяся в сумочке в поисках своих металлических когтей, заметила Хирама Уорчестера – он стоял в одиночестве, и на лице у него было выражение крайнего сосредоточения. Один из нападавших испуганно вскрикнул: пулемет выскользнул у него из рук и упал на ногу. Он с воплем повалился на пол, из раздробленной ступни брызнула кровь. Хирам вперил взгляд во второго террориста; к этому времени Соколица натянула свои перчатки.
– Я попытаюсь подняться над ними, – сказала она Маккою.
– Будь осторожна, – попросил он, не переставая снимать все происходящее.
Она сжала пальцы, облаченные в кожаные перчатки, каждый палец которых оканчивался острым как бритва титановым когтем. Ее крылья подрагивали в предвкушении, пока она брала разбег, затем оглушительно забились, и она бросилась вперед и взвилась в воздух…
…чтобы со всего размаху рухнуть на пол.
Она приземлилась на четвереньки, ободрав ладони о шершавые камни и так сильно ударившись левым коленом, что оно занемело после первого приступа ошеломляюще острой боли.
Соколица долго не могла поверить в то, что случилось. Она ничком лежала на полу, слушая, как свистят вокруг пули, потом поднялась и вновь с силой забила крыльями. Но ничего не произошло. Взлететь она не могла. Женщина стояла посреди зала, не замечая бушующего вокруг оружейного огня, и пыталась понять, что происходит, что с ней не так.
– Соколица, ложись! – заорал Маккой.
Третий террорист прицелился в нее, выкрикивая что-то бессвязное. Внезапно его лицо исказилось от ужаса, и он взмыл под потолок. Пулемет выскользнул у него из руки и камнем полетел на пол. Хирам, казалось, тут же потерял к нему всякий интерес, и бандит рухнул с высоты тридцати футов вниз, в руки подоспевших охранников, которые уже повалили на пол оставшихся террористов. В зал ворвался Кемель с искаженным от ужаса лицом.
– Благодарение милосердным, вы не ранены! – воскликнул он, бросившись к Соколице, которая все еще не могла прийти в себя после того, что с ней произошло.
– Да, – согласилась она отрешенно, оглядывая стены зала. – Взгляните только, что они натворили!
Маленькая деревянная статуэтка, инкрустированная позолотой, кусочками фаянса и драгоценными камнями, разбитая в щепки, лежала у ног женщины. Она наклонилась и бережно подобрала обломки, но хрупкое дерево рассыпалось от ее прикосновения, и в руках у нее осталась кучка позолоченной шелухи и драгоценных камней.
– Пролежать в земле столько времени, и все ради того, чтобы быть уничтоженной этими безумцами… – негромко прошептала крылатая красавица.
– Что поделаешь, – пожал плечами Кемель. – Стены можно отреставрировать, а в витрины положить новые экспонаты.
– Кто были эти люди? – спросил отец Кальмар, невозмутимо отряхивая сутану от пыли.
– Члены секты Hyp. – Жрец плюнул на пол. – Фанатики!
К ним подбежал Маккой с камерой через плечо.
– Я же велел тебе быть осторожней, – упрекнул он Соколицу. – Хорошенькие же у тебя понятия об осторожности – стоять столбом посреди зала, когда всякие идиоты палят из автоматов! Слава богу, Хирам следил за этим парнем.
– Я знаю, – сказала Соколица, – но все задумывалось совсем не так. Я пыталась подняться в воздух, но у меня ничего не вышло. Со мной никогда еще не было ничего подобного. Странно. – Она отбросила прядь волос со лба, вид у нее был встревоженный. – Не понимаю, что произошло.
В зале все еще царила сумятица. Если бы террористы стреляли по людям, а не по символам древней религии, жертвы могли бы исчисляться сотнями, однако все ограничилось несколькими десятками туристов, которые угодили под шальную пулю или пострадали, когда пытались спастись. Охранники храма старались помочь раненым, но их было столько – лежащих ничком на каменных скамьях, плачущих, кричащих, истекающих кровью…
Соколица отвернулась от Маккоя и всех остальных, почувствовав накатившую на нее тошноту, но в желудке у нее было пусто. Любовник придерживал ее за плечи, пока ее сотрясали бесплодные спазмы. Когда ее перестало выворачивать, она благодарно прижалась к нему. Мужчина ласково погладил ее по руке.
– Давай-ка отвезем тебя к доктору Тахиону.
Когда они ехали обратно в отель, Маккой обнял ее и привлек к себе.
– Все будет хорошо, – утешал он ее. – Скорее всего, ты просто устала.
– А вдруг нет? Вдруг у меня что-нибудь по-настоящему серьезное? Вдруг, – ее голос упал до панического шепота, – я никогда больше не смогу летать?
Она уткнулась лицом Маккою в плечо, он принялся гладить ее по длинным каштановым волосам, все остальные смотрели на нее с молчаливым сочувствием.
– Все будет хорошо, Соколица. Честное слово.

– Гм, этого и следовало ожидать, – заявил Тахион, когда Соколица, то и дело вытирая слезы, рассказала ему обо всем, что с ней случилось.
– То есть как? – Джош Маккой удивленно вскинул брови. – Что с ней такое?
Такисианин холодно посмотрел на него.
– Это довольно личный вопрос, который женщина обсуждает со своим врачом наедине. Поэтому…
– Все, что касается Соколицы, касается и меня тоже.
– Что, совсем все? – Взгляд Тахиона был откровенно враждебным.
– Все в порядке, Джош. – Соколица обняла его.
– Если тебе так хочется. – Маккой двинулся к двери. – Я буду ждать тебя в баре.
Тахион закрыл за ним дверь.
– А теперь сядь и вытри слезы. С тобой не происходит ничего страшного, честное слово. Перья у тебя выпадают из-за гормональных изменений. Мозг определил твое состояние и заблокировал твою силу в качестве защитной меры.
– Состояние? Защитная мера? Да что со мной такое?
Соколица примостилась на краешке дивана. Тахион присел рядом с ней и накрыл ее холодные руки своими.
– Ничего особенного. – Его сиреневые глаза в упор взглянули в ее синие. – Ты беременна.
– Что?! – Соколица упала на подушки. – Но это невозможно! Как я могла забеременеть? Я всю жизнь принимаю таблетки! – Она снова выпрямилась. – Что скажут на Эн-би-си? Интересно, в моем контракте это предусмотрено?
– Советую тебе прекратить принимать твои таблетки и все прочие препараты, и алкоголь тоже. Ты ведь хочешь, чтобы твой ребенок родился здоровым и счастливым?
– Тахи, это нелепо. Я не могла забеременеть! Ты уверен?
– Совершенно. И, судя по всему, ты сейчас где-то на четвертом месяце. – Он кивнул в сторону двери. – Как твой любовник смотрит на перспективу стать отцом?
– Джош тут ни при чем. Мы с ним вместе всего пару недель. – Она вдруг ахнула. – О боже!
– В чем дело? – спросил Тахион с тревогой в голосе и во взгляде.
Соколица вскочила с дивана и принялась расхаживать по комнате, рассеянно помахивая крыльями.
– Доктор, что будет с ребенком, если оба его родители – носители дикой карты? Мать – джокер, отец – туз, примерно в таком роде?
Она остановилась у мраморной каминной полки и принялась нервно переставлять пыльные безделушки, украшавшие ее.
– А что? – подозрительно спросил Тахион. – Если отец ребенка не Маккой, кто тогда? Какой-то туз?
– Да.
– Кто?
Вздохнув, она оставила фигурки в покое.
– Думаю, это не имеет никакого значения. Я никогда больше его не увижу. Это была всего одна ночь. – Женщина улыбнулась своим воспоминаниям. – Но какая!
Тахиону внезапно вспомнился ужин в «Козырных тузах» в День дикой карты. Соколица ушла из ресторана с…
– Фортунато! – ахнул он. – Фортунато – отец твоего ребенка? Ты легла в постель с этим… с этим сутенером? У тебя что, ни на грош нет вкуса? Со мной ты спать не захотела, а с ним – пожалуйста!
Он прекратил кричать и сделал несколько глубоких вдохов. Потом подошел к бару и плеснул себе бренди. Соколица изумленно смотрела на него.
– Я не могу в это поверить. – Тахион одним глотком осушил почти весь бокал. – Я мог бы предложить тебе неизмеримо больше.
«Ну да, еще одну победную зарубку на ножке кровати. С другой стороны, возможно, я и для Фортунато значила ничуть не больше».
– Будем говорить начистоту, доктор, – небрежным тоном начала Соколица, разозленная его эгоизмом. – Он единственный из всех, с кем я спала, заставил меня светиться. Это было совершенно потрясающе. – Она улыбнулась про себя при виде взбешенного выражения на лице Тахиона. – Но теперь это уже не важно. Что с ребенком?
В ее сознании пронеслось множество мыслей разом.
«Мне придется заново обустраивать всю квартиру. Надеюсь, крышу уже починили. Не может же ребенок жить в квартире без крыши. Возможно, стоит переехать за город. Ребенку, наверное, там будет лучше. – Она улыбнулась про себя. – Большой дом с огромной лужайкой, деревьями и садом. И еще собаки. Я никогда не думала о ребенке. Сумею ли я стать хорошей матерью? Вполне подходящий момент, чтобы это выяснить. Мне тридцать два, я уже далеко не девочка».
Но как это вышло? Таблетки еще ни разу ее не подводили. Сила Фортунато, осенило ее вдруг, основана на его убийственной сексуальности. Возможно, она каким-то образом подавила контрацептивное воздействие таблеток. Фортунато… и Джош! Как он отнесется к этой новости? Что подумает?
Голос такисианина прервал ее задумчивость.
– Ты слышала хоть слово из того, что я сказал? – осведомился он.
Соколица вспыхнула.
– Прости. Я задумалась о материнстве.
Он простонал.
– Соколица, все не так просто!
– Почему?
– И ты, и этот человек являетесь носителем вируса дикой карты. Поэтому вероятность того, что ребенок погибнет до рождения или во время родов, составляет девяносто процентов. Девять процентов за то, что он родится джокером, и один процент, всего один, – с нажимом произнес Тахион, – что он станет тузом. – Он отхлебнул еще бренди. – Расклад ужасен, ужасен. У этого ребенка нет никаких шансов. Ни единого.
Соколица принялась расхаживать взад-вперед.
– Ты можешь сделать что-нибудь, какое-нибудь обследование, чтобы определить, все ли в порядке с ребенком сейчас?
– Ну да, я могу сделать ультразвуковое исследование. Оно до ужаса примитивно, но может дать ответ, нормально развивается плод или нет. Если что-то не так, я советую – нет, я настаиваю, и решительно, чтобы ты сделала аборт. В этом мире и так достаточно джокеров. – В его голосе чувствовалась явная горечь.
– А если у ребенка нет никаких отклонений?
Тахион вздохнул.
– Нередко вирус никак не проявляется до рождения. Если ребенку удается пережить родовую травму и вирус не активизируется, тогда тебе остается только ждать. Ждать и гадать, что произойдет и когда. Соколица, если ты решишь родить этого ребенка, вся твоя жизнь превратится в сплошное мучение, будет проходить в беспрестанной тревоге и в попытках защитить свое дитя от всего. Подумай о стрессах, которые ребенок переживает в детстве и в юности и любой из которых может стать толчком к проявлению вируса. Это честно по отношению к тебе? К твоему ребенку? К мужчине, который ждет тебя внизу? Если, конечно, – холодно добавил доктор, – он захочет остаться с тобой, когда обо всем узнает.
– Мне придется пойти на этот риск. Сможешь в ближайшее время сделать мне УЗИ?
– Я попробую договориться с местной больницей. Если не получится в Луксоре, тебе придется подождать, пока мы не вернемся обратно в Каир. Если у ребенка будут отклонения, ты должна подумать о том, чтобы сделать аборт. Вообще-то тебе бы следовало сделать аборт в любом случае.
Она пригвоздила его взглядом.
– Уничтожить ребенка, который, возможно, будет вполне здоров? Может, он станет таким, как я, – не сдавалась она. – Или как Фортунато.
– Соколица, ты не представляешь, как милосердно обошелся с тобой вирус. Твои крылья принесли тебе славу и деньги. Не многим повезло так, как тебе.
– Разумеется. Ну, то есть я симпатичная, но ничего из ряда вон выходящего. Симпатичных пруд пруди. Вообще-то мне следовало бы поблагодарить тебя за мой успех.
– Ты первая, кто благодарит меня за то, что я помог сломать жизни миллионов людей, – мрачно пробормотал инопланетянин.
– Ты пытался предотвратить это, – возразила она. – Ты не виноват, что Джетбой все испортил.
– Соколица, – решительно сказал Тахион, круто меняя тему, как будто неудачи прошлого были слишком болезненны, чтобы заострять на них внимание, – если ты не прервешь беременность, она очень скоро станет заметна. Тебе стоит задуматься о том, что ты будешь говорить людям.
– Все как есть, разумеется. Что у меня будет ребенок.
– А что, если они спросят, кто его отец?
– Это не касается никого, кроме меня!
– И, я бы добавил, – Маккоя.
– Думаю, ты прав. Но всем и каждому не обязательно знать о Фортунато. Пожалуйста, не рассказывай никому. Мне не хотелось бы, чтобы он узнал об этом из газет. Я предпочла бы рассказать ему обо всем сама. – «Если, конечно, я когда-нибудь еще его увижу», – уточнила она про себя. – Прошу тебя.
– Оповещать его – не мое дело, – холодно ответил доктор. – Но он должен знать. Это его право. – Он нахмурился. – Не понимаю, что ты нашла в этом человеке. Если бы на его месте был я, такого бы никогда не случилось.
– Это я уже слышала. – Раздражение отразилось на лице женщины. – Теперь уже поздновато для «если бы». В конечном итоге все будет хорошо.
– Да ничего не будет хорошо, – отрезал Тахион. – Все шансы за то, что ребенок умрет или станет джокером, а мне не кажется, что у тебя хватит сил это выдержать.
– Поживем – увидим. – Соколица направилась к двери. – Думаю, мне стоит сообщить эту новость Джошу. Он будет рад, что ты не нашел у меня ничего серьезного.
– И что ты носишь ребенка другого мужчины? Если ваши отношения это переживут, значит, Маккой – необыкновенный человек.
– Так и есть, доктор, – заверила она его и себя. – Так оно и есть.

Соколица медленно спустилась в бар, вспоминая день, когда они впервые встретились с Маккоем. Он недвусмысленно продемонстрировал ей свой интерес, едва только их представили друг другу на студии Эн-би-си. Талантливый оператор и режиссер-документалист, он с радостью ухватился за возможность снимать их турне и, как он позднее признался, удобный случай познакомиться с ней поближе. Соколица почти перестала сходить с ума по Фортунато, и внимание красивого мужчины поддержало ее. Они поддразнивали и провоцировали друг друга до тех пор, пока в конце концов не очутились в одной постели, когда были в Аргентине. С тех пор они всегда останавливались в одном номере.
Но Маккой так и не смог разжечь в ней ту страсть, которую пробудил Фортунато. Скорее всего, ни одному мужчине это не под силу. После той сумасшедшей ночи, которую они провели вместе, Соколица не могла избавиться от мыслей о нем. Он стал для нее как наркотик. Каждый раз, когда раздавался телефонный звонок или стук в дверь, в ней загоралась безумная надежда, что это Фортунато. Но он так и не вернулся. С помощью Кристалис ей удалось выйти на его мать и узнать, что чернокожий туз уехал из Нью-Йорка и подался куда-то на восток, вероятно в Японию.
Мысль о том, что он с такой легкостью бросил ее, помогла ей преодолеть свою одержимость им, но теперь все чувства заново всколыхнулись в ее душе. Она гадала, что бы он сказал, узнав о ее беременности, о том, что станет отцом. Узнает ли он об этом когда-нибудь? Женщина вздохнула.
«Джош Маккой, – строго сказала она себе, – замечательный человек, и ты любишь его. Не упусти его ради мужчины, которого ты скорее всего никогда больше не увидишь. Но если бы мы вдруг снова встретились, как бы все было?» В миллионный раз в ее памяти пронеслись те часы, которые она провела с Фортунато. Одна мысль об этом заставила ее вновь пожелать его. Или Маккоя?
Джош потягивал пиво. Заметив ее, он махнул официанту, и к столику они подошли одновременно.
– Еще пива, – сказал Маккой официанту. – Выпьешь вина, Соколица?
– Э э… нет, спасибо. У вас минеральная вода есть? – спросила она официанта.
– Конечно, мадам. Перье.
– Отлично.
– Ну? Что такое хотел тебе сказать Тахион? Ничего серьезного?
«И куда только подевалась вся моя смелость? – спросила себя Соколица. – А вдруг он не справится с этим?»
Лучше всего, решила она, просто открыть ему правду.
– Ничего страшного. Ничего такого, чего не прошло бы со временем. – Она отхлебнула воды из стакана, который официант поставил перед ней, и прошептала: – У меня будет ребенок.
– Что? – Маккой едва не выронил свой бокал. – Ребенок?
Она кивнула и впервые с тех пор, как уселась за столик, посмотрела ему в глаза.
«Я очень тебя люблю, – сказал ее взгляд. – Пожалуйста, не усложняй все, мне и так сейчас нелегко».
– Мой? – осведомился он спокойно.
«Ну вот, началось самое трудное».
– Нет, – призналась она.
Джош прикончил пиво и взялся за вторую бутылку.
– Если его отец не я, то кто? Мечта всех женщин БрюсУиллис? – Соколица скорчила гримаску. – Бейсболист Кит Хернандес? Гитарист Боб Уэйр? Сенатор Хартманн? Кто?
Она вскинула бровь.
– Как бы обо мне ни думали бульварные журналисты и, по всей видимости, ты, я не сплю с каждым, с кем связывают мое имя. – Она отпила еще воды. – На самом деле я довольно привередлива в выборе любовников. – Она шаловливо улыбнулась. – Ведь выбрала же я тебя.
– Не заговаривай мне зубы, – оборвал он. – Кто отец?
– Ты в самом деле хочешь это знать?
Джош отрывисто кивнул.
– Зачем?
– Затем, – выдохнул он, – что я, так уж вышло, люблю тебя и считаю важным знать, кто отец твоего ребенка. Он уже знает?
– Откуда? Я сама только что об этом узнала.
– Ты любишь его? – Маккой нахмурился. – Почему ты порвала с ним отношения? Он бросил тебя?
– Джош, – терпеливо начала Соколица. – Никаких отношений не было. Была всего одна ночь. Я встретила этого мужчину, и мы оказались в одной постели. Потом я ни разу больше его не видела.
«Хотя, – добавила она про себя, – не потому, что не пыталась».
Поперечная морщинка между бровями Маккоя стала глубже.
– И часто ты оказываешься в одной постели с первым встречным?
Соколица вспыхнула.
– Нет. Я же только что сказала тебе, что это не в моем характере. – Она накрыла его руку своей. – Пожалуйста, попытайся понять. Я ничего не знала о тебе, когда познакомилась с ним. Ты знал, что не являешься моим первым мужчиной, с самого первого раза, когда мы занимались любовью, и потом, – добавила она многозначительно, – я уверена, что тоже не первая женщина, с которой ты спал, правда?
– Да, но я надеялся, что стану последним. – Джош нервно взъерошил рукой волосы. – Это разрушает все мои планы.
– Почему разрушает?
– А как же отец? Он что, будет спокойно смотреть, как я женюсь на матери его ребенка?
– Ты хочешь жениться на мне?
Впервые за все время Соколице показалось, что все разрешится благополучно.
– Да, хочу! Что тут такого? Этот малый встанет у меня на пути? Кто он вообще такой?
– Один туз, – проговорила она медленно.
– Кто? – не сдавался Маккой.
«Вот черт, – пронеслось у нее в мозгу. – Джош хорошо знаком с нью-йоркской жизнью. Он определенно слышал о Фортунато. А вдруг он разделяет отношение Тахиона? Может быть, не стоит говорить ему; но, с другой стороны, он имеет право знать».
– Его зовут Фортунато…
– Фортунато?! – взорвался мужчина. – Это тот, который держит шлюх? И называет их гейшами! Ты спала с ним?!
Он судорожно глотнул еще пива.
– Я действительно не понимаю, какое это теперь имеет значение. Все уже произошло. И если тебе так хочется знать – он очень обаятельный.
– Ладно-ладно! – ощетинился Маккой.
– Если ты собираешься ревновать меня к каждому мужчине, с которым я спала, не думаю, что у нас что-нибудь выйдет. И о женитьбе не может быть даже речи.
– Послушай, Соколица, дай мне собраться с мыслями. Все это немножко неожиданно.
– Ну, для меня все это тоже как гром среди ясного неба. Еще утром я считала, что переутомилась. А днем узнаю, что беременна.
На столик упала чья-то тень. Это был Тахион в сиреневом шелковом костюме под цвет глаз.
– Не возражаете, если я присоединюсь к вам? – Он выдвинул стул, не дожидаясь приглашения. – Бренди, – бросил он официанту, который услужливо маячил поблизости. Они буравили друг друга взглядами, пока официант не исчез с коротким кивком. – Я договорился с местной больницей, – наконец произнес Тахион. – Мы сможем сделать обследование завтра утром.
– Что еще за обследование? – спросил Маккой, переводя взгляд с Соколицы на доктора.
– Ты ему рассказала? – осведомился такисианин.
– Я не успела рассказать ему о вирусе, – еле слышно прошептала женщина.
– О вирусе?
– Поскольку Соколица и Фор… отец ребенка являются носителями вируса дикой карты, ребенок тоже получит его, – решительно произнес Тахион. – Необходимо как можно скорее сделать УЗИ, чтобы определить состояние плода. Если он развивается с отклонениями, Соколице придется сделать аборт. Если нет, я бы все равно рекомендовал прервать беременность, но решать, разумеется, ей.
Маккой впился в Соколицу взглядом.
– Мне ты об этом не рассказала!
– Я не успела, – попыталась оправдаться она.
– Существует один шанс из сотни, что ребенок будет тузом, и девять из ста, что он родится джокером, – безжалостно добавил доктор.
– Джокером?! Вы хотите сказать, как те кошмарные существа, которые живут в Джокертауне, те ужасные страшилища?..
– Молодой человек, – сердито начал Тахион, – не все джокеры…
– Я тоже джокер, – спокойно заметила Соколица.
Оба, словно по команде, обернулись к ней.
– Да, да, – продолжала она. – Джокеры – это те, кто обезображен физически. – Женщина слегка взмахнула крыльями. – Например, вот так. Я – джокер.
За столом воцарилось молчание, наконец такисианин прервал его.
– Этот разговор ни к чему нас не приведет. Соколица, увидимся вечером.
Он ушел, даже не прикоснувшись к своему бренди.
– Н да, – протянул Маккой. – Маленькая новость, которую принес Тахион, выставляет все дело в новом свете.
– Что ты имеешь в виду? – спросила она, внутренне холодея.
– Я ненавижу джокеров! – выпалил ее любовник. – У меня от одного их вида мороз по коже. – Костяшки на его пальцах, сжимавших пивную бутылку, побелели. – Послушай, я так больше не могу. Я позвоню в Нью-Йорк и попрошу прислать тебе другого оператора. И заберу из твоего номера мои вещи.
– Ты уходишь? – спросила Соколица, совершенно ошеломленная.
– Да. Послушай, все было здорово, и мне с тобой было хорошо. Но черт меня подери, если я угроблю свою жизнь, растя ублюдка какого-то сутенера! В особенности, – добавил он после паузы, как будто по размышлении, – если он потом превратится в урода!
Соколица вздрогнула, как от пощечины.
– Я думала, ты меня любишь, – сказала она, и голос у нее дрожал, как и крылья. – Ты только что собирался жениться на мне!
– Я слишком поспешил. – Он допил пиво и поднялся. – Пока.
Женщина не смогла заставить себя взглянуть ему в лицо. Она уткнулась глазами в стол, застывшая и потрясенная, и не видела напряженного, томительного взгляда, который Маккой на прощание бросил на нее, выходя из бара.
– Кхм…
Хирам Уорчестер уселся напротив нее, на тот же самый стул, с которого только что поднялся Маккой. Соколица поежилась.
«Все верно, он ушел. Я ни за что и никогда больше, – поклялась она себе, – не стану связываться с мужчинами. Никогда!»
– А где Маккой? Мы с отцом Кальмаром хотели узнать, не согласитесь ли вы пообедать вместе с нами. Конечно, – добавил он, когда она ничего не ответила, – если у вас другие планы…
– Нет, – проговорила она безжизненным голосом, – никаких планов. Боюсь, буду только я. Джош, э э… поехал снимать какие-то местные достопримечательности.
Она и сама не знала, зачем солгала одному из самых старых своих друзей.
– Ну конечно. – Хирам просиял. – Идем за отцом Кальмаром, а потом в обеденный зал. Мне всегда хочется есть после того, как я пускаю в ход свою силу.
Обед был великолепен, но она едва притронулась к нему. Хирам с аппетитом поглощал огромные порции и рассыпался в цветистых похвалах батарику – египетской икре и шиш-кебабу из ягненка, к которому подали красное вино, называвшееся rubis d’Йgypte[46]. Он громогласно уговаривал Тахиона попробовать, когда тот присоединился к ним, но такисианин отрицательно покачал головой.
– Ты готова к встрече? – спросил он Соколицу. – А где Маккой?
– Уехал на съемки, – ответил Хирам. – Предлагаю отправляться без него.
Соколица пробормотала что-то в знак согласия.
– Все равно его никто не приглашал, – съязвил доктор.

Доктор Тахион, Хирам Уорчестер, отец Кальмар и Соколица встретились с Опетом Кемелем в небольшом помещении перед амфитеатром, которому так сильно досталось в утреннем нападении террористов.
– Должно быть, среди нас есть шпионы секты Hyp.Кемель обвел взглядом комнатку. – Иначе эти собаки ни за что не пробрались бы через охрану. Или же они подкупили кого-нибудь из моих людей. Мы сейчас пытаемся вычислить предателя. Эти трое головорезов убили себя после того, как были схвачены нами. – Ненависть, прозвучавшая в голосе жреца, заставила Соколицу усомниться в правдивости его слов. – Шахиды, мученики во имя Аллаха по наущению этого безумца, Нура аль-Аллы, да настигнет его долгая и мучительная смерть. – Кемель обратился к Тахиону. – Видите ли, доктор, именно поэтому нам и нужна ваша помощь, чтобы защитить себя…
Он все бубнил и бубнил. Время от времени Соколица улавливала голоса Хирама, отца Кальмара или Тахиона, вклинивавшиеся в его монотонную речь, но толком не слушала. Она знала, что на лице у нее написана вежливая заинтересованность. Такую маску она натягивала, когда в передаче у нее попадались скучные гости, которые без конца болтали ни о чем. Интересно, как Леттерман справляется без нее с «Соколиным гнездом»? Наверное, неплохо. Ее разум отказывался думать о неважных вещах и упорно возвращался обратно к Джошу Маккою. Что она могла сделать, чтобы заставить его остаться? Ничего. Наверное, и к лучшему, что он ушел, если это было его подлинное отношение к пораженным дикой картой. Мысли ее вернулись к Аргентине, к их первой ночи. Она собрала в кулак все свое мужество, облачилась в самое соблазнительное платье и заявилась к нему в номер с бутылкой шампанского. Маккой оказался в компании какой-то девицы, которую подцепил в баре. Соколица, до ужаса смущенная, ретировалась к себе в номер и принялась накачиваться шампанским. Пятнадцать минут спустя Маккой стоял у нее на пороге. По его словам, он никак не мог отделаться от той девицы.
Такая неслыханная самонадеянность поразила Соколицу. Он стал первым ее мужчиной после Фортунато, и его прикосновение было божественным. С тех пор они проводили вместе каждую ночь. Сегодня она будет спать в одиночестве.
«Он ненавидит тебя, потому что ты джокер. – Соколица погладила живот левой рукой. – Мы обойдемся без него, – сказала она своему малышу. – Нам никто не нужен».
Ее задумчивость нарушил голос Тахиона.
– Я сообщу об этом сенатору Хартманну, представителям Красного Креста и Организации Объединенных Наций. Уверен, что мы найдем способ как-нибудь вам помочь.
– Спасибо, спасибо вам большое. – Кемель потянулся через стол пожать Тахиону руку в знак благодарности. – А теперь, – сказал он, улыбаясь всем остальным, – возможно, вы захотите встретиться с моими чадами? Они выразили желание поговорить со всеми вами, в особенности, – он вперил пронзительный взгляд в Соколицу, – с вами.
– Со мной?
Верховный жрец кивнул и поднялся.
– Идемте.
Они прошли между длинными золотистыми занавесями, отделявшими комнатушку от зрительного зала, и Кемель ввел их в другое помещение, где гостей уже ждали живые боги.
Среди них был и Мин, и бородатый Осирис, и ибисоголовый Тот, и летающие брат с сестрой, и Анубис с Исидой, и еще дюжина других, чьих имен Соколица не запомнила. Они немедленно окружили посетителей и заговорили все разом. Соколица очутилась лицом к лицу с крупной женщиной, которая улыбнулась ей и заговорила по-арабски.
– Простите, – улыбнулась в ответ Соколица. – Я ничего не понимаю.
Женщина сделала знак мужчине с птичьей головой, который стоял неподалеку и тут же присоединился к ним.
Я – Тот, – сказал он по-английски, странно прищелкивая клювом. – Таурт попросила меня сказать тебе, что сын, которого ты носишь под сердцем, родится сильным и здоровым.
– Откуда вы узнали, что я беременна? – изумилась она.
– О, мы поняли это в тот же миг, едва услышали, что ты придешь в этот храм.
– Но эта поездка была запланирована несколько месяцев назад!
– Да. Над Осирисом довлеет проклятие видеть будущее. Твое будущее и твое дитя были в одном из этих видений.
Таурт что-то проговорила, и Тот улыбнулся.
– Она говорит, чтобы ты не волновалась. Из тебя выйдет очень хорошая мать.
– Правда?
Таурт передала ей маленький холщовый мешочек с вышитыми на нем странными значками. Открыв его, Соколица увидела небольшой продолговатый амулет из красного камня. Женщина с любопытством повертела его в пальцах.
– Это ачет, – проклекотал бог. – Он символизирует солнце, встающее на востоке. Этот амулет дает силу и мощь Великого Ра. Это для ребенка. Храни его до тех пор, когда мальчик вырастет и сможет носить его.
– Спасибо. Я так и сделаю. – Она порывисто обняла богиню, которая ответила ей тем же и растворилась в переполненной комнате.
– Идем же, – сказал Тот, – другие тоже хотят поговорить с тобой.
Соколица и Тот углубились в толпу богов, и каждый из них горячо ее приветствовал.
– Почему они так себя ведут? – спросила она, когда бык Хани едва не сломал ей ребра, сжав в объятиях.
– Они рады за тебя, – объяснил Тот. – Рождение ребенка – это чудо. В особенности для того, у кого есть крылья.
– Ясно, – сказала она, хотя на самом деле ей ничего не было ясно.
У нее было ощущение, будто Тот чего-то недоговаривает, но ибисоголовый человек смешался с толпой прежде, чем она успела спросить его.
В самый разгар приветствий и импровизированных речей она вдруг поняла, что страшно устала. Соколица перехватила взгляд Тахиона – тот беседовал о чем-то с Анубисом. Она постучала по циферблату своих часиков, и доктор сделал ей знак присоединиться к ним. Когда она подошла, такисианин как раз спрашивал Анубиса об угрозе, которую представляла для них секта Hyp. Неподалеку отец Кальмар обсуждал с Осирисом вопросы теологии.
– Боги защитят нас, – ответил на вопрос Анубис, поднимая глаза к небу. – К тому же, насколько я понял, охрану вокруг храма усилили.
– Прошу прощения, что перебиваю, – извинилась Соколица, обращаясь к Тахиону, – но, если я не ошибаюсь, завтра рано утром у нас назначено еще одно мероприятие?
– Чуть не забыл! Сколько сейчас времени? – Он вскинул брови, увидев, что уже второй час ночи. – Нам пора ехать. До Луксора еще час дороги, а вам, юная леди, нужно высыпаться.

Порог своего номера в отеле «Винтер Пэлас» Соколица переступила с отчаянно бьющимся сердцем. Вещей оператора не было. Она упала в просторное кресло, и рыдания, которые подступали к горлу весь вечер, наконец вырвались наружу. Женщина плакала, пока не иссякли слезы и не разболелась голова.
«Ложись спать, – велела она себе. – У тебя был долгий день. Сначала кто-то пытался тебя пристрелить, затем ты узнала, что беременна, потом тебя бросил мужчина, которого ты любишь. Следующим номером выяснится, что Эн-би-си закрывает “Соколиное гнездо”. Хорошо хоть ты знаешь, что с ребенком все будет благополучно», – думала она, раздеваясь.
Соколица выключила свет и забралась под двуспальное одеяло. Но заснуть сразу не могла.
«А вдруг Таурт ошиблась? Вдруг ультразвук покажет отклонения? Мне придется сделать аборт. Я не хочу этого, но не могу же я привести в этот мир еще одного джокера. Аборт идет вразрез со всеми моими принципами. Но неужели тебе хочется провести остаток жизни, ухаживая за чудовищем? Можешь ли ты отнять жизнь у ребенка, пусть даже он и джокер? А Фортунато? Как бы решил он?»
Мысли ее крутились по одному и тому же замкнутому кругу, пока в конце концов сон не сморил ее.
Разбудил ее Тахион громким стуком в дверь.
– Соколица! – как сквозь туман проник в ее сонное сознание его голос. – Ты здесь? Уже половина восьмого.
Она кувырком скатилась с кровати, завернулась в простыню и отперла дверь. В коридоре стоял такисианин, и на лице у него было написано неприкрытое раздражение.
– Ты знаешь, сколько сейчас времени? – сердито набросился он на нее. – Мы должны были встретиться в вестибюле еще полчаса назад.
– Знаю, знаю. Можешь отругать меня, пока я одеваюсь.
Она подхватила одежду и двинулась в ванную. Тахион закрыл за собой дверь и окинул ее замотанную в простыню фигурку оценивающим взглядом.
– Что здесь произошло? Где твой воздыхатель?
Соколица высунула голову из-за двери ванной и с полным ртом зубной пасты пояснила:
– Ушел.
– Не хочешь рассказать мне об этом?
– Нет!
Наскоро причесавшись, она бросила взгляд в зеркало и нахмурилась при виде осунувшегося лица и опухших заплаканных глаз. Ужасный вид! Потом быстро натянула одежду, сунула ноги в сандалии, схватила сумочку и вышла к Тахиону, который ждал ее у двери.
– Прости, я проспала, – извинилась она, когда они торопливо шагали по фойе к ожидавшему их такси. Мне было никак не заснуть.
Тахион внимательно посмотрел на нее, но ничего не сказал. Они ехали молча, и в голове у нее крутились мысли о малыше, Маккое, Фортунато, материнстве, ее карьере. Внезапно она спросила:
– Если ребенок… если УЗИ… – Она собралась с духом и продолжила: – Если УЗИ покажет, что с ребенком что-то не так, мне смогут сделать аборт сегодня?
Тахион сжал ее холодные руки в своих.
– Да.
«Пожалуйста, – взмолилась она про себя, – пожалуйста, только бы все было в порядке». Голос Тахиона вторгся в ее мысли.
– Что?
– Соколица, что случилось с Маккоем?
Женщина отвернулась к окошку и отняла у Тахиона руку.
– Он ушел, – бесцветным голосом сообщила она. Наверное, вернулся обратно в Нью-Йорк. – Соколица сморгнула слезы. – Сначала вроде бы он все воспринял спокойно, ну, мою беременность, и про Фортунато тоже… Но когда он услышал, что, если ребенок выживет, он скорее всего будет джокером, то… в общем… – По ее щекам снова потекли слезы. Тахион передал ей свой обшитый кружевами шелковый платок. Женщина взяла его и вытерла глаза. – В общем, когда Джош услышал это, то решил, что не хочет иметь со мной и ребенком ничего общего. Ну, и ушел.
Она смяла платок в маленький влажный комочек.
– Ты по-настоящему его любишь? – ласково спросил Тахион.
Соколица кивнула и снова смахнула слезинку.
– Если ты сделаешь аборт, он вернется к тебе?
– Не знаю и знать не хочу, – ощетинилась она. – Если он не может принять меня такой, какая я есть, он мне не нужен.
Тахион покачал головой.
– Бедная моя! Этот Маккой – просто осел.
Казалось, прошла целая вечность, прежде чем такси затормозило перед больницей. Пока Тахион совещался о чем-то с регистратором, Соколица прижалась спиной к прохладной белой стене приемной и закрыла глаза. Она пыталась отрешиться от всех мыслей, но не могла не думать о Маккое.
«Если бы он вернулся к тебе, ты простила бы его, – упрекнула она себя. – Ты ведь знаешь, что это так. Только он не вернется, ведь ты носишь ребенка Фортунато».
Чье-то прикосновение заставило ее открыть глаза.
– Ты точно хорошо себя чувствуешь? – спросил Тахион.
– Я просто не выспалась. – Она попыталась улыбнуться.
– Боишься?
– Да. Я никогда раньше не задумывалась об этом, но теперь я хочу стать матерью. – Соколица вздохнула и прикрыла живот руками, как будто хотела защитить его. – Но я надеюсь, что с моим малышом все в порядке.
– Они сейчас звонят врачу, который будет проводить исследование, – сказал Тахион. – Надеюсь, ты хочешь пить. Тебе придется выпить несколько стаканов воды. – Он взял кувшин и стакан с подноса, который держала стоявшая рядом с ним медсестра. – Можешь начинать прямо сейчас.
Соколица начала глотать воду. Она допивала шестой стакан, когда к ним торопливой походкой приблизился невысокий мужчина в белом халате.
– Доктор Тахион? – спросил он, пожимая руку такисианину. Я доктор Али. Очень рад познакомиться с вами и приветствовать вас в нашей больнице. – Он обернулся к Соколице. – Это пациентка?
Такисианин представил ее. Доктор Али кивнул.
– Давайте начнем, – сказал он, и они направились в отделение акушерства и гинекологии.
– Ну, юная леди, проходите сюда. – Он указал на дверь. – Снимайте всю одежду и надевайте сорочку, которую там найдете. Воду пить не переставайте. Когда переоденетесь, ждем вас здесь.
Когда Соколица вернулась, Тахион уже успел облачиться в белый халат поверх шелкового костюма. Доктор Али велел ей лечь на кушетку. Она подчинилась, сжимая в кулаке амулет Таурт. Медсестра подняла ей сорочку и принялась размазывать по животу прозрачное желе.
– Это проводящий гель, – пояснил Тахион. – Он проводит звуковые волны.
Сестра начала водить Соколице по животу небольшим приборчиком, похожим на микрофон.
– Это датчик.
Али между тем принялся изучать изображение на мониторе перед ними.
– Ну, что вы видите? – нетерпеливо спросила она.
– Минутку, Соколица.
Тахион и Али вполголоса посовещались.
– Вы можете распечатать картинку? – попросил Тахион.
Доктор Али дал сестре указания по-арабски, и вскоре появилась компьютерная распечатка.
– Можешь вставать, – сказал такисианин. – Мы уже все посмотрели.
– Ну?
– С виду все хорошо… пока. Судя по всему, ребенок развивается нормально.
– Это замечательно!
Она обняла его, когда доктор помог ей подняться с кушетки.
– Если ты намерена оставить беременность, я настаиваю на проведении УЗИ каждые четыре-пять недель, чтобы отслеживать развитие плода.
Соколица кивнула.
– А ультразвуковые волны не повредят малышу?
– Нет, – сказал Тахион. – Единственное, что может ему навредить, уже сидит внутри него.
– Я понимаю, ты считаешь своим долгом постоянно напоминать мне об этом, но у моего ребенка все будет отлично, я знаю это.
– Мы живем не в сказке! Тебе не грозит жить долго и счастливо до конца своих дней! Этот ребенок сломает тебе жизнь.
– Когда в тринадцать лет у меня выросли крылья, это тоже могло сломать мне жизнь, но не сломало же. И ребенок тоже не сломает.
– Тебе бесполезно что-то доказывать. – Он удрученно вздохнул. – Иди, одевайся. Пора возвращаться в Каир.

Такисианин поджидал ее у выхода из раздевалки.
– А где доктор Али? – спросила она, оглядываясь по сторонам. – Я хотела поблагодарить его.
– Ему пришлось заняться другими пациентами. – Тахион обнял ее за плечи и повел по коридору. – Поехали обратно… – Он осекся.
По коридору к ним приближался Маккой. Соколица злорадно отметила, что вид у него столь же скверный, как и ее душевное состояние. Должно быть, он тоже почти не спал. Оператор остановился перед ними.
– Соколица, – начал он, – я тут подумал…
– Это тебе полезно, – сухо перебила его она. – А теперь, если позволишь…
Маккой схватил ее за локоть.
– Нет. Я хочу поговорить с тобой и намерен сделать это прямо сейчас.
Он потянул ее в сторону.
«Может быть, все еще можно поправить, – сказала она себе. – Я очень на это надеюсь».
– Все в порядке, – дрожащим голосом сказала она доктору. – Давайте покончим с этим.
Вслед им донесся его голос:
– Маккой! Ты настоящий дурак. И предупреждаю тебя, если ты повредишь ей – в любом смысле, – ты пожалеешь об этом, и очень сильно.
Джош пропустил его слова мимо ушей и продолжал тащить ее по коридору, открывая двери одну за другой, пока не нашел пустую палату. Он втащил ее внутрь и захлопнул за собой дверь. Потом отпустил ее локоть и принялся нервно расхаживать.
Соколица стояла у стены, потирая руку, на которой явственно проступали следы его пальцев.
Маккой остановился и взглянул на нее.
– Прости, что обидел тебя.
– Похоже, будет синяк, – заметила она, разглядывая руку.
– Какой ужас! – насмешливо воскликнул мужчина. – Синяк на секс-символе Америки!
– Это гнусно.
– Зато правда. Ты же у нас секс-символ. Ты снималась голой для «Плейбоя», позировала для ледяной скульптуры в «Козырных тузах». И еще тот плакат, «Падший ангел», который сделал Уорхол, – скажешь, на нем ты не в чем мать родила?
– Позировать обнаженной – не преступление! Я не стыжусь своего тела и того, что другие люди на него смотрят.
– Это уж точно! Ты скидываешь одежду для любого, кто попросит!
Она побледнела от ярости.
– Да! И для тебя тоже! – Влепив Джошу пощечину, она бросилась к двери. Крылья у нее дрожали. – Я не собираюсь стоять здесь и терпеть твои оскорбления!
Она потянулась к ручке двери, но Маккой втиснулся между ней и дверью и преградил ей дорогу.
– Нет. Мне нужно с тобой поговорить.
– Ты не говоришь, ты меня оскорбляешь, – отрезала Соколица, – и я не желаю это слушать.
– Ты понятия не имеешь о том, что такое оскорбление! – выкрикнул он, сердито сверкая карими глазами. – Что же ты не зовешь на помощь? Тахион небось торчит под дверью. Он будет рад-радешенек ворваться сюда и спасти тебя. А ты в благодарность можешь трахнуться с ним.
– Да как ты смеешь? Я не нуждаюсь в нем, чтобы защитить себя! Ни в нем, ни в тебе, вообще ни в ком! Пусти меня! – потребовала она сердито.
– Нет. – Он прижал ее к стене. Она чувствовала себя бабочкой, распятой на бархате. Его теплое тело тяжело налегало на нее. – Что, это всегда так и будет? Мужики всегда горят желанием защищать тебя? Всегда горят желанием заполучить тебя в постель по той только причине, что ты Соколица? Я хочу, чтобы больше никто к тебе не прикасался. Никто, кроме меня!
– Соколица, – помолчав, продолжал он уже более спокойным тоном. – Взгляни на меня. – Она не подчинилась, и тогда Маккой приподнял ее подбородок, по щекам у нее текли слезы. – Прости меня за все, что я наговорил вчера. И за все, что я наговорил только что. Я не хотел выходить из себя, но когда я увидел, как этот разодетый в пух и прах индюк обнимает тебя за плечи, я просто не сдержался. Мысль о том, что к тебе прикасается кто-то другой, не я, приводит меня в ярость. – Пальцы, сжимавшие ее подбородок, сжались. – Вчера, когда ты сказала, что отец ребенка – Фортунато, перед глазами у меня был только он, в постели с тобой, обнимающий тебя, обладающий тобой. – Джош отпустил ее и подошел к окну маленькой комнатки, руки его сжимались и разжимались. – Именно тогда, – продолжал он, – я отчетливо понял, с чем мне придется иметь дело. Ты – знаменитая, красивая и сексуальная, мечта любого мужчины. Я не хочу быть мистером Соколицей. Я не хочу состязаться с твоим прошлым. Мне нужно твое будущее. Все, что я наговорил вчера о джокерах, – неправда. Я ляпнул первое, что пришло в голову. Мне хотелось сделать тебе так же больно, как было мне. – Он взъерошил свои светлые волосы. – Мне действительно было очень больно, когда ты рассказала о ребенке, потому что не я его отец. Я не питаю ненависти к джокерам. Я люблю детей и буду любить твоего ребенка, я попытаюсь стать ему хорошим отцом. Если Фортунато появится на горизонте, я буду держать себя в руках изо всех сил. Черт побери, Соколица, я люблю тебя. Эта ночь без тебя была просто ужасной. Я понял, во что превратится мое будущее, если я упущу тебя. Я люблю тебя, – повторил он, – и хочу, чтобы ты была в моей жизни.
Соколица обхватила его руками и прижалась к его спине.
– Я тоже тебя люблю. Прошлая ночь была едва ли не худшей в моей жизни. Я поняла, как ты мне дорог и как дорог мне этот малыш. Но если мне придется выбирать между вами двоими, я выбираю ребенка. Мне очень жаль, но я должна была это сказать. Но без тебя мне тоже будет плохо.
Маккой обернулся и взял ее за руки. И поцеловал их.
– Похоже, ты уже все решила.
– Да, решила.
Мужчина рассмеялся.
– Что бы ни случилось, когда этот ребенок появится на свет, мы сделаем все, что будет в наших силах. – Он улыбнулся ей с высоты своего роста. – У меня куча племянников и племянниц, так что я умею даже менять подгузники.
– Это хорошо. Сможешь научить меня.
– Научу, – пообещал он и притянул ее к себе так близко, что их губы соприкоснулись.
Дверь распахнулась. Мужчина в белом халате неодобрительно уставился на них. Мгновение спустя в приоткрытую дверь заглянул Тахион.
– Вы закончили? – осведомился он ледяным тоном. – Им нужна эта палата.
– Мы освободим палату, но мы не закончили. Мы только начинаем, – сказала Соколица, сияя улыбкой.
– Ну, раз у тебя все в порядке…
– Я счастлива, – уверила она его.
Они вышли из больницы вместе с такисианином. Он уселся в такси в одиночестве, а Маккой с Соколицей устроились в конном экипаже, ожидавшем у обочины позади такси.
– Нам нужно вернуться в отель, – сказала Соколица.
– Это намек?
– Разумеется, нет. Мне нужно собрать вещи, чтобы мы могли встретиться со всеми остальными в Каире.
– Сегодня?
– Да.
– Тогда нам лучше поторопиться.
– Зачем?
– Зачем? – Маккой покрыл поцелуями ее лицо и шею. – Затем, что нам нужно наверстать упущенное за прошлую ночь, разумеется.
– А а. – Соколица нагнулась к вознице, и экипаж набрал скорость. – Тогда не будем больше терять времени.
– Мы и так его много потеряли, – согласился ее спутник. – Ты правда счастлива? – спросил он негромко, когда женщина устроилась в кольце его рук, положив голову ему на плечо.
– Никогда не была счастливее!
Но назойливый голосок в глубине души все продолжал напоминать ей о Фортунато.
Руки Джоша крепко обняли ее.
– Я люблю тебя.

Из дневника Ксавье Десмонда

30 января, Иерусалим
Открытый город – вот как его называют. Многонациональный метрополис, находящийся в совместном управлении Израиля, Иордании, Палестины и Великобритании под протекторатом ООН, святыня трех важнейших мировых религий.
Увы, с большим правом его следовало бы назвать не открытым городом, а открытой раной. И рана эта кровоточит вот уже почти четыре десятилетия. Если это священный город, не хотел бы я побывать в проклятом.
Сенаторы Хартманн и Лайонс и остальные наши делегаты-политики сегодня обедали с объединенным городским руководством, а все остальные провели день, объезжая этот свободный город в бронированных лимузинах с пуленепробиваемыми стеклами, способных выдержать взрыв бомбы. Иерусалим, похоже, любит приветствовать высоких иностранных гостей путем их подрыва. Не важно, что за гости, откуда, какую религию исповедуют и каких политических взглядов придерживаются, – в этом городе столько группировок, что ненавистники непременно найдутся на любого.
Два дня назад мы были в Бейруте. Бейрут и Иерусалим – как день и ночь. Ливан – прекрасная страна, а Бейрут – такой красивый и спокойный город, что кажется почти безмятежным. Самые разнообразные тамошние религии каким-то образом умудряются сосуществовать в относительном согласии, хотя, разумеется, без столкновений не обходится – на Ближнем Востоке (да и во всем мире, если уж на то пошло) нет такого места, где можно было бы чувствовать себя в совершенной безопасности.
Но в Иерусалиме вспышки насилия не прекращаются вот уже тридцать лет, и каждая новая оказывается страшнее предыдущей. Целые кварталы выглядят точь-в точь как Лондон в пору фашистских бомбежек, а уцелевшее население так привыкло к отдаленным пулеметным очередям, что вообще едва ли обращает на них внимание.
Мы сделали небольшую остановку у развалин Стены Плача (в 1967 году палестинские террористы разрушили ее в отместку за убийство аль-Хазиза, совершенное израильскими террористами годом ранее) и даже осмелились выйти из машин. Хирам воинственно огляделся по сторонам и сжал кулаки, как будто вызывая кого-то на бой. В последнее время он какой-то странный – то и дело раздражается, злится по пустякам, ходит мрачнее тучи. Однако то, что мы видели в Африке, оставило свой отпечаток на всех нас. Одно крыло стены до сих пор впечатляет. Я прикоснулся к нему и попытался ощутить свою причастность к истории. Но вместо этого ощутил выбоины, оставленные в камне пулями.
Большинство наших после этого вернулись в отель, но мы с отцом Кальмаром сделали крюк и заехали в джокерский квартал. Говорят, это вторая по величине джокерская община во всем мире после самого Джокертауна… пусть и далеко отстающая от первой, но все же вторая. Меня это не удивляет. Мусульмане не жалуют моих собратьев, поэтому джокеры стекаются сюда со всего Ближнего Востока в надежде на ту слабую защиту, которую предоставляет протекторат ООН и крошечный, страдающий от нехватки людей и оружия и совершенно деморализованный международный миротворческий контингент.
В квартале царит невообразимая нищета, а атмосфера людского горя в этих стенах кажется почти осязаемой. Однако, как ни парадоксально, здешние улицы считаются самым безопасным местом в Иерусалиме. Квартал обнесен стенами, которые появились уже на памяти его теперешних обитателей и, по замыслу, должны были оберегать чувства достойных горожан, скрывая от их глаз столь неподобающее зрелище, как скопление джокеров, но эти же стены стали защитой для тех, кто за ними проживает. Очутившись за воротами, я не увидел ни одного натурала, лишь джокеров – джокеров всех рас и религий, которые относительно мирно уживаются друг с другом. Когда-то они могли быть мусульманами, иудеями или христианами, экстремистами, сионистами или приверженцами секты Hyp, но, вытащив дикую карту, все они стали лишь джокерами. Дикая карта уравняла их, стерла былые противоречия и предрассудки, объединив в новое братство боли. Джокер есть джокер, а все прочие его ипостаси уже не важны.
Вот бы еще и с тузами все обстояло точно так же!
У джокеров в Иерусалиме есть собственная церковь, и отец Кальмар взял меня туда. Само здание больше похоже на мечеть, нежели на христианский храм, по крайней мере снаружи, однако внутри все не так уж и отличается от той церкви, в которую я заходил в Джокертауне, хотя оно гораздо древнее и куда больше нуждается в ремонте. Отец Кальмар зажег свечу и прочитал молитву, после чего мы отправились обратно в тесную полуразвалившуюся лачугу местного священника, который откупорил бутылку дрянного красного вина, и они с отцом Кальмаром принялись обсуждать что-то на ломаной латыни. Пока они беседовали, я прислушивался к автоматным очередям, стрекотавшим в темноте где-то за несколько кварталов от нас. Полагаю, то был типичный иерусалимский вечер.

Никто не прочтет эти строки до моей смерти, а тогда я уже могу не опасаться судебного преследования. Я долго думал, писать или не писать о том, что произошло сегодня ночью, и в конце концов все же решился. Мир не должен забывать об уроках 1976 года, и ему не мешает время от времени напомнить о том, что АДЛД выражает мнение не всех джокеров.
Когда мы с отцом Кальмаром выходили из церкви, какая-то старая женщина-джокер сунула мне в руку записку. Наверное, меня кто-то узнал.
Когда я прочитал то, что там было написано, я отпросился с официального приема, опять сославшись на неважное самочувствие, однако на этот раз я схитрил. Я ужинал в своей комнате с объявленным в розыск преступником, человеком, которого я могу назвать лишь печально известным на весь мир джокером-террористом, хотя в джокерском квартале его считают героем. Настоящее его имя указывать я не стану даже на этих страницах, поскольку знаю, что он до сих пор время от времени навещает семью в Тель-Авиве. На задания он надевает черную песью маску, поэтому прессе, Интерполу и многочисленным группировкам, контролирующим Иерусалим, он известен под кличкой Черный Пес и Адский Волкодав. Сегодня вечером он сменил маску на капюшон, поэтому добрался до меня без каких-либо происшествий.
– …Запомните, – сказал он мне, – натуралы в массе своей глупы точно пробки. Стоит только надеть одну и ту же маску дважды и позволить сфотографировать себя в таком виде, как они начинают думать, что это твое настоящее лицо.
Пес, как я буду называть его в дальнейшем, появился на свет в Бруклине, но в девятилетнем возрасте эмигрировал в Израиль вместе со своей семьей и получил израильское гражданство. Ему было двадцать, когда он превратился в джокера.
– Я уехал на другой край света, чтобы подхватить дикую карту, – сказал он мне. – С таким же успехом можно было остаться в Бруклине.
Мы провели несколько часов, обсуждая Иерусалим, Ближний Восток и политику по отношению к жертвам дикой карты. Пес возглавляет джокерскую организацию, которую честность вынуждает меня назвать террористической – «Кривые кулаки». Они объявлены вне закона как в Израиле, так и в Палестине, а это не шутка. Он уклонился от прямого ответа, сколько членов в их организации, но без всякого стеснения признался, что практически все их финансирование идет из нью-йоркского Джокертауна.
– Может, вы нас и не любите, мистер мэр, – сказал Пес, – зато ваши люди относятся к нам с большой теплотой.
Он даже осторожно намекнул, что один из наших делегатов джокеров тоже входит в число их сторонников, хотя, само собой, отказался назвать его имя.
Пес убежден, что на Ближнем Востоке не миновать войны и она разразится очень скоро.
– Давно пора, – заявил он. – Ни у Израиля, ни у Палестины нет и никогда не было укрепленных границ, и ни тот ни другая экономически не жизнеспособны. Они винят друг друга во всевозможных террористических актах, и оба правы в этом. Израиль желает завладеть пустыней Негев и Западным берегом, Палестина мечтает получить выход к Средиземному морю, и в обеих странах полно беженцев, которые покинули свои дома еще в сорок восьмом и хотят вернуться обратно. Все хотят заполучить Иерусалим – кроме ООН, которая им владеет. Черт, да им необходима хорошая война! Было похоже, что израильтяне победят в войне сорок восьмого года, пока Насер не надрал им задницу. Я знаю, что Бернадотт получил Нобелевскую премию мира за Иерусалимский договор, но, между нами говоря, было бы куда лучше, если бы они довели борьбу до победного конца… до какого угодно конца.
Я спросил его – а как же все те люди, которые погибнут? – но он лишь пожал плечами.
– Да, они будут мертвы. Но, быть может, если бы все это закончилось – закончилось по-настоящему, многие раны наконец начали бы затягиваться. А так мы получили две обозленные половины страны, которые вынуждены делить один крошечный клочок земли в бесплодной пустыне и ни за что в жизни не согласятся признать друг друга, мы получили четыре десятка лет ненависти, терроризма и страха – и тем не менее нам не миновать войны, и войны скорой. Каким образом Бернадотт вопреки всему этому умудрился заключить Иерусалимский мир, выше моего понимания, хотя я не удивляюсь, что в благодарность за все его труды его укокошили. Больше, чем израильтяне, условия этого договора ненавидят только палестинцы.
Я заметил, что при всей своей непопулярности Иерусалимский мир продержался почти сорок лет. Пес возразил:
– Это был сорокалетний тупик, а никакой не мир. Он держался на обоюдном страхе. Израильтяне всегда обладали военным превосходством. Но у арабов были тузы Порт-Саида, и, думаете, в Израиле не помнят об этом? Всякий раз, когда арабы воздвигали памятник Насеру, все равно где, от Багдада до Марракеша, израильтяне взрывали его. Поверьте мне, все они помнят. Только теперь все начинает разваливаться. Мои источники сообщают мне, что Израиль ведет собственные эксперименты с дикой картой на добровольцах из их вооруженных сил, и теперь они могут противопоставить арабам собственных тузов. Что же касается арабов, у них есть Hyp аль-Алла, который называет Израиль «страной богомерзких джокеров» и поклялся уничтожить его. По сравнению с этим змеиным гнездом порт-саидские тузы просто дети малые, даже старина Хоф. Нет, война будет, и совсем скоро.
У него было при себе оружие, какой-то небольшой полуавтоматический пистолет. Он вытащил его и положил на стол между нами.
– Когда начнется война, – сказал он, – друг друга они могут хоть перебить, но от квартала пусть держатся подальше, а не то им придется иметь дело с нами. Мы уже преподали Нуру и его людям несколько уроков. Каждый раз, когда они убивают джокера, мы в ответ убиваем пятерых их людей. Казалось бы, они должны были бы уже сообразить, что к чему, но Hyp ничему не учится.
Я сказал, что сенатор Хартманн надеется организовать встречу с Нуром аль-Аллой и начать с ним переговоры, которые могут привести к мирному разрешению проблем этого региона. Пес только рассмеялся. Мы еще долго разговаривали о джокерах, тузах и натуралах, о насилии, ненасилии, войне и мире, о согласии, мести, подставлении другой щеки и стремлении не давать себя в обиду, но так ни до чего и не договорились.
– Зачем вы пришли? – спросил я его наконец.
– Мне показалось, что нам нужно познакомиться. Ваша помощь могла бы быть нам очень полезной. Ваши знакомства в Джокертауне, ваши связи среди натуралов, деньги, которые вы можете выбить.
– Я не стану вам помогать, – отрезал я. – Я видел, куда заводят ваши методы. Том Миллер уже пытался ими воспользоваться.
– Гимли? – Он пожал плечами. – Во первых, Гимли просто псих. А я – нет. Гимли мечтает о том, чтобы одним махом изменить мир к лучшему Я же просто хочу защитить своих собратьев. Защитить вас, Дес. Молитесь, чтобы вашему Джокертауну никогда не понадобились «Кривые кулаки», но если у вас возникнет такая нужда, мы придем к вам на помощь. Я читал в «Таймс» статью о Лео Барнетте. Возможно, не только Hyp ничему не учится. Раз так, может, Черный Пес вернется домой и отыщет то деревце, которое растет в Бруклине? Я не был на матче «Доджера» с тех пор, как мне исполнилось восемь.
От вида пистолета на столе душа у меня ушла в пятки, но я все же протянул руку к телефонной трубке.
– Я могу прямо сейчас взять и позвонить в нашу службу безопасности, чтобы не допустить этого, чтобы вы не могли больше убивать невинных людей.
– Но вы этого не сделаете, – заявил Пес. – Потому что у нас с вами слишком много общего.
Я сказал, что у нас нет вообще ничего общего.
– Мы оба джокеры, – возразил он. – Что еще вам нужно?
С этими словами он убрал пистолет в кобуру, опустил пониже капюшон и спокойно вышел из номера.
И, клянусь богом, я просидел так несколько бесконечных минут, пока не услышал, как в коридоре открылись двери лифта, – и только тогда убрал руку с трубки.

Привкус ненависти
Часть пятая

Воскресенье, 1 февраля 1987 года, Сирийская пустыня
Наджиб сбил ее с ног одним быстрым ударом, но Майша не сдавалась.
– Он приближается, – твердила она. – Сны Аллаха говорят, что я должна ехать в Дамаск ему навстречу.
В сумраке мечети Наджиб сиял, как зеленый маяк, в михрабе, украшенной драгоценными камнями нише для молитвы. Именно ночью Hyp аль-Алла выглядел особенно впечатляюще: огненный образ пророка, пылающего гневом самого Аллаха. На заявление Майши он ничего не ответил, взглянул сначала на Сайида, который прислонил свою огромную тушу к одной из покрытых изразцами колонн.
– Нет, – пророкотал Сайид. – Нет, Hyp аль-Алла. – Он смотрел на Майшу, в мольбе распростершуюся у ног брата, и в его глазах тлела неукротимая ярость: как смеет она не подчиниться воле брата и его совету! – Ты часто говорил, что этих мерзких тварей надо убивать. Ты говорил, что единственное, чего заслуживают неверные, – это клинок. Позволь мне исполнить твои слова. Все правительство Баас не сможет остановить нас; аль-Ассад трепещет, когда Hyp аль-Алла говорит. Я поведу правоверных на Дамаск. Мы уничтожим этих мерзких тварей и тех, кто их привел, при помощи очистительного огня.
Кожа Наджиба на мгновение вспыхнула, как будто совет Сайида вызвал у него интерес. Его губы растянулись в свирепой гримасе. Майша покачала головой.
– Брат, – умоляюще проговорила она. – Выслушай и кахину. Вот уже три ночи мне снится один и тот же сон. Я вижу нас с тобой в обществе американцев. Я вижу дары. Я вижу новый, непроторенный путь.
– Не забудь рассказать Нуру аль-Алле, как ты каждый раз просыпаешься с воплями, как тебя преследует ощущение, будто эти дары опасны, как в твоих снах у этого Хартманна множество лиц.
Майша оглянулась на мужа.
– Любой новый путь всегда таит в себе опасность. Дары всегда обязывают к чему-то тех, кто их принимает. Ты станешь утверждать, что на твоем пути, пути насилия, Нура аль-Аллу не поджидает опасность? Hyp аль-Алла столь силен, что может в одиночку победить весь западный мир? Русские не помогут нам в этом; они предпочтут остаться с чистыми руками.
– Джихад – это борьба, – проскрежетал Сайид.
Наджиб кивнул. Он поднес сверкающую руку к лицу и принялся разглядывать ее со всех сторон, как будто изумлялся мягкому свету, которым она лучилась.
– Аллах покарал неверных Своей рукой, – согласился он. – Почему я не должен поступить так же?
– Из-за божественного сна, – не сдавалась Майша.
– Божественного или твоего, женщина? – поинтересовался Сайид. – Что будут делать неверные, если Hyp аль-Алла сделает так, как я сказал? Запад не сделал ничего, когда мусульмане брали заложников, они никак не ответили на другие убийства. Они будут жаловаться, они будут сотрясать воздух пустыми угрозами. Они будут плакать и стенать, но не вмешаются. Что они сделают – откажутся с нами торговать? Пфу! – Сайид сплюнул на выложенный затейливой мозаикой пол, себе под ноги. – Они услышат лишь смех Аллаха.
– У американцев есть своя охрана, – возразила Майша. – У них есть те, кого они называют тузами.
– А у нас есть Аллах. Его сила – все, что нам нужно. Каждый из моих людей почтет за честь стать шахидом.
Майша обернулась к брату, который продолжал любоваться своей рукой.
– То, чего просит Сайид, принижает дары, которыми наградил нас Аллах. Он не берет в расчет мой дар видений и твою силу света.
– Что ты имеешь в виду?
Рука Наджиба опустилась.
– Сила Аллаха – в твоем голосе, в твоем присутствии. Если ты встретишься с этими людьми, они подпадут под твое влияние, как подпадают правоверные, когда ты говоришь. Любой из людей Аллаха может убить их, но лишь Hyp аль-Алла может действительно наставить неверных на путь Аллаха. Что будет более угодно Аллаху?
Брат ничего не ответил. Она видела, как его сверкающее лицо нахмурилось; он развернулся и отошел на несколько шагов. И тогда она поняла, что победила. Хвала Аллаху! Сайид снова изобьет ее, но дело того стоило. Щека между тем наливалась болью, но она едва замечала это.
– Сайид? – позвал Наджиб.
Он посмотрел сквозь узкую щель окна на деревню. Слабые голоса приветствовали сверкающее видение.
– Нуру аль-Алле виднее. Ему известно мое мнение, – сказал Сайид. – Я же не кахин. Я провидец только в том, что касается войны. Hyp аль-Алла силен; я считаю, что мы должны продемонстрировать его силу.
Наджиб снова вошел в михраб.
– Сайид, ты позволишь кахине поехать в Дамаск и встретиться там с американцами?
– Если такова будет воля Нура аль-Аллы, – натянуто ответил Сайид.
– Она будет такова, – сказал Наджиб. – Майша, возвращайся в дом своего мужа и приготовься к путешествию. Ты встретишь эту делегацию, а потом расскажешь мне о них. Тогда Hyp аль-Алла решит, как с ними быть.
Майша поклонилась, коснувшись лбом холодных плит. Она не поднимала глаз, но взгляд Сайида, когда она проходила мимо него, обжег ее.
Когда она ушла, Наджиб покачал головой при виде недовольной мины своего военачальника.
– Ты считаешь, что я предпочитаю твою жену тебе, друг мой? Ты обиделся?
– Она твоя сестра и кахина, – отозвался Сайид безразличным тоном.
Наджиб улыбнулся – провал рта, словно дыра в сияющем лице.
– Позволь узнать, Сайид, мы и вправду настолько сильны, чтобы поступить, как ты предлагаешь?
– Иншалла, разумеется, ведь я не стал бы говорить, если бы не думал так.
– И где же будет легче исполнить твой план – в Дамаске или здесь, у нас, в удобное для нас время?
Сайид понимающе ухмыльнулся.
– Ну конечно здесь, Hyp аль-Алла.

Вторник, 3 февраля 1987 года, Дамаск
Гостиница располагалась неподалеку от Сук аль-Хамидийя[47]. Даже сквозь стрекот допотопного компрессора кондиционера Грег слышал кипучий шум рынка. Сук – базар – пестрел тысячами красочных джеллаб[48] вперемешку с черными пятнами женских покрывал. Толпа заполняла узкие проходы между цветастыми навесами лотков и выплескивалась на улицы. На соседнем углу водонос расхваливал свой товар: «Атхен, таа сауби!» – «Если хочешь пить, подходи ко мне!»
– Можно подумать, что дикой карты никогда и не было. И двадцатого века тоже, если уж на то пошло, – заметил Грег.
– Это потому, что Hyp аль-Алла позаботился о том, чтобы ни один джокер не осмелился и носа высунуть на улицу. Джокеров здесь убивают. – Сара, нежившаяся в постели, чистила апельсин на свежий номер «Аль-Баас», правительственной сирийской газеты. – Помню одну историю, которую переслал нам наш внештатный корреспондент. Одного джокера поймали с поличным на базаре – он воровал еду. Его закопали в песок так, что осталась торчать одна голова, а потом забросали камнями. Судья – он, кстати говоря, состоял в секте Hyp – настоял на том, чтобы бросали только маленькие камешки, чтобы у джокера перед смертью было достаточно времени подумать о своих многочисленных грехах.
Грег запустил пальцы в ее спутанные волосы, осторожно запрокинул ей голову и поцеловал в губы.
– Поэтому мы и здесь, – сказал он. – Поэтому я и надеюсь встретиться с этим Светом Аллаха.
– Ты с самого Египта на взводе.
– Я считаю, что это очень важная остановка.
– Потому что Ближний Восток будет одной из важнейших забот следующего президента?
– Ах ты, маленькая нахалка!
– «Маленькую» я воспринимаю как комплимент. Но «нахалка» звучит не очень-то любезно. А ложь я нюхом чую.
Она наморщила нос и засопела.
– То есть я могу рассчитывать на твой голос.
– Поживем – увидим. – Сара сбросила одеяло, уронив на пол «Аль-Баас» вместе с апельсином и очистками, и сжала руку Грега. Она легонько поцеловала его пальцы и провела его ладонью по своему телу. – Что ты собираешься им предложить? – поинтересовалась она.
– Я пойду на все.
«И это правда. – Кукольник слегка пошевелился в нетерпении. – Если я сделаю из Нура аль-Аллы марионетку, то смогу влиять на его действия. Я смогу сесть с ним за стол переговоров и заставить его подписать все, что угодно. Хартманн – выдающийся миротворец, всемирный гуманист. Hyp аль-Алла – ключ к этому региону. С ним и еще несколькими лидерами…»
Сара засмеялась грудным смехом.
– Что, нет такой жертвы, которая была бы слишком велика, а? – Она снова рассмеялась и перевернула его так, что он оказался на ней. – Мне нравится, когда у мужчины есть чувство долга. Что ж, начинайте привлекать мой голос на вашу сторону, сенатор. Только на этот раз, чур, тебе лежать на мокром!
Несколько часов спустя в дверь осторожно постучали. Грег стоял у окна, глядя на город, и завязывал галстук.
– Да?
– Это Билли, сенатор. Прибыла кахина с сопровождающими. Я уже сказал всем остальным. Проводить ее в конференц-зал?
– Минуту.
Сара тихонько сказала в открытую дверь ванной:
– Я спущусь к себе в номер.
– Ты вполне можешь задержаться здесь еще ненадолго. Билли позаботится о том, чтобы никто не заметил, как ты будешь выходить. Потом будет пресс-конференция, ты, наверное, захочешь через полчасика к нам присоединиться. – Грег подошел к двери, чуть приоткрыл ее и что-то сказал Билли. Потом быстро подошел к двери в смежный номер и постучал. – Эллен? Кахина уже идет.
Эллен вошла, когда он надевал пиджак; Сара причесывалась. Миссис Хартманн автоматически улыбнулась ей и кивнула. Грег ощутил в душе жены слабое раздражение, искру ревности и позволил Кукольнику разгладить эту неровность, затушевать ее холодной меланхолией. Ему почти не пришлось прилагать усилий: Эллен с самого начала не питала иллюзий относительно их брака – они поженились потому, что она была Бонстелл, а все Бонстеллы Новой Англии всегда так или иначе участвовали в политике. Она умела изображать из себя жену-единомышленницу, знала, когда встать у него за плечом, знала, что говорить и когда говорить. Она мирилась с тем, что «у мужчин есть свои нужды», и не возражала против этого – до тех пор, пока Грег не афишировал их и не мешал Эллен крутить свои романы. Что и говорить, жена относилась к числу самых податливых его марионеток.
Нарочно, исключительно ради удовольствия, которое доставляла ему скрытая неприязнь Эллен, он обнял Сару. В присутствии официальной соперницы она вела себя скованно.
«Я могу изменить это, – шепнул ему Кукольник. – Видишь, сколько в ней страсти. Совсем небольшой поворот – и я мог бы…»
«Нет!» Сила собственной реакции удивила Грега.
«Мы не принуждаем ее ни к чему. Мы ни разу не тронули Суккубу, и Сару тоже не тронем».
Эллен невозмутимо смотрела, как они обнимаются, и улыбка все так же играла у нее на губах.
– Надеюсь, вы хорошо отдохнули. – За этими словами не скрывалось ничего больше простой любезности. Стеклянный, отстраненный взгляд ее мазнул по Саре; она улыбнулась Грегу. – Дорогой, нам пора идти. Да, я хотела поговорить с тобой об этом репортере, о Даунсе он все время задает мне какие-то странные вопросы и к Кристалис вечно пристает с разговорами…
Встреча прошла не совсем так, как он ожидал, хотя Джон Верзен вкратце проинструктировал его относительно необходимого протокола. Охранники-арабы, вооруженные кто «узи», кто советскими автоматами, могли лишить присутствия духа кого угодно. Билли Рэй осмотрительно усилил их собственную охрану. Присутствовали Грег, Тахион и прочие политики, входившие в состав делегации. Тузы и джокеры находились где-то в Дамаске: президент аль-Ассад устроил им экскурсию по городу.
Грега очень удивила кахина – она оказалась миниатюрной, изящной женщиной. Темные как ночь глаза над покрывалом блестели любопытством и, казалось, заглядывали в самую душу; одета она была очень скромно, единственное украшение – нитка бирюзовых бус на лбу. Ее сопровождали переводчики. Кроме того, поблизости от нее сидела троица крепких мужчин в одеяниях бедуинов.
– Кахина – женщина, которая живет в чрезвычайно консервативном исламском обществе, сенатор, – предупредил его Джон. – Вам следует очень четко это понимать. Даже то, что она просто находится здесь, идет вразрез с традициями и дозволяется лишь потому, что она – сестра-Близнец ее брата и провидица, и потому, что считается, будто она владеет сийр – магией. Она замужем за Сайидом, крестным отцом всех воинских побед Нура аль-Аллы. И хотя она получила широкое образование, но это совсем не то что наши, западные женщины. Будьте осторожны. Этих людей очень легко оскорбить и очень трудно заставить забыть обиду. И ради всего святого, сенатор, – попросите Тахиона уняться.
Грег помахал такисианину, который был одет, по обыкновению, чудовищно, но сегодня его шарахнуло в другую сторону. Он отказался от атласа – слишком жаркого в таком климате. У него был такой вид, как будто он совершил набег на местный базар, и теперь являл собой стереотипный образ шейха из кинофильмов: мешковатые штаны из алого шелка, просторная льняная рубаха и жилет из парчи, весь в позвякивающих бусах и браслетах. Его огненные волосы скрывались под замысловатым головным убором, длинные носки шлепанцев загибались кверху. Хартманн счел за лучшее ничего не говорить, просто пожал руки всем остальным и отодвинул стул для Эллен; все прочие тоже расселись по местам.
Он кивнул кахине и ее сопровождающим, которые отвели от Тахиона глаза.
– Мархала, – произнес он при этом, что значило: «Приветствую вас».
Ее глаза блеснули. Она склонила голову и негромко, с сильным акцентом произнесла:
– Я очень плохо говорю по-английски. Будет лучше, если мой переводчик, Рашид, станет говорить за меня.
Наушники им раздали заранее; Грег надел свои.
– Мы очень рады, что кахина прибыла сюда, чтобы организовать нашу встречу с Нуром аль-Аллой. Мы не заслуживаем столь высокой чести.
В его наушниках раздался негромкий голос переводчика. Кахина кивнула. Потом разразилась быстрой тирадой на арабском.
– Для вас большая честь уже то, что вы настолько приблизились к тому, чтобы встретиться с ним, сенатор, – перевел хриплый голос Рашида. – Коран гласит: тем, кто не верит в Аллаха и его апостолов, уготована геенна огненная.
Сенатор взглянул на Тахиона, который слегка приподнял бровь и пожал плечами.
– Нам хотелось бы верить, что мы разделяем с Hypом аль-Аллой представление о мире, – медленно ответил Грег.
Это высказывание, казалось, позабавило кахину.
– На этот раз Hyp аль-Алла предпочел мое представление. В его представлении он мог бы оставаться в пустыне до тех пор, пока вы не улетите. – Кахина все еще говорила, но голос Рашида умолк. Она сердито взглянула на переводчика и сказала что-то такое, отчего тот поморщился. Один из мужчин, сопровождавших женщину, сделал резкий жест; Рашид прочистил горло и продолжил:
– Или… быть может, Hyp аль-Алла последовал бы совету Сайида и умертвил вас вместе с теми выродками, которых вы привезли с собой.
Тахион потрясенно откинулся на спинку стула; Лайонс, сенатор от республиканской партии, побагровела и, склонившись к уху Грега, прошептала:
– А я то считала, что это Барнетт больной!
Внутри у Грега нетерпеливо ерзал Кукольник. Несмотря на отсутствие прямой мысленной связи, Хартманн чувствовал клокочущие эмоции. Спутники кахины хмурились, явно недовольные ее прямотой, но не решались перечить той, которая как-никак была одной из составляющих пророческих близнецов. Боевики, стоявшие вдоль стены, подобрались. Представители ООН и Красного Креста принялись вполголоса переговариваться.
Кахина преспокойно сидела посреди всеобщего смятения, сложив руки на столе и устремив глаза на Грега. От ее пристального взгляда ему стало не по себе; он поймал себя на том, что с трудом сдерживается, чтобы не отвести глаза.
Тахион склонился вперед; его длинные тонкие пальцы были сплетены.
– На «выродках» нет вины, – сказал он без предисловий. – Если кого-то и стоит винить, то это меня. Лучше бы ваш народ окружал джокеров сочувствием, а не презрением и жестокостью. Их поразил слепой, ужасный и не делающий разбора между людьми недуг. То же самое случилось и с вами; вам просто больше повезло.
При этих словах ее спутники зашумели и принялись бросать на такисианина недобрые взгляды, но кахина невозмутимо ответила:
– Аллах над всеми нами. Может, вирус и слеп, но Аллах не слеп. Тех, кто достоин, Он вознаграждает. Недостойных же Он карает.
– А как же те тузы, которые приехали с нами? Они поклоняются другому богу, а кое-кто, пожалуй, и совсем никакому, – не сдавался Тахион. – Как же тузы из других стран, где поклоняются Будде, Аматерасу, или Пернатому Змею, или вообще никому?
– Пути Аллаха неисповедимы. Я знаю, что все, сказанное Им в Коране, – истина. Я знаю, что когда Hyp аль-Алла говорит Его голосом, он говорит истину. Что касается всего прочего, безрассудно утверждать, будто можно постичь Аллаха. – Теперь в голосе женщины слышались нотки раздражения, и Грег понял, что Тахион задел ее за живое.
Такисианин покачал головой.
– А я утверждаю, что самое большое безрассудство пытаться постичь людей, которые выдумали этих богов, – парировал он.
Грег слушал их перепалку со все возрастающим возбуждением. Вот бы заполучить эту женщину в марионетки, она может оказаться почти столь же полезной для него, как и сам Hyp аль-Алла. До сих пор он не принимал во внимание влияние провидицы. Он считал, что женщина в этом фундаменталистском исламском течении не обладает никакой реальной властью. Теперь он убедился, что ошибался в своей оценке.
Кахина и Тахион впились друг в друга взглядами. Сенатор поднял руку, заговорил урезонивающим, примирительным тоном:
– Прошу вас, доктор, позвольте мне ответить. Кахина, никто из нас не собирается оскорблять вашу веру. Мы здесь лишь для того, чтобы помочь вашему правительству справиться с трудностями, которые принес с собой вирус дикой карты. Моей стране пришлось дольше других сражаться с вирусом; у нас поражено больше населения, чем у всех остальных. Но мы здесь еще и затем, чтобы учиться, чтобы увидеть другие средства и методы. Мы наилучшим образом справимся с этой задачей, если будем встречаться с теми, кто обладает наибольшим влиянием. На всем Ближнем Востоке мы слышали, что это Hyp аль-Алла. Никто не обладает большей властью, чем он.
Взгляд кахины переметнулся обратно к Хартманну. Негодование еще не покинуло ее зрачки цвета красного дерева.
– Вы были в снах, которые посылает мне Аллах, – сказала она. – Я вас видела. С ваших пальцев свисали ниточки. Вы перебирали пальцами, и люди на концах ниточек шевелились.
«Боже мой! – От потрясения и паники Грег едва не вскочил со стула. Кукольник в его сознании ощерился, как загнанный в угол цепной пес. Кровь загрохотала у него в висках, щеки пылали. – Откуда она узнала?»
Сенатор натужно рассмеялся.
– Политики нередко участвуют в таких снах, – сказал он таким тоном, как будто она пошутила. – Наверное, я пытался заставить избирателей поставить в бюллетене галочку против моего имени. – При этих словах с его стороны стола послышались смешки. Хартманн заговорил уже серьезно: – Если бы я мог управлять действиями людей, то непременно дернул бы за те нитки, которые заставили бы вашего брата встретиться с нами. Не говоря уж о том, что давным-давно стал бы президентом. Возможно, в этом заключается смысл вашего сна?
Она смотрела на него не мигая.
– Пути Аллаха неисповедимы.
«Ты должен завладеть ею. Не важно, что здесь Тахион, что это может быть опасно, потому что она туз. Ты должен завладеть ею из-за того, что она может наговорить. Ты должен завладеть ею, потому что ты можешь никогда в жизни не встретиться с Нуром аль-Аллой. А она сейчас здесь, рядом с тобой».
Нетерпеливая сила внутри Грега рвалась в бой; он загнал ее обратно.
– Что нужно, чтобы убедить Нура аль-Аллу, кахина?
И снова трескучая очередь слов на арабском. В ухе Хартманна раздался голос Рашида:
– Аллах убедит его.
– И вы. Вы тоже его советница. Что вы ему скажете?
– Мы поспорили, когда я сказала, что сны, посланные мне Аллахом, велели мне ехать в Дамаск. – Свита кахины снова зашумела. Один из мужчин коснулся ее плеча и что-то горячо прошептал ей на ухо. – Я скажу моему брату то, что Аллах прикажет мне в моих снах. И ничего более. Мои собственные слова не имеют никакого веса.
Тахион отодвинул свой стул.
– Сенатор, предлагаю вам больше не тратить время попусту. Я хочу увидеть те немногочисленные клиники, которые сирийское правительство позаботилось построить. Возможно, там мне удастся чего-нибудь добиться.
Грег поднялся.
– Итак, мы будем ждать от вас вестей, кахина. Пожалуйста, прошу вас, скажите вашему брату, что иногда, узнав твоего врага, ты понимаешь, что он тебе и не враг вовсе. Мы здесь затем, чтобы помочь. Это все.
Кахина встала и сняла наушники, и Хартманн небрежно протянул ей руку, не замечая оскорбленных взглядов ее сопровождающих. Женщина не приняла протянутой руки, и он так и остался стоять.
– У нас есть пословица: в чужой монастырь со своим уставом не лезут, – заметил он в надежде, что она поймет его слова или Рашид переведет их. – И все же первый шаг к пониманию другого народа – это знакомство с его обычаями. Один из наших обычаев – пожимать друг другу руки в знак согласия.
На мгновение ему показалась, что его уловка не сработала, что такой удобный случай пропал зря. И почти обрадовался этому. Раскрыть разум и волю женщины-туза, которая и без того напугала его своей невольной проницательностью, причем сделать это на глазах у Тахиона…
Потом ее рука, неожиданно белая на фоне черных одеяний, еле уловимо коснулась его пальцев.
«Ну, давай же…»
Хартманн проскользнул по извилистым разветвлениям ее нервной системы, выглядывая блоки и ловушки и особенно внимательно выискивая признаки того, что его присутствие не осталось незамеченным. Иначе пришлось бы поспешно ретироваться. Он всегда был предельно осторожен с тузами, даже с теми, которые, вне всякого сомнения, не обладали ментальными способностями. Кахина, похоже, не подозревала о его проникновении.
Он раскрыл ее, установил вход, которым сможет воспользоваться впоследствии. Кукольник вздохнул, уловив бушующий водоворот эмоций, которые обнаружились в ее душе. Сложная, глубокая личность. Оттенки ее разума были яркими и насыщенными. Грег чувствовал ее отношение к нему: ослепительно золотисто-зеленая надежда, охра подозрения, мраморная прожилка не то жалости, не то отвращения к его миру. И все же под всем этим крылась мерцающая зависть и тоска, которая, похоже, была как-то связана с ее чувствами к брату.
Той же дорогой он двинулся обратно и с удивлением наткнулся на ничем не прикрытую злобу. Она была тщательно скрыта, погребена под более безопасными, более благожелательными эмоциями и запечатана уважением к милости, которую оказал Аллах Нуру аль-Алле, но она была там. Она запульсировала, ожила под его прикосновениями.
Все это заняло одно мгновение. Женщина уже отняла руку, но контакт был установлен. Для надежности он задержался в ее сознании еще на несколько секунд, затем вернулся в себя.
Удача! Все вышло как нельзя лучше, а с ним самим ничего не случилось. Кахина ничего не заметила; Тахион ничего не заподозрил.
– Мы все благодарны вам за то, что вы появились здесь, – сказал Хартманн. – Передайте Нуру аль-Алле, что мы желаем лишь согласия. Разве Коран не начинается словами «Во имя Аллаха милостивого, милосердного»? Мы прибыли сюда из чувства милосердия.
– Это тот дар, который вы привезли, сенатор? – спросила она по-английски, и Грег ощутил тоску, хлынувшую из ее раскрытого сознания.
– Я думаю, – ответил он, – это тот дар, который вы принесете самим себе.

Среда, 4 февраля 1987 года, Дамаск
Стук в дверь ее номера разбудил Сару. Кое-как разлепив веки, она первым делом взглянула на свой дорожный будильник. Был час тридцать пять по местному времени – ей казалось, что уже намного позже. «Я все еще не привыкла к разнице во времени».
Она накинула халат и, на ходу протирая глаза, двинулась к двери. Служба безопасности снабдила их весьма недвусмысленными инструкциями на время пребывания в Дамаске. Остановившись не прямо перед дверью, а сбоку, Сара изогнулась, чтобы посмотреть в «глазок». Сквозь стекло виднелось искривленное линзой лицо арабки, закутанной в черное покрывало. Глаза и тонкие черты лица казались знакомыми, как и голубые бусины, нашитые на головной платок.
– Кахина? – уточнила она.
– Да, – послышался из-за двери приглушенный голос. – Пожалуйста. Мне надо говорить.
– Минуточку.
Сара провела рукой по волосам. Потом сменила попавшийся ей под руку тонкий кружевной халат на другой, более плотный и менее откровенный. Она сняла с двери цепочку и приоткрыла ее.
Сильная рука распахнула дверь настежь, и Сара закричала. На нее, сжимая пистолет, хмуро смотрел крепкий мужчина. Окинув женщину беглым взглядом, он, казалось, утратил к ней всякий интерес и принялся обыскивать номер: открыл дверцы шкафа, заглянул в ванную. Покончив с этим, он что-то буркнул и вернулся к входу. Там он сказал что-то по-арабски, и кахина вошла внутрь. Ее телохранитель закрыл за ней дверь и сам расположился неподалеку.
– Прошу прощения. – Английский явно давался ей с трудом, но глаза у нее были добрые. Она махнула в сторону охранника. – В нашем обществе женщина…
– Мне кажется, я вас понимаю, – сказала Сара.
– Прошу прощения еще раз, что разбудила вас, но мой сон… – Кахина пожала плечами. – Можно сесть?
– Пожалуйста.
Араб невежливо таращился на нее; Сара потуже затянула пояс халата и поплотнее запахнула полы, затем указала на два кресла у окна.
Охранник снова буркнул. Потом затараторил по-арабски.
– Он говорит, у окна нельзя, – перевела провидица. – Слишком небезопасно.
Сара перетащила кресла в центр комнаты; это, похоже, удовлетворило телохранителя – он снова прислонился к стене. Кахина устроилась в одном из кресел, шелестя своими темными одеяниями. Журналистка осторожно уселась во второе.
– Вы были на встрече? – спросила гостья.
– Вы имеете в виду пресс-конференцию, которая была потом? Да.
– Я знаю ваше лицо по снам, которые посылает мне Аллах. Я пришла к вам из-за сна, который видела сегодня ночью.
– Вы хотите сказать, что мое лицо было в ваших снах?
Кахина кивнула. Из-за чадры невозможно было разобрать выражение ее лица – покрывало оставляло открытыми лишь ее пронзительные глаза. И все же они светились искренней добротой, сочувствием. Сара ощутила прилив симпатии к этой женщине.
– На кон… конференции, – арабка запнулась на незнакомом слове, – я сказала, что Hyp аль-Алла будет ждать моего сна, прежде чем решить, встречаться с вашими людьми или нет. Я только что видела этот сон.
– Так почему же вы пришли ко мне, а не к вашему брату?
– Потому что во сне мне велели прийти к вам.
– Ничего не понимаю. – Сара покачала головой. – Мы не знакомы друг с другом; я всего лишь одна из десятка с лишним журналистов, которые участвуют в этом турне.
– Вы влюблены в него.
«Ясно, о ком идет речь, но…»
– В него?
– В мужчину с двумя лицами. В мужчину с ниточками. В Хартманна. – Кахина потянулась и ласково прикоснулась к ее руке. – Вы любите того, кого прежде ненавидели.
Сара обнаружила, что не может солгать – солгать, глядя в эти широко распахнутые, уязвимые глаза.
– Наверное. Вы ведь провидица; можете сказать мне, как все закончится?
Женщина задала этот вопрос шутливым тоном, но кахина либо не уловила интонации, либо не придала ей значения.
– Сейчас вы счастливы, хотя вы ему не жена, хотя это грех. Я это понимаю. – Тонкие пальцы сжали руку Сары. – Я знаю, как ненависть может превратиться в затупившийся меч, как он может принимать на себя удар за ударом, пока ты не начинаешь считать его чем-то другим.
– Вы совсем запутали меня. – Сара откинулась на спинку, жалея, что никак не может проснуться до конца, что рядом с ней нет Грега. Кахина убрала руку.
– Позвольте мне рассказать о моем сне. – Женщина закрыла глаза и сложила на коленях руки. – Я… я видела Хартманна с двумя его лицами, и одно было приятное на вид, а другое жуткое, словно гнев Аллаха. Вы были рядом с ним, а его жены не было, и то его лицо, которое приятное, улыбалось. Я видела, что вы чувствуете к нему, как преобразилась ваша ненависть. Мы с братом тоже были там, и мой брат указал на того выродка, что скрывался внутри Хартманна. Выродок плюнул, и его слюна попала в меня. Я видела себя, и мое лицо было вашим лицом. И я увидела, что под моими покрывалами тоже скрывается другое лицо, лицо выродка, искаженное злобой. Хартманн потянулся ко мне и повернул мою голову так, что стало видно только лицо выродка. Иногда образы в моем сне путались. Мне показалось, что я вижу нож и Сайида, моего мужа, который дрался со мной. Потом все стало четким, и я увидела карлика. Он велел мне: «Скажи ей, что ненависть в глубине ее души еще не угасла. Скажи ей, чтобы помнила об этом. Эта ненависть защитит тебя». Карлик расхохотался, и смех у него был недобрый. Он мне не понравился. – Она открыла глаза, и в них трепетали отголоски ужаса.
– Я… я не знаю, что все это означает. Это просто случайные сновидения, ничем не лучше тех, что вижу я сама. Неужели они что-то для вас значат?
– Эти сны посылает мне Аллах. – Провидица не сдавалась, и голос у нее сел от напряжения. – Я чувствую в них Его силу. Я понимаю свой сон так: мой брат встретится с вашими людьми.
– Грег… сенатор Хартманн и все остальные будут рады узнать об этом. Поверьте мне, мы хотим лишь помочь вашему народу.
– Тогда почему мой сон нес в себе столько страха?
– Возможно, потому, что перемены всегда страшат.
Кахина прищурилась. Внезапно вся ее открытость куда-то исчезла. Она стала отчужденной, закрытой, как ее лицо под покрывалом.
– Как-то раз я сказала Нуру аль-Алле в точности эти слова. Они понравились ему не больше, чем мне сейчас ваши. – Она стремительно поднялась на ноги. Охранник у двери вытянулся в струнку. – Я рада, что мы встретились. Мы еще увидимся в пустыне. – Она поспешила к двери.
– Постойте… Это все, что вы хотели мне сказать?
Посетительница обернулась.
– Я хотела сказать вам только одно. Во сне у меня было ваше лицо. Я думаю, что мы очень схожи, у меня такое чувство, будто мы… как родные. То, что мужчина, которого вы любите, сделает со мной, он может сделать и с вами.
Кивок телохранителю. Они поспешно вышли в коридор.

Среда, 4 февраля 1987 года, Сирийская пустыня
Такого безжизненного пейзажа Грег никогда еще не видел. Край, над которым они летели, казался вымершим. Скудная растительность цеплялась за жизнь на вулканической породе пустынного плато. На побережье растительность была сравнительно буйной, но финиковые пальмы и пахотные земли постепенно уступали место соснам, по мере того как тройка вертолетов оставляла все дальше горы Джебель-Друз. Затем сосны сменились зарослями колючих кустарников. Единственными признаками жизни были попадавшиеся время от времени селения, где пастухи в длиннополых одеяниях и тюрбанах отрывались от своих коз и провожали их подозрительными взглядами.
Полет был долгим, шумным и трудным. Вертолет болтало, и лица у сопровождающих сенатора были кислые. Он оглянулся на Сару; она неуверенно улыбнулась ему и пожала плечами. Вертолеты начали снижаться над небольшим городком, окруженным частоколом пестрых палаток, который вырос на том месте, где когда-то давным-давно было русло реки. Солнце заходило за голые багровые холмы; повсюду мерцали огоньки костров.
Ветер, поднятый лопастями винта вертолета, взметал серую пыль. Вернулся Билли Рэй.
– Джоанна сказала, все в порядке, можно садиться, сенатор! – прокричал он сквозь рев двигателей, приставив руки ко рту рупором. – Но я хочу, чтобы вы знали: мне все это не нравится.
– Нам ничего не грозит, Билли, – громко ответил Грег. – Надо быть психом, чтобы попытаться что-нибудь с нами сделать.
Рэй бросил на него косой взгляд.
– Вот именно. Он же фанатик. Секта Hyp причастна ко всем террористическим акциям по всему Ближнему Востоку. Явиться в его логово по первому свистку и с ограниченными ресурсами, которые есть у меня в распоряжении, – значит наплевать на собственную безопасность.
Голос у него был скорее возбужденный, чем встревоженный: драка доставляла Карнифексу удовольствие, – но под нарастающим предвкушением Хартманн улавливал легкую нотку холодного страха. Он потянулся к сознанию Билли и раздразнил этот страх, наслаждаясь ощущениями, когда это чувство обострилось. Что ж, следовало сделать это не ради собственного удовольствия, а потому, что беспричинный страх заставит Билли действовать эффективнее, если что-нибудь случится.
– Спасибо за заботу, Билли, – сказал он вслух. – Но мы уже здесь. Посмотрим, что нам удастся сделать.
Вертолеты приземлились на центральной площади у мечети. Делегаты высыпали наружу; сюда прилетела лишь часть делегации. Hyp аль-Алла запретил всем «мерзким выродкам» показываться ему на глаза; таким образом, из списка выпали все явные джокеры вроде отца Кальмара и Кристалис; Радха и Фантазия сами предпочли остаться в Дамаске. Высокомерный тон «приглашения» Нура аль-Аллы разозлил многих делегатов; между ними даже разгорелся ожесточенный спор, надо ли вообще ехать туда. В конце концов настойчивость Хартманна взяла свое.
– Послушайте, я, как и все вы, нахожу его требования возмутительными. Но этот человек здесь царь и бог. Он правит Сирией, равно как доброй частью Иордании и Саудовской Аравии. Не важно, кто законные правители – Hyp аль-Алла сплотил секты воедино. Мне не нравится ни его учение, ни его методы, но я не могу отрицать его власть. Если мы повернемся к нему спиной, то не изменим ровным счетом ничего. Предрассудки, насилие, ненависть, которые он насаждает, продолжат распространяться. Если же мы встретимся с ним – что ж, по крайней мере, у нас будет надежда заставить его умерить свою жестокость. – Он рассмеялся, отчасти над собой, и покачал головой, перечеркивая все, что только что сказал сам. – Я не думаю, что у нас есть ответ на все вопросы, честное слово. И все же… нам придется столкнуться с этим, если не с Нуром аль-Аллой, то у нас дома, с фундаменталистами вроде Лео Барнетта. Предрассудки не исчезнут, если мы будем просто делать вид, что их нет.
Кукольник выбрался наружу и позаботился о том, чтобы Хирам, Соколица и все остальные, кто находился в его власти, согласно забормотали. Все остальные неохотно прекратили возражения, хотя большинство в знак протеста решили остаться в Дамаске.
В конечном итоге из тузов решили встретиться с Нуром аль-Аллой Хирам, Соколица, Браун и Джонс. Сенатор Лайонс решила ехать в последнюю минуту. Тахион, к смятению Грега, настоял на том, чтобы его включили в группу. Журналисты и сотрудники службы безопасности также увеличили ее ряды.
Когда стрекот винтов замедлился и из люков вертолетов на землю спустили трапы, из мечети вышла кахина. Она поклонилась прибывшим.
– Hyp аль-Алла приветствует вас, – проговорила она. – Пожалуйста, следуйте за мной.
Кахина сделала приглашающий жест, и в этот миг Грег услышал, как вдруг ахнула Соколица. И в ту же секунду он ощутил возмущение и панику. Он оглянулся и увидел, что она прикрылась крыльями, словно пытаясь защититься, а глаза ее прикованы к площадке перед мечетью. Он проследил за ее взглядом.
Между зданиями пылал огонь. В его колеблющемся свете все различили три кишащих червями тела, сваленных у стены. Вокруг них валялись камни. Ближайшее тело явно принадлежало джокеру: вместо лица у него была покрытая шерстью удлиненная морда, вместо рук – ороговевшие клешни. Потом в нос им ударил запах, густой и зловонный; Грег ощутил всеобщее потрясение и омерзение. Лайонс яростно и шумно рвало; Джек Браун выругался себе под нос. А Кукольник внутри него злорадно ухмылялся.
– Что это за безобразие? – осведомился Тахион у кахины.
Грег проскользнул в ее сознание и обнаружил там переливающиеся оттенки смущения. И все же, когда женщина вновь посмотрела на него, поверх возмущения уже была безмятежно-изумрудная вера; ее голос звучал старательно ровно и взгляд был спокоен.
– Они были… выродками. Аллах отметил этих недостойных своим клеймом, и их смерть ничего не значит. Так постановил Hyp аль-Алла.
– Сенатор, мы уезжаем, – объявил такисианин. – Недопустимо сносить такие оскорбления. Кахина, передайте Нуру аль-Алле, что мы заявим решительный протест вашему правительству.
Его аристократическое лицо одеревенело от сдерживаемой ярости, кулаки были сжаты. Но не успел никто из них сдвинуться с места, как из арочного входа в мечеть появился Hyp аль-Алла.
Грег ни на секунду не усомнился, что Свет Аллаха специально выбрал для встречи такое время, чтобы наиболее выгодно продемонстрировать себя. В сгущающейся тьме он, окруженный священным сияющим ореолом, казался средневековым образом Христа. На нем была тонкая джеллаба, сквозь которую рдела его кожа, борода и волосы казались черными на фоне этого сияния.
– Hyp аль-Алла – пророк Аллаха, – с заметным акцентом сказал он по-английски. – Если Аллах отпустит вас, можете уезжать. Если же Он велит вам остаться, вы останетесь.
Его голос был словно виолончель – великолепный, виртуозно настроенный инструмент. Хартманн понимал, что должен что-то ответить – но не мог. Все члены группы умолкли; Тахион застыл на полпути к вертолетам.
Сенатору пришлось сделать над собой огромное усилие, чтобы заставить язык подчиняться себе. Его сознание словно затянула липкая паутина, и лишь сила Кукольника помогла ему разорвать эти путы. Когда он все-таки ответил, собственный голос показался ему тонким и скрипучим.
– Hyp аль-Алла допускает убийство невинных.

– Hyp аль-Алла допускает убийство невинных. Это не сила Аллаха. Это лишь слабость человека, – проскрежетал Грег.
Саре хотелось поддержать его, но язык отказывался повиноваться. Все вокруг стояли, как будто на них напал столбняк. Проныра Дауне как строчил что-то лихорадочно в своем блокноте, так и застыл, сжимая в пальцах позабытый карандаш.
Она ощутила приступ страха – за себя, за Грега, за всех.
«Не надо было нам приезжать. Этот голос…»
Им было известно, что Hyp аль-Алла – блестящий оратор, они даже подозревали, что в его голосе скрывается сила, но ни в одном из докладов не говорилось, что он столь могуществен.
– Человек слаб, когда от него отворачивается Аллах, – безмятежно продолжал Hyp аль-Алла. Его голос незаметно зачаровывал, окутывал ватным оцепенением. Когда он говорил, его слова казались исполненными правды.
– Вы считаете меня полоумным. Это не так. Вы видите во мне угрозу; я угрожаю лишь врагам Аллаха. Вы думаете, что я грубый и жестокий; если это и так, то лишь потому, что Аллах жесток с грешниками. Следуйте за мной.
Он развернулся и быстро зашагал обратно в мечеть. Соколица и Хирам двинулись следом; Джек Браун с изумленным видом шагал за пророком; мимо Сары прошмыгнул Дауне. Сама она пыталась противиться принуждению, но в ноги словно вселилась чья-то чужая воля и заставила двигаться вслед за остальными. Из всей группы один только Тахион остался невосприимчив к силе Нура аль-Аллы. С напряженным лицом он стоял, прямой и неподвижный, в центре площадки. Когда Сара проходила мимо него, он оглянулся на вертолеты, потом сердито прищурился и позволил увлечь себя внутрь мечети.
Керосиновые лампы озаряли затемненные ниши между колоннами. Hyp аль-Алла стоял впереди, на возвышении – минбаре. По правую его руку замерла кахина, а в исполинской фигуре слева Сара узнала Сайида. Охранники с автоматами встали на свои места по всему залу.
– Внемлите словам Аллаха, – начал Hyp аль-Алла. Впечатление было такое, как будто заговорило какое-то божество, ибо его голос гремел и отзывался эхом. От гнева и презрения, звучавших в нем, их бросило в дрожь; казалось, самые камни мечети вот-вот рухнут от силы, пульсирующей в этом голосе. – «Что же до неверных, за прегрешения их поразят их нескончаемые бедствия и будут поджидать их у самого их порога». А еще говорит Он: «Горе всякому лжецу, грешнику. Он слушает знамения Аллаха, читаемые ему, а потом упорствует, возносясь, точно не слыхал их. Обрадуй же его вестью о мучительном наказании! А когда узнает он что-нибудь из Наших знамений, то обращает это в насмешку. Такие – для них наказание унижающее. А те, которые не веруют в знамения Господа, им – мучительное наказание из скверны»[49].
Сара обнаружила, что по ее щекам текут непрошеные слезы. Несмотря на сопротивление какой-то части сознания, ей хотелось молить Свет Аллаха о прощении. Она оглянулась по сторонам в поисках Грега и увидела его неподалеку от минбара. Но на его лице не было раскаяния.
«Неужели ты не видишь? – хотелось закричать ей. – Неужели ты не понимаешь, как мы заблуждались?»
А потом из голоса Нура аль-Аллы, все такого же низкого и звучного, вдруг ушла вся энергия. При виде улыбки на его сияющем язвительном лице Сара вытерла слезы.
– Вы чувствуете власть Аллаха. Вы пришли сюда, чтобы узнать вашего врага, – так знайте, что он силен. Его сила – сила Бога, и сокрушить его вам под силу не больше, чем переломить хребет мира. – Он поднял руку и потряс перед ними кулаком. – Здесь власть Аллаха. С ее помощью я искореню всех неверных на этой земле. Думаете, охранники нужны мне, чтобы удержать вас здесь? – Hyp аль-Алла сплюнул. – Пфу! Один лишь мой голос – тюрьма для вас; стоит мне захотеть, чтобы вы умерли, я просто прикажу вам. Я сровняю Израиль с землей; я захвачу всех, кто отмечен клеймом Аллаха, и обращу их в рабов; обладающих силой, которые откажутся посвятить себя Аллаху, я убью. Вот что я предлагаю вам. Никаких переговоров, никаких компромиссов, только кулак Аллаха.
– И этого мы не допустим, – раздался голос Тахиона от входа в мечеть. Сара позволила себе почувствовать отчаянную надежду.

– И этого мы не допустим.
Хартманн услышал эти слова, когда его пальцы изо всех сил тянулись к сандалиям Нура аль-Аллы. Кукольник добавил ему свою силу, но араб словно бы стоял на вершине горы, а Грег тщетно пытался дотянуться до него от ее подножия. На лбу у него выступили капельки пота. Сайид презрительно смотрел на него с высоты своего роста, не снисходя даже до того, чтобы пинком отбросить руку неверного от ног своего повелителя.
Hyp аль-Алла расхохотался.
– Не верующий в Аллаха бросает мне вызов? Я чувствую вас, доктор Тахион. Я чувствую, как ваша сила стучится в мое сознание. Вы полагаете, что можете взломать мое сознание точно так же, как сознания ваших спутников. Это не так. Аллах защищает меня, и Аллах накажет всякого, кто восстает против Него.
Однако вопреки этим словам Грег заметил напряжение на лице Нура аль-Аллы. Его сияние, казалось, потускнело, барьеры, сдерживавшие присутствующих, ослабли. Несмотря на всю похвальбу пророка, ментальная атака Тахиона достигла цели. У Грега вспыхнула надежда.
В ту же секунду благодаря тому, что внимание Нура аль-Аллы было занято такисианином, Грегу удалось прикоснуться к мерцающей коже ноги пророка. Изумрудное сияние обжигало, но он не обратил на это внимания. Кукольник ликующе закричал.
И мгновенно отпрянул. Hyp аль-Алла был там. Он знал, а еще Грег ощущал присутствие Тахиона.
«Слишком опасно! – заметался Кукольник. – Он знает, он все знает».
Где-то сзади послышался глухой удар и сдавленный крик; сенатор оглянулся.
Один из охранников подобрался к такисианину сзади и ударил прикладом «узи» по голове, тот упал на колени, застонал, прикрывая голову руками, затем попытался подняться, но араб безжалостно сшиб его с ног. Тахион захрипел и без сознания повалился на мозаичный пол.
Hyp аль-Алла расхохотался. Он взглянул на Грега, чья рука все еще тщетно тянулась к ноге пророка.
– Ну что, видишь? Я под защитой: под защитой Аллаха, под защитой моих людей. Эй, сенатор Хартманн, с нитками, которые видела кахина? Все еще хочешь завладеть мною? Быть может, стоит показать тебе нити Аллаха и заставить тебя сплясать Ему на потеху? Кахина сказала, что ты опасен, а Сайид считает, что тебя нужно убить. Так что, наверное, ты будешь первой жертвой. Как отреагировали бы твои люди, если бы увидели, как ты каешься в своих преступлениях, а потом, умоляя Аллаха о прощении, убьешь себя? Как думаешь, это будет здорово?
Hyp аль-Алла направил палец на Грега.
– Да, – проговорил он. – Думаю, еще как будет. – Кукольник заскулил от страха.
– Да, думаю, еще как будет.
Майша с тревогой прислушивалась к словам брата. Все, что он сделал, было для нее как пощечина: демонстративное сожжение забитых камнями джокеров, нападение на Тахиона, эти высокомерные угрозы. Наджиб предавал ее каждым своим словом.
Они использовали ее и лгали ей. Позволили поехать в Дамаск, считать, что она представляет их и что, если она привезет к ним американцев, появится надежда достичь какого-то согласия.
В душе у женщины медленно разгорался гнев, выжигая веру.
«О Аллах! Я верила, что голос внутри Наджиба – Твой. Но теперь он показал свое второе лицо. Может, оно тоже Твое?»
– Ты слишком спешишь, Наджиб, – прошипела она. – Не погуби нас своей гордыней.
Его сияющее лицо исказилось, он осекся на полуслове.
– Это я пророк, – рявкнул он, – а не ты!
– Тогда хотя бы послушай меня, которая видит наше будущее. Ты делаешь ошибку, Наджиб. Этот путь уводит прочь от Аллаха.
– Молчи! – взревел он, и его кулак понесся к ней.
Красная пелена застлала ей глаза. Боль заглушила голос Наджиба, и в тот же миг что-то в ее сознании надломилось – рухнул какой-то барьер, который сдерживал злобу. Холодная и убийственная, эта ярость была отравлена всеми теми обидами и оскорблениями, которые брат нанес ей за эти годы, пронизана неудовлетворением, вынужденным самоотречением и подчинением.
Hyp аль-Алла уже отвернулся от нее и продолжал вещать, и сила его голоса вновь начала оплетать толпу.
Майша увидела у него за поясом нож и поняла, что делать. Принуждение было слишком властным, чтобы ему противиться. С нечленораздельным криком она бросилась на Наджиба.

Сара увидела, как Hyp аль-Алла нацелил сияющий палец на Грега. Она проследила за этим жестом, но ее вниманием завладела кахина – та смотрела на брата, и во взгляде женщины был один только яд. Она что-то крикнула ему по-арабски, и он обернулся к ней, все еще полыхая силой. Они обменялись репликами, и брат ударил ее.
Этот удар словно вверг ее в божественное неистовство. Кахина бросилась на Нура аль-Аллу, точно дикая кошка, с воплем принялась драть его лицо когтями. Темные струйки крови затемнили сияющую луну его лица. Она дернула рукоять длинного кривого ножа, заткнутого у него за пояс, и вырвала его из украшенных драгоценными камнями ножен. Продолжением того же движения она полоснула его по горлу острым лезвием. Hyp аль-Алла схватился за шею, кровь хлынула у него между пальцев, а изо рта вырвался сдавленный всхлип. Он опрокинулся навзничь.
На мгновение всех сковал ужас, потом зал взорвался криками. Кахина, потрясенная, стояла над телом Нура аль-Аллы, сжимая нож в побелевших пальцах. Сайид взревел, взмахнул громадной ручищей – и женщина кувырком полетела на пол. Он неуклюже шагнул вперед, и Сара с изумлением поняла, что этот великан – калека. Двое охранников схватили кахину, рывком вздернули на ноги, несмотря на сопротивление. Двое других сидели на корточках у тела раненого Нура аль-Аллы, пытаясь остановить кровотечение.
Сайид между тем подобрал кинжал, который она выронила, уставился на бурые пятна на лезвии. Он взвыл, подняв глаза к небу, и занес нож, чтобы ударить жену. И простонал, не успев опустить клинок. Его колени подогнулись, как будто сверху на него навалилась чудовищная тяжесть, массивное тело просело – скелет был больше не в состоянии выдерживать вес плоти. Все услышали тошнотворный сухой хруст ломающихся костей. Сара огляделась по сторонам и увидела Хирама – на лбу у него выступил пот, он сжимал побелевшие кулаки.
Сайид – бесформенная масса на мозаичном полу – тихо скулил. Охранники в растерянности отпустили кахину.
И женщина побежала. Один из охранников вскинул свой «узи», но удар Джонса отбросил его к стене. Джек Браун, окруженный золотым сиянием, подхватил еще одного телохранителя Нура аль-Аллы и швырнул его в стену. Соколица, у которой линяли крылья, не могла подняться в воздух. Однако она все же натянула перчатки с титановыми когтями и драла ими охранника. Билли Рэй с ликующим гиканьем развернулся и пнул ближайшего к нему боевика в пах.
Кахина нырнула в арку выхода и была такова.
Среди всеобщего смятения Сара нашла Грега. Он был цел и невредим, женщина рванулась к нему – и застыла.
На его лице больше не было ни страха, ни тревоги. Он выглядел совершенно спокойным. Казалось, он вот-вот улыбнется.
Сара ахнула. Внутри у нее разверзлась бездна.
– Нет, – прошептала она еле слышно.
«То, что он сделает со мной, он сделает и с вами».
– Нет, – повторила она. – Этого не может быть.

Обвиняющий перст Hypа аль-Аллы нацелился на Хартманна, и тот понял, что единственная его надежда на спасение – источник горечи внутри кахины. Теперь он знал, что Свет Аллаха неподвластен ему, но женщина была игрушкой в его руках. Грег вломился в ее сознание жестоко и безжалостно. Он сорвал все, кроме этой подспудной ненависти, он всколыхнул и раздул ее. Все получилось как нельзя лучше.
Но кахина должна умереть! Должно быть, это Хирам остановил Сайида – слишком галантный, чтобы оставить женщину на растерзание исламскому правосудию, и до странности жестокий со своей силой. Грег выругал себя за то, что не предусмотрел такого исхода; он мог бы придержать Хирама, свою давнюю марионетку, несмотря даже на странные оттенки, которые стали заметны в нем в последнее время. Теперь момент был упущен, колдовские чары, которыми сковал их голос Нура аль-Аллы, рассеялись. Он осторожно прикоснулся к сознанию Хирама и снова удивился странной игре цветов. Надо будет подумать над этим.
Вокруг кричали люди. Оглушительно застрекотал «узи».
Посреди этого хаоса Хартманн ощутил Сару. Он обернулся и увидел, что взгляд женщины прикован к нему. В душе у нее сменяли друг друга неистовые эмоции, любовь, изорванная в клочки, истончилась под грузом разрастающейся охры подозрения.
– Сара! – крикнул он, и она резко отвела глаза, переведя взгляд на боевиков, окружавших Нура аль-Аллу.
Повсюду кипел бой. Грегу показалось, что он видит Билли – начальник службы безопасности с ликующим видом накинулся на телохранителя.
«Отдай мне Сару или потеряешь ее. – В голосе Кукольника звучала странная печаль. – Что бы ты ни сделал и ни сказал, дела уже не поправить. Она – единственное, что ты еще можешь спасти. Отдай ее мне, или она тоже будет потеряна».
«Нет, она не может знать. Это невозможно», – возразил Грег, но он уже знал, что обманывает себя. Он видел трещину в ее сознании. Никакая ложь не могла залатать ее.
Медленно и осторожно Кукольник прикрыл ее недоверие мягкими цветастыми лентами фальшивой любви.
Билли Рэй стоял над бесчувственным телом охранника. Своим скрипучим голосом он раздавал приказы подчиненным.
– Шевелитесь! Ты! Зови доктора. Сенатор Хартманн – давайте! Надо выбираться отсюда.
Кое-кто еще сопротивлялся, но люди Нура аль-Аллы находились в шоке. Большинство стояли на коленях вокруг распростертого тела своего повелителя. Пророк был еще жив: Грег чувствовал его страх и его боль. Он хотел, чтобы Свет Аллаха тоже умер, но убить его сейчас не было никакой возможности.
Громко застрекотал пулемет. Браун, сияющий ярким светом, встал перед затаившимся стрелком; пули, свистя, рикошетом отлетали от его тела. И вдруг Хартманн почувствовал, что его плечо словно пронзило копьем, от силы удара он пошатнулся.
– Грег! – услышал он крик Сары.
Он упал на колени и застонал. Пальцы, которыми он сжимал плечо, были в крови. Голова у него пошла кругом; Кукольник внутри съежился в комочек.
– Сенатор ранен!
Билли Рэй отстранил Сару и присел рядом с Хартманном. Он осторожно снял окровавленный пиджак и осмотрел рану. Грег ощутил облегчение, которое охватило начальника службы безопасности.
– До свадьбы заживет. Это просто длинная царапина, вот и все. Ну-ка, давайте мне руку…
– Я справлюсь сам, – проскрежетал он сквозь стиснутые зубы, пытаясь подняться на ноги. Сара подхватила его под здоровую руку, потянула наверх. Он хватал ртом воздух – повсюду вокруг царило насилие, но Кукольник был слишком ошеломлен, чтобы насыщаться. Он заставил себя думать, забыть о пульсирующей боли. – Билли, продолжай. Займись всеми остальными.
Соколица ускользнула наружу; Хирам сделал Тахиона почти невесомым и вел его к выходу; доктор с удивленным видом тряс головой. Никто не пытался воспрепятствовать им.
Они кое-как уселись на свои места в вертолете, и Сара осторожно обняла Грега.
– Я рада, что тебе ничто не грозит, – прошептала она.
Винт вертолета взболтал ночной воздух.
У Хартманна было такое чувство, будто он сжимает руку деревянной куклы. Это ничего не значило. Ровным счетом ничего.

Из дневника Ксавье Десмонда

7 февраля, Кабул, Афганистан
Сегодня с утра меня мучают сильные боли. Почти все наши отправились на экскурсию по разным историческим достопримечательностям, а я предпочел снова остаться в гостинице.
Наше турне… что я могу сказать? Про Сирию писали газеты по всему миру. Контингент наших журналистов возрос вдвое – всем не терпелось узнать подробности произошедшего изнутри. В кои-то веки я не страдаю оттого, что не видел этого своими глазами. Соколица рассказала мне, каково им пришлось.
Сирия сказалась на всех нас, и на мне тоже. Боль, которая терзает меня, не только от рака. Временами я чувствую себя бесконечно усталым, оглядываюсь на прожитые годы и думаю – принес я хоть какую-нибудь пользу или моя жизнь была напрасной? Я пытался говорить от имени моих собратьев, взывать к разуму, порядочности и обыкновенной человечности, которая объединяет всех нас, и всегда был убежден, что спокойная уверенность в своих силах, упорство и отказ от насилия в долгосрочной перспективе принесут нам больше пользы. Сирия заставила меня усомниться… Как можно взывать к разуму человека вроде Нура аль-Аллы, пытаться достичь с ним какого-то компромисса, договориться? Как можно уповать на его человечность, когда он вообще не считает тебя человеком? Если бог есть, надеюсь, он простит меня, но я очень жалею, что Hyp остался в живых.
Хирам покинул нашу группу, хотя и на время. Он обещает вновь присоединиться к нам в Индии, но сейчас он дома, в Нью-Йорке – улетел из Дамаска в Рим, а там пересел на «Конкорд». Нам он сказал, что в «Козырных тузах» возникла непредвиденная ситуация, которая потребовала его личного присутствия, но я подозреваю, что Сирия потрясла его сильнее, чем ему хочется признать. По нашему самолету прошел слух, будто в пустыне Хирам вышел из себя и ударил генерала Сайида с куда большей силой, чем это было необходимо, чтобы остановить его. Билли Рэй, разумеется, считает, что Хирам ничего такого не сделал.
– Будь я на его месте, от мерзавца бы и мокрого места не осталось, – сказал он мне.
Сам Уорчестер категорически отказался разговаривать на эту тему и заявил, будто решил сделать короткую передышку потому, что ему «до смерти надоели голубцы из виноградных листьев», но, несмотря на шутливый тон, на его широком лысом лбу выступили бисеринки пота, а пухлые руки дрожали. Надеюсь, короткая передышка поможет ему прийти в себя; за время нашего совместного путешествия я по-настоящему зауважал этого парня.
Однако если, как говорят, нет худа без добра, то, пожалуй, это безобразное происшествие имело одно положительное последствие: Грег Хартманн, побывав на волосок от гибели, похоже, чрезвычайно воспрянул духом. Последние десять лет его постоянно преследовал призрак Великого джокертаунского восстания 1976 года, когда он прилюдно «потерял голову». Мне его реакция показалась совершенно нормальной – ведь он только что стал свидетелем того, как обезумевшая толпа растерзала на куски женщину. Но кандидатам в президенты непозволительно плакать, горевать или впадать в ярость, как простым смертным, что доказал в семьдесят втором Маски[50] и подтвердил в семьдесят шестом Хартманн.
Возможно, после Сирии этот трагический инцидент наконец-то отступит в тень. Все, кто там был, в один голос утверждают, что Хартманн проявил себя образцом твердости, хладнокровия и отваги, не дрогнул перед лицом варварских угроз Нура. А американские газеты опубликовали снимок, сделанный корреспондентом «Ассошиэйтед пресс»: за заднем плане Хирам помогает Тахиону забраться в вертолет, а на переднем ждет своей очереди сенатор Хартманн – запорошенное пылью лицо сурово и непреклонно, рукав белой рубахи промок от крови.
Грег все еще утверждает, что не станет участвовать в президентских выборах в 1988 году, и, судя по опросам общественного мнения, подавляющие шансы стать кандидатом от демократов имеет Гэри Харт, но Сирия и этот снимок, несомненно, пойдут на пользу его известности и репутации. Я отчаянно надеюсь, что он передумает. Ничего не имею против Гэри Харта, но Хартманн – нечто особенное, и, наверное, для тех из нас, кого затронула дикая карта, он – последняя надежда.
Если сенатор провалится, все мои надежды умрут, и что тогда нам останется, если не обратиться за помощью к Черному Псу?

Наверное, надо написать что-нибудь об Афганистане, но здесь нет почти ничего достойного упоминания. У меня совсем не осталось сил, чтобы осмотреть те немногочисленные достопримечательности, которые имеются в Кабуле. Здесь на каждом шагу попадаются русские, но ведут они себя исключительно корректно и учтиво. На время нашей короткой остановки объявлен мораторий на военные действия. Нам предъявили двух афганских джокеров, которые клялись и божились (через советских переводчиков), что у всех джокеров здесь райская жизнь. Почему-то их слова совсем меня не убедили. Если я правильно понял, это единственные два джокера на весь Афганистан.
Мы прилетели в Кабул прямиком из Багдада. Об Иране не могло быть и речи. Взгляд аятоллы на дикую карту во многом сходен со взглядом Нура, а он правит своей страной единолично и безраздельно, так что даже ООН не смогла добиться для нас разрешения на посадку. Аятолла хотя бы не делает никакого различия между тузами и джокерами – все мы для него «дьявольское порождение Сатаны». По всей видимости, он не забыл злополучную попытку Джимми Картера освободить заложников, когда с полдюжины тузов были посланы на секретное задание, обернувшееся полным провалом. Говорят, что Карнифекс был в числе участников этой операции, но Билли Рэй с жаром все отрицает.
– Будь я там, мы выручили бы наших людей и показали бы этому старикашке, где раки зимуют, – говорит он.
Его коллега из отдела юстиции, леди Тьма, только кутается в черный плащ и загадочно улыбается. Имя отца Мистраль, Циклона, тоже нередко связывают с той провальной операцией, но девушка не расположена откровенничать.
Завтра утром мы пролетим над Хайберским перевалом и окажемся в Индии, в совершенно другом мире, на настоящем самостоятельном континенте в миниатюре, который по числу джокеров занимает второе место в мире после Соединенных Штатов.

12 февраля, Калькутта
Индия столь же необыкновенная и удивительная страна, как и все остальные, увиденные нами за время этого турне… если, конечно, вообще справедливо называть ее страной. Она больше похожа на сотню стран, втиснутых на территорию одной. Мне с трудом удается увязать Гималаи и дворцы Моголов с трущобами Калькутты и бенгальскими джунглями. Сами индийцы живут в дюжине разных миров – от пожилых британцев, которые пытаются сделать вид, будто английское колониальное владычество все еще существует, до махараджей и навабов, которые являются королями во всем, кроме названий, и попрошаек на улицах этого огромного грязного города.
Индия такая многоликая!
В Калькутте натыкаешься на джокеров повсюду, куда бы ты ни пошел. Они здесь зрелище столь же обычное, как попрошайки, голые ребятишки и мертвецы – и слишком часто являют собой все это сразу. В этой квазинации индусов, мусульман и сикхов подавляющее большинство джокеров, по всей видимости, индусы, но, учитывая позицию ислама, это вряд ли может удивить. Ортодоксальные индусы учредили для джокеров новую касту, намного ниже неприкасаемых, но им хотя бы позволено жить.
Любопытный факт: в Индии мы не видели ни одного джокертауна. В этой культуре существует четкое разграничение по расовым и этническим признакам, и вражда между отдельными группами имеет глубокие корни, что очень ярко проявилось во время калькуттских дикокарточных бунтов 1947 года и крупномасштабной резни, которая сопровождала раздел этого континента в миниатюре, состоявшийся в том же году. Однако, несмотря на все это, сегодня можно видеть, как индус, мусульманин и сикх бок о бок живут на одной улице, а джокеры и натуралы обитают в одних и тех же кошмарных трущобах. Однако это соседство, увы, не заставило их полюбить друг друга.
Индия также может похвастаться некоторым количеством собственных тузов, среди которых есть и обладатели значительных способностей. Проныра отводит душу, катаясь по стране и интервьюируя их всех – или, по крайней мере, тех, кто согласился с ним встретиться.
Радха О’Рейли, напротив, чувствует себя здесь не в своей тарелке. Как выяснилось, в ее жилах течет кровь индийских махараджей – по материнской линии; отец ее был какой-то ирландский авантюрист. Ее народ исповедует некую разновидность индуизма, в которой все вертится вокруг слоноголового бога Ганеши и черной матери Кали, и в их глазах ее способности туза делают ее нареченной невестой Ганеши или что-то в этом духе. Во всяком случае, она, похоже, твердо убеждена, что ее непременно похитят и силком вернут на родину, поэтому, если не считать официальных приемов в Нью-Дели и Бомбее, все время сидит взаперти в своем номере в обществе Карнифекса, леди Тьмы и всей остальной службы безопасности. Думаю, она будет счастлива снова оказаться за пределами Индии.
Доктор Тахион, Соколица, Мистраль, Фантазия, Тролль и Гарлемский Молот только что вернулись с охоты на тигров в Бенгалии. Их принимал один из индийских тузов, махараджа, которому посчастливилось превратиться в подобие царя Мидаса. Я знаю, что золото, которое он создает, внутренне нестабильно и через двадцать четыре часа возвращается в исходное состояние, причем процесс этого преобразования убивает любое живое существо, к которому он прикасается. И все же его дворец, как говорят, представляет собой эффектное зрелище. Дилемму, с которой не справился мифический царь, этот туз решил, приказав своим слугам кормить его с рук.
Тахион вернулся из экспедиции в столь приподнятом состоянии духа, в каком я не видел его с самой Сирии, в золотом камзоле и таком же тюрбане с рубиновой брошью размером с мой большой палец. Кажется, махараджа не поскупился на дары. Даже сознание того, что камзол и тюрбан через несколько часов снова превратятся в обычную ткань, похоже, не умерило восторга нашего маленького инопланетянина. Видимо, роскошный дворец и гарем махараджи напомнили Тахиону о тех удовольствиях и привилегиях, которыми он наслаждался на своей родной планете, когда еще был принцем. Он признался, что даже на Такисе не видел ничего подобного завершающей сцене охоты, когда загнали тигра и махараджа бестрепетно приблизился к нему, снял с руки золотую перчатку и одним прикосновением обратил громадного зверя в золотой слиток.
Пока наши тузы принимали подарки из иллюзорного золота и охотились на тигров, я посвящал свое время более скромным занятиям в неожиданном обществе Джека Брауна – его пригласили на охоту вместе с остальными, но он отказался. Мы с ним отправились через всю Калькутту к памятнику, который благодарные индийцы поставили Эрлу Сэндерсону на том месте, где он спас от покушения Махатму Ганди.
Мемориал напоминает индуистский храм, а сама статуя похожа скорее на какое-нибудь мелкое индийское божество, нежели на чернокожего американца, который играл за «Рутгерс», и все же… Сэндерсон и в самом деле стал для этих людей кем-то вроде бога; у подножия статуи лежали разнообразные приношения, оставленные почитателями. Там было очень людно, и нам пришлось долго ждать, чтобы попасть внутрь мемориала. Махатму до сих пор почитают по всей Индии, и часть его популярности, похоже, передалась американскому тузу, который заслонил его от пули убийцы.
Пока мы были внутри, Браун говорил совсем мало, все больше смотрел на статую, как будто хотел оживить ее. Это посещение глубоко взволновало меня, хотя мне пришлось пережить и несколько не очень приятных минут. Мое явное уродство привлекало к себе пристальные взгляды индусов из высших каст. А когда кто-нибудь слишком тесно прижимался к Брауну – что в такой плотной толпе народу случалось довольно часто, – биологическое силовое поле Джека начинало мерцать, окружая его призрачным золотистым ореолом. Мне не удалось справиться с нервозностью, поэтому я прервал грезы Золотого Мальчика и потащил его прочь. Возможно, я хватил через край, но если бы хотя бы один человек из этой толпы узнал Джека Брауна, это могло бы послужить толчком к безобразнейшей сцене. Всю дорогу обратно в гостиницу он хранил угрюмое молчание.
Я всегда восхищался Ганди и, несмотря на все те противоречивые чувства, которые питаю к тузам, должен признать, что благодарен Эрлу Сэндерсону за вмешательство, спасшее Махатме жизнь. Для величайшего проповедника отказа от насилия смерть от пули убийцы стала бы слишком жестокой насмешкой, и я думаю, что по всей Индии прокатилась бы волна таких кровавых убийств, такой братоубийственной резни, подобных которым мир еще не видывал.
Интересно, если бы Ганди не было в живых и он не провел бы воссоединение микроконтинента после смерти Джинны[51] в сорок восьмом году, долго бы протянуло то странное двухголовое государство под названием Пакистан? Сместил бы Всеиндийский Конгресс всех мелких правителей и поглотил их владения, как грозил сделать? Сама форма этого децентрализованного, бесконечно многоликого пестрого государства отражает мечты Махатмы. Не могу даже представить, каким курсом пошла бы индийская история без него. Так что по крайней мере в этом отношении «Четыре туза» оставили настоящий след в мире и, пожалуй, доказали, что один решительно настроенный человек и в самом деле может изменить историю к лучшему.
Все эти соображения я изложил Джеку Брауну по пути домой, когда он сидел в машине с таким отрешенным видом. Боюсь, это не помогло. Он терпеливо выслушал меня, а когда я закончил, сказал:
– Это Эрл спас его, а не я, – и вновь погрузился в молчание.

Верный своему обещанию, сегодня к нам вернулся Хирам Уорчестер – прилетел из Лондона. Кратковременное пребывание в Нью-Йорке, похоже, пошло ему на пользу. Его кипучая энергия вновь вернулась к нему, и он с ходу убедил Тахиона, Молота и Фантазию отправиться вместе с ним на поиски заведения, где готовят самое острое виндалу в Калькутте. Он наседал и на Соколицу, но та позеленела от одной мысли о том, чтобы присоединиться к поисковой группе.
Завтра утром мы с отцом Кальмаром и Троллем отправимся к Гангу – как гласит легенда, джокер может вновь обрести свой прежний облик, если искупается в его священных водах. Гиды уверяют, что документально подтверждены сотни подобных случаев, но я, откровенно говоря, сомневаюсь, хотя отец Кальмар и утверждает, будто в Лурдесе тоже случались чудесные исцеления джокеров. Пожалуй, я послушаюсь и окунусь в священные воды. Человек, умирающий от рака, едва ли может позволить себе такую роскошь, как скептицизм.
Мы звали с собой Кристалис, но она отказалась. В последнее время она, похоже, уютнее всего чувствует себя в гостиничных барах, потягивая амаретто и раскладывая бесконечные пасьянсы. Она довольно близко сошлась с двумя нашими журналистами, Сарой Моргенштерн и вездесущим Пронырой Даунсом, и до меня даже доходил слух, будто она спит с Пронырой.

Вернулись с Ганга. Я должен сделать признание. Я снял ботинок, носок, закатал штанины брюк и опустил ногу в священные воды. Увы, после этого я остался все тем же джокером… джокером с мокрой ногой.
Кстати, вода в священной реке на редкость грязная, а пока я, раскрыв рот, ждал чуда, кто-то стащил мой ботинок.

Уолтон Саймонс
Слеза Индии

С самого утра жители Коломбо собрались, чтобы поглазеть на огромного шимпанзе, и полиция в порту с трудом сдерживала их напор. Немногочисленных счастливчиков, которым удавалось пробраться сквозь деревянные заграждения, быстро ловили и отводили в ярко-желтые полицейские фургоны. Некоторые сидели на крышах машин; другие, в особенности дети, устроились у них на плечах. Большинство же собравшихся довольствовались тем, что стояли за ограждениями и вытягивали шеи в надежде взглянуть на животное, которое местная пресса окрестила «громадным американским чудищем».
Два массивных крана медленно подняли гигантскую обезьяну с палубы баржи. Она повисла, связанная и обмякшая, в стальной сетке, сквозь дыры которой торчали пучки темной шерсти. Лишь пятнадцатифутовой ширины грудь, медленно вздымавшаяся и опадавшая, свидетельствовала о том, что в этом огромном теле есть жизнь. Раздался зубодробительный скрежет – краны одновременно повернулись, раскачивая обезьяну из стороны в сторону, пока она не оказалась над свежеокрашенной зеленой платформой. Вагон застонал – обезьяну опустили на его широкое стальное ложе. Из толпы послышались жидкие приветственные крики и хлопки.
Все было в точности как в его видении несколько месяцев назад: толпа, спокойное море, ясное небо, пот, стекающий у него по шее, – одно к одному. Видения никогда не обманывали его. Он точно знал, что произойдет в следующие минут пятнадцать, а после этого он снова сможет вернуться в реальность. Поправив воротничок-стойку, он махнул перед носом ближайшего к нему полицейского правительственным удостоверением. Страж порядка кивнул и освободил ему дорогу. Как-никак, помощник министра внутренних дел по особым поручениям с широкими полномочиями. (Порой он всего лишь исполнял обязанности няньки при каких-нибудь богатых иностранцах, но даже это было лучше, чем те двадцать с лишним лет, которые он провел в посольствах за границей.)
В толпе, окружавшей поезд, выделялась группа из двух-трех десятков американцев. Большинство из них были облачены в светло-серую форму сотрудников службы безопасности и помогали погрузить обезьяну на платформу. Они делали свое дело, время от времени поглядывая на обезьяну, но их движения не были скованы страхом. Высокий мужчина в пестрой гавайской рубахе и клетчатых шортах-бермудах стоял поодаль и разговаривал с девушкой в легком светло-голубом платье без рукавов. У обоих на головах были красно-черные солнцезащитные козырьки с надписью «Кинг-Понго».
Он подошел к высокому мужчине и похлопал его по плечу.
– Не сейчас.
Высокий не удосужился даже обернуться и посмотреть на него. Пришлось снова похлопать мужчину по плечу, на этот раз сильнее.
– Мистер Дэнфорт? Добро пожаловать на Шри-Ланку. Меня зовут Джи-Си Джаявардене. Месяц назад вы звонили мне по поводу вашего фильма.
Джаявардене знал английский, сингальский, тамильский и голландский языки. На его посту без этого было не обойтись.
Продюсер с озадаченным видом обернулся.
– Джаявардене? А, точно. Вы из правительства. Рад познакомиться. – Дэнфорт схватил его руку и несколько раз стиснул ее. – Мы тут немного заняты. Да вы, наверное, и сами видите.
– Разумеется. Если вас не затруднит, я хотел бы присоединиться к вам, когда вы будете перевозить обезьяну. – Джаявардене против своей воли был ошеломлен ее величиной. Чудище было даже выше, чем сорокафутовая статуя Будды в Аукане. – Когда смотришь на нее вблизи, она кажется куда больше.
– Да уж. Но вся кровь, пот и слезы, которых нам стоило привезти ее сюда, окупятся сторицей, когда фильм выйдет на экраны. – Он ткнул в сторону чудища большим пальцем. – Этот малыш – настоящий МДП.
Джи-Си прикрыл рот рукой, пытаясь скрыть недоумение.
– Магнит для публики. – Продюсер улыбнулся. – Пожалуй, мне придется воздержаться от киношного жаргона. Конечно, Джи-Си, вы можете ехать вместе с нами в вип-вагоне. Вон он там, перед платформой нашего косматого друга.
– Благодарю вас.
Исполинская обезьяна выдохнула, и возле ее распахнутой пасти взметнулось облачко песка и пыли.
– Настоящий МДП, – повторил Джаявардене.

Мерное постукивание колес вагона по старым рельсам убаюкивало его. Джаявардене и сосчитать не мог, сколько раз ему приходилось ездить по железной дороге за сорок с лишним лет, которые прошли с тех пор, как он еще мальчишкой впервые сел в поезд. Девушка в легком голубом платье, которая в конце концов представилась Полой Кертис, смотрела в окно на террасы чайных плантаций. Дэнфорт с красным фломастером в руке проглядывал карту.
– Решено! Поедем на поезде до конца линии, а оттуда рукой подать и до верховий Калуганги. – Он расправил карту на коленях и ткнул в нее фломастером. – Это практически на границе национального парка Уда Валаве, а Роджер наверняка уже отыскал там места, где мы будем снимать натуру. Так?
– Так, – отозвалась Пола. – Если ты доверяешь Роджеру.
– Он ведь режиссер, моя милая. Приходится ему доверять. Жаль, мы не смогли позволить себе кого-нибудь поприличнее, но спецэффекты сожрут большую часть бюджета.
К ним подошел стюард с тарелками риса карри и отваренными на пару жгутиками из рисового теста. Джаявардене с улыбкой взял тарелку.
– Эс-тху-ти, – сказал он, благодаря молоденького стюарда. Мальчишка был круглолицый и широконосый явный сингалец, как и он сам.
Пола оторвалась от окна ровно настолько, чтобы взять тарелку. Дэнфорт помахал стюарду, чтобы тот ушел.
– Я не уверен, что правильно вас понял. – Джаявардене попробовал рис, немного пожевал его и проглотил. На его вкус, в карри было маловато корицы. – Зачем тратить деньги на спецэффекты, когда у вас есть пятидесятифутовая обезьяна?
– Как я уже говорил, это чудище – настоящий МДП. Но заставить эту тварь выступать по заказу было бы чертовски трудно. Не говоря уже о том, что это слишком опасно для окружающих. О, мы можем использовать его в паре кадров и для создания звуковых эффектов, но большую часть материала придется снимать при помощи макетов. – Дэнфорд цапнул с тарелки Полы щепоть рису и отправил ее к себе в рот, пожал плечами. – Потом, когда картина выйдет в прокат, критики скажут, что они не могут отличить живую обезьяну от макета, и люди воспримут это как вызов, понимаете? Все решат, что уж они-то смогут заметить разницу. Народ валом повалит.
– Но не может же стоимость рекламы быть выше, чем деньги, которые ушли на то, чтобы выписать животное из Нью-Йорка и везти его сюда через полмира!
Дэнфорт с ухмылкой взглянул на него.
– Вообще-то обезьяна досталась нам за бесценок. Видите ли, она то и дело сбегает и устраивает погром. Да они бы с радостью нам еще и приплатили, чтобы только сбыть эту тварь с рук. Разумеется, нам придется следить, чтобы с ней ничего не случилось, а не то Нью-Йоркский зоопарк лишится одной из своих главных достопримечательностей. Ребята в сером здесь именно для этого.
– А если обезьяна сбежит, ваша кинокомпания будет нести ответственность? – зашел Джи-Си с другой стороны.
– Мы постоянно держим ее на наркотиках. Да и, откровенно говоря, ее, похоже, не слишком-то интересует окружающее.
– За исключением блондинок. – Пола тряхнула своими короткими каштановыми волосами. – К счастью для меня. – Она снова уставилась в окно. – Что это за гора?
– Шри-Пада. Адамов Пик. На ее вершине есть след, который, как говорят, оставил сам Будда. Это священное место.
Джаявардене каждый год совершал паломничество на вершину. Он намеревался поступить точно так же в самом ближайшем будущем, как только позволит график. На этот раз с надеждой на полное духовное очищение, чтобы видения больше не тревожили его.
– Серьезно. – Пола ткнула Дэнфорта локтем. – У нас будет время посмотреть достопримечательности?
– Поживем – увидим, – ответил тот и потянулся за добавкой риса.
Джи-Си отставил тарелку в сторону.
– Прошу прощения.
Он поднялся, прошел в конец вагона, приоткрыл дверь и вышел на платформу.
Голова великанской обезьяны находилась всего в двенадцати футах от того места, где он стоял. Ее веки затрепетали, глаза уставились на округлую вершину Адамова Пика. Обезьяна разинула пасть; губы раздвинулись, обнажив огромные желтоватые зубы. Из глотки чудища послышался рык, заглушивший рев локомотива.
– Просыпается! – крикнул он сотрудникам службы безопасности, расположившимся в конце платформы.
Они подошли, держась за бортики вагона и стараясь не приближаться к закованным лапищам обезьяны. Один взял гигантское животное на мушку. Другой сменил пластиковый флакон, прикрепленный к трубке капельницы, игла которой была воткнута в лапу обезьяны.
– Спасибо. – Один из охранников помахал Джаявардене. – Теперь все будет в порядке. Эта штука вырубит его на несколько часов.
Обезьяна повернула голову и в упор взглянула на него, потом снова на Адамов Пик. В карих глазах чудища было нечто такое, чему он не мог дать определения. Джи-Си еще постоял рядом с ней – обезьяна, вздохнув, закрыла глаза, – потом вернулся в вагон. В горле у него стоял кисловатый привкус карри.

Они добрались до лагеря уже в сумерках. Жизнь в этом наспех сляпанном городке из палаток и передвижных сооружений вовсе не кипела, как ожидал увидеть Джаявардене. Большая часть съемочной группы бездельничала, болтала или перекидывалась в карты. Лишь представители службы безопасности зоопарка были заняты – осторожно перегружали обезьяну на грузовик. Животное все еще находилось под действием наркотика.
Дэнфорт велел Поле показать Джаявардене лагерь. Первый, кого они увидели, был режиссер, Роджер Винтере, увлеченно правивший сценарий. На нем был костюм в духе Фрэнка Бака[52], дополненный тропическим шлемом, чтобы скрыть намечающуюся лысину. Однако Пола повела гостя в обход режиссера.
– Он вам не понравится, – безапелляционно сообщила она. – Он никому не нравится. По крайней мере, из тех, кого я знаю. Зато он может заставить их не выбиваться из графика. Думаю, я знаю, кто заинтересует вас больше. Вы ведь не женаты, да?
– Я вдовец.
– О, простите.
Она кивнула блондинке, сидевшей на деревянных ступеньках главного здания лагеря. На женщине была черно-красная футболка с надписью «Кинг-Понго», обтягивающие голубые джинсы и кожаные ботинки.
– Привет, Пола, – поздоровалась она. – Кто это с тобой?
– Робин Симмз, мистер Джи-Си Джаявардене, – представила Пола.
Робин протянула руку. Джи-Си осторожно пожал ее.
– Приятно познакомиться, мисс Симмз.
Джаявардене поклонился, чувствуя, как натянулась рубаха на его слишком большом животе, затем вытер пот со лба. То, что он находился в обществе двух женщин, льстило ему. Обе они были очень привлекательны – чужой броской красотой. Интересно, как они обе выглядели бы в сари?
– Кстати, мне нужно устроить Дэнфорта. Почему бы вам пока не развлечь друг друга?
И Пола удалилась, даже не дождавшись ответа.
– Вас зовут Джаявардене? Вы имеете какое-то отношение к президенту Джуниусу Джаявардене?
– Нет. Это очень распространенная фамилия. Вам здесь нравится?
Он уселся рядом с ней.
– Ну, я вообще-то приехала всего несколько дней назад, но здесь очень красиво. Чуточку жарковато, на мой вкус, но я из Северной Дакоты.
Джи-Си кивнул.
– Здесь у нас очень красиво. И каждый может найти себе что-нибудь по вкусу: пляжи, горы, джунгли, города. Разве что холодной погоды не бывает.
Возникла неловкая пауза.
– Да! – Робин хлопнула себя по бедрам. – Чем это вы таким занимаетесь, что ваше правительство решило приставить вас к нам?
Я вроде дипломата. В мою задачу входит делать иностранным гостям приятным пребывание здесь. Или, по крайней мере, прикладывать к этому все усилия. Нам нравится поддерживать репутацию дружелюбной страны.
– Определенно не сталкивалась ни с чем, что шло бы с этим вразрез. Все люди, которых я встречала, были добры до омерзения. – Она ткнула в сторону деревьев, окаймляющих лагерь. – Вот разве что звери немного подпортили впечатление. Знаете, что мы нашли сегодня утром?
Он пожал плечами.
– Кобру. Бр-р! Вот уж чего в Северной Дакоте точно не водится. – Женщина передернула плечами. – Вообще-то я вполне могу ладить почти со всеми животными, но змеи…
– Здешняя природа разносторонняя и гармоничная. – Он улыбнулся. – Но я, должно быть, навожу на вас скуку.
– Нет, ну что вы… С вами куда интереснее, чем с Роджером, не говоря уж о рабочих и бригадирах. И долго вы здесь пробудете? Ну, вместе с кинокомпанией.
– Я буду наведываться к вам до конца вашего пребывания здесь, хотя завтра мне придется на несколько дней отлучиться в Коломбо. Туда приезжает доктор Тахион, этот знаменитый инопланетянин, с большой группой ваших соотечественников. Чтобы изучить воздействие вируса на мою страну.
– Да вы, я смотрю, настоящий трудяга. – Она подняла глаза. Небо над колышущимися кронами деревьев уже начинало темнеть. – Пойду-ка я спать. Вы, наверное, тоже устали. Пола покажет вам, где ваше место. Она у нас все знает. Без нее Дэнфорт ни один фильм не довел бы до конца.
Джаявардене проводил ее взглядом, вздыхая при воспоминании об удовольствии, которое считал надежно забытым, потом поднялся и направился в том направлении, куда ушла Пола. Ему нужно выспаться, чтобы отдохнуть перед обратной поездкой, которая предстояла ему наутро. Но он всегда засыпал с трудом. И боялся снов. Научился бояться.

Его разбудила боль в руке – оказывается, он прикусил кожу с такой силой, что выступила кровь. Сердце учащенно билось, ночная рубаха взмокла от пота. Окружающий мир сначала мерцал, потом обрел четкие очертания. Еще одно видение, вырванное из будущего. Они приходили к нему все чаще и чаще, несмотря на все его молитвы и медитации. Слабо утешало лишь то, что этот сон хотя бы был не о нем.
Джи-Си натянул штаны, обулся и вышел из палатки. Стараясь производить как можно меньше шума, он подошел к грузовику, где спала скованная обезьяна. Ее стерегли двое охранников. Один привалился к кабине, другой сидел, прислонившись спиной к одной из огромных, заляпанных грязью шин. Они курили и негромко переговаривались между собой.
– В чем дело? – заметив незнакомца, спросил тот, что стоял у кабины.
– Мне захотелось еще раз взглянуть на обезьяну.
– Посреди ночи? Настанет утро, рассветет, вот тогда и смотрите на здоровье.
– Мне не спалось. А завтра с утра я возвращаюсь в Коломбо. – Джаявардене подошел к чудищу. – Когда эта обезьяна впервые появилась?
– В шестьдесят пятом, когда по всему Нью-Йорку отключили электричество, – отозвался тот, что сидел. – Прямо посреди Манхэттена. И никто не знает, откуда она взялась. Возможно, это имеет какое-то отношение к дикой карте. По крайней мере, так говорят.
– Я хочу обойти грузовик с другой стороны. Чтобы посмотреть на ее морду.
– Только не суньте случайно голову в пасть.
Охранник метнул окурок на землю; проходя мимо, Джи-Си придавил его каблуком.
Дыхание обезьяны было жарким, но не зловонным. Он ждал, надеясь, что обезьяна снова откроет глаза. Его сны никогда прежде не ошибались, но его репутации придет конец, если он явится к властям со своей историей, а она окажется ложной. И потом – наверняка возникнут вопросы, откуда он все узнал. Нужно будет ответить на них, не раскрывая своих необычных способностей. Нелегкая задача, учитывая, что решать ее придется в такие короткие сроки.
Глаза обезьяны оставались закрытыми.
Шум ночных джунглей казался более далеким, чем обычно. Животные держались подальше от лагеря. Джаявардене надеялся – это потому, что они чуют обезьяну. Он посмотрел на часы. Через пару часов рассветет. Первым делом с утра надо будет переговорить с Дэнфортом, а потом уже возвращаться в Коломбо. Доктор Тахион, как говорили, творит чудеса. Его задачей будет вернуть обезьяне человеческий облик. Видение не оставляло в этом никаких сомнений. Возможно, инопланетянин и для него сделает что-нибудь.
Он вернулся в палатку и несколько часов провел в молитве, прося Будду избавить его от столь ненужной ему осведомленности.

Было уже начало десятого, когда из административного домика появился Дэнфорт с помятым лицом. Джаявардене пил вторую чашку чаю, но его движения по-прежнему отличались скованностью, словно тело было завернуто в ил.
– Мистер Дэнфорт. Я должен поговорить с вами, прежде чем уезжать.
Продюсер кивнул, зевая.
– Пожалуйста. Послушайте, пока вы не уехали, я хочу сделать кое-какие снимки. Ну, вся съемочная группа и обезьяна. Что-нибудь такое, что можно было бы передать телеграфным агентствам. Я был бы признателен, если бы вы тоже на них были. – Он снова зевнул, на этот раз еще шире. – Господи, надо срочно залиться кофе. Ребята, наверное, все уже подготовили. Потом у меня будет несколько минут свободных, тогда и поговорим.
– Мне кажется, лучше было бы обсудить все сейчас, наедине. – Джи-Си взглянул в сторону джунглей. – Может, прогуляемся за пределы лагеря?
– В джунгли? Я слышал, здесь вчера убили кобру. Нет уж. – Дэнфорт попятился. – Я поговорю с вами после того, как с рекламными снимками будет покончено, и не раньше.
Джаявардене сделал еще глоток чаю и двинулся к грузовику. Он не был ни удивлен, ни раздосадован отношением Дэнфорта. На плечах этого человека лежало бремя многомиллионного проекта. От такого гнета поневоле начнешь бояться не того, чего следовало бы.
Большая часть съемочной группы уже собралась перед гигантской обезьяной. Пола сидела впереди, покусывая ноготок и проглядывая график съемок. Он присел рядом с ней.
– Я вижу, его величество запряг вас наравне с остальными, – заметила Пола, не поднимая глаз.
– Похоже, вы не очень хорошо выспались.
– Не очень хорошо выспалась, как же. Я вообще не спала ни секунды! Всю ночь просидела вместе с Роджером и мистером Д. Но ничего не попишешь. – Она запрокинула голову и сделала ею несколько медленных круговых движений. – Что ж, как только Роджер, Робин и босс присоединятся к нам, можно будет разделаться с этим.
Джи-Си одним глотком допил остатки чая. Попозже должны были подвезти на автобусе остальных участников съемки, большинство из которых составляли сингальцы, за редким исключением тамилов и мусульман. Все, кому предстояло сниматься в фильме, говорили по-английски, в чем не было ничего необычного, учитывая длительную историю участия Британии в жизни острова.
Появился Дэнфорт, он вел за собой Роджера. Продюсер оглядел группу и прищурился.
– Обезьяна смотрит не в ту сторону. Эй, кто-нибудь, разверните грузовик.
Одетый в серую форму охранник помахал рукой, запрыгнул в кабину и завел грузовик.
– Замечательно. Отойдите все в сторону, чтобы побыстрее покончить с этим.
Кто-то присвистнул, и Джаявардене обернулся. К ним с мрачным видом направлялась Робин в длинном и очень обтягивающем серебристом платье.
– Почему я должна и сейчас это напяливать? Хватит и того, что мне придется разгуливать в нем во время съемок. Так и солнечный удар получить недолго.
– Съемки в джунглях – настоящий геморрой. – Дэнфорт пожал плечами. – Ты знала, на что шла.
Между тем грузовик развернули, и он, заметив это, хлопнул в ладоши.
– Ладно. Давайте вставайте, кто где стоял. Надо покончить с этим как можно скорее.
К нему подошел один из охранников. Джаявардене находился достаточно близко и все слышал.
– Сэр, мне показалось, что мы разбудили его, когда разворачивали грузовик. Может, его снова усыпить, перед тем как фотографировать?
– Не надо. Снимок выйдет лучше, если эта тварь будет выглядеть поживее. – Дэнфорт погладил себя по подбородку. – Да, покормите его, когда мы закончим. Потом можете снова вырубить.
– Хорошо, сэр.
Встав перед грузовиком, Джаявардене услышал сбивчивое дыхание обезьяны. Он обернулся. Веки животного дрогнули и поднялись. Зрачки у него были расширены. Животное медленно обвело взглядом камеры, и ее глаза остановились на Робин. В них мгновенно появилось ясное и осмысленное выражение. Джи-Си похолодел.
Обезьяна, глубоко вздохнув, взревела, как тысяча львов разом, и люди шарахнулись в разные стороны. Чудище раскачивалось взад и вперед. Одна шина лопнула. Великан продолжал реветь и натягивать цепи. Затем раздался пронзительный скрежет металла, и цепь со звоном порвалась. Стальные осколки звеньев брызнули во все стороны. Один из них попал в охранника. Тот с воплем упал. Джаявардене подбежал к нему и помог встать на ноги.
– Думаю, ребро сломано. Может, два, – проговорил охранник сквозь стиснутые зубы.
Земля позади них ходила ходуном. Он оглянулся, но обезьяна уже промчалась мимо. Закричала женщина. Джаявардене оставил охранника и бросился вперед. Обезьяна возвышалась над жестяными крышами складных домиков. Она наклонилась и что-то подхватила правой рукой. Это была Робин.
Джи-Си услышал выстрел и попытался двигаться быстрее. В боку противно заныло.
Огромный зверь сорвал палатку и швырнул ее в одного из охранников, который прицелился для еще одного выстрела. Брезентовый купол накрыл его с головой.
– Нет! Нет! – закричал Джаявардене. – Вы можете попасть в женщину.
Чудище окинуло лагерь беглым взглядом, презрительно махнуло рукой и углубилось в джунгли. Робин Симмз бледным безжизненным пятном выделялась на его необъятной темной груди.
Дэнфорт сидел на земле, схватившись за голову.
– Вот черт! Цепи были сделаны из титанистой стали. Ну и что нам теперь делать?
Джи-Си положил руку на плечо продюсера.
– Мистер Дэнфорт, мне нужна самая быстроходная ваша машина и лучший шофер. И будет лучше, если вы тоже поедете с нами.
Он поднял голову.
– Куда мы поедем?
– Обратно в Коломбо. Через несколько часов туда прибывает группа ваших соотечественников тузов. – Он скупо улыбнулся. – Давным-давно наш остров назывался Серендиб. Земля счастливых случайностей.
– Слава богу. Тогда у нас есть надежда. – Он поднялся на ноги, и на его бледное лицо начали возвращаться краски. – Я распоряжусь.
– Моя помощь нужна?
Пола промокала порез над глазом рукавом рубашки.
– Согласен на любую, – отозвался Дэнфорт.
Обезьяна снова взревела – это звук, казалось, доносился уже откуда-то из невообразимой дали.

Машина неслась по дороге, подбрасывая пассажиров и шофера на каждом ухабе. До Ратнапуры оставалось еще несколько миль. Джаявардене сидел на переднем сиденье и указывал водителю, куда ехать. Пола с Дэнфортом молча сидели сзади. За поворотом они увидели впереди на дороге несколько буддийских монахов в шафрановых одеяниях.
– Стой! – закричал Джи-Си.
Водитель ударил по тормозам. Машину занесло, они вылетели с дороги и остановились. Монахи, ровнявшие грунтовую дорогу лопатами, отошли в сторону и сделали им знак продолжать путь.
– Кто это такие? – спросила Пола.
– Монахи, – пояснил Джаявардене. Он поклонился монахам, когда машина проезжала мимо. – Они проводят большую часть времени за такой работой.
Он собирался позвонить из Ратнапуры. Поставить правительство в известность о ситуации и помешать военным напасть на обезьяну. Это будет нелегко, принимая во внимание масштаб разрушений, которые она может учинить. Тахион и американские тузы помогут ему. Не могут не помочь. Под ложечкой у него засосало. Рискованно строить планы с расчетом на незнакомых людей, но разве имелся другой выход?
– Интересно, с чего это она вдруг? – спросил Дэнфорт так тихо, что его слова были едва слышны.
Джи-Си обернулся к нему:
– Обезьяна посмотрела сначала на камеры, потом на мисс Симмз. Такое впечатление, что в мозгу у нее что-то щелкнуло и она вышла из ступора.
– Если с Робин что-нибудь случится, я себе этого не прощу. – Мужчина уставился в грязный пол автомобиля. – Не прощу.
– Значит, нам всем нужно очень постараться и сделать так, чтобы с ней ничего не случилось, – сказала Пола. – Верно?
– Ну да, – вяло отозвался Дэнфорт.
– Не забывай, – она похлопала его по плечу, – это красавица губит чудовище[53]. А не наоборот.
– Надеюсь, нам удастся уладить ситуацию так, чтобы и красавица, и чудовище остались живы. – Джаявардене развернулся обратно и вновь взглянул на дорогу. Впереди уже виднелись здания Ратнапуры. – Когда подъедете к городу, сбавьте скорость. Я скажу вам, куда ехать.
Он хотел сообщить военным о положении дел и затем вернуться в Коломбо. Жаль, ночью ему почти не удалось поспать. Джаявардене откинулся на спинку сиденья. Сегодняшняя работа грозила затянуться не только на завтра, но и на послезавтра тоже.

До Коломбо они добрались чуть за полдень и отправились прямиком к дому Джи-Си, большому строению с белыми оштукатуренными стенами и красной черепичной крышей. Даже когда его жена была еще жива, места там было куда больше, чем требовалось им обоим. Теперь он болтался в нем, как кокос в пустой корзине.
Джаявардене позвонил на работу и узнал, что делегация американских тузов уже прибыла и остановилась в гостинице «Галедари Меридиен». Устроив Дэнфорта и Полу, он отправился в молельню в саду и вновь дал обет соблюдать Пять Заповедей[54]. Затем торопливо облачился в чистую белую рубаху и брюки и проглотил несколько горсточек холодного риса.
– Куда вы идете? – поинтересовалась Пола, заметив его у двери.
– Поговорить с доктором Тахионом и американцами об обезьяне. – Он покачал головой, увидев, что она поднялась с дивана. – Вам сейчас лучше отдохнуть. Как только что-нибудь выяснится, я обязательно позвоню вам.
– Ладно.
– Ничего, если мы слегка перекусим?
Дэнфорт уже распахнул дверцу холодильника.
– Конечно-конечно. Чувствуйте себя как дома.
Улицы были запружены машинами, даже Си-Бич-роуд, по которой Джаявардене велел шоферу ехать. Кондиционер в машине был неисправен, и его чистая одежда пропиталась потом еще на полдороге к отелю.
Шофер кинокомпании – его звали Сол – свернул к обочине перед «Галедари Меридиен», как вдруг мотор заглох. Сол несколько раз повернул ключ в замке зажигания, но слышались лишь щелчки.
– Смотрите! – Джи-Си указал на отель.
Слон! Зрелище довольно обыденное, если не считать того, что этот парил в воздухе. На спине у него сидел мускулистый красавец. Большие слоновьи уши были расправлены и, казалось, помогали его обладателю управлять полетом.
На улице быстро собралась толпа; люди тыкали пальцами в тузов, которые предпочли такой способ передвижения. Джаявардене быстро зашагал к главному входу в отель, протиснулся мимо швейцара, который сидел прямо на тротуаре и качал головой, и нырнул в мрак вестибюля. Персонал отеля деловито зажигал свечи и успокаивал посетителей в баре и ресторане.
– Официант, несите эти напитки сюда, – послышался мужской голос из бара.
Джи-Си постоял, давая глазам привыкнуть к тусклому освещению, потом осторожно двинулся к бару, на ходу вытирая покрытый испариной лоб.
Они заняли одну из кабинок – здоровяк с темной окладистой бородой в синем костюме-тройке, явно сшитом у дорогого портного; его собеседник, восседавший на стуле с таким видом, словно это был трон. Оба мужчины показались ему смутно знакомыми, но женщину, у которой черное платье с блестками едва прикрывало прозрачную грудь, он узнал сразу и поспешно отвел взгляд. От игры света на ее костях и мышцах становилось не по себе.
– Прошу прощения, – сказал он, приблизившись к ним. – Меня зовут Джи-Си Джаявардене. Я из министерства внутренних дел.
– И что же вам надо?
Толстяк вытащил из коктейля насаженную на шпажку вишенку и принялся перекатывать ее между большим и указательным пальцами холеной руки. Второй мужчина с улыбкой поднялся и пожал Джаявардене руку. Жест был отработан – рукопожатие политика, отточенное годами практики.
Я сенатор Грег Хартманн. Рад знакомству.
– Спасибо, сенатор. Надеюсь, ваше плечо заживает.
Джаявардене читал о ранении сенатора в газетах.
– Все было далеко не так страшно, как это представила пресса. – Хартманн бросил взгляд в противоположный угол кабинки. – Вон тот господин, который мучает вишенку, – Хирам Уорчестер. А даму зовут…
– Кристалис, если не ошибаюсь. – Джи-Си склонил голову. – Не возражаете, если я присоединюсь к вам?
– Разумеется, – кивнул сенатор. – Чем мы можем вам помочь?
Джаявардене уселся рядом с Хирамом, чье тучное тело частично закрывало от него Кристалис. Чем дольше он смотрел на эту женщину, тем больше не по себе ему становилось.
– Произошло несколько событий. Кстати, куда направляются сейчас Слонодевочка и тот, второй человек?
– Ловить обезьяну, разумеется. – Хирам взглянул на него с таким выражением, с каким смотрят на докучливого родственника. – И спасать девушку. Мы только что узнали об этом. Ловля этой твари уже стала чем-то вроде традиции. – Помолчав, он добавил: – У тузов.
– Мне кажется, Слонодевочке и одному мужчине с этим не справиться.
– Тот мужчина, который был с ней, это Джек Браун. – Произношение у Кристалис было скорее британское, чем американское. – Золотой Мальчик. Он может справиться почти со всем, включая и гигантскую обезьяну. Хотя в последнее время он почти не отдыхает. Его сияние слегка потускнело. – Она подтолкнула Хирама локтем. – Тебе не кажется?
– Меня лично не интересует, что происходит с мистером Брауном. – Толстяк крутил в пальцах красную пластиковую шпажку из коктейля. – И, думаю, наши чувства взаимны.
Хартманн кашлянул.
– По крайней мере, они должны спасти актрису. Это упростит дело для вашего правительства.
– Да. Надо надеяться. – Джи-Си комкал полотняную салфетку. – Но подобная операция требует тщательного планирования.
– Это точно, они сорвались почти без подготовки, – заметила Кристалис, потягивая бренди.
Джаявардене показалось, что он заметил в глазах сенатора озорную искорку, но решил приписать это освещению.
– Не подскажете, где мне искать доктора Тахиона?
Хирам и Кристалис дружно рассмеялись. Хартманн остался невозмутим и бросил на них укоризненный взгляд.
– Он сейчас занят… с горничной.
Кристалис знаком подозвала официанта и указала на свой бокал.
– Если что-нибудь и поможет Тахиону справиться со своим горем, это женщины. Сейчас нашего доброго доктора нельзя беспокоить. – Хирам сжал руку в кулак. – Уловили намек?
– Может, передать ему что-нибудь? – Сенатор словно не слышал слов Уорчестера.
Вытащив бумажник из змеиной кожи, помощник министра передал Хартманну свою визитную карточку.
– Пожалуйста, попросите его как можно скорее связаться со мной. Возможно, до конца дня я буду занят, но он может позвонить мне домой – вот, самый нижний номер.
– Я сделаю все, что смогу, – пообещал тот и поднялся, чтобы снова пожать Джаявардене руку. – Надеюсь, мы с вами еще увидимся до нашего отъезда.
– Приятно было познакомиться, – кивнула Кристалис.
Ему показалось, что женщина улыбается. Джи-Си двинулся к выходу, но остановился как вкопанный при виде необычной пары. Мужчина лет под сорок, высокий, мускулистый и светловолосый, нес на плече камеру. Его спутница оказалась столь же ослепительно красивой, как и на тех ее фотографиях, что ему доводилось видеть. На Соколицу Джаявардене с удовольствием посмотрел бы подольше. Он отошел в сторону, пропуская их к кабинке.
Когда он выходил, в вестибюле все еще зажигали свечи и лампы.

Договориться, чтобы ему дали вертолет, когда обезьяна разгуливала на свободе, было нелегко, но начальник базы был у него в долгу. Пилот со шлемом под мышкой уже ждал Джаявардене на взлетном поле. Это был смуглокожий тамил – армия приводила в действие план по сплочению вооруженных сил. Сам вертолет представлял собой громоздкую допотопную модель, начисто лишенную обтекаемой грации новых штурмовиков. На металлических боках стальной птицы облупилась оливковая краска, шасси тоже выглядели довольно жалко.
Джи-Си кивнул пилоту и обратился к нему по-тамильски:
– Я просил, чтобы на борту установили мегафон.
– Все готово, сэр.
Пилот открыл дверцу и забрался в кабину. Джаявардене последовал его примеру.
Молоденький тамил начал сверяться с картой проверки – щелкал рычажками, окидывал взглядом шкалы.
– Ни разу в жизни не летал на вертолете, – признался его пассажир, пристегивая ремень безопасности. Он натянул ремень, пробуя его на крепость, и без восторга отметил, что тот расползается по краям.
Молодой человек пожал плечами и натянул шлем, затем завел двигатель, взялся за ручку управления и включил винт. Лопасти с шумом завращались, и вертолет медленно поднялся в небо.
– Куда летим, сэр?
– В направлении Ратнапуры и Адамова Пика. – Он кашлянул. – Будем искать человека на летающем слоне. Это американские тузы.
– Хотите вступить с ними в бой, сэр? – Тон пилота был холодным и деловитым.
– Нет. Нет, ни в коем случае. Будем просто наблюдать за ними. Они преследуют сбежавшую обезьяну.
Тамил глубоко вздохнул и кивнул, затем включил радио.
– База, это Тень Один. Что слышно о летающем слоне? Прием.
Возникла заминка, послышалось шуршание помех, потом база ответила:
– По донесениям, ваша цель направляется от Коломбо точно на восток. Приблизительная скорость – сто пятьдесят километров в час. Прием.
– Вас понял. Отбой.
– Надеюсь, мы успеем найти их раньше, чем они обнаружат обезьяну. Думаю, они толком не знают, где искать, но у нас не такая большая страна. – Джаявардене указал на темные тучи впереди по курсу. В тот же миг сверкнула молния. – А в такую непогоду летать не опасно?
– Не опасно. Думаете, у этих американцев хватит глупости лететь прямо в грозу? – Он направил вертолет к узкому просвету в стене туч.
– Сложно сказать. Я не знаю этих людей. Впрочем, им уже приходилось иметь дело с этим существом.
Джи-Си посмотрел вниз. Местность, над которой они летели, неуклонно становилась выше. Там и сям среди джунглей мелькали чайные и рисовые поля и водохранилища. С воздуха затопленные рисовые плантации походили на осколки разбитого зеркала, сметенные в кучу так, что они почти касались друг друга.
– Впереди что-то виднеется, сэр.
Пошарив под креслом, пилот передал ему бинокль. Джаявардене взял его, протер линзы полой рубахи и взглянул в том направлении, куда указывал молодой человек, затем настроил изображение на резкость. Человек на слоне!
– Это они. – Джи-Си опустил бинокль на колени. – Подберитесь на такое расстояние, чтобы они нас услышали. – Он взял мегафон и включил его.
– Есть, сэр.
Тузы, судя по всему, их пока не заметили. Джаявардене, выкрутив регулятор громкости почти до предела, высунул мегафон из окна. Между тем над верхушками деревьев показались плечи и голова гигантской обезьяны. А вот и Робин. Шимпанзе ободрал листву с кроны дерева и усадил женщину в развилку между двумя голыми ветками.
– Слонодевочка! Мистер Браун! – Прозвище Золотой Мальчик показалось ему не подходящим для взрослого мужчины. – Меня зовут Джаявардене. Я – чиновник шри-ланкийского правительства. Вы меня понимаете?
Он медленно и тщательно выговаривал каждое слово. Мегафон вибрировал в его потной ладони.
Джек Браун помахал рукой и кивнул. Чудище задрало голову и оскалилось.
– Спасите девушку, если сумеете, только не трогайте обезьяну. – В кабине вертолета слова Джаявардене казались почти нечленораздельными, но Браун показал ему большой палец – понял! – Мы будем поблизости!
Обезьяна наклонилась, сграбастала пригоршню грязи и слепила из нее комок. Взревев, она запустила комком в тузов. Летающая слониха уклонилась от него. Импровизированный снаряд продолжил набирать высоту. Джаявардене увидел, что он вот-вот попадет в их вертолет, и изо всех сил вцепился в сиденье. Комок ударил железную птицу в бок. Вертолет завертелся, но пилот быстро справился с управлением и резко набрал высоту.
– Лучше держаться подальше, – сказал он, убеждаясь, что все еще хорошо видит обезьяну. – Не пролети этот комок такое расстояние, думаю, нас бы уже здесь не было.
– Да уж.
Джаявардене медленно выдохнул и утер лоб. На стекло начали падать редкие капли дождя.
Слонодевочка отлетела ярдов на пятьдесят от обезьяны и снизилась до уровня деревьев. Браун спрыгнул с нее и исчез в подлеске. Слониха опять набрала высоту и затрубила, снова возвращаясь к исполину. Тот зарычал и забарабанил кулачищами по груди – звуки напоминали подземные взрывы.
Противостояние продлилось минуту или две, затем обезьяна пошатнулась и едва не упала навзничь. Слонодевочка стремительно спикировала к женщине на верхушке дерева. Шимпанзе замахал ручищами, и летающая слониха метнулась прочь.
– Он попал по ней? – спросил Джаявардене пилота. – Может, нам надо вмешаться?
– Вряд ли мы можем помочь. Разве что отвлечем его. Но тогда мы рискуем быть сбитыми.
Тамил зажал ручку управления между коленями и обтер о штаны вспотевшие ладони.
Обезьяна взревела и нагнулась за чем-то. Когда она распрямилась, в кулаке у нее барахтался Джек Браун, пытаясь разжать исполинские пальцы. Обезьяна поднесла его к разинутой пасти.
– Нет! – простонал Джаявардене и отвернулся.
Зверь снова взревел, и Джи-Си нашел в себе силы взглянуть в окно. Шимпанзе вытирал рот, а Браун, с виду целый и невредимый, уперся спиной в его пальцы и обеими руками пытался отвести в сторону большой палец. Чудище взмахнуло рукой, как подающий в бейсболе, и Золотой Мальчик кувырком полетел в воздух. Через несколько секунд и несколько сотен ярдов он приземлился в джунглях.
Пилот некоторое время сидел с приоткрытым ртом, потом развернул вертолет и направил его к тому месту, куда упал Браун.
– Эта тварь пыталась его сожрать, но он не поддался. Думаю, он выбил этому чудовищу зуб.
Слонодевочка полетела за ними. Обезьяна сняла Робин с дерева и, издав последний победоносный вопль, снова вперевалку зашагала сквозь джунгли. Джаявардене принялся высматривать сломанные верхушки деревьях в поисках туза.
Дождь полил сильнее, и пилот включил стеклоочистители.
– Вот он!
Браун взбирался по высокой кокосовой пальме. Одежда на нем была разорвана в клочья, но сам он, судя по всему, не пострадал. Слонодевочка подлетела к пальме, обвила Джека хоботом и посадила к себе на спину. Он пригнулся и взялся за ее уши.
– Следуйте за нами, – сказал Джи-Си в мегафон. – Мы выведем вас к авиабазе. Вы целы, мистер Браун?
Золотой Мальчик снова показал большой палец, однако на этот раз – не глядя на них.
Несколько минут Джаявардене не произносил ни слова. Быть может, его видение оказалось неправдой. Этот зверь казался таким злобным. Обычного человека его зубы перемололи бы в порошок. Нет. Сон должен быть правдой. Он не может впустить в свою душу сомнение, или у обезьяны не останется никакой надежды.
Обгоняя грозовой фронт, они полетели в Коломбо.

Джаявардене медлил перед дверью Тахиона. Когда инопланетянин позвонил, он уже спал. Доктор извинился за столь долгое промедление и принялся перечислять причины. Джи-Си прервал его и спросил, нельзя ли ему прийти прямо сейчас. Согласие, без особого энтузиазма, было получено.
Он постучался и стал ждать, потом снова поднял руку, но в этот миг за дверью послышались шаги. Тахион открыл – в белой рубахе с буфами и голубых бархатных панталонах, подпоясанных широким алым кушаком.
– Мистер Джаявардене? Входите, пожалуйста.
Такисианин уселся на кровать под картиной, изображающей водопад Данхинда. Шляпа с алым пером была брошена на прикроватном столике рядом с начатой тарелкой риса.
– Вы – тот самый Джаявардене, который был в вертолете? Радха рассказывала мне о вас.
– Да. – Джи-Си опустился в кресло рядом с кроватью. – Надеюсь, мистер Браун не пострадал.
– Разве что его и без того уже потрепанная гордость. – Тахион на миг прикрыл глаза, словно пытаясь собраться с силами, затем вновь открыл их. – Пожалуйста, скажите, чем я могу вам помочь.
– Военные собираются завтра напасть на обезьяну. Мы должны остановить их и сами поймать животное. – Джаявардене потер глаза. – Но я начал не с того. Военные имеют дело с грубой действительностью. Но вы, доктор, работаете со сверхъестественным каждый день. Мы с вами не знакомы, но я нахожусь в таком положении, что вынужден вам довериться.
Доктор распрямил плечи.
– Я провел большую часть здешней жизни в попытках заслужить доверие других. Хотелось бы мне верить, что я его добился. Но вы говорите, что мы должны остановить военных и сами задержать обезьяну. Почему? У них лучшее снаряжение…
Джи-Си прервал его.
– Если я правильно понимаю, вирус не поражает животных.
– Я знаю, что вирус не поражает животных. – Тахион тряхнул огненными кудрями. – Я сам участвовал в его разработке. Каждому ребенку известно… – Он прикрыл рот. – Да простят меня предки. – Он сполз с кровати и подошел к окну. – Двадцать лет он был у меня под носом, а я ничего не видел. Из-за моей собственной глупости и слепоты я приговорил живое существо к пожизненному аду. Я не заслуживаю доверия.
Сжав виски руками, он продолжил самобичевание.
– Прошу прощения, – не выдержал Джаявардене. – Мне кажется, ваши силы можно употребить на более полезные цели, если приложить их к нашим насущным задачам. Я не хотел вас обидеть, доктор, – добавил он, ощутив всю глубину терзавшего такисианина чувства вины.
– Нет. Нет, конечно. Мистер Джаявардене, откуда вы узнали?
– Среди нашего народа вирус затронул немногих. Я – один из этой горстки. Наверное, я должен благодарить судьбу, что остался жив и здоров, но жаловаться – в природе человека. Я получил способность видеть будущее. В видениях всегда присутствует какое-то место или известный мне человек, а также я сам. И они такие подробные и яркие. – Он покачал головой. – В самом последнем из них я увидел истинную сущность обезьяны.
Тахион снова уселся на кровать.
– Чего я не понимаю, так это примитивности поведения, которое демонстрирует это существо.
– Я уверен, мы найдем почти все ответы на наши вопросы, когда оно снова превратится в человека.
– Разумеется. Разумеется. – Доктор снова вскочил с кровати. – Да, о вашей способности. Временное смещение когнитивного «я» в состоянии сна. Именно это и имело в виду мое семейство, создавая вирус. Нечто такое, что превосходит известные физические значения. Поразительно.
Джаявардене пожал плечами.
– Да, поразительно. Но я с радостью сложил бы со своих плеч это бремя. Я хочу видеть будущее так, как его видят все – из настоящего. Эта… способность нарушает естественный ход жизни. Когда обезьяне будет возвращен прежний вид, я намерен совершить паломничество на Шри-Пада. Быть может, посредством духовного очищения мне удастся избавиться от нее.
– В моей клинике мне удалось добиться некоторых успехов в борьбе с последствиями вируса. – Тахион крутил свой кушак. – Конечно, процент успешных случаев не так высок, как мне бы хотелось. Вам решать, идти на этот риск или нет.
– Сначала нам нужно разобраться с обезьяной. После этого мой путь может стать более ясным.
– Если бы у нас было побольше времени, – пожаловался такисианин. – По графику послезавтра мы должны вылететь в Таиланд. Это практически лишает нас права на ошибку. К тому же мы не можем в полном составе отправиться на охоту за обезьяной.
– В любом случае, не думаю, чтобы правительство это допустило – из-за сегодняшнего провала. Чем меньше ваших людей мы задействуем, тем лучше.
– Согласен. Порой мне начинает казаться, что все мы страдаем от какого-то всепроникающего безумия. В особенности Хирам. – Тахион подошел к окну и открыл жалюзи. На горизонте блеснула молния, на краткий миг озарив стену грозовых облаков. – По всей видимости, мне придется участвовать в этом маленьком приключении. Радха обеспечит мне маневренность. Она наполовину индианка. В последнее время, если не ошибаюсь, между вашей страной и Индией возникали некоторые трения?
– К сожалению, это так. Индийцы поддерживают тамилов, поскольку их объединяет культурное наследие. Сингальское большинство рассматривает их действия как поддержку «Тамильских тигров», террористической группировки. – Джи-Си опустил глаза. – В этом конфликте ни одного победителя, зато проигравших – хоть отбавляй.
– Значит, нам нужно сочинить какую-нибудь правдоподобную историю. Например, что Радха уехала из страны из опасения за свою жизнь. Она может дать нам ответ и на некоторые другие вопросы. – Тахион закрыл жалюзи. – Какое оружие будет использовано против обезьяны?
– Два звена вертолетов. Первое будет оборудовано стальными сетями. Второе, если понадобится, будет составлено из полностью вооруженных штурмовиков.
– Сможете провести нас на их базу до того, как второе звено поднимется в воздух? – Тахион потер руки.
– Может быть. Да, пожалуй, смогу.
– Хорошо. – Такисианин улыбнулся. – И, мистер Джаявардене, в свое оправдание могу сказать, что я в своей жизни сделал немало: основал клинику, участвовал в подавлении волнений во время нашествия Роя…
Джи-Си не дал ему договорить.
– Доктор, вы не должны оправдываться передо мной.
– Зато я должен оправдаться перед ним.

Они остановили машину за пару миль от ворот, чтобы Радха смогла спрятаться в багажник. Джаявардене глотнул чаю из пластикового стаканчика. Настой был крепкий, медно-рыжий и очень горячий, что в предрассветной прохладе оказалось очень кстати. Дорога, ведущая на базу, была ухабистая, и он предусмотрительно не стал наливать стакан до краев. Внутри у него засела холодная боль, разогнать которую не смог даже чай. Как бы все ни обернулось, даже при самом благоприятном исходе событий, он будет вынужден уй