Патрик Ротфусс « СТРАХИ МУДРЕЦА » Книга 1

 


Патрик Ротфусс « СТРАХИ МУДРЕЦА » Книга 1






  • ГЛАВА 26
  • ГЛАВА 27
  • ГЛАВА 28
  • ГЛАВА 29
  • ГЛАВА 30
  • ГЛАВА 31
  • ГЛАВА 32
  • ГЛАВА 33
  • ГЛАВА 34
  • ГЛАВА 35
  • ГЛАВА 36
  • ГЛАВА 37
  • ГЛАВА 38
  • ГЛАВА 39
  • ГЛАВА 40
  • ГЛАВА 41
  • ГЛАВА 42
  • ГЛАВА 43
  • ГЛАВА 44
  • ГЛАВА 45
  • ГЛАВА 46
  • ГЛАВА 47
  • ГЛАВА 48
  • ГЛАВА 49
  • ГЛАВА 50
  • ГЛАВА 51
  • ГЛАВА 52
  • ГЛАВА 53
  • ГЛАВА 54
  • ГЛАВА 55
  • ГЛАВА 56
  • ГЛАВА 57
  • ГЛАВА 58
  • ГЛАВА 59
  • ГЛАВА 60
  • ГЛАВА 61
  • ГЛАВА 62
  • ГЛАВА 63
  • ГЛАВА 64
  • ГЛАВА 65
  • ГЛАВА 66
  • ГЛАВА 67
  • ГЛАВА 68
  • ГЛАВА 69
  • ГЛАВА 70
  • ГЛАВА 71
  • ГЛАВА 72
  • notes
  • Патрик Ротфусс
    СТРАХИ МУДРЕЦА
    Книга 1

    Моим терпеливым поклонникам — за то, что читают мой блог и говорят, что им хотелось бы видеть в идеальной книге, даже если это займет больше времени.
    Моим толковым бета-читателям — за их бесценную помощь и терпение, с каким они относятся к моей параноидальной скрытности.
    Моему замечательному агенту — за то, что отгоняет от моих дверей разных волков.
    Моему мудрому редактору — за то, что мне дали время и возможность написать книгу, которой можно гордиться.
    Моим любящим родным — за то, что поддерживают меня и не устают напоминать, что время от времени стоит все же выходить из дома.
    Моей понимающей подруге — за то, что не бросает меня, когда я становлюсь жутким и невыносимым от бесконечной вычитки.
    И моему милому малышу — за то, что любит своего папочку, несмотря на то что мне все время приходится бросать его и садиться работать — даже когда нам так здорово вместе, даже когда мы разговариваем об уточках.

    ПРОЛОГ
    ТРЕХЧАСТНАЯ ТИШИНА

    Близился рассвет. Трактир «Путеводный камень» погрузился в тишину, и складывалась эта тишина из трех частей.
    Самой заметной частью было пустое, гулкое до эха молчание, порожденное несколькими причинами. Будь сегодня гроза, капли дождя стучали бы по крыше и шелестели в лозах селаса за трактиром. Урчал и грохотал бы гром, и гром прогнал бы тишину по дороге, точно опавшие осенние листья. Если бы в трактире ночевали путники, они бы сейчас ворочались и потягивались у себя в комнатах, разгоняя тишину, как тускнеющие, полузабытые сны. Играй здесь музыка… Нет, вот уж музыки точно не было. Так что в воздухе висела тишина.
    В трактире черноволосый мужчина мягко прикрыл за собой заднюю дверь. В кромешной темноте он пробрался через кухню, через зал, спустился по лестнице в подвал. Наученный долгим опытом, он непринужденно переступал расшатавшиеся доски, которые могли бы скрипнуть или застонать под его весом. Его осторожные шаги отдавались в тишине лишь чуть слышным «Топ. Топ. Топ…». Этим он добавлял к царящему в трактире молчанию, большому и гулкому, свое, маленькое и пугливое. Получался своего рода сплав, контрапункт.
    Третью тишину уловить было не так легко. Пожалуй, если вслушиваться достаточно долго, вы ощутили бы ее в холоде оконного стекла и в гладких оштукатуренных стенах комнаты трактирщика. Тишина таилась в черном сундуке, стоящем в ногах узкой и жесткой кровати. Она пряталась в руках человека, который неподвижно лежал на кровати, глядя в окно на первый бледный проблеск наступающей зари.
    У человека были рыжие волосы — совершенно рыжие, словно пламя. Темные глаза безучастно смотрели в пространство, и лежал он с безропотным видом того, кто давно утратил всякую надежду заснуть.
    Трактир «Путеводный камень» принадлежал ему, и третья тишина тоже. Неудивительно, что тишина эта была самой большой из трех: она окутывала две первые, поглощала их — бездонная и безбрежная, словно конец осени, и тяжелая, как обкатанный рекой валун. То была терпеливая покорность срезанного цветка — молчание человека, ожидающего смерти.

    ГЛАВА 1
    ЯБЛОКО И БУЗИНА

    Баст стоял, облокотившись на длинную стойку красного дерева. Ему было скучно.
    Окинув взглядом пустой зал, он вздохнул, порылся, нашел чистую белую тряпочку. И со скорбным видом принялся протирать стойку.
    Через некоторое время Баст подался вперед и прищурился, вглядываясь в какое-то незаметное пятнышко. Он поскреб его ногтем и нахмурился: палец оставил на стойке маслянистое пятно. Баст наклонился, дыхнул на полированную поверхность и протер ее. Потом задумался, старательно подышал на дерево и написал на получившемся пятне бранное слово.
    Баст отшвырнул тряпку и прошел между пустых столов и стульев к широким окнам. И надолго застыл у окна, глядя на немощеную дорогу, разрезающую городок пополам.
    Потом вздохнул и принялся расхаживать по комнате. Двигался он с небрежной грацией танцора и великолепной непринужденностью кота. Однако, когда он запускал пальцы в свои черные волосы, жест выдавал тревогу. Голубые глаза непрестанно шарили по комнате, будто искали выход. Будто искали здесь что-то, чего они не видели сотню раз до того.
    Но нет, ничего нового тут не было. Пустые столы и стулья. Пустые табуреты у стойки. На прилавке за стойкой две огромные бочки — одна для виски, другая — для пива. Между бочками — целая батарея бутылок всех цветов и форм. А над бутылками висел меч.
    Взгляд Баста упал на бутылки. Он пристально, задумчиво осмотрел их, потом зашел за стойку и достал тяжелую глиняную кружку.
    Баст глубоко вздохнул, указал пальцем на первую бутылку в нижнем ряду и заговорил нараспев, отсчитывая бутылки:
    Клен, калитка,
    Тишина,
    Пламя, пепел,
    Бузина!

    Считалочка закончилась на приземистой зеленой бутылке. Баст выкрутил пробку, неспешно пригубил бутылку и скривился. Его передернуло. Он поспешно поставил бутылку на место и взял вместо нее другую, красную и пузатую. Пригубил ее, задумчиво вытер влажные губы, кивнул и щедро плеснул себе в кружку.
    Потом указал на следующую бутылку и снова принялся считать:
    Прялка, прядь,
    Луна в ночи,
    Ивы, окна,
    Свет свечи.

    На этот раз ему выпала прозрачная бутылка с бледно-желтой жидкостью внутри. Баст выдернул пробку и щедро плеснул в кружку, не потрудившись попробовать. Отставив бутылку в сторону, он взял кружку и принялся яростно ее трясти. Потом отхлебнул. Расплылся в улыбке, ткнул пальцем в следующую бутылку, отчего она тоненько звякнула, и опять завел свою считалочку:
    Путник, пиво,
    Камень, кладь,
    Ветер, воды…

    Тут скрипнула половая доска, Баст вскинул голову и широко улыбнулся.
    — С добрым утром, Реши!
    Рыжеволосый трактирщик стоял у лестницы. Он отряхнул длиннопалыми руками чистый фартук и рукава рубашки.
    — Что, гость еще не встал?
    Баст мотнул головой.
    — Не шуршит, не шевелится!
    — Ну, ему нелегко пришлось за последние два дня, — сказал Коут. — Должно быть, оно его догнало…
    Он осекся, задрал голову, принюхался.
    — Ты что, пил, что ли?
    Вопрос был задан скорее с любопытством, чем в порядке обвинения.
    — Да нет, — ответил Баст.
    Трактирщик приподнял бровь.
    — Я дегустировал, — пояснил Баст, сделав ударение на последнем слове. — Надо же сначала продегустировать, а потом уже пить.
    — Ага, — сказал трактирщик. — Собирался пить, стало быть.
    — Ну да, клянусь малыми богами, — ответил Баст. — Я собирался напиться. А что тут еще делать-то?
    Баст достал кружку из-под стойки и заглянул в нее.
    — Я рассчитывал на бузину, а мне досталась какая-то дыня…
    Он задумчиво поболтал кружку.
    — И что-то пряное.
    Он отхлебнул еще и задумчиво сощурился.
    — Корица? — спросил он, окинув взглядом ряды бутылок. — А что, бузины у нас совсем не осталось?
    — Где-то должна была быть, — ответил трактирщик, не потрудившись взглянуть на бутылки. — Погоди минутку, Баст. Послушай меня. Нам нужно поговорить о том, что ты сделал вчера вечером.
    Баст застыл.
    — А что я сделал, Реши?
    — Остановил ту тварь из Маэля, — сказал Коут.
    — А-а! — Баст вздохнул с облегчением и небрежно махнул рукой. — Я ее просто задержал, Реши. Только и всего.
    Коут покачал головой.
    — Ты понял, что это не просто безумец. Ты пытался нас предупредить. И если бы не твое проворство…
    Баст нахмурился.
    — Да какое там проворство, Реши? Шепа-то она прикончила!
    Он посмотрел на свежевыскобленные доски у стойки.
    — А Шеп мне нравился.
    — Все остальные будут думать, что нас спас ученик кузнеца, — сказал Коут. — И, пожалуй, оно так к лучшему. Но я знаю, как было дело. Если бы не ты, тварь перебила бы тут всех.
    — Ой, Реши, ну, это неправда, — сказал Баст. — Ты бы ее прикончил, как цыпленка. Я просто успел первым.
    Трактирщик только рукой махнул.
    — Я всю ночь лежал и думал, — сказал он. — Думал о том, что можно сделать, чтобы тут стало поспокойнее. Ты когда-нибудь слышал «Охоту Белых Всадников»?
    Баст усмехнулся.
    — Реши, эта песня была нашей прежде, чем стала вашей!
    Он набрал в грудь воздуху и пропел нежным тенором:
    Одежда грозных всадников, как кони их, бела,
    И светлый лук у каждого привешен у седла,
    Мечи блестят в руках у них, из серебра клинки,
    Зеленые и красные на головах венки.

    (Стихи в переводе Вадима Ингвалла Барановского)
    Трактирщик кивнул.
    — Те самые строки, о которых я и думал. Сумеешь управиться с этим, пока я тут все приготовлю?
    Баст с энтузиазмом закивал и буквально рванулся прочь, но замер в дверях кухни.
    — А вы без меня не начнете? — с тревогой осведомился он.
    — Мы начнем сразу, как только наш гость позавтракает и будет готов, — ответил Коут, и, увидев, как изменилось лицо его ученика, немного смягчился. — В общем и целом, думаю, пара часов у тебя в запасе есть.
    Баст посмотрел в дверной проем, потом снова обернулся.
    Трактирщик чуть заметно усмехнулся.
    — И я позову тебя прежде, чем мы начнем.
    Он помахал рукой.
    — Ступай, ступай!
    * * *
    Человек, называвший себя Коутом, взялся за обычные утренние дела. Он двигался как заведенный, точно телега, катящаяся по наезженной колее.
    Сначала хлеб. Он на глазок отсыпал муку, сахар, соль, не трудясь отмерять. Плеснул закваски из горшка, стоящего в кладовке, замесил тесто и оставил его подходить. Выгреб золу из кухонной печи и разжег огонь.
    Потом перешел в общий зал и разложил дрова в черном каменном камине, вытянувшемся вдоль северной стены, выгребя предварительно золу. Накачал воды, помыл руки, вытащил из погреба кусок баранины. Наколол свежей растопки, натаскал дров, осадил поднимающееся тесто, подвинул квашню поближе к разогревшейся печке.
    И вдруг оказалось, что делать больше нечего. Все было готово. Все было чисто и расставлено по местам. Рыжеволосый человек стоял за стойкой, и его взгляд, устремленный куда-то вдаль, медленно возвращался обратно, фокусируясь на том, что было здесь и сейчас, на обстановке в трактире.
    Взгляд человека упал на меч, что висел на стене над бутылками. Меч был не особенно красив, не украшен насечками и узорами и вообще не бросался в глаза. Можно сказать, что он выглядел угрожающе. Как высокий обрыв. Серый клинок без изъянов, холодный на ощупь. И острый, как осколок стекла. На черном дереве доски, где он висел, было вырезано одно-единственное слово: «Глупость».
    Трактирщик услышал тяжелые шаги на деревянном крыльце. Загремел засов, снаружи гаркнули: «Эгей!» — и забарабанили в дверь.
    — Минуточку! — отозвался Коут. Он торопливо подбежал к двери и повернул массивный ключ в блестящем латунном замке.
    На крыльце стоял Грейм. Он уже занес тяжелую руку, чтобы постучать еще раз. Когда он увидел трактирщика, его обветренное лицо расплылось в улыбке.
    — А Баст что, удрал нынче утром? — спросил он.
    Коут снисходительно усмехнулся.
    — Славный парнишка, — сказал Грейм, — только безалаберный малость. А я уж было подумал, что ты на сегодня закрыл лавочку.
    Он кашлянул и опустил глаза.
    — Я бы и не удивился…
    Коут сунул ключ в карман.
    — Да нет, открыто, все как обычно. Чем могу служить?
    Грейм перешагнул порог и кивнул на улицу, где стояла тележка с тремя кадками. Кадки были новехонькие, из бледного, свежеоструганного дерева, с блестящими металлическими ободьями.
    — Нынче ночью я понял, что мне не уснуть, вот и собрал последнюю кадку из тех, что ты заказывал. А еще я слышал, что Бентоны собираются нынче подвезти первые зимние яблоки.
    — Спасибо, что подсказал.
    — Яблочки славные, крепенькие, всю зиму пролежат!
    Грейм подошел к кадке и гордо постучал по стенке.
    — Чем еще перебить голод, как не зимним яблочком?
    Он лукаво взглянул на трактирщика и еще раз постучал по кадке.
    — Перебить, а? Как ты думаешь?
    Коут негромко охнул и потер лицо.
    Грейм хихикнул себе под нос и провел рукой по блестящим металлическим обручам.
    — Никогда еще не делал обручи латунные, а надо же, так хорошо вышло! Ты мне скажи, если они вдруг рассядутся. Я поправлю.
    — Я рад, что это не причинило особых хлопот, — сказал трактирщик. — А то в погребе-то сыро. Боюсь, как бы железо не проржавело через пару лет.
    Грейм кивнул.
    — Ну да, умно придумано, — сказал он. — Просто мало кто удосуживается загадывать так далеко вперед.
    Он потер руки.
    — Ты мне не подсобишь? Не хотелось бы уронить кадку и испортить тебе полы.
    Они взялись за кадки. Две из них отправились в погреб, третью утащили за стойку в кухню и водрузили в кладовке.
    Потом оба вернулись в общий зал, каждый по свою сторону стойки. Ненадолго воцарилась тишина. Грейм окинул взглядом пустой зал. У стойки стояло меньше табуретов, чем обычно, и на месте одного из столов зияло пустое пространство. В тщательно обустроенном трактире все это бросалось в глаза как выбитые зубы.
    Грейм отвел глаза от выскобленного пятна на полу возле стойки, сунул руку в карман и достал пару тусклых железных шимов. Рука у него почти не дрогнула.
    — Налей-ка мне пива, Коут, — хрипло сказал он. — Я понимаю, что рановато, но день впереди длинный. Я нынче Маррионам помогаю пшеницу возить.
    Трактирщик налил пива и молча протянул ему кружку. Грейм отхлебнул единым духом сразу полкружки. Глаза у него были красные.
    — Да, скверно дело обернулось, — сказал он, не глядя в глаза, и отхлебнул еще.
    Коут кивнул. «Скверно дело обернулось». Возможно, это и все, что скажет Грейм по поводу гибели человека, с которым он был знаком всю свою жизнь. Здешний народ знал о смерти все. Они сами резали скот. Они мерли от лихорадки, от падений, от загноившихся переломов. Смерть была все равно что неприятный сосед. Лучше не болтать о ней лишний раз, а не то того гляди услышит, да и заявится в гости.
    О смерти говорилось только в историях. Легенды об отравленных королях, о поединках, о древних войнах — это ничего, это было можно. Они рядили смерть в чужеземное платье и отсылали ее подальше от дверей родного дома. Загоревшаяся сажа в трубе, крупозный кашель — это было ужасно. Но суд над герцогом Гибеи или осада Энфаста — это дело другое. Эти истории были как молитвы, как заклинания-обереги, которые бормочет себе под нос припозднившийся прохожий. Как грошовые амулеты, которые люди покупают у коробейника, просто на всякий случай.
    — А долго он тут еще пробудет, этот писец? — тихо спросил Грейм, говоря в кружку. — А то мало ли, вдруг я надумаю чего записать…
    Он слегка нахмурился.
    — Папаша мой всегда звал это просто «доверенность». Никак не вспомню, как оно по-правильному-то называется.
    — Смотря о чем идет речь, — уверенно ответил трактирщик. — Если только о твоем добре, это называется «распоряжение имуществом». А если о чем-то еще, это называется «изъявление воли».
    Грейм изумленно приподнял бровь.
    — Ну, по крайней мере, я так слышал, — пояснил трактирщик, опуская глаза и протирая стойку чистой белой тряпочкой. — Писец упоминал что-то на этот счет…
    — Изъявление воли… — пробубнил Грейм в кружку. — Думаю, я просто попрошу его написать доверенность, а там уж как он ее официально назовет, так пусть и будет.
    Он поднял взгляд на трактирщика.
    — Думаю, найдутся и другие, кто захочет чего-то в этом роде. Времена-то нынче какие…
    На миг могло показаться, будто трактирщик раздраженно хмурится. Но нет, ничего подобного. Он стоял за стойкой таким же, как всегда, и лицо его сохраняло миролюбивое и дружелюбное выражение.
    Коут небрежно кивнул.
    — Он вроде говорил, что собирается открыть лавочку около полудня, — сказал он. — А то вчерашние события его несколько выбили из колеи. Так что, если кто вдруг явится раньше полудня, боюсь, ничего у них не выйдет.
    Грейм пожал плечами.
    — Да какая разница? Все равно до обеда в городке и десяти человек не останется.
    Он отхлебнул еще пива и посмотрел в окно.
    — День-то какой, все в поле будут!
    Трактирщик, похоже, чуть поуспокоился.
    — Он останется тут до завтра. Так что ломиться к нему прямо сегодня нужды нет. У него лошадь отобрали на Аббатсфорде, он теперь пытается добыть новую.
    Грейм сочувственно цыкнул зубом.
    — Вот не свезло так не свезло! Где ж теперь лошадь добудешь, когда уборка урожая в самом разгаре? Даже Картеру не найти замену Нелли после того, как этот паук напал на него у Старокаменного моста.
    Он покачал головой.
    — Все-таки как-то это неестественно, когда такое творится всего в трех километрах от твоего дома. Вот в былые времена…
    Грейм запнулся.
    — Господь и владычица, я говорю словно мой папаша!
    Он втянул подбородок и загудел басом:
    — «Вот в былые времена, когда я был юнцом, погода была как погода, а не как теперь! И мельник не придерживал весов, и люди не лезли не в свое дело!»
    Трактирщик грустно улыбнулся.
    — А мой отец говаривал, что пиво было слаще и на дорогах было меньше ухабов.
    Грейм тоже улыбнулся, но улыбка быстро исчезла. Он потупился, словно ему было не по себе от того, что он собирался сказать.
    — Коут, я знаю, что ты не местный. Это тяжело. Некоторые думают, будто чужак и утро от вечера не отличит.
    Он перевел дух, по-прежнему не глядя в глаза трактирщику.
    — Но мне кажется, ты знаешь много такого, чего другие не знают. У тебя вроде как кругозор шире.
    Он поднял голову. Взгляд у него был серьезный и усталый, под глазами залегли темные круги от недосыпа.
    — Что, неужто и впрямь все так плохо, как кажется в последнее время? Дороги поганые. Людей на них грабят. Да еще…
    Было заметно, что Грейм с трудом удержался, чтобы не взглянуть еще раз на пустое место на полу.
    — Налоги эти новые, жизни совсем не стало. Парни Грейденов вот-вот лишатся своей фермы. Паук этот опять же…
    Он отхлебнул еще пива.
    — Неужели действительно все так плохо? Или я просто старею, как мой папаша, и теперь все кажется горше по сравнению с теми временами, когда я был мальчишкой?
    Коут долго протирал стойку, словно ему не хотелось отвечать.
    — Я думаю, жизнь всегда плоха, не так, так эдак, — сказал он наконец. — Может быть, дело в том, что только мы, пожилые, способны это заметить.
    Грейм кивнул было, но тут же нахмурился.
    — Но ведь ты-то не пожилой, верно? Я все время об этом забываю.
    Он смерил рыжеволосого взглядом.
    — Ну, в смысле ты и ходишь как старик, и рассуждаешь как старик, но только ты не старик, верно? Могу поручиться, что ты вдвое меня моложе!
    Он прищурился, глядя на трактирщика.
    — Сколько тебе лет-то, а?
    Трактирщик устало улыбнулся.
    — Достаточно, чтобы чувствовать себя старым.
    Грейм фыркнул.
    — Ты слишком молод, чтобы кряхтеть и жаловаться. Тебе бы еще за бабами бегать и влипать в неприятности! Предоставь уж нам, старым пердунам, ныть о том, что мир нынче не тот и все идет насмарку!
    Старый плотник отодвинулся от стойки и повернулся к двери.
    — Я зайду сегодня поговорить с твоим писцом, когда у нас будет перерыв на обед. И не я один. Куча народу хочет обустроить свои дела официально, пока есть возможность.
    Трактирщик сделал глубокий вдох и медленно выпустил воздух.
    — Грейм!
    Плотник, уже взявшийся за ручку двери, обернулся.
    — Дело не только в тебе, — сказал Коут. — Дела действительно плохи, и нутром чую, что дальше будет хуже. Так что не вредно будет подготовиться к суровой зиме. И, быть может, позаботиться о том, чтобы суметь себя защитить, если дойдет до этого.
    Трактирщик пожал плечами.
    — Вот нутром чую.
    Грейм сурово поджал губы и угрюмо кивнул.
    — Что ж, рад, что не только мое нутро это чует.
    Потом заставил себя улыбнуться и принялся подворачивать рукава рубашки.
    — Однако, пока светит солнце, надо косить сено!
    * * *
    Вскоре заехали Бентоны с телегой поздних яблок. Трактирщик купил половину того, что они привезли, и весь следующий час занимался тем, что перебирал и сортировал яблоки.
    Самые зеленые и крепкие отправились в кадки в подвале. Заботливые руки трактирщика выложили их ровными рядами, пересыпая опилками, и заколотили крышки. Более спелые отправились в кладовку, а побитые и помятые пошли на сидр. Их порезали на четвертинки и покидали в огромное жестяное корыто.
    Пока рыжий перебирал и упаковывал яблоки, он выглядел спокойным и довольным. Но, если приглядеться, было заметно, что, хотя руки его были заняты, глаза смотрели куда-то в пространство. И хотя он был спокоен и даже улыбался, улыбка эта была безрадостной. Он не мурлыкал и не насвистывал за работой. И не пел.
    Управившись с переборкой, он поволок жестяное корыто через кухню к черному ходу. Стояло прохладное осеннее утро, за трактиром был маленький, уединенный тенистый садик. Коут вывалил четвертинки яблок в деревянный пресс и опустил массивную крышку на винте до тех пор, пока она не перестала свободно двигаться.
    Коут засучил длинные рукава рубахи выше локтей, ухватился длинными изящными руками за ручки пресса и принялся крутить. Крышка пошла вниз, сначала сдавливая, потом дробя яблоки. Повернуть — перехватить. Повернуть — перехватить.
    Если бы кто-то мог видеть Коута, он бы непременно заметил, что его руки не похожи на мясистые руки обычного трактирщика. Когда он тянул и толкал деревянные ручки, на предплечьях вздувались мышцы, тугие, как канаты. На коже виднелось множество накладывающихся друг на друга старых шрамов. Большинство из них — бледные и узкие, как трещинки на зимнем льду. Другие были багровые и злые, отчетливо выделявшиеся на бледной коже.
    Руки трактирщика толкали и тянули, толкали и тянули. Слышалось лишь мерное поскрипыванье дерева и дробный стук струйки сока, текущей в подставленное ведро. В этих звуках был ритм, но музыки не было, и взгляд трактирщика казался отстраненным и безрадостным, и его зеленые глаза сделались настолько бледными, что могли бы сойти за серые.

    ГЛАВА 2
    ОСТРОЛИСТ

    Хронист спустился в общий зал «Путеводного камня» со своим плоским кожаным портфелем на плече. Стоя в дверях, он нашел взглядом рыжеволосого трактирщика, который склонился над стойкой и усиленно корпел над чем-то.
    Хронист вошел в зал и кашлянул.
    — Извините, что я так заспался, — начал он. — Боюсь, что…
    Он запнулся, увидев, что находится на стойке.
    — Вы что, пирог печете?
    Коут, который деловито защипывал кромку, поднял голову.
    — Нет, пирожки. А что?
    Хронист открыл было рот, подумал и снова закрыл. Его взгляд метнулся к мечу, который висел на стене за стойкой, серый и безмолвный, потом к рыжеволосому человеку, который по-прежнему старательно защипывал пирожок.
    — И с чем же пирожки?
    — С яблоками.
    Коут выпрямился и принялся аккуратно накалывать готовые пирожки вилкой.
    — А вы знаете, как сложно испечь по-настоящему вкусные пирожки?
    — Вообще-то нет… — признался Хронист, потом с тревогой огляделся по сторонам. — А помощник ваш где?
    — Да бог знает, где его может носить, — сказал трактирщик. — А ведь это достаточно непросто. Я имею в виду, печь пирожки. Можете себе представить, оказывается, там столько тонкостей! Вот хлеб испечь несложно. Суп сварить несложно. Пудинги там всякие. А пирожки — это сложно. А ведь ни за что не подумаешь, пока сам не возьмешься их печь.
    Хронист неуверенно кивнул, не зная, чего от него ждут, сбросил с плеча портфель и уселся за ближайший столик.
    Коут вытер руки фартуком.
    — Когда давишь яблоки на сидр, потом остается такая влажная масса, знаете?
    — Мезга-то?
    — Мезга-а! — с глубоким облегчением повторил Коут. — Так вот как это называется! А что с ней делают после того, как весь сок отжат?
    — Ну, из виноградной мезги можно сделать слабое вино, — сказал Хронист. — Или масло, если ее у вас много. А яблочная мезга практически ни на что не годится. Можно использовать ее как удобрение или как мульчу, но и то и другое получается так себе. Обычно она идет на корм скоту.
    Коут кивнул. Лицо у него было задумчивым.
    — Вот и мне так казалось, что вряд ли ее просто выбрасывают. Здесь все идет в дело так или иначе. Мезга… — повторил он снова, как будто пробуя слово на вкус. — А то я уже два года мучаюсь, не могу узнать, как это называется.
    Хронист посмотрел на него озадаченно.
    — Да вы могли бы спросить у кого угодно, это все знают!
    Трактирщик нахмурился.
    — Ну, раз все это знают, значит, спрашивать мне было нельзя ни в коем случае!
    Где-то хлопнула дверь, послышался беззаботный, залихватский свист. В дверях кухни появился Баст, в руках у него топорщилась охапка ветвей остролиста, завернутая в белую простыню.
    Коут угрюмо кивнул и потер руки.
    — Отлично! Теперь мы, значит… — тут его глаза сузились. — Ты что, взял хорошую простыню?!
    Баст взглянул на сверток.
    — Ну-у, Реши, — ответил он, — зависит от ситуации. У тебя есть похуже?
    Трактирщик гневно сверкнул было глазами, потом вздохнул.
    — Ладно, думаю, это неважно…
    Он вытянул из свертка одну длинную ветку.
    — И что теперь с этим делать?
    Баст пожал плечами.
    — Сам не знаю, Реши! Я только знаю, что, когда ситхе выезжали на охоту за кожаными плясунами, они надевали венки из остролиста…
    — Нет, расхаживать в венках из остролиста мы не можем, — решительно ответил Коут. — Разговоры пойдут…
    — А мне плевать, что там подумает местное мужичье! — проворчал Баст, принимаясь сплетать вместе несколько длинных гибких веток. — Когда плясун забирается в твое тело, ты становишься все равно что марионетка. Они могут заставить тебя откусить себе язык, если захотят!
    Он приложил к голове наполовину сплетенный венок, примерил, наморщил нос.
    — Ой, колется!
    — В легендах, которые я читал, — заметил Коут, — говорится, что остролист также заточает их внутри тела, не давая выйти наружу.
    — А что, разве нельзя просто носить на себе железо? — спросил Хронист. Двое, стоявшие за стойкой, удивленно воззрились на него, как будто почти забыли о его существовании. — Ну, в смысле если это фейелинг…
    — Не надо так говорить! — с презрительной миной перебил его Баст. — «Фейелинг» звучит ужасно по-детски. Просто — «существо из фейе». Фейен, если хотите.
    Хронист немного поколебался, затем продолжал:
    — Короче, если эта тварь проникнет в тело того, кто носит железо, ей ведь станет плохо, верно? И тогда она просто покинет тело, и все.
    — Они могут заставить-тебя-откусить-себе-язык, — с расстановкой повторил Баст, как будто говорил с на редкость глупым ребенком. — Как только они окажутся внутри тебя, они могут твоей собственной рукой вырвать тебе твой собственный глаз так же легко, как ты срываешь ромашку. С чего ты взял, что они не могут заставить тебя снять браслет или, там, кольцо?
    Он тряхнул головой и снова опустил глаза, вплетая в венок новую ярко-зеленую ветку.
    — К тому же будь я проклят, если стану носить железо!
    — Но если они могут покидать тело, — спросил Хронист, — отчего эта тварь просто не покинула тело того человека вчера вечером? Почему она не переметнулась в одного из нас?
    Повисла длинная пауза. Наконец Баст сообразил, что оба его собеседника смотрят на него.
    — Это вы у меня спрашиваете? — он скептически расхохотался. — Понятия не имею! Анпауэн! Последнего из плясунов выследили и убили сотни лет тому назад. Задолго до моего рождения. До меня дошли только легенды!
    — Тогда откуда мы знаем, что она этого не сделала? — спросил Хронист медленно, словно ему не хотелось об этом говорить. — Вдруг она до сих пор здесь?
    Он напряженно застыл у себя на стуле.
    — Откуда нам знать, вдруг она сейчас в одном из нас?
    — Похоже, она все-таки сдохла, когда умерло тело наемника, — сказал Коут. — Мы бы увидели, как она покидает тело.
    Он покосился на Баста.
    — Они ведь, кажется, выглядят как темная тень или столб дыма, когда находятся вне тела, верно?
    Баст кивнул.
    — И к тому же, если бы она выскочила наружу, она бы просто принялась снова убивать уже в новом теле. Обычно они ведут себя именно так. Переходят из тела в тело, пока все не погибнут.
    Трактирщик успокаивающе улыбнулся Хронисту.
    — Вот видите? Может быть, это даже не был плясун. Просто нечто подобное.
    Вид у Хрониста был почти безумным.
    — Но мы же не знаем наверняка! Она сейчас может быть в ком угодно, в любом из жителей городка!
    — Ага, может, она вообще во мне, — небрежно заметил Баст. — Может, я только и жду, пока вы утратите бдительность, а потом возьму и укушу вас в грудь, прямо напротив сердца, и выпью из вас всю кровь. Высосу, точно мякоть из сливы!
    Хронист поджал губы.
    — Не смешно!
    Баст поднял голову и улыбнулся Хронисту — широко, как рубаха-парень. Однако что-то с этой улыбочкой было не так. Она словно бы застыла на его лице — чуть дольше, чем надо. И была она чуть более широкой, чем следует. И взгляд его был направлен не на самого писца, а чуть в сторону.
    Баст на миг застыл. Его пальцы перестали ловко сновать среди зеленых листьев. Он с любопытством посмотрел на собственные руки и уронил полусплетенный венок на стойку. Улыбка медленно растаяла, лицо сделалось пустым и неподвижным, и он тупо обвел взглядом зал.
    — Те вейан? — спросил он странным голосом. Глаза у него сделались стеклянные и невидящие. — Те-тантен вентеланет?
    А потом Баст с головокружительной скоростью вылетел из-за стойки и устремился на Хрониста. Писец сорвался с места и сломя голову рванулся прочь. Он опрокинул пару столов и с полдюжины стульев, потом запутался в собственных ногах, рухнул на пол и бросился к выходу уже на четвереньках.
    Ползя к двери, Хронист, бледный и перепуганный, решился оглянуться и обнаружил, что Баст сделал никак не более трех шагов. Теперь темноволосый юноша стоял у стойки, согнувшись в три погибели, и заливался безудержным хохотом. Одной рукой он закрывал лицо, другой указывал на Хрониста. Он буквально захлебывался смехом. Ему пришлось ухватиться за стойку, чтобы не упасть.
    Хронист был взбешен.
    — Урод! — рявкнул он, с трудом поднимаясь на ноги. — У-у, ур-род!
    Баст, по-прежнему захлебываясь смехом, вскинул руки и принялся потрясать растопыренными и скрюченными пальцами, точно ребенок, изображающий медведя.
    — Баст! — одернул его трактирщик. — Довольно! Я серьезно.
    Но хотя голос Коута звучал сурово, глаза у него искрились смехом. И губы подергивались в сдерживаемой улыбке.
    Хронист с видом оскорбленного достоинства принялся расставлять по местам опрокинутые столы и стулья, гремя ими несколько громче, чем то было необходимо. Наконец он вернулся на свое прежнее место и напряженно уселся. К тому времени Баст уже стоял за стойкой, все еще тяжело дыша, всецело поглощенный плетением венка из остролиста.
    Хронист гневно зыркнул на него и потер подбородок. Баст подавил смех, притворившись, что подкашливает.
    Коут хохотнул и вытянул из пука остролиста еще несколько веток, добавив их к длинной гирлянде, которую плел. Он поднял голову, встретился взглядом с Хронистом.
    — Да, пока не забыл: сегодня должны зайти люди, которые рассчитывают прибегнуть к услугам писца.
    Хронист как будто удивился.
    — Что, в самом деле?
    Коут кивнул и вздохнул с досадой.
    — Ну да. Новости уже разлетелись, тут уж ничего не поделаешь. Придется разбираться с ними по мере прихода. Хорошо еще, что все, кто способен держаться на ногах, до полудня будут заняты в поле, так что нам не придется беспокоиться об этом до тех пор, пока…
    Тут трактирщик неловко согнул веточку остролиста, она сломалась, и острый шип вонзился в подушечку его пальца. Рыжеволосый не вздрогнул и не выругался, он только гневно нахмурился, глядя на руку. На пальце стремительно росла капелька крови, круглая и яркая, как ягода остролиста.
    Трактирщик, насупившись, сунул палец в рот. Он уже не улыбался, глаза стали колючими и темными. Недоплетенную гирлянду из остролиста он отшвырнул в сторону жестом столь подчеркнуто небрежным, что это выглядело почти угрожающе.
    Он снова обратился к Хронисту. Голос его звучал абсолютно спокойно.
    — Я имею в виду, что нам лучше взяться за дело, пока никто не мешает. Но для начала вы, наверное, хотите позавтракать…
    — Да, если вам не сложно, — кивнул Хронист.
    — Совершенно не сложно, — сказал Коут, направляясь в кухню.
    Баст проводил его взглядом. Вид у него был озабоченный.
    — Ты бы снял с плиты сидр[1] и поставил бы его студиться! — крикнул он вслед Коуту. — А то в прошлый раз получился не сок, а варенье какое-то! И я еще травок разных набрал, пока ходил. Они на кадушке для дождевой воды. Погляди там, не сгодятся ли они на ужин.
    Оставшись одни, Баст и Хронист обменялись долгим взглядом поверх стойки. Единственным звуком, нарушившим тишину, было хлопанье задней двери.
    Баст в последний раз покрутил в руках получившийся венок, разглядывая его со всех сторон. Поднес к лицу, словно собирался понюхать. Но вместо этого набрал полную грудь воздуха, зажмурился и подул на листья остролиста, так бережно, что они едва шевельнулись.
    Баст открыл глаза, улыбнулся очаровательной виноватой улыбкой и подошел к Хронисту.
    — На, держи! — сказал он, протягивая венок сидящему человеку.
    Хронист не шелохнулся.
    Баста это не смутило.
    — Ты не заметил, тебе было не до того, потому что ты упал на четвереньки, — сказал он вполголоса, — но когда ты рванулся прочь, он рассмеялся. Смеялся от души, целых три секунды. У него такой чудный смех! Точно спелый плод. Точно музыка. Я уже несколько месяцев не слышал его смеха.
    Баст снова протянул ему венок из остролиста и застенчиво улыбнулся.
    — Так что это тебе. Я вложил в него все ведовство, какое знаю. Поэтому он надолго останется зеленым и не завянет куда дольше, чем ты мог бы представить. Я собрал остролист должным образом и сплел венок своими руками. Нарочно срывал, нарочно собирал, нарочно заплетал.
    Он держал венок на вытянутой руке, точно смущенный подросток с букетом.
    — Держи! Это дар от чистого сердца. Я вручаю его без умысла, без обязательств, без задних мыслей.
    Хронист опасливо протянул руку и принял венок. Он посмотрел на него, повертел в руках. Красные ягоды гнездились в темной листве, точно самоцветы, а ветки были сплетены таким хитроумным способом, чтобы все шипы торчали наружу, а не внутрь. Хронист опасливо надел венок на голову, и тот сел как по мерке.
    Баст ухмыльнулся.
    — Многая лета владыке Безумия! — вскричал он, вскинув руки. И радостно рассмеялся.
    Хронист тоже невольно улыбнулся и снял венок.
    — Так что, — негромко спросил он, опуская руки на колени, — значит, между нами все улажено?
    Баст озадаченно склонил голову набок.
    — Прошу прощения?
    Хронист, похоже, смутился.
    — Ну, то, о чем ты говорил тогда… сегодня ночью…
    Баст, похоже, удивился.
    — О нет! — серьезно ответил он и покачал головой. — Нет-нет! Ни в коем случае! Ты мой, мой до мозга костей. Ты — орудие моего желания.
    Баст оглянулся на дверь кухни, и лицо его исказила горькая гримаса.
    — А чего я желаю — это ты знаешь. Заставь его вспомнить, что он не просто трактирщик, пекущий пирожки!
    Последнее слово он словно выплюнул с отвращением.
    Хронист нервно заерзал на стуле, глядя в сторону.
    — Я до сих пор не понимаю, что я могу сделать…
    — Ты сделаешь все, что сможешь. Ты вытащишь его из скорлупы, в которую он забился. Ты заставишь его пробудиться! — сказал Баст яростным шепотом.
    Он положил руку на плечо Хрониста, голубые глаза прищурились — совсем чуть-чуть.
    — Ты заставишь его вспомнить все! Понял?
    Хронист поколебался, потом взглянул на остролистный венок, лежащий у него на коленях, и чуть заметно кивнул.
    — Я сделаю все, что смогу.
    — А большего и никто из нас сделать не может, — сказал Баст, дружески хлопнув его по спине. — Кстати, как плечо?
    Писец подвигал плечом. Движение выглядело странным и неуместным, потому что все его тело при этом осталось застывшим и неподвижным.
    — Онемело. Холодное. Но не болит.
    — Ну, этого и следовало ожидать. Я бы на твоем месте особо не тревожился.
    Баст ободряюще улыбнулся ему.
    — Ваша жизнь чересчур коротка, чтобы волноваться по пустякам!
    * * *
    Они сели завтракать. Картошкой, тостами, помидорами и яичницей. Хронист наелся от души. Баст лопал за троих. Коут суетился по хозяйству, бегал за дровами, топил печку для пирогов, разливал по кувшинам остывающий сидр.
    Он как раз нес к стойке пару кувшинов, когда на деревянном крыльце послышался топот сапог — громче любого стука в дверь. И в следующую секунду в дверь вломился ученик кузнеца. Ему едва сравнялось шестнадцать, однако он уже был одним из самых высоких мужчин в городке, широкоплечий, с мощными руками.
    — Привет, Аарон, — спокойно сказал трактирщик. — Прикрой дверь, а? А то на улице пыльно.
    Пока ученик кузнеца закрывал дверь, трактирщик с Бастом в четыре руки дружно и сноровисто запихали большую часть остролиста за стойку. К тому времени, как ученик кузнеца снова обернулся в их сторону, Баст вертел в руках маленький недоплетенный веночек, пустяковую игрушку, какую плетут затем, чтобы руки не скучали без дела.
    Аарон, похоже, не заметил, чтобы что-то изменилось. Он торопливым шагом подошел к стойке.
    — Господин Коут, — возбужденно начал он, — не могли бы вы собрать мне еды на дорогу?
    Он помахал пустым холщовым мешком.
    — Картер говорит, вы должны знать, что к чему.
    Трактирщик кивнул.
    — У меня есть хлеб, сыр, колбаса и яблоки.
    Он махнул Басту, тот взял мешок и убежал на кухню.
    — А что, Картер куда-то собрался?
    — И я тоже, — ответил мальчик. — Оррисоны едут в Трейю, овец продавать. И наняли нас с Картером их провожать, а то на дорогах неспокойно.
    — В Трейю… — задумчиво повторил трактирщик. — До завтра не вернетесь, значит.
    Ученик бережно положил на отполированную стойку красного дерева узкий серебряный бит.
    — Картер еще надеется найти лошадь взамен Нелли. А если не сумеет добыть лошадь, то, наверно, примет королевскую монету.
    Коут вскинул брови.
    — Картер собирается завербоваться в армию?
    Мальчик улыбнулся. Улыбка вышла одновременно насмешливой и угрюмой.
    — А он говорит, коли он себе лошадь добыть не сумеет, тут ему все равно делать нечего. Говорит, в армии о тебе пекутся, кормят-поят, дают возможность повидать мир, и все такое.
    Глаза у юноши возбужденно блестели, а лицо выражало нечто среднее между мальчишеским энтузиазмом и суровой мужской озабоченностью.
    — А нынче тем, кто завербовался, платят не серебром, а золотом! Как подпишешь бумаги, тебе сразу выдают роял! Полновесный золотой роял, представляете?
    Трактирщик помрачнел.
    — Я смотрю, Картер не единственный, кто подумывает взять монету?
    Он посмотрел юноше в глаза.
    — Ну а что, роял-то — большие деньги! — лукаво усмехнулся ученик кузнеца. — А нам туго приходится, с тех пор как папаня мой помер и мамка перебралась из Рэнниша сюда.
    — Ну, а мать твоя что говорит насчет того, что ты надумал завербоваться?
    Лицо у парня вытянулось.
    — Ой, только не берите ее сторону! — взмолился он. — Я-то думал, вы меня поймете! Вы ведь мужчина, вы должны знать, как следует вести себя с матерью.
    — Я знаю, мальчик, что твоя мама предпочла бы, чтобы ты сидел дома, живой и здоровый, чем купался в золоте.
    — Мне надоело, что все зовут меня «мальчиком»! — вспыхнув, отрубил ученик кузнеца. — В армии из меня выйдет толк! Как только мы принудим мятежников присягнуть на верность Кающемуся Королю, дела снова пойдут на лад. Налоги убавят. Семья Бентли не лишится своей земли. На дорогах станет безопасно…
    Потом его лицо посуровело, и какой-то миг он уже совсем не казался мальчишкой.
    — И мамке моей не придется сидеть и тревожиться за меня, когда я задержусь где-нибудь, — добавил он глухим голосом. — И она больше не будет просыпаться по три раза за ночь и проверять ставни на окнах и засов на дверях.
    Аарон посмотрел трактирщику в глаза и расправил плечи. Когда он не сутулился, было видно, что он почти на голову выше трактирщика.
    — Иногда мужчина должен вступить в бой за своего короля и свою страну!
    — А Роза? — негромко спросил трактирщик.
    Юноша залился краской и смущенно потупился. Плечи его снова поникли — он сдулся, точно парус, потерявший ветер.
    — Господи, неужели все всё знают?
    Трактирщик дружески улыбнулся и кивнул.
    — В таком городке, как этот, все тайное становится явным.
    — Ну что ж, — решительно ответил Аарон, — я это делаю и ради нее тоже! Ради нас обоих. На королевское золото и те деньги, что я успел накопить, я смогу купить нам дом или открыть свою кузню, не обращаясь к ростовщикам.
    Коут, казалось, хотел что-то сказать, но передумал. Он погрузился в задумчивость, чтобы как следует перевести дух, а потом заговорил, словно тщательно подбирая слова:
    — Аарон, ты знаешь, кто такой Квоут?
    Ученик кузнеца закатил глаза.
    — Что я, дурак, что ли? Знаю, конечно! Мы же только вчера про него истории рассказывали, помните?
    Он посмотрел за спину трактирщику, в сторону кухни.
    — Слушайте, мне пора, а? А то Картер будет беситься, как мокрая курица, если я его…
    Коут жестом остановил его.
    — Аарон, давай заключим сделку. Выслушай то, что я тебе скажу, и ты получишь еду на дорогу бесплатно.
    Он подвинул серебряный бит обратно к мальчику.
    — А на это можешь привезти Розе из Трейи какой-нибудь подарок.
    Аарон опасливо кивнул.
    — Ну ладно…
    — Так что тебе известно о Квоуте из тех историй, которые ты слышал? Каким ты его представляешь?
    — Мертвым, каким же еще! — рассмеялся Аарон.
    Коут слабо улыбнулся.
    — А еще?
    — Ну, он владел всякими тайными заклятьями, — начал Аарон. — Он знал шесть слов, которые нужно прошептать на ухо коню, чтобы заставить его проскакать сто километров без отдыха. Он умел обращать железо в золото и мог поймать молнию в четвертную бутыль и спрятать ее в кладовку. Он знал песню, что открывает любые замки, и мог одной рукой выбить прочную дубовую дверь…
    Аарон замялся.
    — На самом деле, конечно, все зависит от того, какая это история. В некоторых он хороший, этакий сказочный принц. Вот как-то раз он спас нескольких девушек от труппы людоедов…
    Коут снова слабо улыбнулся.
    — Да, я знаю.
    — …А в других историях он — настоящий ублюдок! — продолжал Аарон. — Он похитил тайную магию из Университета. За это его и выгнали… Ну, вы знаете. Да и Убийцей Короля его прозвали не за то, что он был искусен в игре на лютне.
    Трактирщик перестал улыбаться, но кивнул.
    — Это все верно. Но каким же он был?
    Аарон слегка нахмурился.
    — Ну, у него были рыжие волосы, если вы это имеете в виду. Об этом во всех историях упоминается. Он фехтовал как бес. Он был ужасно хитроумный. И настоящий златоуст, мог убедить кого угодно в чем угодно.
    Трактирщик кивнул.
    — Все верно. А теперь скажи: представь, ты был бы на месте Квоута и при этом ужасно хитроумным, как ты сказал. И вдруг за твою голову назначили награду в тысячу роялов и герцогский титул тому, кто ее отрубит. Как бы ты поступил?
    Ученик кузнеца покачал головой и развел руками, явно не зная, что сказать.
    — Ну так вот, — продолжал трактирщик, — я бы на его месте подстроил так, чтобы все считали меня мертвым, сменил имя и подыскал бы себе маленький городок в самой что ни на есть глуши. Открыл бы там трактир и сделал бы все, чтобы затеряться.
    Он посмотрел на юношу в упор.
    — Вот как поступил бы я.
    Аарон взглянул на рыжие волосы трактирщика, бросил взгляд на меч, висящий за стойкой, и снова посмотрел в глаза трактирщику.
    Коут медленно кивнул, потом указал на Хрониста.
    — Этот человек не просто писец. Он нечто вроде историка. Он приехал сюда, чтобы записать подлинную историю моей жизни. Начало ты пропустил, но, если хочешь, можешь остаться и послушать остальное.
    Он улыбнулся открытой улыбкой.
    — Я могу поведать тебе истории, которые никто прежде не слышал. И никогда более не услышит. Истории о Фелуриан, о том, как адемы учили меня сражаться. Подлинную историю принцессы Ариэль…
    Трактирщик протянул руку через стойку и коснулся руки мальчика.
    — На самом деле, Аарон, ты мне очень дорог. Я считаю, что ты на редкость толковый парень, и мне не хотелось бы, чтобы ты пустил свою жизнь на ветер.
    Он перевел дух и посмотрел ученику кузнеца прямо в глаза. Его собственные глаза сделались пронзительно-зелеными.
    — Я ведь знаю, как началась эта война. Я знаю всю правду о ней. И когда ты услышишь, как все было, тебе уже не захочется отправиться и погибнуть на этой бойне.
    Трактирщик указал на свободный стул у стола, рядом с Хронистом, и улыбнулся улыбкой столь непринужденной и обаятельной, как будто она и впрямь принадлежала сказочному принцу.
    — Ну, что ты на это скажешь?
    Аарон с серьезным видом уставился на трактирщика, взглянул на меч, снова опустил глаза.
    — Но, если вы и в самом деле…
    Мальчик не договорил, однако в его голосе слышался вопрос.
    — Да, он самый, — мягко заверил его Коут.
    — Тогда где же ваш плащ, не имеющий цвета? — ухмыльнулся ученик кузнеца.
    Улыбка трактирщика мгновенно сделалась колючей и неприятной, точно осколок стекла.
    — Ты путаешь Квоута с Таборлином Великим, — как ни в чем не бывало пояснил Хронист со своего места за столом. — Это у Таборлина был плащ, не имеющий цвета.
    Аарон с озадаченным видом обернулся к писцу.
    — А у Квоута тогда какой же?
    — Плащ, сотканный из теней, — ответил Хронист. — Если я правильно помню.
    Мальчик снова обернулся к стойке.
    — Так вот, можете ли вы показать мне свой плащ, сотканный из теней? — спросил он. — Или волшебство какое-нибудь? Мне всегда хотелось увидеть какое-нибудь чудо. Ничего особенного: магическое пламя или там молнию какую-нибудь. Мне не хотелось бы вас утомлять понапрасну.
    И прежде чем трактирщик нашелся, что ответить, Аарон разразился хохотом.
    — Да ладно, мистер Коут, шучу я!
    Он снова ухмыльнулся, шире прежнего.
    — Господь и владычица, отродясь не слыхивал такого враля, как вы! Уж на что мой дядюшка Альван был хорош, а и тот не смог бы нести подобную чушь с таким серьезным видом!
    Трактирщик опустил глаза и буркнул что-то невнятное.
    Аарон потянулся через стойку и опустил свою широкую ладонь на плечо Коута.
    — Господин Коут, — ласково сказал он, — вы просто хотите мне добра, я понимаю. Я подумаю над тем, что вы сказали. Я вовсе не собираюсь поступать на службу прямо так, очертя голову. Я просто хочу обдумать и эту возможность тоже.
    Ученик кузнеца грустно покачал головой.
    — Ну, честное слово! А то сегодня с самого утра все на меня ополчились. Мамка говорит, что помирает от чахотки. Роза сказала, будто она беременна.
    Он провел рукой по волосам и хихикнул.
    — Но надо сказать, вы переплюнули всех!
    — Ну, видишь ли… — Коут наконец сумел справиться с собой и просто улыбнуться. — Я должен был хотя бы попробовать, иначе как бы я стал смотреть в лицо твоей матери?
    — Ну, у вас, может быть, что-нибудь и вышло бы, если бы вы удумали что-то поправдоподобнее, — сказал мальчик. — Но ведь у Квоута меч был серебряный, это все знают!
    Он снова стрельнул глазами в сторону меча на стене.
    — И звался он не «Глупость», а «Кайзера», убийца поэтов.
    Услышав это, трактирщик слегка отшатнулся.
    — Убийца поэтов?
    Аарон упрямо кивнул.
    — Да, сэр. И писец вот этот ваш правильно говорит. У него был плащ, сплошь сотканный из паутины и теней, и на каждом пальце он носил по кольцу. Как же там говорится?
    И было пять колец на руке его,
    Так в балладах о том говорят:
    Кольцо из железа, кольцо из дерева,
    Кости, камня и янтаря.
    А на левой…

    Ученик кузнеца нахмурился.
    — Вот дальше не помню. Там что-то было про огонь…
    Лицо трактирщика сделалось непроницаемым. Он окинул взглядом свои руки, неподвижно лежащие на стойке, и, помолчав, прочитал:
    Еще говорят, пять колец незримых
    Он носил на другой руке,
    Одно — огонь без жара и дыма,
    Другое — воздух в тугом витке,
    Ледяное кольцо с небольшим изъяном,
    Кольцо из крови, алой как мак,
    О пятом кольце рассказать нельзя нам —
    Ибо его не назвать никак.

    (Стихи в переводе Вадима Ингвалла Барановского)
    — Вот-вот, — улыбнулся Аарон. — Где же они у вас, эти кольца? Может, вы их под стойкой прячете?
    И он привстал на цыпочки, словно пытаясь заглянуть за стойку.
    Коут смущенно улыбнулся.
    — Да нет. Нету их у меня.
    Тут оба вздрогнули: Баст с размаху шваркнул на стойку холщовый мешок.
    — Вот, нате, — резко сказал Баст. — Этого вам с Картером на пару дней с запасом хватит.
    Аарон взвалил мешок на плечи и повернулся, чтобы уйти, потом остановился, замялся и оглянулся на двоих, стоявших за стойкой.
    — Терпеть не могу просить об одолжениях… Старый Коб обещался приглядывать за моей мамкой, но…
    Баст вышел из-за стойки и принялся подталкивать Аарона к двери.
    — Я так думаю, что с ней все будет в порядке. Я и к Розе могу заглянуть, если хочешь.
    Он ухмыльнулся широкой, сластолюбивой улыбочкой.
    — А то вдруг ей будет грустно, одиноко…
    — Да, пожалуйста, сделай милость! — сказал Аарон с облегчением. — А то она была так расстроена, когда мы расставались! Она действительно нуждается в утешении.
    Баст, который уже протянул руку, чтобы распахнуть дверь трактира, замер на месте и недоверчиво уставился на широкоплечего парня. Потом покачал головой и открыл-таки дверь.
    — Ну ладно, ступай. Желаю тебе как следует поразвлечься в большом городе. Воды тамошней только не пей.
    Закрыв дверь за Аароном, Баст уперся лбом в доски, как будто внезапно очень устал. «Она действительно нуждается в утешении», — повторил он, словно не веря собственным ушам.
    — И я еще говорил, будто этот парень умный! Беру свои слова обратно.
    Он снова развернулся к стойке и, обвиняющим жестом указывая на закрытую дверь, произнес, обращаясь ко всем присутствующим сразу:
    — Вот что бывает, когда каждый день имеешь дело с железом!
    Трактирщик невесело хохотнул и облокотился на стойку.
    — Вот тебе и легендарный златоуст!
    Баст презрительно фыркнул.
    — Реши, да он просто придурок!
    — И что, мне должно быть легче от того, что я даже придурка убедить не сумел?
    Хронист неуверенно кашлянул.
    — Да нет, это скорее говорит о том, что вы очень хорошо вошли в роль, — сказал он. — Вы так убедительно разыгрывали перед ними трактирщика, что они уже не могут представить вас никем другим.
    Он обвел жестом пустой зал.
    — По правде говоря, меня удивляет, что вы были готовы рискнуть своей здешней жизнью только ради того, чтобы спасти мальчишку от армии.
    — Да было бы чем рисковать, — сказал трактирщик. — Разве это жизнь?
    Он выпрямился, обошел стойку, подошел к столу, за которым сидел Хронист.
    — Я ведь в ответе за каждого, кто погиб на этой дурацкой войне. Я просто надеялся спасти хотя бы одного из них. Но, похоже, мне даже это не по плечу.
    Он рухнул на стул напротив Хрониста.
    — На чем мы вчера остановились? Нет смысла повторяться, если можно без этого обойтись.
    — На том, как ты призвал ветер и Амброз отчасти получил то, на что давно нарывался, — напомнил Баст, стоящий у дверей. — И на том, как ты раскис из-за своей ненаглядной.
    Коут поднял голову.
    — Я не раскисал, Баст!
    Хронист взял свой плоский кожаный портфель и достал из него лист бумаги, на три четверти исписанный мелким, убористым почерком.
    — Я могу зачитать последнюю часть, если хотите.
    Коут протянул руку.
    — Я достаточно хорошо помню ваш шифр, чтобы прочесть его самому, — устало сказал он. — Дайте сюда. Может быть, это поможет прокачать насос.
    Он покосился на Баста.
    — Если собираешься слушать, иди сюда и сядь. Я не хочу, чтобы ты нависал надо мной.
    Баст поспешно уселся. Коут тем временем перевел дух и просмотрел последнюю страницу вчерашних записей. Трактирщик надолго умолк. Сначала он скептически поджал губы, но потом едва заметно улыбнулся.
    Он задумчиво кивнул, не отрывая глаз от страницы.
    — Большую часть своей короткой жизни я стремился попасть в Университет, — сказал он. — Мне хотелось попасть туда еще до того, как погибла моя труппа. До того, как мне стало известно, что чандрианы не просто одна из сказок, которую рассказывают вечером у костра. До того, как я принялся разыскивать амир.
    Трактирщик откинулся на спинку стула, усталое выражение исчезло с его лица, он сделался задумчивым.
    — Мне казалось, что, как только я попаду в Университет, дальше все будет просто. Я выучусь магии и получу ответы на все вопросы. Я думал, все будет просто, как в сказках.
    Квоут улыбнулся немного смущенно, от чего его лицо на удивление помолодело.
    — И, возможно, так бы оно и вышло, не будь я наделен особым даром наживать врагов и влипать в неприятности. Я хотел всего-навсего играть на лютне, посещать занятия и получать ответы на вопросы. В Университете было все, чего я хотел. И мне хотелось одного — остаться там.
    Он кивнул, отвечая своим мыслям.
    — Вот с этого мы и начнем.
    Трактирщик вернул лист Хронисту, тот рассеянно разгладил его ладонью. Потом открыл чернильницу и обмакнул перо в чернила. Баст в нетерпении подался вперед, улыбаясь, как возбужденный ребенок.
    Сверкающие глаза Квоута обвели помещение трактира, вбирая все, что он видел вокруг. Он глубоко вздохнул, неожиданно просиял и на миг сделался вовсе не похож на трактирщика. Взгляд у него стал светлый и пронзительный, глаза зеленые, как молодая трава.
    — Ну что, готовы?

    ГЛАВА 3
    УДАЧА

    Каждая четверть в Университете начиналась одинаково: студенты тянули жребий, и за этим следовали экзамены. Экзамены были неким неизбежным злом.
    Я не сомневаюсь, что изначально замысел был вполне разумный. Я мог себе представить, что в прежние времена, когда Университет был гораздо меньше, экзамены были нормальным собеседованием — возможностью обсудить с магистрами то, чему ты успел научиться. Диалогом. Дискуссией.
    Но в наше время в Университете училось более тысячи студентов. Теперь магистрам было не до дискуссий. Вместо этого каждого из студентов забрасывали градом вопросов, на которые нужно было ответить в течение нескольких минут. Поскольку беседы длились недолго, всего один неверный ответ или секундное замешательство могли серьезно повлиять на твою плату за обучение.
    Перед экзаменами студенты зубрили как одержимые. После них они напивались, чтобы отпраздновать удачу или смягчить горечь поражения. По этой причине на протяжении одиннадцати экзаменационных дней большинство студентов выглядели в лучшем случае замороченными и измотанными. В худшем же случае они слонялись по Университету, как шаркуны, посеревшие и с кругами под глазами от недосыпа, или с перепою, или от того и другого сразу.
    Мне лично казалось странным то, как серьезно относятся к экзаменам все остальные. Ведь подавляющее большинство студентов было из знати или из богатых купеческих семей. Для них высокая плата за обучение была не более чем неудобством — это означало, что у них останется меньше карманных денег, которые можно потратить на лошадей и на шлюх.
    Для меня ставки были куда выше. После того как магистры назначат плату, изменить ее уже нельзя. Так что, если назначенная плата окажется чересчур высока для меня, я не смогу учиться в Университете, пока не найду, чем заплатить.
    * * *
    Первый день экзаменов всегда чуть-чуть смахивал на праздник. Экзаменационная лотерея проходила в первой половине дня. Это означало, что те несчастные, чей жребий выпадал на первый день, вынуждены были проходить собеседование всего несколько часов спустя.
    К тому времени, как я пришел во двор, через него тянулись длинные очереди, а те студенты, кто уже успел попытать счастья, слонялись вокруг, жалуясь на судьбу и пытаясь продать, купить или обменять свой жребий.
    Ни Вилема, ни Симмона нигде не было видно, так что я встал в ближайшую очередь, стараясь не думать о том, сколько денег у меня в кошельке: один талант и восемь йот. Некогда такие деньги показались бы мне немыслимым богатством. Но на оплату обучения этого не хватало…
    Вокруг стояло множество тележек, с которых торговали сосисками и каштанами, горячим сидром и пивом. От ближайшей тележки несло теплой выпечкой и салом. Там продавались пирожки со свининой — для тех, кто мог себе это позволить.
    Лотерея всегда проводилась в самом просторном из университетских дворов. Большинство звали его «двором наказаний», хотя те немногие, у кого память была более долгой, называли это место Залом Вопросов. Я же знал его под еще более древним названием: Чертог Ветра.
    Я некоторое время смотрел на листья, несомые ветром по булыжной мостовой, а когда поднял голову, то увидел глядящую на меня Фелу. Она стояла мест на тридцать-сорок ближе к началу очереди. Фела дружески улыбнулась мне и помахала рукой. Я махнул ей в ответ, и она вышла из очереди и подошла ко мне.
    Фела была красавицей. Из тех женщин, каких обычно видишь на картинах. Это не та утонченная, искусственная красота, которую можно часто встретить у знатных дам. Красота Фелы была природной и естественной: большие глаза и пухлые губы, которые всегда улыбались. Здесь, в Университете, где мужчин было вдесятеро больше, чем девушек, она выделялась среди прочих, как лошадь в овчарне.
    — Можно я с тобой постою? — спросила она, подойдя ко мне. — А то там и поболтать не с кем, терпеть этого не могу.
    Она одарила обаятельной улыбкой двоих парней, что стояли следом за мной.
    — Я не лезу без очереди, — объяснила она, — я просто перешла из головы в хвост!
    Парни возражать не стали, хотя их глаза так и бегали от меня на Фелу и обратно. Было очевидно, что они удивляются, отчего это одна из самых красивых девушек в Университете бросила свое место ради того, чтобы постоять в очереди вместе со мной.
    Хороший вопрос. Меня и самого это удивляло.
    Я подвинулся в сторону, чтобы освободить ей место. Некоторое время мы молча стояли плечом к плечу.
    — Ты чем будешь заниматься в этой четверти? — спросил я наконец.
    Фела откинула назад волосы, упавшие ей на плечо.
    — Наверно, буду и дальше работать в архивах. Химией буду заниматься. А Брандье позвал меня на математику многообразий.
    Меня слегка передернуло.
    — Там же одни цифры! Нет, мне такое не по зубам.
    Фела пожала плечами, и ее длинные локоны, которые она только что откинула назад, воспользовавшись случаем, снова рассыпались, обрамляя лицо.
    — Да нет, это все не так сложно, когда вникнешь. Больше похоже на игру, чем на что-либо другое.
    Она вопросительно склонила голову.
    — Ну а ты?
    — Занятия в медике, — начал я. — Обучение и работа в артной. И симпатия тоже, если Дал меня возьмет. Кроме того, мне, наверное, стоит поплотнее заняться сиару.
    — Ты говоришь на сиару? — удивленно спросила она.
    — Объясниться могу, — ответил я. — Но Вил говорит, что грамматика у меня просто кошмарная.
    Фела кивнула, потом искоса взглянула на меня, слегка прикусив губу.
    — А еще Элодин предложил мне присоединиться к его группе, — сказала она глухим от волнения голосом.
    — А что, Элодин ведет занятия? — спросил я. — Я думал, ему не разрешают преподавать.
    — Ведет, с этой четверти, — сказала она, с любопытством взглянув на меня. — Я думала, что и ты с нами будешь. Разве не он высказался за то, чтобы сделать тебя ре'ларом?
    — Он, — кивнул я.
    — Ой… — она, похоже, смутилась, потом поспешно добавила: — Ну, наверное, он просто пока не успел тебя пригласить. Или планирует заниматься с тобой отдельно.
    Я отмахнулся от последнего замечания, хотя и был уязвлен мыслью о том, что обо мне забыли.
    — Да кто его знает, этого Элодина? — сказал я. — Если он не сумасшедший, значит, он лучший актер, какого я когда-либо встречал.
    Фела хотела было сказать что-то еще, потом нервно оглянулась по сторонам и подалась ближе ко мне. Ее плечо коснулось моего, вьющиеся волосы щекотнули мне ухо — она вполголоса спросила:
    — А это правда, что он сбросил тебя с крыши Череповки?
    Я смущенно хохотнул.
    — Это запутанная история, — сказал я и довольно неуклюже сменил тему: — А как называется предмет, который он ведет?
    Фела потерла лоб и разочарованно усмехнулась.
    — Не имею ни малейшего представления! Он сказал, что название предмета — «Название предмета».
    Она посмотрела на меня.
    — Что это, вообще, значит? В расписании его надо будет искать под названием «Название предмета»?
    Я честно сказал, что не знаю, ну а отсюда был всего один шаг до того, чтобы начать делиться анекдотами про Элодина. Фела рассказала, что один хранист отловил его в архивах голым. А я слышал, что он как-то раз целый оборот расхаживал по Университету с завязанными глазами. Фела слышала, что он придумал Целый новый язык с нуля. А мне рассказывали, что он затеял драку в какой-то занюханной таверне из-за того, что один из посетителей упорно говорил «питание» вместо «еда».
    — Да, об этом мне тоже рассказывали! — рассмеялась Фела. — Единственное, что мне говорили, будто это случилось в «Лошади и четверке», а подрался он с баронетом, который то и дело говорил «более того».
    Я и оглянуться не успел, как подошла наша очередь.
    — Квоут, сын Арлидена, — сказал я. Женщина со скучающим лицом сделала пометку напротив моего имени, и я вытащил из черного бархатного мешочка гладкую костяную плашку. На ней значилось: «Поверженье — полдень». Восьмой день экзаменов, времени на подготовку полно!
    Фела вытянула свой жребий, и мы отошли от стола.
    — А у тебя что? — спросил я.
    Она показала мне свою плашку. Возжиганье, после четвертого колокола.
    Это был на редкость удачный жребий в самом конце экзаменов.
    — Ух ты! Поздравляю.
    Фела пожала плечами и сунула плашку в карман.
    — Мне-то все равно. Я и готовиться особо не буду. Чем дольше я занимаюсь, тем хуже сдаю. Только нервничать начинаю.
    — Ну так поменяйся с кем-нибудь! — сказал я, указывая на слоняющихся вокруг студентов. — За такое время наверняка кто-нибудь отвалит целый талант. Если не больше.
    — Да ты знаешь, я и торговаться-то особо не умею, — ответила она. — Я просто считаю, что любой жребий, который мне попадется, — счастливый, за него и держусь.
    Теперь, когда мы отстояли очередь, у нас уже не было причин оставаться вместе. Однако мне хотелось побыть с ней, да и она, похоже, не спешила уходить. Так что мы принялись бесцельно бродить по двору, в толпе.
    — Слушай, я просто умираю с голоду! — сказала вдруг Фела. — Ты не хочешь сходить куда-нибудь пообедать?
    Я мучительно осознал, насколько тощ мой кошелек. Будь там несколькими монетами меньше, пришлось бы положить в него камень, чтобы он не развевался на ветру. У Анкера меня кормили бесплатно, за то, что я играю там на лютне. И тратить деньги на еду где-то еще, в особенности накануне экзаменов, было бы непростительным безрассудством.
    — Да я бы с удовольствием, — честно ответил я. А потом солгал: — Но мне придется еще немного потолкаться здесь, чтобы попробовать с кем-нибудь поменяться жребиями. Я-то обожаю торговаться.
    Фела порылась в кармане.
    — Если тебе нужно лишнее время, пожалуйста, можешь взять мой.
    Я посмотрел на костяную плашку, которую она держала в руке, испытывая большое искушение. Лишних два дня на подготовку — это же дар небес! С другой стороны, можно будет ее продать и заработать целый талант… А то и два…
    — Да нет уж, — улыбнулся я, — не хочу я отбирать у тебя твою удачу. Ну а моя удача тебе и подавно ни к чему. Ты и без того была весьма щедра со мной.
    И я многозначительно поправил плащ у себя на плечах.
    Фела улыбнулась и провела костяшками пальцев по вороту плаща.
    — Я рада, что он тебе нравится. Но я лично по-прежнему считаю, что я у тебя в долгу.
    Она нервно прикусила губу и опустила руку.
    — В общем, ты мне скажи, если передумаешь, ладно?
    — Ладно.
    Она снова улыбнулась, слегка махнула рукой и пошла прочь со двора. Смотреть, как она идет сквозь толпу, было все равно что наблюдать за порывом ветра, бегущим по глади пруда. Только ее сопровождала не рябь на воде, а головы мужчин, оборачивающихся ей вслед.
    Я все еще провожал ее взглядом, когда ко мне подошел Вилем.
    — Ну что, на сегодня с флиртом покончено?
    — Да я с ней вовсе не флиртовал, — возразил я.
    — Ну что же ты так? — сказал он. — Зачем же я тогда вежливо ждал в сторонке и не мешал, если ты упускаешь такой счастливый случай?
    — Да ладно тебе, — сказал я. — Мы просто болтали по-дружески.
    — Ну да, конечно, — ответил Вил. Его сильный сильдийский акцент делал насмешку еще более язвительной. — Тебе какое время выпало?
    Я показал ему свою плашку.
    — На день позже меня! — он показал свою. — Готов поменяться за йоту.
    Я призадумался.
    — Давай меняться! — настаивал он. — Ты же все равно не можешь заниматься в архивах как мы.
    Я гневно зыркнул на него исподлобья.
    — Твое сочувствие бьет через край!
    — Сочувствие я лучше приберегу для тех, кому хватает ума не доводить до бешенства магистра архивов, — ответил он. — А для таких, как ты, у меня найдется только йота. Ну что, по рукам?
    — Я предпочел бы получить две йоты, — ответил я, осматривая толпу в поисках студентов с безумно-ищущим взглядом. — Если, конечно, удастся.
    Темные глаза Вилема сузились.
    — Йота и три драба! — предложил он.
    Я поглядел на него и решился.
    — Хорошо, йота и три. И плюс еще ты возьмешь в партнеры Симмона в следующий раз, когда мы сядем играть в уголки!
    Он расхохотался и кивнул. Мы обменялись плашками, и я сунул деньги в свой кошелек. «Талант и четыре йоты». Все-таки на шажок ближе. Немного поразмыслив, я сунул свою плашку в карман.
    — Что, дальше меняться не будешь? — спросил Вил.
    Я покачал головой.
    — Да нет, пожалуй. Оставлю это время за собой.
    Он нахмурился.
    — А зачем? Что ты будешь делать целых пять дней, кроме как дергаться да ковырять в носу?
    — То же, что и все, — ответил я. — К экзамену готовиться буду.
    — Как? — спросил он. — Тебе ведь до сих пор запрещено работать в архивах, разве нет?
    — Ну, готовиться можно по-разному, — с таинственным видом ответил я.
    Вилем фыркнул.
    — Сплошные тайны, — заметил он. — А ты еще удивляешься, отчего о тебе столько болтают!
    — Что болтают — это меня совершенно не удивляет, — ответил я. — А вот интересно, что именно они обо мне говорят?

    ГЛАВА 4
    СМОЛА И ЖЕСТЬ

    Город, разросшийся за прошедшие века вокруг Университета, был невелик. Так себе, небольшой городишко.
    Несмотря на это, торговля на нашем конце Большого Каменного тракта процветала. Купцы телегами везли сюда сырье: смолу и глину, ульмарит, поташ и морскую соль. Везли предметы роскоши: ленаттский кофе, винтийское вино. Везли отличные черные чернила из Аруэха, чистый белый песок для наших стеклодувных работ и ювелирно изготовленные сильдийские пружины и винты.
    Когда купцы отправлялись в обратный путь, они увозили полные телеги товаров, которые можно было купить только в Университете. Лекарства, изготовленные в медике. Настоящие лекарства, а не подкрашенную гнилую воду или грошовые чудо-снадобья. Алхимики производили свои собственные диковинки, о которых я слышал только краем уха, а кроме того — сырье: нафту, сернистую обманку и двойную известь.
    Быть может, я предвзят, но, думаю, справедливо будет сказать, что большая часть зримых чудес Университета происходила из артефактной — линзы матового стекла, вольфрамовые слитки и гланская сталь, сусальное золото, тонкое, как бумажная салфетка.
    Но мы создавали не только это. Симпатические лампы и телескопы. Теплоемы и жар-винты. Соляные насосы. Триметаллические компасы. Десятки разновидностей теккамова ворота и вала Делевари.
    Все это изготавливали мы, артефакторы; и когда торговцы их приобретали, мы получали свои комиссионные: шестьдесят процентов по продаже. Это был мой единственный источник доходов. И, поскольку занятий во время экзаменов не было, я мог целыми днями работать в артной.
    * * *
    Я пришел в «хранение», кладовую, где артефакторы получали инструменты и материалы для работы, и увидел в окошке высокого бледного студента с выражением крайней скуки на лице.
    — Джаксим? — удивился я. — Ты что тут делаешь? Это же не твоего уровня работа!
    Джаксим угрюмо кивнул.
    — Килвин все еще… несколько недоволен мной, — сказал он. — Ну, ты знаешь. Из-за пожара и всего прочего.
    — Сочувствую, — сказал я. Джаксим был полноправный ре'лар, как и я сам. Он имел право самостоятельно работать над любым количеством проектов. И рутинная работа вроде этого дежурства была не просто скучна: для Джаксима это было публичное унижение, и, кроме того, он терял на этом деньги и возможность продолжать свои опыты. В целом наказание вышло весьма и весьма суровое.
    — Чего нам сейчас недостает? — спросил я.
    Выбирать, над чем стоит работать, тоже надо было уметь. Сделать самую яркую симпатическую лампу в истории артефакции или самый эффективный жаропровод еще мало. Пока их кто-нибудь не купит, ты на этом и пенни ломаного не заработаешь.
    Для многих других артефакторов это была не проблема. Они могли позволить себе подождать. Мне же необходимо было что-то, что можно быстро продать.
    Джаксим облокотился на разделявшую нас стойку.
    — Только что ушел обоз, который увез все наши трюмные лампы, — сказал он. — Осталась только та, уродская, Вестоновой работы.
    Я кивнул. Симпатические лампы идеально подходили для использования на кораблях — не бьются, в конечном счете оказываются дешевле масляных, и не приходится опасаться пожара.
    Я произвел мысленные подсчеты. Лампы я могу делать по две одновременно, это сэкономит время за счет удвоения усилий, и к тому же можно быть уверенным, что их успеют продать до того, как мне придется вносить плату за обучение.
    К сожалению, изготовление трюмных ламп было делом чрезвычайно нудным. Сорок часов кропотливого труда, а стоит мне допустить малейшую ошибку, и лампы просто не станут работать. И тогда за все потраченное время я лишь окажусь в долгу перед хранением за израсходованные впустую материалы.
    Однако выбора особого не было.
    — Ну что же, — сказал я, — тогда возьмусь за лампы.
    Джаксим кивнул и открыл конторскую книгу. Я принялся по памяти перечислять все, что мне нужно.
    — Двадцать излучателей средней мощности. Два набора высоких форм. Алмазный стилус. Тентеново стекло. Два средних тигля. Четыре унции олова. Шесть унций высшей стали. Две унции никеля…
    Джаксим только кивал и записывал.
    * * *
    Восемь часов спустя я вошел в трактир Анкера. От меня несло раскаленной бронзой, смолой и угольным дымом. Время близилось к полуночи, и в зале никого не оставалось, кроме горстки самых завзятых выпивох.
    — Хреново выглядишь, — заметил Анкер, когда я подошел к стойке.
    — Я и чувствую себя не лучше, — ответил я. — В котле небось ничего не осталось?
    Он покачал головой.
    — Народ сегодня голодный был. У меня осталась холодная картошка, я ее хотел завтра бросить в похлебку. И еще половинка печеной тыквы, кажется.
    — Беру! — сказал я. — Правда, к этому еще бы неплохо соленого маслица.
    Он кивнул и отправился на кухню.
    — Можешь не разогревать! — сказал я ему вслед. — Я просто возьму еду к себе в комнату.
    Анкер вынес мне миску с тремя крупными картофелинами и половинкой румяной тыквы в форме колокола. В серединке тыквы, откуда выскоблили семечки, красовался щедрый кус масла.
    — И бутылку бредонского пива, если можно, — сказал я, забирая миску. — Откупоривать не надо, а то еще разолью его на лестнице.
    В мою комнатенку вели три лестничных пролета. Закрыв за собой дверь, я аккуратно перевернул тыкву, чтобы она накрыла собой миску, поставил сверху бутылку и завернул все вместе в мешковину. Получился сверток, который можно было нести под мышкой.
    Я открыл окно и выбрался на крышу трактира. А оттуда перемахнул через узкий проулок на крышу пекарни.
    Над горизонтом висел узкий месяц. Он давал достаточно света, чтобы видеть дорогу, и при этом меня не было особо заметно. Не то чтобы я сильно тревожился на этот счет. Близилась полночь, и на улицах было тихо. К тому же люди вообще на удивление редко смотрят вверх.
    Аури сидела на широкой кирпичной трубе и ждала меня. Она была одета в платье, которое я ей купил, и рассеянно болтала босыми ногами, глядя на звезды. Ее волосы были такие тонкие и легкие, что стояли ореолом вокруг головы, малейший ветерок вздымал их вверх.
    Я аккуратно наступил на середину плоского участка крыши, крытого железом. Кровельное железо негромко бухнуло у меня под ногой, словно далекий, приглушенный барабан. Аури прекратила болтать ногами и застыла, как испуганный кролик. Потом увидела меня и расплылась в улыбке. Я помахал ей.
    Аури спрыгнула с трубы и подбежала ко мне. Волосы развевались у нее за спиной.
    — Здравствуй, Квоут!
    Она отступила на полшага.
    — Ой, как от тебя воняет!
    Я улыбнулся — самой неотразимой улыбкой за этот день.
    — Здравствуй, Аури! — сказал я. — А от тебя пахнет хорошенькой юной девушкой.
    — Ну да, конечно! — радостно улыбнулась она.
    Аури сделала небольшой шажок вбок, потом вперед, покачнулась на носочках босых ног.
    — А что ты мне принес? — спросила она.
    — А ты мне? — спросил я.
    Аури лукаво усмехнулась.
    — Я принесла яблоко, которое думает, будто оно груша, — ответила она, протягивая его мне. — И булочку, которая думает, будто она кошка. И салат, который думает, будто он салат.
    — Какой разумный салат!
    — Ничего подобного! — она вежливо фыркнула. — Разве это разумно — считать себя салатом?
    — Даже если ты в самом деле салат? — спросил я.
    — Особенно в этом случае! — сказала Аури. — Достаточно того, что ты и в самом деле салат. А еще и думать, будто ты салат, — как это ужасно!
    Аури печально покачала головой, и ее волосы колыхнулись, как будто она находилась под водой.
    Я развернул свой сверток.
    — Ну а я принес тебе картошки, половинку тыквы и бутылку пива, которое думает, будто оно хлеб.
    — А кем считает себя тыква? — с любопытством спросила Аури, глядя на еду. Руки она держала сцепленными за спиной.
    — Тыква знает, что она тыква, — ответил я. — Но делает вид, будто она заходящее солнце.
    — А картошка? — спросила Аури.
    — Картошка спит, — ответил я. — К тому же, боюсь, она холодная.
    Аури ласково посмотрела на меня.
    — Не бойся, — сказала она и на мгновение коснулась моей щеки самыми кончиками пальчиков. Прикосновение ее было легче перышка. — Я с тобой. Ты в безопасности.
    * * *
    Ночь выдалась прохладная, поэтому мы не стали ужинать на крыше, как обычно. Аури повела меня вниз, через железную сливную решетку, в лабиринт ходов под Университетом.
    Она несла бутылку и держала перед собой какую-то вещицу размером с монетку, испускающую мягкий зеленоватый свет. Я нес миску и симпатическую лампу, которую изготовил для себя, — Килвин называл ее «воровской». Ее красноватый свет странно сливался и смешивался с более ярким голубовато-зеленым светом от светильника Аури.
    Аури привела нас в тоннель, где вдоль стен тянулись трубы всех видов и размеров. По некоторым железным трубам шел горячий пар, и, несмотря на то что они были обмотаны изолирующей тканью, от них исходил жар. Аури аккуратно разложила картошку на изгибе трубы, ткань с которой была содрана. Получилась такая небольшая печурка.
    Мы постелили мешковину вместо скатерти, уселись на землю и принялись ужинать. Булочка слегка зачерствела, зато она была с орешками и с корицей. Кочан салата оказался на удивление свежий — интересно, где она его раздобыла? Мне Аури дала фарфоровую чашку, а себе взяла серебряную плошечку. Пиво она разливала так торжественно, что можно было подумать, будто она угощает чаем самого короля.
    За едой болтать было нельзя. Это было одно из тех правил, которые я выучил методом проб и ошибок. Не прикасаться. Не делать резких движений. Не задавать личных вопросов — даже тех, что касаются ее лишь косвенно. Например, я не мог спросить про салат или про зеленую монетку. От этого она немедленно срывалась и убегала в тоннель, и я потом не видел ее по нескольку дней.
    По правде говоря, я не знал даже ее настоящего имени. «Аури» было имя, которое я придумал для нее сам, но в душе я думал о ней как о своей маленькой лунной фейе.
    Аури, как и всегда, кушала очень изящно. Она сидела выпрямившись и откусывала по маленькому кусочку. У нее была ложка, которой мы ели печеную тыкву, по очереди передавая ее друг другу.
    — А лютню ты не принес, — сказала она после того, как мы поели.
    — Сегодня мне нужно читать, — объяснил я. — Но скоро я ее принесу.
    — Когда?
    — Через шесть ночей, считая с нынешней, — сказал я. К тому времени я так или иначе сдам экзамен, и заниматься дальше будет бессмысленно.
    Ее крошечное личико насупилось.
    — Шесть дней — это до-олго, — сказала она. — Скоро — это завтра!
    — Для камня шесть дней — это скоро, — возразил я.
    — Вот и сыграй для камня через шесть дней, — ответила она. — А для меня сыграй завтра!
    — Мне кажется, ты можешь шесть дней побыть камнем, — сказал я. — Это же лучше, чем салатом?
    Она улыбнулась.
    — Ну да, лучше.
    После того как мы доели яблоко, Аури повела меня через Подовсе. Мы тихо миновали Киванье, в три прыжка преодолели Скачки и наконец оказались в Поддевале, лабиринте тоннелей, где постоянно дул слабый, но ровный ветер. Наверное, я бы и сам нашел дорогу, но я предпочитал, чтобы меня провожала Аури. Она знала Подовсе, как лудильщик знает свои мешки.
    Да, Вилем был прав. Меня изгнали из архивов. Я всегда имел склонность лезть именно туда, куда меня не пускают. Увы и ах.
    Архивы представляли собой огромное каменное здание без окон. Однако же находящимся внутри студентам требовалась вентиляция, чтобы дышать, а книгам — тем более. В слишком влажном воздухе книги сгниют и заплесневеют. В слишком сухом бумага и пергамент сделаются хрупкими и начнут рассыпаться.
    У меня ушло немало времени на то, чтобы понять, откуда в архивы проникает свежий воздух. Но даже когда я нашел нужный тоннель, попасть в него оказалось не так просто. Нужно было ползти по кошмарно узкому проходу целую четверть часа, брюхом по грязному камню. Я держал в Подовсе смену одежды, и после десятка таких вылазок она оказалась изорвана в хлам, колени и локти стерлись начисто.
    И тем не менее это была не такая уж высокая плата за доступ в архивы.
    А вот если бы я попался, плата могла оказаться непомерно высокой. Исключение — это как минимум. Однако если бы я провалил экзамены и мне назначили плату в двадцать талантов, это было бы равносильно исключению. В общем, что совой об пень, что пнем об сову.
    И тем не менее я не особенно тревожился, что меня поймают. Света в Хранилище не было, только те лампы, что носили при себе студенты и хранисты. Это означало, что в архивах царила вечная ночь, а ночью я всегда чувствовал себя увереннее всего.

    ГЛАВА 5
    «ЭОЛИАН»

    Дни тянулись один за другим. Я работал в артной, пока пальцы не немели, а потом читал в архивах, пока буквы перед глазами не начинали расплываться.
    На пятый день экзаменов я наконец доделал свои трюмные лампы и сдал их в хранение, надеясь, что их быстро удастся продать. Я хотел было взяться за вторую пару, но понял, что не сумею их закончить до того, как придет время платить за учебу.
    Поэтому я принялся добывать деньги другими способами. Я отыграл у Анкера лишний вечер, заработал себе бесплатную выпивку и горсть мелочи от благодарных слушателей. Я работал в артной, изготавливая всякую необходимую мелочовку вроде латунных шестеренок или стекла удвоенной прочности. Такой товар приобретала сама мастерская, платили за него немного, но хоть что-то.
    Потом, поскольку мелочи мне не хватало, я изготовил два набора желтых излучателей. Симпатическая лампа с такими излучателями дает приятный желтый свет, очень близкий к солнечному. Они и стоили вдвое дороже, потому что их изготовление требовало использования опасных материалов.
    Тяжелые металлы и летучие кислоты — это еще цветочки. По-настоящему опасными были редкие алхимические соединения — транспортирующие средства, которые проникают сквозь кожу, не оставляя ни малейших следов, а потом потихоньку выедают кальций из костей. Или другие вещества, которые просто бродят в крови, месяцами ничем не выдавая своего присутствия, а потом у тебя вдруг начинают кровоточить десны и выпадать волосы. Короче, в алхимическом комплексе изготовляли такое, что по сравнению с этим мышьяк — все равно что сахарок, который вы кладете в чай.
    Я был крайне осторожен, но во время работы над вторым набором излучателей мое тентеновое стекло лопнуло, и крошечные капельки транспортирующего средства забрызгали стеклянный колпак вытяжки, под которой я работал. На кожу мне не попало, но одна капля упала мне на рубашку, над раструбами рабочих кожаных перчаток.
    Я осторожно взял лежавший под рукой кронциркуль, защипнул им ткань рубашки и оттянул ее подальше от тела. Потом неуклюже вырезал кусок рукава, чтобы опасное вещество не имело ни малейшего шанса коснуться моей кожи. Под конец я весь вспотел и трясся. Я пришел к выводу, что есть и лучшие способы зарабатывать деньги.
    Я за йоту подменял своих товарищей на дежурстве в медике и помог купцу разгрузить три телеги извести, по полпенни за каждую. В тот же вечер я познакомился с компанией игроков-головорезов, которые усадили меня играть с ними в воздуха. За пару часов я ухитрился просадить восемнадцать пенни и еще немного железной мелочи. И, хотя мне смертельно хотелось отыграться, я заставил себя встать и уйти, пока дело не зашло слишком далеко.
    В результате всех предпринятых усилий в кошельке у меня оказалось меньше, чем было изначально.
    По счастью, у меня в запасе был еще один способ.
    * * *
    Я шагал по широкой мощеной дороге, направляясь в Имре.
    Со мной были Симмон и Вилем. Вил в конце концов продал свой поздний жребий какому-то отчаявшемуся хранисту, выручив на этом кругленькую сумму, так что они оба уже покончили с экзаменами и были беззаботны, как котята. Вилу назначили плату в шесть талантов восемь йот. Сим до сих пор упивался тем, что с него потребовали всего пять талантов две йоты.
    У меня в кошельке был один талант и три йоты. Ничего хорошего это не сулило.
    Четвертым в нашей компании был Манет. Его растрепанная седая шевелюра и мятая, как всегда, одежда придавали ему несколько очумелый вид, словно он только что вскочил с постели и не может понять, где находится. Мы взяли его с собой отчасти потому, что нам нужен был четвертый для уголков, отчасти же потому, что считали своей обязанностью хоть изредка вытаскивать бедолагу из Университета.
    Мы миновали высокую арку Каменного моста, перешли реку Омети и вступили в Имре. Осень была на исходе, и я кутался в плащ, чтобы не простыть. Лютню я удобно пристроил у себя за спиной.
    Дойдя до центра Имре, мы миновали просторный, вымощенный булыжником двор и обогнули находящийся в центре фонтан, украшенный статуями сатиров, гоняющихся за нимфами. Фонтан журчал, ветер разносил брызги. Мы присоединились к очереди, тянущейся к дверям «Эолиана».
    Когда мы подошли к дверям, я с изумлением обнаружил, что У входа стоит не Деоч, а какой-то приземистый мрачный дядька с толстой шеей. Он протянул руку:
    — С вас йота, юный сэр!
    — Извините… — я сдвинул в сторону ремень футляра от лютни и показал ему серебряные дудочки, приколотые к плащу, и указал на Вила, Сима и Манета: — Эти со мной!
    Он подозрительно сощурился, уставившись на дудочки.
    — Что-то вы больно молоды! — сказал он, зыркнув на мое лицо.
    — Да, я ужасно молод, — небрежно сказал я. — Это часть моего личного обаяния.
    — Слишком молоды, чтобы носить дудочки, — уточнил он. Это прозвучало как вежливое обвинение.
    Я заколебался. Я выглядел достаточно взрослым для своих лет, но это означало лишь, что я выгляжу несколько старше своих пятнадцати. Насколько мне было известно, я оставался самым юным музыкантом в «Эолиане». Как правило, это работало на меня, я был здесь чем-то вроде диковинки. Но теперь…
    Не успел я придумать, что ответить, как из очереди позади нас сказали:
    — Дудочки настоящие, Кетт.
    Высокая женщина со скрипичным футляром кивнула мне.
    — Он их заработал, пока тебя не было. Он серьезный музыкант.
    — Спасибо, Мари, — сказал я.
    Привратник пустил нас внутрь.
    Мы нашли себе столик у дальней стены, с хорошим видом на сцену. Я окинул взглядом лица соседей и подавил привычный укол разочарования: Денны нигде видно не было.
    — А что это там такое в дверях творится? — спросил Манет, озираясь по сторонам, разглядывая сцену и высокий сводчатый потолок. — Неужто люди платят деньги за то, чтобы войти сюда?
    Я уставился на него.
    — Ты пробыл в Университете тридцать лет и ни разу не бывал в «Эолиане»?!
    — Ну, знаешь, — он неопределенно развел руками, — все как-то не до того было. Я на этой стороне реки не так уж часто бываю.
    Сим расхохотался и сел за стол.
    — Манет, разреши, я объясню в доступных тебе терминах. Если бы существовал музыкальный Университет, вот это бы он и был, а Квоут был бы полноправным арканистом.
    — Неудачная аналогия, — возразил Вил. — Это скорее двор музыкального королевства, а Квоут — один из местной знати. Мы попали сюда в качестве его свиты. Собственно, ради этого мы и терпим его присутствие так долго.
    — Что, целую йоту только за то, чтобы сюда войти? — спросил Манет.
    Я кивнул.
    Манет уклончиво хмыкнул, озираясь по сторонам и глядя на разодетых дворян, собравшихся на балконе.
    — Ну что ж, — сказал он, — век живи — век учись.
    * * *
    «Эолиан» только начинал наполняться, так что мы проводили время, играя в уголки. Игра шла по маленькой, по драбу за сдачу, по два за подставу, но при моем тощем кошельке любые ставки были высоки. По счастью, Манет играл с точностью часового механизма: никаких потерянных взяток, никаких безумных заявок, никаких ходов наудачу.
    Симмон угощал всех первым, Манет — вторым. К тому времени, как огни в «Эолиане» начали тускнеть, мы с Манетом обошли их на десять сдач, в основном благодаря тому, что Симмон имел склонность зарываться и перезаказывать. Я с мрачным удовлетворением опустил в карман лишнюю медную йоту. «Один и четыре».
    На сцену поднялся немолодой мужчина. Станчион коротко представил его, и он заиграл на мандолине немыслимо прелестную версию «Поздних дней Таэтне». Пальцы у него были легкие и проворные и уверенно бегали по струнам. Но голос…
    С возрастом многое портится. Костенеют руки и спины. Тускнеет взгляд. Грубеет кожа, и красота увядает. Единственное исключение — это голос. Если о нем заботиться должным образом, по прошествии лет и при постоянной практике голос становится только слаще. Его голос был как сладкое медовое вино. Он закончил песню под громкие аплодисменты. Секунду спустя снова вспыхнул свет, и зал наполнился гулом бесед.
    — Между выступлениями делаются перерывы, — объяснил я Манету, — чтобы люди могли поговорить, побродить по залу, выпить. Но если ты вздумаешь болтать во время чьего-то выступления, тебя не спасет даже сам Тейлу со всеми своими ангелами.
    Манет обиженно фыркнул.
    — Не беспокойся, я вас не опозорю! Что ж ты думаешь, я совсем уж варвар?
    — Да нет, я просто предупреждаю, — сказал я. — Ты вот предупреждал меня о том, что опасно делать в артефактной. А я тебя предупреждаю о том, что опасно делать здесь.
    — А у него лютня другая, — заметил Вилем. — Поменьше твоей и звучит иначе.
    Я сдержал улыбку и решил не заострять на этом внимание.
    — Такая разновидность лютни называется мандолиной, — объяснил я.
    — Ну а ты, ты ведь будешь играть? — спросил Симмон, ерзая на стуле, точно нетерпеливый щенок. — Сыграй ту песенку, что ты сочинил про Амброза, а?
    Он замурлыкал мелодию, потом принялся напевать:
    Мул магии обучен, науки превзошел —
    Ведь он не то что Рози, он лишь полуосел.

    Манет фыркнул в кружку. Даже Вилем улыбнулся.
    — Нет уж, — твердо ответил я. — С Амброзом покончено. С моей точки зрения, мы полностью квиты.
    — Ну да, конечно! — с непроницаемым видом сказал Вилем.
    — Нет, серьезно, — возразил я. — Мне с этого никакой пользы. Эта наша грызня только сердит магистров, и все.
    — «Сердит» — это мягко сказано, — сухо заметил Манет. — Я бы выразился точнее.
    — А по-моему, ты ему задолжал! — сказал Сим, гневно сверкая глазами. — И к тому же вряд ли тебя обвинят в «поведении, не подобающем члену арканума» только за то, что ты споешь какую-то песенку!
    — Нет, конечно, — сказал Манет. — Просто повысят ему плату, и дело с концом.
    — Как? — воскликнул Симмон. — Но они же не могут этого сделать! Плата ведь назначается по результатам экзаменационного собеседования!
    Манет гулко фыркнул в кружку.
    — Собеседование — всего лишь часть игры. Из тебя выдоят лишку, если ты можешь себе это позволить. И если ты доставляешь им лишние хлопоты — тоже.
    Он серьезно взглянул на меня.
    — И тебе на этот раз влетит сразу с двух сторон. Сколько раз ты побывал на рогах за последнюю четверть?
    — Дважды, — признался я. — Но во второй раз я на самом деле был ни в чем не виноват!
    — Ну да, конечно! — Манет посмотрел на меня в упор. — Именно поэтому тебя связали и высекли? Потому что ты был ни в чем не виноват?
    Я неловко поерзал на стуле, чувствуя, как тянут полузажившие шрамы вдоль спины.
    — Ну, почти не виноват, — поправился я.
    Манет пожал плечами, отметая мое возражение в сторону.
    — Дело даже не в том, виноват ты или нет. Дерево не виновато в том, что случилась гроза, но каждый дурак знает, куда ударит молния.
    Вилем серьезно кивнул.
    — Ну да, как у нас говорят: самый длинный гвоздь забьют первым.
    Он нахмурился.
    — На сиару это звучит лучше…
    Сим явно встревожился.
    — Но все равно же львиная доля назначенной платы зависит от результатов экзамена?
    Судя по его тону, Сим даже не задумывался о том, что в уравнение может входить личная неприязнь или политика.
    — По большей части — да, — признал Манет. — Однако же каждый из магистров сам решает, какие вопросы задать, и результат зависит от каждого из них.
    Он принялся загибать пальцы.
    — Хемме тебя не любит, а когда речь идет о неприязни, он может унести вдвое больше собственного веса. Лоррену ты сам не угодил, и так оно с тех пор и идет. Ты вечно во что-то влипаешь. В конце прошлой четверти ты пропустил почти целый оборот занятий. Причем не предупредил заранее и не объяснился потом.
    Он многозначительно взглянул на меня.
    Я потупился, четко сознавая, что в числе пропущенных занятий была моя учеба в артефактной под руководством Манета.
    После паузы Манет пожал плечами и продолжал:
    — А главное, на этот раз тебя будут экзаменовать как ре'лара. Чем выше ранг, тем выше плата. Собственно, поэтому я до сих пор и хожу в э'лирах.
    Он пристально взглянул на меня.
    — Хочешь, угадаю? Тебе очень повезет, если тебе назначат меньше десяти талантов.
    — Десять талантов! — Сим втянул воздух сквозь зубы и сочувственно покачал головой. — Хорошо еще, что у тебя есть куча денег!
    — Увы, совсем не куча, — вздохнул я.
    — Ну как же? — удивился Сим. — После того как Амброз разбил твою лютню, магистры оштрафовали его почти на двадцать талантов. Куда же ты девал такие деньги?
    Я посмотрел вниз и ласково дотронулся ногой до футляра с лютней.
    — На новую лютню? — в ужасе переспросил Сим. — Целых двадцать талантов? Да ты знаешь, что можно купить на двадцать талантов?
    — Лютню? — предположил Вилем.
    — Я даже не думал, что инструмент может стоить таких денег! — признался Симмон.
    — Еще и не таких денег, — сказал Манет. — Инструменты ведь все равно что лошади.
    На этом месте в разговоре произошла заминка. Вилем с Симом непонимающе уставились на Манета.
    Я расхохотался.
    — Да, это удачное сравнение!
    Манет кивнул с умным видом.
    — Понимаете, лошади бывают разные. Можно купить заезженную старую клячу меньше, чем за талант. А можно — вольдера с красивым ходом за сорок.
    — Ну да, как же! — хмыкнул Вил. — Чистокровный вольдер дороже стоит!
    Манет улыбнулся.
    — Вот именно. Сколько бы денег ни стоила самая дорогая лошадь, какую вы знаете, ровно столько же может стоить хорошая арфа или скрипка.
    Симмон, похоже, был ошеломлен.
    — Но мой отец как-то раз уплатил за кепсанского рысака двести пятьдесят чистыми!
    Я повернулся и указал пальцем.
    — Видишь вон того блондина? Так его мандолина стоит вдвое дороже.
    — Но-о… — протянул Симмон. — Но у лошадей же родословная! От нее можно получить жеребенка и продать его…
    — У этой мандолины тоже родословная, — возразил я. — Она работы самого Антрессора. На ней играют уже сто пятьдесят лет.
    Я смотрел, как Сим переваривает информацию, обводя взглядом все инструменты в зале.
    — И все равно, — сказал Сим, — двадцать талантов…
    Он покачал головой.
    — Ну что тебе стоило подождать до экзаменов? А потом уж ты мог бы потратить на лютню то, что останется!
    — Мне нужна была лютня, чтобы играть у Анкера, — объяснил я. — У меня там комната и бесплатный стол. Если не играть, негде будет жить.
    Это была правда, но не вся правда. Конечно, если бы я объяснил, в чем дело, Анкер сделал бы мне поблажку. Но если бы я стал ждать, мне бы почти два оборота пришлось прожить без лютни. Все равно что без ноги или без зуба. Все равно что прожить два оборота с зашитым ртом. Это было немыслимо.
    — И потом, я не все потратил на лютню, — сказал я. — У меня были и другие расходы.
    Собственно, я расплатился с гелет, у которой занимал деньги. На это ушло шесть талантов, однако, рассчитавшись с Деви, я почувствовал себя так, словно с груди у меня сняли тяжеленный груз.
    Однако теперь я предчувствовал, как тот же груз вот-вот опустится на меня вновь. Если Манет прав хотя бы наполовину, дело обстоит хуже, чем я думал.
    По счастью, свет вновь погас, и зал затих, избавив меня от дальнейших объяснений. Мы обернулись к сцене — Станчион вывел на нее Мари. Он немного поболтал с сидящими поблизости слушателями, пока она настраивала скрипку, потом шум в зале понемногу улегся.
    Мари мне нравилась. Она была выше большинства мужчин, гордая как кошка и говорила минимум на четырех языках. Большинство живущих в Имре музыкантов изо всех сил старались угнаться за последней модой, надеясь сойти за знатных господ, но Мари всегда носила простую дорожную одежду. Штаны, в которых можно целый день проработать в поле, башмаки, в которых можно прошагать тридцать километров.
    Нет, вы не подумайте, что она одевалась в какую-то поношенную дерюгу. Она просто не любила моды и роскоши. Ее одежда явно была пошита по мерке, плотно облегала и подчеркивала ее фигуру. Сегодня Мари была одета в вишневое с коричневым, цвета своей покровительницы, леди Джейл.
    Мы уставились на сцену.
    — Надо признаться, — негромко сказал Вилем, — что с Мари я бы познакомиться не отказался.
    Манет негромко хохотнул.
    — Мари тянет на полторы женщины, — сказал он. — А это значит, что она впятеро более женщина, чем любая, с которой вы знаете, что делать.
    В другое время мы бы немедленно принялись бахвалиться, доказывая, что он не прав. Но Манет сказал это без капли ехидства, и потому мы промолчали. Тем более что он, по всей вероятности, был прав.
    — Нет, она не по мне, — заметил Симмон. — У нее всегда такой вид, словно она собирается с кем-то бороться. Или коня на скаку остановить.
    — Да уж, она такая, — снова хохотнул Манет. — Живи мы в иную, лучшую эпоху, вокруг такой женщины, как она, возвели бы храм!
    Мы умолкли: Мари закончила настраивать скрипку и заиграла нежное рондо, спокойное и ласковое, как весенний ветерок.
    Я не успел сказать об этом Симмону, однако он был прав — как минимум наполовину. Как-то раз в «Кремне и чертополохе» Мари заехала в челюсть какому-то мужику, который обозвал ее «языкастой сучкой со скрипочкой». А когда он упал, еще и ногой добавила. Но только один раз и ничего серьезного ему не отбила.
    Мари играла все то же рондо, его спокойный, медленный темп постепенно ускорялся, и вот оно уже понеслось вскачь. Это была одна из тех мелодий, под которую берется танцевать только тот, кто на диво легконог или пьян до изумления.
    А Мари все ускоряла темп, так что теперь уж никому бы и не пришло в голову танцевать под эту музыку. Мелодия летела, точно дети, несущиеся наперегонки. Я дивился тому, как ловко и проворно бегают ее пальцы, ни разу не сбившись, невзирая на бешеный темп.
    Еще быстрее. Точно олень, убегающий от гончих. Я начинал нервничать, зная, что рано или поздно она непременно собьется, споткнется, сфальшивит — это лишь вопрос времени. Но она каким-то чудом продолжала играть, и каждая нота звучала все так же отточенно, звонко и нежно. Мелькающие пальцы высоко выгибались над грифом. Запястье правой руки было лениво расслаблено, невзирая на немыслимую скорость.
    Еще быстрее. Ее лицо было сосредоточенным. Правая рука выглядела размытой. Еще быстрее. Все ее тело напряглось, длинные ноги уверенно попирали пол сцены, скрипка прижималась к подбородку. Каждая нота звучала чисто, как утренний птичий щебет. Еще быстрее!
    Она закончила мощным, звучным аккордом, так и не сделав ни единой ошибки. Я вспотел, точно загнанная лошадь, сердце у меня отчаянно колотилось.
    И не у меня одного. У Вила и Сима тоже блестели лбы от пота.
    А у Манета побелели костяшки — так сильно он стискивал край стола.
    — Тейлу милосердный! — выдохнул он. — Это тут каждый вечер так играют?
    Я улыбнулся в ответ.
    — Вечер только начался. Ты еще не слышал, как играю я!
    * * *
    Вилем заказал круговую, и разговор перешел на пустые университетские сплетни. Манет пробыл в Университете дольше доброй половины магистров, а потому знал больше скандальных историй, чем все мы трое вместе взятые.
    Лютнист с окладистой седой бородой сыграл впечатляющую версию «Эн Фейеан Мори». Потом две очаровательные дамы, одна лет за сорок, а вторая достаточно молодая, чтобы быть ее дочерью, — спели дуэт о Ланиэль Вновь Юной, которого я никогда прежде не слышал.
    Снова вызвали на сцену Мари. Она сыграла простенькую джигу, но с таким воодушевлением, что кое-кто пустился в пляс между столов. Во время последнего припева Манет тоже вскочил, и мы с удивлением обнаружили, что он отличный плясун. Мы подбадривали его, хлопая в ладоши, и когда музыка закончилась, он плюхнулся на место, раскрасневшись и запыхавшись.
    Вил купил ему выпивку, а Симмон возбужденно обернулся ко мне.
    — Нет, — твердо ответил я. — Не буду я ее играть. Я же сказал.
    Симмон сник. Он выглядел таким разочарованным, что я не удержался от смеха.
    — Знаешь что? Прогуляюсь-ка я по залу. Если найду Трепе, попробую его подбить.
    Я принялся медленно пробираться через толпу. Краем глаза я высматривал Трепе, но на самом деле разыскивал Денну. Я не видел, чтобы она входила в зал, но за музыкой, картами и разговорами я ее мог попросту прозевать.
    У меня ушла четверть часа на то, чтобы методично обыскать переполненный главный зал, заглядывая в лицо каждому из гостей и останавливаясь по пути поболтать с некоторыми музыкантами.
    Я как раз поднялся на второй этаж, и тут огни снова потухли. Я пристроился у перил и стал слушать иллийского флейтиста, который наигрывал печальную, ритмичную мелодию.
    Когда снова вспыхнул свет, я обыскал второй этаж «Эолиана» — широкий балкон в форме полумесяца. Мои поиски были чем-то вроде ритуала. Искать Денну стало для меня тренировкой на тщетность, вроде молитвы о хорошей погоде.
    Однако сегодняшний день стал исключением из правил. Слоняясь по второму этажу, я увидел ее идущей под руку с высоким темноволосым господином. Я слегка изменил свой маршрут между столиков, чтобы встретиться с ними как бы невзначай.
    Денна заметила меня полминуты спустя. Она расплылась в широкой радостной улыбке, освободила руку из-под руки своего спутника и поманила меня к себе.
    Мужчина рядом с ней был горд как орел и хорош собой, с челюстью как зольный кирпич. На нем была рубашка ослепительно-белого шелка и багрово-красный замшевый камзол. Серебряное шитье. Серебряная пряжка, серебро на манжетах. Модеганский аристократ до кончиков ногтей. Одного его костюма, не считая колец на руках, хватило бы, чтобы оплатить мое обучение за целый год.
    Денна играла роль его спутницы, обаятельной и привлекательной. Прежде я не раз видел ее одетой так же, как и я сам: в простую одежду, рассчитанную на долгое ношение и путешествия. Сегодня же она облачилась в длинное платье зеленого шелка. Тщательно уложенные черные волосы обрамляли лицо и ниспадали на плечи. На груди красовалась изумрудная подвеска-капелька. И цвет подвески так идеально подходил к платью, что это никак не могло быть случайностью.
    Рядом с ней я почувствовал себя несколько поизношенным. Да что там — просто оборванцем. У меня всего-то и было, что четыре рубашки, двое штанов и кой-чего по мелочи. Все это не новое, а ношеное и порядком протершееся. В тот день я надел все самое лучшее, но, думаю, вы поймете, если я скажу, что мое самое лучшее оставляло желать лучшего.
    За исключением плаща, подарка Фелы. Это был чудесный теплый плащ, сшитый на меня по мерке, из зеленой и черной ткани, со множеством карманов в подкладке. Нельзя сказать, чтобы он был особенно элегантен, но это была лучшая моя вещь.
    Когда я приблизился, Денна выступила вперед и протянула мне руку для поцелуя — уверенным, почти надменным жестом. Лицо ее было спокойным, улыбка — учтивой. Со стороны она выглядела благородной дамой, снизошедшей до бедного юного музыканта.
    Ее выдавали лишь глаза. Глаза у нее были темные и глубокие, цвета кофе с шоколадом. И в глазах этих плясало веселье, искрился смех. Оставшийся позади аристократ чуть заметно нахмурился, когда она подала мне руку. Я не знал, что за игру затеяла Денна, однако угадать свою роль мне было нетрудно.
    Так что я склонился над ее рукой в глубоком поклоне и слегка коснулся губами ее запястья. Придворные манеры мне прививали с малолетства, так что я знал, что делаю. Согнуться пополам всякий может, а вот поклониться как следует — это надо уметь.
    Мой поклон был изящен и подобострастен, а касаясь губами ее кисти, я еще легким взмахом запястья откинул в сторону полу плаща. Последнее особенно сложно, у меня ушло несколько часов тщательных репетиций перед зеркалом в ванной на то, чтобы движение выглядело достаточно небрежным.
    Денна сделала реверанс, грациозный как падающий лист, отступила назад и встала рядом с аристократом.
    — Квоут, перед вами лорд Келлин Вантенье. Келлин, это Квоут.
    Келлин смерил меня взглядом, составив обо мне исчерпывающее мнение быстрее, чем вы бы успели перевести дух. На лице его отразилось пренебрежение, он кивнул. Не то чтобы я прежде не встречался с презрением — я и сам удивился, как меня это задело.
    — К вашим услугам, милорд!
    Я отвесил вежливый поклон и слегка повел плечом, так чтобы плащ сполз, выставив напоказ мои талантовые дудочки.
    Он уже хотел было отвернуться с отработанным равнодушием, как вдруг его взгляд упал на серебряную брошь. С точки зрения ювелирного мастерства она не представляла собой ничего особенного, но здесь она значила много. Вилем был прав: в «Эолиане» я был аристократом.
    И Келлин это знал. Мгновение поразмыслив, он поклонился в ответ. Ну, не столько поклонился, сколько кивнул. Достаточно низко, чтобы не показаться нелюбезным.
    — Вашим и вашего семейства, — ответил он на безупречном атуранском. Голос у него был ниже, чем мой, теплый бас с легким модеганским акцентом, который делал его слегка певучим.
    Денна склонила голову в его сторону.
    — Келлин учит меня игре на арфе.
    — Я пришел сюда, чтобы получить дудочки, — сказал он. В его низком голосе не было ни капли сомнения.
    Когда он заговорил, дамы за соседними столиками развернулись и уставились на него голодными глазами из-под полуопущенных век. На меня его голос произвел противоположное действие. Мало того, что этот негодяй богат и хорош собой! Но иметь при этом еще и голос как мед, намазанный на теплый хлеб, — это уж совершенно непростительно. При звуке этого голоса я почувствовал себя как кот, которого схватили за хвост и гладят мокрой рукой против шерсти.
    Я огляделся.
    — А где же ваша арфа?
    — Я ее с собой не ношу, — сухо отвечал он. — Ведь я играю на пенденхайле, короле инструментов.
    Я набрал было воздуху для ответа, потом передумал и закрыл рот. Большая модеганская арфа была королем инструментов пять сотен лет тому назад. В наше время это не более чем устаревшая диковинка. Но я не стал ввязываться в спор, ради Денны.
    — Вы хотите попытать удачи нынче вечером? — спросил я.
    Келлин слегка прищурился.
    — Когда играю я, об удаче речи не идет. Но нет. Нынче я наслаждаюсь обществом леди Динель.
    Он поднес руку Денны к своим губам и рассеянно ее поцеловал, потом окинул шумную толпу властным взглядом, так, будто все здесь принадлежало ему.
    — Полагаю, здесь я буду в достойном обществе.
    Я взглянул на Денну, но она избегала встречаться со мной глазами. Она склонила голову набок и теребила серьгу, которая до сих пор скрывалась у нее в волосах: маленькую изумрудную капельку того же цвета, что подвеска у нее на шее.
    Келлин еще раз окинул взглядом меня. Одежду не по росту и не по размеру. Волосы, слишком короткие, чтобы сойти за модную прическу, и слишком длинные, чтобы не выглядеть растрепанными.
    — А вы, я полагаю, играете… на дудке?
    Самый дешевый инструмент.
    — На флейте, — ненавязчиво поправил я. — Но нет. Я предпочитаю лютню.
    Он вскинул брови.
    — Вы играете на придворной лютне?!
    Моя улыбка сделалась несколько напряженной, невзирая на все мои усилия.
    — Нет. На дорожной.
    — А-а! — воскликнул он, рассмеявшись, как будто ему вдруг все стало ясно. — Народная музыка!
    Я и это ему спустил, хотя не так легко, как прежде.
    — У вас уже есть места? — радушно спросил я. — Мы с друзьями заняли внизу столик с хорошим видом на сцену. Не изволите ли к нам присоединиться?
    — Нет, у нас с моей спутницей, — Келлин кивнул в сторону Денны, — свой столик на третьем ярусе. Я предпочитаю то общество, что собирается повыше.
    Денна, стоявшая позади него, выразительно закатила глаза.
    Я с каменным лицом отвесил ему любезный поклон — немногим более чем кивок.
    — Что ж, не стану вас задерживать.
    И обернулся к Денне.
    — До свидания, госпожа моя. Могу ли я как-нибудь вас навестить?
    Она вздохнула, ни дать ни взять светская дама, не чающая, как избавиться от докучливого собеседника, и лишь глаза ее по-прежнему смеялись над всем этим нелепым и напыщенным разговором.
    — Не поймите меня неправильно, Квоут. В ближайшие несколько дней я занята донельзя. Впрочем, вы можете нанести мне визит ближе к концу оборота. Я остановилась в «Седом человеке».
    — Вы так добры! — ответил я и поклонился ей, куда искреннее, чем Келлину. На этот раз она закатила глаза, глядя на меня.
    Келлин взял ее под руку, развернувшись при этом ко мне плечом, и оба направились прочь. Глядя, как они небрежно продвигаются сквозь толчею, нетрудно было поверить, что это заведение принадлежит им или они как минимум подумывают приобрести его вместо летнего домика. Да, только прирожденные аристократы умеют двигаться с такой ленивой небрежностью, будучи уверены в глубине души, что весь мир существует лишь затем, чтобы им было удобно. Денна изумительно это имитировала, ну а для лорда Келлина Морда Кирпичом это было естественно как воздух, которым он дышал.
    Я провожал их взглядом до середины лестницы, ведущей на третий этаж. Тут Денна остановилась и вскинула руку к голове. Потом принялась что-то искать у себя под ногами. Лицо у нее сделалось встревоженным. Они перекинулись парой фраз, и Денна указала наверх. Келлин кивнул и скрылся наверху.
    Осененный догадкой, я посмотрел на пол и увидел блеск серебра у перил там, где стояла Денна. Я подошел и встал над этим местом, вынудив пару сильдийских купцов обогнуть меня.
    Я делал вид, что глазею на толпу внизу, до тех пор, пока Денна не подошла и не похлопала меня по плечу.
    — Квоут, — озабоченно сказала она, — извини, что я тебя беспокою, но я, кажется, потеряла сережку. Будь так добр, помоги ее отыскать, а? Она буквально только что была при мне.
    Я кивнул, и мгновение спустя мы уже сидели на корточках голова к голове, деловито разглядывая доски пола. По счастью, платье Денны было пошито на модеганский манер: с широкой, развевающейся юбкой. Если бы на нем, по нынешней моде Содружества, были разрезы по бокам, зрелище вышло бы скандальное!
    — Тело Господне, — пробормотал я, — где же ты его такого взяла-то?
    Денна приглушенно хмыкнула.
    — Потише, ты! Не ты ли советовал мне поучиться играть на арфе? Келлин, между прочим, неплохой наставник!
    — Да ведь модеганская педальная арфа весит впятеро больше тебя самой! — возразил я. — Это инструмент для гостиных. Ее невозможно брать с собой в дорогу.
    Она перестала делать вид, будто ищет сережку, и пристально взглянула на меня.
    — А кто говорит, что у меня никогда не будет гостиной, где можно играть на арфе?
    Я опустил взгляд в пол и пожал плечами.
    — Ну, учиться-то на ней можно, я полагаю. Тебе самой-то нравится на ней играть?
    — Она куда лучше лиры, — сказала Денна. — Я уже это понимаю. Но пока что могу сыграть разве что «Белочку на крыше», и то с трудом.
    — Ну а он как тебе? — я лукаво улыбнулся. — Чему еще он тебя научил?
    Денна слегка покраснела, и на миг мне показалось, что она вот-вот меня ударит. Однако она вовремя вспомнила о приличиях, только сердито сощурила глаза.
    — Гадкий ты, — сказала она. — Келлин ведет себя как благородный человек.
    — Ох, спаси нас Тейлу от благородных, — сказал я.
    Она покачала головой.
    — Да нет, серьезно. Он ведь никогда прежде не бывал за пределами Модега. Он все равно что котенок в корзинке!
    — Так ты у нас, значит, теперь Динель? — спросил я.
    — Пока да. Для него, — сказала она, искоса глядя на меня и неприметно улыбаясь. — Что до тебя, я предпочту, чтобы ты по-прежнему называл меня Денной.
    — Приятно слышать, — сказал я и оторвал руку от пола, открыв гладкую изумрудную капельку сережки. Денна всплеснула руками, схватила сережку, та сверкнула в лучах света.
    — Ах! Вот она!
    Я встал, помог ей подняться на ноги. Она откинула волосы с плеча и подалась в мою сторону.
    — Знаешь, я так толком и не научилась надевать эти штуки! — сказала она. — Ты мне не поможешь?
    Я подступил к ней вплотную. Она протянула мне сережку. От нее слабо пахло полевыми цветами. Но сквозь этот аромат проступал запах палой листвы. Дурманил густой аромат ее собственных волос, пахнущих дорожной пылью и воздухом перед летней грозой.
    — Кто же он такой? — вполголоса спросил я. — Младший сын какого-то лорда?
    Она чуть заметно качнула головой, откинутая прядь волос упала, скользнув по моей руке.
    — Нет, он сам лорд.
    — Скете та ретаа ван! — выругался я. — Прячьте ваших сыновей и дочек!
    Денна снова беззвучно рассмеялась. Ее тело затряслось от сдерживаемого смеха.
    — Стой смирно! — шикнул я, осторожно беря ее за ушко.
    Денна сделала глубокий вдох, выпустила воздух и наконец успокоилась. Я вдел серьгу ей в ухо и отступил в сторону. Она ощупала сережку, отступила назад и сделала реверанс.
    — Покорно благодарю за помощь!
    Я снова поклонился ей. Поклон был не такой изысканный, как в прошлый раз, зато куда более искренний.
    — К вашим услугам, госпожа моя!
    Денна тепло улыбнулась и пошла прочь. Глаза у нее снова смеялись.
    * * *
    Я для проформы обошел оставшуюся часть второго яруса, но Трепе, похоже, не было. На третий этаж я решил не ходить, чтобы избежать неловкости при второй встрече с Денной и ее дворянчиком.
    Сим сидел с оживленным видом, какой у него бывает после пятой кружки. Манет развалился на стуле, с полузакрытыми глазами, удобно пристроив кружку на выпуклом брюхе. Вил выглядел точно так же, как всегда, его темные глаза были непроницаемыми.
    — Трепе нигде нету, — сказал я, садясь на место. — Увы.
    — Жаль, жаль, — сказал Сим. — А что, не нашел он тебе еще покровителя?
    Я с горечью покачал головой.
    — Амброз запугал или подкупил всех дворян на сто километров в округе. Они не желают иметь со мной дела.
    — А отчего Трепе не возьмет тебя себе? — спросил Вилем. — Ты же ему нравишься!
    Я покачал головой.
    — Трепе уже поддерживает троих музыкантов. Точнее, даже четверых, но двое из них — супружеская пара.
    — Четверых? — в ужасе переспросил Сим. — Да как же ему на еду-то хватает?
    Вил с любопытством склонил голову набок. Сим подался вперед и принялся объяснять:
    — Трепе, конечно, граф. Но владения его не столь уж обширны. Содержать четверых музыкантов на его доходы — это несколько… экстравагантно.
    Вил нахмурился.
    — Так ли уж дорого обходятся выпивка и струны?
    — Но ведь покровителю приходится предоставлять им не только это! — Сим принялся загибать пальцы: — Во-первых, официальный документ о покровительстве. Во-вторых, стол и кров для каждого из них, и ежегодная плата, и костюм его фамильных цветов…
    — Два костюма, как правило, — перебил я. — Каждый год.
    Пока я рос в труппе, я не особенно ценил ливреи, которыми обеспечивал нас лорд Грейфеллоу. Однако теперь я не мог не думать о том, насколько улучшился бы мой гардероб, если бы я каждый год получал целых два новых костюма.
    Появился мальчишка-подавальщик. Симмон улыбнулся, не оставляя сомнений насчет того, кому мы обязаны бокалами ежевичного бренда, которые появились перед каждым из нас. Сим молча вскинул свой бокал, приветствуя нас, и отпил солидный глоток. Я приподнял свой бокал в ответ, Вилем — свой, хотя ему это далось не без труда. Манет остался неподвижен. Похоже, он задремал.
    — И все равно, что-то не сходится, — сказал Вилем, ставя бокал обратно на стол. — А что получает покровитель, кроме опустевших карманов?
    — Покровитель получает репутацию, — объяснил я. — Затем музыканты и носят ливреи. Кроме того, у него всегда под рукой те, кто будет забавлять гостей на приемах, на балах, во время торжественных событий. Иногда они пишут песни или пьесы по его заказу…
    Вил по-прежнему был скептиком.
    — И все равно, сдается мне, что покровитель мало что выигрывает.
    — А это потому, что ты видишь только половину картины, — сказал Манет, внезапно выпрямляясь на стуле. — Ты же городской парень. Ты не представляешь, каково это — родиться и вырасти в селе, стоящем на землях какого-нибудь лорда. Вот, скажем, земли лорда Гординга, — продолжал Манет, рисуя на столе круг пролитым пивом. — А ты — добрый поселянин, живущий вот здесь.
    Манет взял опустевший бокал Симмона и поставил его внутри круга.
    — В один прекрасный день в ваше село является мужик в цветах лорда Гординга.
    Манет взял свой, полный бокал бренда, проскакал им по столу и остановился рядом с пустым бокалом Сима, стоящим в кругу.
    — Этот мужик останавливается в местном трактире и целый вечер поет для всех желающих.
    Манет плеснул немного бренда в бокал Сима.
    Сим, не дожидаясь приглашения, ухмыльнулся и выпил.
    Манет объехал бокалом вокруг стола и снова въехал в круг.
    — А в следующем месяце в село приезжают еще двое, тоже в его цветах, и устраивают представление кукольного театра.
    Он плеснул в бокал еще бренда, и Симмон лихо опрокинул его.
    — А через месяц приезжают бродячие актеры.
    Все повторилось еще раз.
    Потом Манет взял свою деревянную кружку и с грохотом простучал ею по столу и въехал в круг.
    — И тут приезжает сборщик налогов в той же самой ливрее!
    Манет многозначительно постучал пустой кружкой по столу.
    Сим слегка растерялся, потом спохватился и плеснул Манету из своей кружки.
    Манет взглянул на него и требовательно пристукнул кружкой еще раз.
    Сим со смехом вылил в его кружку остатки своего пива.
    — Все равно ежевичный бренд нравится мне больше!
    — Ну вот, а лорду Гордингу нравится сполна получать все положенные ему налоги, — сказал Манет. — А людям нравится, когда их развлекают. А сборщику налогов нравится, что никому не придет в голову его отравить и зарыть по-быстрому позади заброшенной мельницы.
    И он отхлебнул пива.
    — Так что все остаются довольны.
    Вил серьезно наблюдал за всем происходящим, не сводя с собравшихся своих темных глаз.
    — Да, тогда понятно.
    — Ну, на самом деле нельзя сказать, что все руководствуются настолько грубым расчетом, — заметил я. — Вот Трепе искренне хочет помогать музыкантам совершенствоваться в своем мастерстве. Ну а некоторые знатные люди относятся к своим артистам, как к лошадям в стойле.
    Я вздохнул.
    — И все равно это было бы лучше, чем теперь, — у меня-то и того нет.
    — Ну, ты ж смотри не продавайся задешево! — усмехнулся Сим. — Дождись уж хорошего покровителя. Ты этого достоин. Ты ничем не хуже любого из музыкантов, кого я здесь слышал.
    Я промолчал, из гордости не сказав им правды. Я был настолько нищ, что они себе этого даже представить не могли. Сим принадлежал к атуранскому дворянству, родители Вила были торговцы шерстью из Ралиена. Им всем казалось, что бедность — это когда тебе не хватает на выпивку.
    Сейчас, когда впереди маячила оплата за обучение, я не смел потратить лишнего пенни. Я не мог себе позволить покупать ни свечи, ни чернила, ни бумагу. У меня не было ни драгоценностей, которые я мог бы заложить, ни денежного содержания, ни родителей, которым можно было бы написать и попросить денег. Ни один уважающий себя ростовщик не ссудил бы мне ни единого шима. И неудивительно: я был безродный сирота из эдема руэ, чье имущество поместилось бы в холщовый мешок. Да и мешок-то не очень большой.
    Я поднялся на ноги прежде, чем разговор мог перейти на неловкую почву.
    — Ну ладно, пора и мне сыграть.
    Я взял свой футляр с лютней и отправился к углу стойки, где сидел Станчион.
    — Так что ты приготовил нам сегодня? — спросил он, оглаживая бороду.
    — Сюрприз.
    Станчион, уже начавший подниматься с табурета, остановился.
    — Надеюсь, не такой сюрприз, от которого в заведении начнутся беспорядки или пожар?
    Я, улыбнувшись, покачал головой.
    — Это хорошо!
    Он улыбнулся в ответ и направился к сцене.
    — Тогда на здоровье, сюрпризы я люблю!

    ГЛАВА 6
    ЛЮБОВЬ

    Станчион вывел меня на сцену, поставил стул без подлокотников и вышел вперед, чтобы поболтать с аудиторией. Я развесил свой плащ на спинке стула. Огни начали тускнеть.
    Я положил на пол свой потрепанный футляр с лютней. Футляр выглядел еще более жалко, чем я сам. Когда-то это был весьма недурной футляр, но с тех пор он был свидетелем многих событий и повидал немало разных дорог. Теперь кожаные петли потрескались и стали жесткими, а корпус местами износился до того, что сделался тонким, как бумага. От первоначальных пряжек осталась только одна: изящная вещица гравированного серебра. Остальные я заменил чем попало, так что теперь футляр был усеян разнокалиберными застежками из блестящей латуни и тусклого железа.
    Но содержимое футляра было совсем не под стать ему. Внутри была она, та, что вынуждала меня добывать деньги на обучение. Я отчаянно торговался из-за нее, и все равно она обошлась мне дороже, чем любая другая вещь в моей жизни. Так дорого, что я не мог позволить себе купить футляр, который подходил по форме, и мне пришлось набить свой старый футляр тряпками.
    Ее деревянный корпус был цвета черного кофе или свежевспаханной земли. Изгиб ее был безупречен, как женское бедро. Звонкие струны отзывались приглушенным эхом на любой звук. Моя лютня. Моя воплощенная душа.
    Я слышал немало из того, что поэты пишут о женщинах. Они рифмуют, они витийствуют, они лгут. Я видел, как моряки, застрявшие на берегу, безмолвно взирают на вздымающуюся грудь моря. Я видел, как старые солдаты, с сердцами жесткими, точно кожаный ремень, плачут, видя, как полощется на ветру знамя их короля.
    Так вот, слушайте: все эти люди ничего не ведают о любви.
    Вы не найдете любви ни в речах поэтов, ни в исполненных тоски глазах моряков. Если хотите узнать, что такое любовь, взгляните на руки бродячего артиста, когда тот играет на лютне. Артист — тот знает.
    Я окинул взглядом своих слушателей. Толпа медленно затихала. Симмон восторженно помахал мне, я улыбнулся в ответ. А вон и седая шевелюра графа Трепе, у перил второго яруса. Он о чем-то серьезно беседовал с хорошо одетой парой, указывая в мою сторону. Он по-прежнему боролся за меня, хотя оба мы знали, что это безнадежно.
    Я достал лютню из потрепанного футляра и принялся ее настраивать. Нельзя сказать, чтобы это была лучшая лютня в «Эолиане». Далеко не лучшая. Шейка у нее была слегка изогнутая, но не выгнутая. Один из колков разболтался, и эта струна быстро расстраивалась.
    Я негромко взял аккорд и наклонился к струнам, прислушиваясь. Подняв глаза, я увидел лицо Денны, ясное как луна. Она радостно улыбнулась мне и помахала пальчиками под столом, так чтобы ее знатный спутник не видел.
    Я легонько подкрутил ослабевший колок, провел ладонью по теплому дереву лютни. Да, лак местами поцарапался и потерся. С нею не так уж хорошо обращались в прошлом, однако в глубине души она оставалась все такой же чудесной.
    Ну да. У нее были свои недостатки, но в делах сердечных — какое это имеет значение? Любовь есть любовь. Разуму тут места нет. Во многих отношениях именно неразумная любовь и есть самая истинная. Любить «потому что» способен кто угодно. Это так же просто, как сунуть монету в карман. Но любить «вопреки»… Знать наизусть все недостатки и любить и их тоже… Это любовь редкая, чистая и совершенная.
    Станчион широко взмахнул рукой, указывая на меня. Послышались короткие аплодисменты, и аудитория замерла в ожидании.
    Я взял пару нот, ощутил, как слушатели подались в мою сторону. Я коснулся струны, еще чуть-чуть подстроил ее и, наконец, заиграл. Не успел я сыграть и двух тактов, как мелодию узнали все.
    Это был «Барашек с бубенцом». Мотивчик, который тысячелетиями насвистывают пастухи, гонящие стадо. Простейший из простейших. Мотивчик, который можно сыграть на перевернутом ведре. Да что там, ведро даже лишнее. Его можно просто прохлопать в ладоши. Насвистеть в кулак. В два пальца.
    Короче говоря, народная музыка как она есть.
    На мотив «Барашка» написаны сотни песен. Песен о любви, песен о войне. Забавных, трагических, скабрезных. Я не стал петь ни одну из них. Не надо слов. Просто музыка. Просто мелодия.
    Я поднял глаза и увидел, как лорд Морда Кирпичом подался к Денне и пренебрежительно махнул рукой. Я улыбнулся, небрежно перебирая струны.
    Однако прошло несколько минут, и улыбка моя застыла на устах. На лбу выступил пот. Я склонился над лютней, полностью сосредоточившись на том, что делают мои руки. Мои пальцы забегали, заплясали, залетали.
    Музыка была жесткой, точно град, точно молот, кующий медь. И мягкой, точно позднее солнце над осенней нивой, нежной, точно едва шелохнувшийся листочек. Вскоре у меня начало срываться дыхание от напряжения. Мои губы сомкнулись в тонкую бескровную нить.
    На середине второго припева я тряхнул головой, убирая прядь волос, упавшую на глаза, и брызги пота разлетелись по дуге, усеяв пятнами деревянную сцену. Я тяжело дышал, грудь моя вздымалась как кузнечные меха, я вымотался, точно взмыленная лошадь.
    Мелодия неслась вперед, рассыпая звонкие, отчетливые звуки. Один раз я едва не сбился. На какую-то долю секунды ритм нарушился, смялся… Но я чудом выпрямился, пробился и доиграл последнюю строку. Мелодия звучала по-прежнему чисто и нежно, несмотря на то что мои усталые пальцы, порхающие по струнам, сделались почти невидимы.
    И когда было совершенно очевидно, что дольше я не выдержу, я извлек последний аккорд и в изнеможении откинулся на спинку стула.
    Аудитория разразилась оглушительными аплодисментами.
    Но не вся аудитория. Десятки людей, разбросанных по залу, вместо аплодисментов разразились хохотом. Некоторые колотили кулаками по столам и топали ногами, выражая бурное веселье.
    Овация смялась и утихла почти тотчас же. Люди замирали с поднятыми руками, не успев хлопнуть в ладоши, и растерянно оглядывались на смеющихся. Некоторые были возмущены, другие сконфужены. Многие просто обиделись за меня, и по залу пополз возмущенный ропот.
    Но прежде, чем успели завязаться серьезные споры, я взял одну высокую ноту и вскинул руку, снова привлекая всеобщее внимание. Я еще не закончил. Нет, я только начал!
    Я устроился поудобнее, повел плечами. Провел рукой по струнам, подтянул ослабевший колок и непринужденно заиграл вторую песню.
    Это была одна из песен Иллиена, «Тим-тиририм». Не думаю, что вы о ней когда-нибудь слышали. Она заметно отличается от прочих произведений Иллиена. Во-первых, она без слов. Во-вторых, хотя мелодия у нее и приятная, она все же далеко не настолько запоминающаяся или волнующая, как многие из его известных песен.
    А главное, она славится какой-то извращенной сложностью. Отец мой, бывало, отзывался о ней как о «лучшей мелодии, написанной для пятнадцати пальцев». И всегда заставлял меня играть ее, когда видел, что я чересчур зазнался, и считал, что меня стоит осадить. Довольно будет сказать, что мне доводилось ее играть довольно регулярно, временами и по нескольку раз на дню.
    И вот эту-то песню я и заиграл. Я откинулся на спинку стула, положил ногу на ногу, несколько расслабился. Пальцы мои небрежно перебирали струны. После первого припева я вздохнул и сдержанно зевнул, точно мальчишка, сидящий взаперти в солнечный денек. Взгляд мой скучающе блуждал по залу.
    Не переставая играть, я поерзал на стуле, стараясь устроиться поудобнее, однако не преуспел. Я нахмурился, встал, пристально оглядел стул, как будто это он был во всем виноват. Потом снова опустился на сиденье и принялся устраиваться на нем с недовольным видом.
    И все это время в воздухе плясали десять тысяч нот «Тим-тиририма». Я выбрал момент между двумя аккордами и небрежно почесался за ухом.
    Я так вошел в роль, что меня и впрямь потянуло зевать. На этот раз я зевнул от души, так что сидящие в первом ряду без труда могли бы пересчитать все мои зубы, потом потряс головой, словно желая пробудиться, и промокнул рукавом слезящиеся глаза.
    А «Тим-тиририм», не останавливаясь, струился дальше. Головоломная гармония и контрапункт то сплетались воедино, то рассыпались вновь множеством нитей. И все это звучало безупречно, ровно и легко. Я играл как дышал. И когда под конец десятки запутанных прядей мелодии сплелись воедино, я не стал акцентировать финал. Просто доиграл и слегка протер глаза. Никакого крещендо. Никаких поклонов. Ничего. Я рассеянно хрустнул костяшками пальцев и наклонился, чтобы убрать лютню в футляр.
    На этот раз сначала раздался смех. Смеялись все те же люди, что и прежде, они гоготали и колотили по столам вдвое громче прежнего. Это были свои. Музыканты. Я убрал с лица скучающую мину и понимающе улыбнулся им.
    Аплодисменты зазвучали несколько мгновений спустя, но хлопки были разрозненные и неуверенные. Еще до того, как в заведении снова вспыхнул свет, они угасли, сменившись гулом споров по всему залу.
    Когда я спускался со сцены, навстречу мне бросилась Мари. Лицо ее лучилось смехом. Она пожала мне руку, похлопала меня по спине. И она была только первой из многих. Все они были музыканты. Пока я окончательно не утонул в толпе, Мари взяла меня под руку и отвела к моему столику.
    — Господи помилуй, малый! — воскликнул Манет. — Да ты тут вроде короля!
    — Э, обычно его приветствуют куда более бурно! — возразил Вилем. — Как правило, ему аплодируют до тех пор, пока он не сядет за стол. И прекрасные девы строят ему глазки и усыпают его путь цветами.
    Сим с любопытством огляделся по сторонам.
    — На этот раз реакция была какая-то… — он замялся, подбирая слово, — какая-то неоднозначная. Почему бы это?
    — Потому что наш юный шестиструнник так востер, что, того гляди, сам порежется, — сказал Станчион, подходя к нашему столику.
    — А, вы тоже это заметили? — сухо сказал Манет.
    — Брось, — возразила Мари, — это было блестяще!
    Станчион вздохнул и покачал головой.
    — Лично я, — с нажимом заметил Вилем, — хотел бы знать, о чем речь.
    — Квоут взял самую простую песенку на свете и сыграл ее так, словно прял золото из простой кудели, — объяснила Мари. — А потом взял по-настоящему серьезную пьесу, такую, которую могут сыграть разве что несколько человек во всем зале, и сделал вид, будто она такая простая, что ее мог бы сыграть ребенок на жестяной дудочке.
    — Это было очень остроумно, не отрицаю, — сказал Станчион. — Проблема в том, как именно он это сделал. Все, кто кинулся аплодировать после первой песни, почувствовали, что их одурачили. Разыграли.
    — Так ведь так оно и было! — возразила Мари. — Артист вертит аудиторией как хочет. В этом вся соль шутки.
    — Людям не нравится чувствовать себя дураками, — ответил Станчион. — На самом деле их это злит. Никто не любит, когда с ним играют шутки.
    — Ну, вообще-то он сыграл шутку не с ними, а с лютней, — ухмыляясь, вмешался Симмон.
    Все разом уставились на него, и его улыбка несколько поувяла.
    — Ну как же? Он ведь действительно сыграл шутку, буквально сыграл. На лютне…
    Он потупился, лицо у него вытянулось и залилось краской.
    — Извините…
    Мари непринужденно рассмеялась.
    — Короче, вся штука в том, что тут две разные аудитории, — медленно и задумчиво произнес Манет. — Те, кто достаточно разбирается в музыке, чтобы оценить шутку, и те, кому шутку надо объяснять.
    Мари торжествующе взмахнула рукой в сторону Манета.
    — Именно! — сказала она Станчиону. — Если ты явился сюда и не способен понять эту шутку без посторонней помощи, ты заслуживаешь того, чтобы тебе натянули нос!
    — Ага, только большинство тех, кто не понял, знатные люди, — заметил Станчион, — а у нашего умника до сих пор нет покровителя.
    — Как?! — удивилась Мари. — Трепе ведь всем про тебя уши прожужжал еще несколько месяцев назад. Как же тебя до сих пор никто не пригрел?
    — Это из-за Амброза Джакиса, — объяснил я.
    Судя по всему, это имя было ей незнакомо.
    — Это музыкант?
    — Баронский сынок, — пояснил Вилем.
    Она озадаченно нахмурилась.
    — И чем же он может помешать тебе найти покровителя?
    — Тем, что у него прорва свободного времени и денег вдвое больше, чем у самого Господа Бога, — сухо ответил я.
    — Его папаша — один из самых влиятельных людей во всем Винтасе, — пояснил Манет и обернулся к Симмону. — Который он в очереди престолонаследования, шестнадцатый?
    — Тринадцатый, — угрюмо поправил Симмон. — Семья Сурфен в полном составе погибла в море два месяца тому назад. Амброз, не затыкаясь, твердит о том, что его отец всего в двенадцати шагах от трона.
    Манет снова обернулся к Мари.
    — Короче, у этого баронского сынка уйма возможностей, и он не стесняется ими пользоваться.
    — Ну, справедливости ради следует заметить, что наш юный Квоут тоже не самый милый и уживчивый человек во всем Содружестве, — сказал Станчион. Он прочистил горло. — Собственно, сегодняшнее представление это наглядно продемонстрировало.
    — Терпеть не могу, когда меня называют «юным Квоутом»! — буркнул я на ухо Симу. Он сочувственно взглянул на меня.
    — А я все равно считаю, что это было блестяще! — Мари обернулась к Станчиону. — Самое оригинальное, что мы слышали здесь за последний месяц, и ты это прекрасно знаешь!
    Я коснулся руки Мари.
    — Да нет, он прав, — сказал я. — Это было глупо.
    Я неуверенно пожал плечами.
    — Или, по крайней мере, было бы глупо, если бы у меня оставалась хоть малейшая надежда найти себе покровителя.
    Я посмотрел Станчиону в глаза.
    — Но я на это уже не надеюсь. Оба мы знаем, что этот колодец отравлен Амброзом.
    — Ну, рано или поздно вода очистится, — возразил Станчион.
    Я снова пожал плечами.
    — Ну, ладно, тогда скажем так: я предпочитаю играть песни, которые забавляют моих друзей, чем заискивать перед людьми, которые недолюбливают меня понаслышке.
    Станчион хотел было что-то сказать, потом с шумом выпустил воздух.
    — И то верно, — сказал он, слегка улыбнувшись.
    Наступила короткая пауза. Манет многозначительно кашлянул и обвел глазами стол.
    Я понял намек и представил собравшихся друг другу.
    — Станчион, с моими друзьями Вилом и Симом ты уже знаком. А это Манет, мой соученик и временами наставник в Университете. Все, кто не знаком, — это Станчион: хозяин, владелец и распорядитель «Эолиана».
    — Рад знакомству, — сказал Станчион, вежливо кивнул, потом озабоченно окинул взглядом зал. — Кстати, раз уж я здесь хозяин, пора мне браться за дело.
    Перед тем как уйти, он хлопнул меня по спине.
    — Поглядим, может, мне заодно удастся потушить парочку пожаров!
    Я с благодарностью улыбнулся ему, потом сделал торжественный жест.
    — Прошу любить и жаловать, это — Мари. Лучшая скрипачка в «Эолиане». Впрочем, это вы только что слышали своими ушами. И самая красивая женщина на тысячу километров в округе, но это вы можете видеть своими глазами. И самая умная к тому же, но это вы можете…
    Она шутливо шлепнула меня по затылку.
    — Будь я хоть вполовину так умна, как ты говоришь, ни за что бы не стала тебя защищать, — сказала она. — Неужто бедняга Трепе до сих пор за тебя хлопочет?
    Я кивнул.
    — А я ему говорил, что дело пропащее!
    — Еще бы, если ты и дальше намерен показывать нос всем и каждому! Клянусь, я никогда еще не встречала человека, настолько лишенного такта и обходительности. Если бы не твое природное обаяние, тебя давно бы уже прирезали где-нибудь в переулке.
    — Да ладно тебе! — буркнул я.
    Мари обернулась к моим друзьям за столом.
    — Рада знакомству!
    Вил кивнул, Сим расплылся в улыбке. Манет же изящно поднялся на ноги и протянул руку. Мари ответила на рукопожатие, и Манет сердечно пожал ее ладонь, стиснув ее обеими руками.
    — Мари, — произнес он, — я вами заинтригован. Могу ли я надеяться, что вы дозволите мне угостить вас стаканчиком вина и немного побеседовать с вами нынче вечером?
    Я был так ошеломлен, что мог только молча пялиться на них. Рядом друг с другом они выглядели как плохо подобранные подпорки для книг. Мари была сантиметров на пятнадцать выше Манета, а в сапогах ее длинные ноги казались еще длиннее.
    Манет же выглядел как всегда: седым и растрепанным. Вдобавок он был минимум лет на десять старше Мари.
    Мари поморгала и склонила голову набок, словно размышляя.
    — Вообще-то прямо сейчас я здесь с друзьями, — ответила она. — К тому времени, как я освобожусь, может быть уже поздно…
    — О, меня это не волнует! — беспечно ответил Манет. — Я готов пожертвовать сном, если уж такое дело. Даже и не вспомню, когда мне в последний раз доводилось общаться с женщиной, которая не стесняется говорить, что думает. Таких, как вы, нынче не делают.
    Мари снова смерила его взглядом.
    Манет посмотрел ей в глаза и сверкнул улыбкой — такой уверенной и обаятельной, что она была бы вполне уместна на сцене.
    — Я не собираюсь разлучать вас с друзьями, — сказал он, — но ваша скрипка — первая за десять лет, от которой мои ноги сами пошли в пляс. Должен же я хотя бы вином вас угостить!
    Мари улыбнулась в ответ, весело и насмешливо.
    — Я сижу на втором ярусе, — сказала она, указывая в сторону лестницы. — Я освобожусь… ну, скажем, часа через два.
    — Вы невероятно добры, — сказал Манет. — Так я поднимусь наверх и разыщу вас?
    — Хорошо, — ответила она. Задумчиво взглянула на него и ушла.
    Манет плюхнулся на стул и потянулся к кружке.
    Симмон выглядел таким же ошарашенным, как и все мы.
    — Черт возьми, что это было? — осведомился он.
    Манет хихикнул себе в бороду и откинулся на спинку стула, пристроив кружку у себя на пузе.
    — А это, — самодовольно сказал он, — еще одно, что я умею, а вы, щенки, — нет. Смотрите и учитесь, пока я жив!
    * * *
    Когда знатные люди желают продемонстрировать музыканту свое одобрение, они дают ему деньги. Когда я только начал играть в «Эолиане», я не раз получал подобные дары, и в течение некоторого времени это изрядно помогало мне платить за обучение и держаться на плаву, хотя хватало мне в обрез. Однако же Амброз провел весьма последовательную кампанию против меня, и я уже несколько месяцев не получал таких подарков.
    Музыканты беднее дворян, но музыку любят не меньше. Так что, если им нравится твоя игра, они угощают тебя выпивкой. Собственно, ради этого я и явился в «Эолиан» нынче вечером.
    Манет отошел к стойке за тряпкой, чтобы протереть стол и сыграть еще одну партию в уголки. Пока его не было, молодой сильдийский флейтист подошел и спросил, нельзя ли нас угостить.
    Мы сказали, что можно. Он перехватил взгляд пробегавшей мимо подавальщицы, и мы все заказали, чего кому хотелось, и еще пива Манету.
    Мы пили, играли в карты и слушали музыку. Нам с Манетом выпали плохие карты, и мы проиграли три сдачи подряд. Это несколько испортило мне настроение, но куда больше его портила мысль о том, что Станчион, возможно, прав.
    Богатый покровитель помог бы мне решить большую часть моих проблем. И даже небогатый все равно дал бы мне возможность вздохнуть свободнее — в финансовом смысле. Как минимум у меня появился бы человек, у которого в безвыходной ситуации можно занять денег, вместо того чтобы связываться со всякими подозрительными личностями.
    Поглощенный своими мыслями, я сыграл невповпад, и мы проиграли еще одну сдачу. Вышло четыре проигрыша подряд плюс штрафные.
    Тасуя карты, Манет посмотрел на меня исподлобья.
    — Ответь-ка сначала на вопрос для новичков.
    Он поднял руку с тремя сердито растопыренными пальцами.
    — Предположим, у тебя на руках три пики, а на столе — еще пять.
    Он растопырил пальцы на второй руке, для наглядности.
    — Сколько всего пик, а?
    Он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди.
    — Не торопись, подумай хорошенько!
    — Да он до сих пор не может прийти в себя от мысли, что Мари согласилась выпить с тобой! — сухо заметил Вилем. — Мы, между прочим, тоже.
    — Ничего подобного! — бросил Симмон. — Я всегда знал, что ты мужик не промах!
    Тут нас прервали: появилась Лили, одна из постоянных подавальщиц в «Эолиане».
    — Что это у вас тут творится? — шутливо спросила она. — Пируете?
    — Лили, — спросил Симмон, — а вот если бы я предложил тебе выпить со мной, ты бы согласилась?
    — Согласилась бы, — беспечно ответила она. — Если только недолго.
    Она положила руку ему на плечо.
    — Вам, господа, повезло. Некий любитель хорошей музыки, не пожелавший себя назвать, просит угостить вас всех.
    — Мне скаттена, — сказал Вилем.
    — Меду, — улыбнулся Симмон.
    — Мне саунтена, — сказал я.
    Манет вскинул бровь.
    — Саунтена, говоришь? — переспросил он, взглянув на меня. — Тогда и мне тоже саунтена.
    Он многозначительно взглянул на подавальщицу и кивнул в мою сторону.
    — На его счет, понятное дело.
    — Да? — переспросила Лили, потом пожала плечами. — Минуточку!
    — Ну ладно, а теперь, когда ты произвел на всех сногсшибательное впечатление, можно и повеселиться, верно? — сказал Симмон. — Как насчет песенки про ишака, а?..
    — Нет и нет, в последний раз говорю, — ответил я. — С Амброзом покончено. Ссориться с ним бессмысленно, это ничего не даст.
    — Ты ж ему руку сломал, — сказал Вил. — Так что вы уже в ссоре, как ни крути.
    — А он разбил мне лютню, — сказал я. — Так что мы квиты. И я предпочитаю не поминать старого.
    — Ага, щас! — заметил Сим. — То-то ты бросил ему в трубу фунт тухлого масла! И подпругу на седле ослабил…
    — Обожженные руки! Заткнись!
    Я поспешно огляделся по сторонам.
    — Это было почти месяц назад, и никто не знает, что это сделал я, кроме вас двоих! Ну, теперь вот еще Манет знает. И все, кто мог нас слышать…
    Сим пристыженно побагровел, и разговор затих до тех пор, пока Лили не принесла нам напитки. Вилу подали скаттен в традиционной каменной чаше, мед Сима сиял золотом в высоком бокале. Нам с Манетом подали деревянные кружки.
    Манет улыбнулся.
    — Я даже и не помню, когда я последний раз заказывал себе саунтен, — задумчиво произнес он. — По-моему, я себе его вообще никогда не заказывал.
    — Да ты единственный человек, который это пьет, — сказал Сим. — Кроме Квоута, конечно. Вот Квоут его дует как воду. По три-четыре кружки за вечер.
    Манет взглянул на меня, приподняв лохматую бровь.
    — Так они ничего не знают?
    Я покачал головой и отпил из кружки, не зная, смеяться мне или стыдиться.
    Манет подвинул свою кружку к Симмону. Тот взял, отхлебнул. Потом нахмурился и отхлебнул еще раз.
    — Да это же вода, нет?
    Манет кивнул.
    — Это старая уловка, ее все шлюхи знают. Вот, предположим, сидишь ты с ней в общем зале борделя и желаешь показать ей, что ты не такой, как все прочие, ты человек культурный. И ты предлагаешь ее угостить.
    Он потянулся через стол и взял у Сима свою кружку.
    — А она же на работе. И вина ей совсем не хочется. Она предпочла бы взять деньгами. И тогда они заказывают саунтен, или певерет, или еще что-нибудь этакое. Ты платишь за выпивку, бармен наливает ей воды, а в конце вечера она делит деньги пополам с заведением. Если девушка умеет хорошо слушать, то в баре она может заработать не меньше, чем в постели.
    — Вообще-то мы делим деньги натрое, — вмешался я. — Треть заведению, треть бармену, треть мне.
    — Значит, тебя надувают, — напрямик сказал Манет. — Бармен получает свою долю с заведения.
    — Но я никогда не видел, чтобы ты заказывал саунтен у Анкера, — заметил Сим.
    — Значит, это грейсдельский мед, — сказал Вил. — Ты его все время заказываешь.
    — Да нет, грейсдельский мед я заказывал! — возразил Сим. — Он на вкус — как маринованные огурцы с мочой. И к тому же…
    Он осекся.
    — И к тому же он стоит дороже, чем ты думал? — ухмыльнулся Манет. — Не стоит пить такую дрянь по цене приличного пива, верно?
    — Когда я заказываю у Анкера грейсдельский мед, там знают, что я имею в виду, — объяснил я Симу. — Если бы я заказал напиток, которого не существует, рано или поздно все бы догадались, что к чему.
    — А ты про это откуда знаешь? — спросил Сим у Манета.
    Манет хмыкнул.
    — Я старый пес, все трюки наизусть знаю!
    Огни начали тускнеть, и мы снова обернулись к сцене.
    * * *
    Вечер шел своим чередом. Манет удалился на более тучные луга, а мы с Вилом и Симом не успевали опрокидывать бокалы: благодарные музыканты то и дело нас угощали. Угощали нас очень много. Куда больше, чем я смел надеяться.
    Я заказывал по большей части саунтен, поскольку затем и явился сегодня в «Эолиан», чтобы собрать денег на оплату учебы. Вил с Симом, узнав, в чем дело, тоже несколько раз заказали саунтен. Я был им вдвойне благодарен: иначе мне пришлось бы везти их домой на тачке.
    В конце концов мы поняли, что по уши сыты музыкой, болтовней и бесплодным ухаживанием за подавальщицами (это что касается Сима).
    Перед уходом я задержался и втихомолку побеседовал с барменом, выторговав у него разницу между половиной и третью. В результате я заработал еще талант и шесть йот. Большую часть этого за выпивку, которой угощали меня мои товарищи-музыканты.
    Я ссыпал монеты в кошелек. «Ровно три таланта».
    Помимо денег, я получил еще две темно-коричневые бутылки.
    — Это что такое? — спросил Сим, когда я принялся укладывать бутылки в футляр с лютней.
    — Бредонское пиво.
    Я разложил тряпки так, чтобы бутылки не терлись о корпус.
    — Бредонское! — презрительно фыркнул Вил. — Оно больше похоже на хлеб, чем на пиво!
    Сим кивнул и скривился.
    — Не люблю такое густое. Его же жевать можно!
    — Оно не такое уж плохое! — возразил я. — В Малых королевствах его пьют беременные женщины. Арвил упоминал о нем в одной из своих лекций. Его варят из цветочной пыльцы, рыбьего жира и вишневых косточек. Оно очень богато питательными веществами…
    — Да ладно, Квоут, мы же тебя не осуждаем! — Вил сделал озабоченное лицо и положил руку мне на плечо. — Мы с Симом тебя не бросим, даже если ты окажешься беременной иллийкой!
    Симмон фыркнул, потом заржал над собой, оттого что фыркнул.
    Мы втроем потихоньку двинулись в обратный путь, к Университету, через высокую арку Каменного моста. На мосту, поскольку поблизости никого не было, я спел Симу песенку про ишака.
    Вил с Симом побрели к себе в гнезда. Но я пока не был готов ложиться спать и потому отправился бродить по пустынным улочкам Университета, вдыхая прохладный ночной воздух.
    Я проходил мимо темных витрин аптекарей, стеклодувов и переплетчиков. Я пересек аккуратно подстриженный газон, ощутив отчетливый пыльный аромат палой листвы и зеленой травы под ней. Почти все трактиры и питейные заведения уже спали, только в борделях еще горел свет.
    Серые каменные стены Зала магистров отливали серебром в лунном свете. Там горела одна-единственная лампа, подсвечивая изнутри витражное окно с классическим изображением Теккама: босого, беседующего у входа в свою пещеру с толпой молодых студентов.
    Я миновал тигельную. Ее бесчисленные трубы, которые сейчас не дымили, мрачно топорщились на фоне ясного неба. Даже ночью оттуда несло аммиаком и жжеными цветами, кислотой и спиртом — тысячами разнообразных запахов, которые за минувшие века впитались в каменные стены здания.
    И вот, наконец, архивы. Пятиэтажное здание без окон напоминало мне гигантский камень-путевик. Его массивные двери были закрыты, но сквозь щели сочился красноватый свет симпатических ламп. Во время экзаменов магистр Лоррен держал архивы открытыми и по ночам, чтобы все члены арканума могли заниматься вволю. Все, кроме одного, само собой.
    Я вернулся к Анкеру. В трактире было темно, все спали. У меня был ключ от черного хода, но, чем бродить в темноте, я предпочел свернуть в соседний проулок. Правой ногой на бочонок с дождевой водой, левой на подоконник, левой рукой за водосточную трубу… Я бесшумно вскарабкался к себе на третий этаж, подцепил задвижку проволочкой и влез в окно.
    В комнате царила непроглядная тьма, а я слишком устал, чтобы спускаться вниз и разыскивать огонь в очаге. Поэтому я просто коснулся фитилька лампы, что стояла рядом с постелью, слегка запачкав пальцы маслом. Потом я пробормотал связывание и ощутил, как похолодела рука, отдавшая часть тепла. Поначалу ничего не произошло, и я нахмурился, сосредоточившись, чтобы преодолеть алкогольный туман в голове. Холод глубже проник в мою руку, меня пробрала дрожь, но наконец фитиль вспыхнул.
    Поскольку мне сделалось холодно, я закрыл окно, окинул взглядом тесную каморку со скошенным потолком и узкой кроватью и с удивлением понял, что это единственное место, где мне хотелось бы сейчас находиться. Я чувствовал себя здесь почти как дома.
    Для вас это, может быть, звучит естественно, но мне показалось странным. Ведь я вырос среди эдема руэ и никогда не чувствовал себя как дома под крышей. Домом для меня была вереница фургонов и песни у костра. И когда мою труппу перебили, я лишился не только семьи и друзей детства. Мне казалось, будто весь мой мир сгорел по самую ватерлинию.
    И вот теперь, проведя почти год в Университете, я наконец прижился здесь. Начал чувствовать себя своим. Странное это было чувство — привязанность к месту. Отчасти оно было утешительным, однако эдема руэ во мне бунтовал и бесился при мысли, что я пустил корни, точно растение.
    И, проваливаясь в сон, я подумал о том, что сказал бы обо мне отец.

    ГЛАВА 7
    ЭКЗАМЕН

    На следующее утро я плеснул себе в лицо водой и сбежал вниз. Зал трактира Анкера только-только начинал заполняться народом, желающим перекусить с утра, да еще несколько безутешных студентов явились заливать горе с утра пораньше.
    Все еще рассеянный с недосыпа, я уселся на свое обычное место за угловым столиком и принялся переживать из-за грядущего собеседования.
    Килвин и Элкса Дал меня особо не тревожили. К их вопросам я был готов. В целом то же касалось и Арвила. А вот остальные магистры в той или иной степени были загадкой.
    Каждую четверть каждый из магистров выставлял в «книгах», читальном зале архивов, набор томов. Это были основные тексты, которые полагалось освоить э'лирам, учащимся низшего ранга, и более сложные труды для ре'ларов и эл'те. В этих книгах излагалось то, что магистры считали полезным знать. И любой разумный студент считал необходимым прочитать эти книги к экзаменам.
    Но я не мог просто взять и пойти в «книги», как другие студенты. Я был первым и единственным за последние десять лет, кого изгнали из архивов, и все об этом знали. «Книги» были единственным хорошо освещенным залом во всем здании, и во время экзаменов там постоянно кто-то сидел и читал.
    Поэтому мне приходилось разыскивать экземпляры выложенных магистрами книг в хранилище. Вы себе просто не представляете, в скольких вариантах существует одна и та же книга! Если удача мне улыбалась, найденный мною экземпляр бывал идентичен тому, который магистр выложил в «книгах». Но куда чаще обнаруженные мною версии оказывались устаревшими, сокращенными или дурно переведенными.
    В последние несколько ночей я читал, сколько мог, однако поиски книг отнимали драгоценное время, и я по-прежнему чувствовал себя плачевно неготовым.
    Я сидел, поглощенный этими тревожными мыслями, как вдруг мое внимание привлек голос Анкера:
    — Квоут? Да вон он!
    Я поднял голову и увидел женщину, сидящую у стойки. Она не была похожа на студентку. Элегантное вишневое платье с пышными юбками и узкой талией и вишневые перчатки в тон, доходившие ей до локтей.
    Женщина непринужденно соскользнула с табурета, ухитрившись не запутаться в юбках, и подошла к моему столику. Искусно завитые белокурые волосы, губы накрашены алым… Интересно, что она делает тут, у Анкера?
    — Не вы ли сломали руку этому мерзавцу, Амброзу Джакису? — осведомилась она. Она говорила по-атурански с густым, певучим модеганским акцентом. Из-за этого понимать ее было не так просто, но я бы солгал, если бы сказал, что это было непривлекательно. Модеганский акцент буквально дышит обольстительностью.
    — Да, я, — ответил я. — Не то чтобы нарочно, но я сломал ему руку.
    — Тогда разрешите вас угостить! — произнесла она тоном женщины, которая привыкла всегда поступать так, как ей угодно.
    Я улыбнулся ей, сожалея, что всего десять минут как проснулся и совершенно ничего не соображаю.
    — Вы не первая, кто желает меня угостить по этому поводу, — честно ответил я. — Если вы настаиваете, то я предпочел бы грейсдельский мед.
    Она направилась к стойке. Я проводил ее взглядом. Если это и студентка, то из новеньких. Если бы она провела тут больше оборота, я бы непременно узнал об этом от Сима — тот примечал всех самых красивых девушек в университетском городке и ухаживал за ними с безыскусным энтузиазмом.
    Модеганка вскоре возвратилась и села напротив, подвинув ко мне деревянную кружку. Анкер, должно быть, только что помыл эту кружку: пальчики, обтянутые вишневой перчаткой, были влажные в том месте, где они сжимали ручку.
    Она подняла свой бокал, наполненный густо-красным вином.
    — За Амброза Джакиса! — произнесла она неожиданно страстно. — Чтоб ему свалиться в колодец и сдохнуть как собаке!
    Я взял кружку и отхлебнул, гадая, осталась ли в пределах ста километров от Университета хоть одна женщина, которую не обидел бы Амброз. Я тайком вытер руку о штаны.
    Женщина залпом осушила бокал и с размаху поставила его на стол. Зрачки у нее были огромные. Несмотря на ранний час, она, похоже, была уже изрядно пьяна.
    Внезапно я почувствовал запах мускатного ореха и коринки. Я понюхал свою кружку, потом посмотрел на стол — может, там что-то пролили? Но нет, все чисто…
    Женщина напротив внезапно разревелась. Не расплакалась, нет: именно разревелась, как будто кран открыли.
    Она посмотрела на свои руки в перчатках, потрясла головой. Содрала с руки влажную перчатку, взглянула на меня, выдавила несколько слов на модеганском.
    — Извините, — промямлил я, — я не понимаю…
    Но она уже поднималась из-за стола. Вытерла глаза и бросилась к выходу.
    Анкер уставился на меня из-за стойки, как и остальные присутствующие.
    — Я тут ни при чем! — сказал я, указывая ей вслед. — Она сама сбрендила!
    Я бы бросился за ней и попытался разобраться, в чем дело, но она уже выскочила за дверь, а мне оставался всего час до собеседования. К тому же, если я возьмусь утешать всех женщин, которых когда-либо обидел Амброз, мне ни есть, ни спать некогда будет!
    Зато эта странная беседа как будто прочистила мне мозги. Я уже не чувствовал себя ни сонным, ни тупым. Что ж, надо этим воспользоваться и как можно быстрее покончить с экзаменом. Раньше возьмешься — раньше закончишь, как говаривал мой отец.
    * * *
    По дороге в Пустоты я остановился и купил себе у разносчика поджаристый мясной пирожок. Нет, я знал, что мне понадобится каждый пенни, чтобы оплатить учебу, но ведь эти гроши меня все равно не спасут, а я хоть позавтракаю как следует… Пирожок был горячий и сытный, щедро начиненный курятиной с морковкой и шафраном. Я жевал его на ходу, наслаждаясь скромной свободой в кои-то веки съесть что-нибудь, чего хочется мне самому, а не довольствоваться тем, что найдется у Анкера.
    Положив в рот последний кусочек теста, я почуял запах жареного миндаля в меду. Я купил себе большую порцию миндаля, насыпанную в хитро свернутый кулек из кукурузных листьев. Это обошлось мне в четыре драба, но я тыщу лет не ел миндаля в меду, а лишний сахар в крови на экзамене не помешает.
    Через двор вилась очередь экзаменуемых. Не то чтобы особенно длинная, но все равно раздражающая. Я увидел лицо, знакомое мне по артной, и подошел к молодой девушке с зелеными глазами, которая стояла рядом с очередью.
    — Эй ты, привет! — сказал я. — Ты ведь Амлия, верно?
    Она нервно улыбнулась и кивнула.
    — А я Квоут, — сказал я, слегка поклонившись.
    — Да, я тебя знаю, — сказала она. — Я видела тебя в артефактной.
    — В артной! — поправил я. — Надо говорить — «в артной».
    Я протянул ей свой кулек.
    — Миндалю хочешь?
    Амлия покачала головой.
    — А зря, вкусный миндаль! — я потряс кульком, орешки заманчиво загремели.
    Она опасливо взяла один орешек.
    — Это очередь на полдень? — спросил я.
    Она покачала головой.
    — Нет, это те, кто раньше. Мы пока даже в очередь вставать не можем. Надо подождать пару минут.
    — Глупо все-таки, что нас заставляют тут толпиться, — сказал я. — Будто овец в загоне! Пустая трата времени, оскорбительная к тому же.
    На лице Амлии отразилась тревога.
    — В чем дело? — спросил я.
    — Да нет, ничего, просто… ты не мог бы говорить потише? — попросила она, озираясь по сторонам.
    — Я просто не боюсь сказать вслух то, что думают все! — возразил я. — Сама идея экзаменов изначально порочна до идиотизма. Что, магистр Килвин не знает, на что я способен? Знает, конечно. И Элкса Дал знает. Брандье все равно не отличит меня от дырки в полу. Так почему же его мнение имеет тот же вес, когда речь идет о моей плате за обучение?
    Амлия пожала плечами, избегая встречаться со мной взглядом.
    Я раскусил еще один орешек и тут же сплюнул его на мостовую.
    — Тьфу ты!
    Я протянул ей кулек.
    — Тебе не кажется, что они отдают коринкой?
    Она посмотрела на меня с легким отвращением, потом перевела взгляд на кого-то у меня за спиной.
    Я обернулся и увидел, что в нашу сторону идет Амброз. Выглядел он, как всегда, великолепно: безупречно-белая рубашка, бархат, парча. На нем была шляпа с высоким белым султаном, и эта шляпа почему-то особенно меня взбесила. Против обыкновения, он был один, без своей обычной свиты прихвостней и лизоблюдов.
    — Чудесно! — воскликнул я, как только он подошел достаточно близко, чтобы меня услышать. — Амброз, твое присутствие — это та самая дерьмовая вишенка на дерьмовом тортике, который представляет собой весь процесс экзаменов!
    Амброз, на удивление, только улыбнулся.
    — А, Квоут! Я тоже рад тебя видеть.
    — Виделся сегодня с одной из твоих бывших пассий, — продолжал я. — Бедняжка в шоке — видимо, глубоко травмирована тем, что видела тебя голым.
    Тут физиономия у него несколько вытянулась. А я склонился к Амлии и театральным шепотом произнес:
    — Мне из верных источников известно, что у Амброза крошечный пенис, но мало этого: возбудиться он способен лишь в присутствии дохлого пса, портрета герцога Гибеи и галерного барабанщика, голого по пояс.
    Лицо Амлии окаменело.
    Амброз взглянул на нее.
    — Тебе лучше уйти. Совсем ни к чему слушать подобные вещи.
    Амлия практически сбежала.
    — Надо отдать тебе должное, — заметил я, провожая ее взглядом. — Когда надо заставить женщину сбежать, тут тебе равных нет.
    Я приподнял воображаемую шляпу.
    — Ты мог бы давать уроки. Мог бы читать лекции!
    Амброз просто стоял, кивал и смотрел на меня с каким-то довольным видом, как будто я был у него в руках.
    — В этой шляпе у тебя такой вид, как будто ты увлекаешься мальчиками, — заметил я. — Мне охота сшибить ее с тебя, если ты не слиняешь.
    Я взглянул на него.
    — Кстати, как рука?
    — Теперь уже гораздо лучше, — вежливо ответил он. Рассеянно потер сломанную руку и улыбнулся.
    Я сунул в рот еще один орешек, скривился и снова его выплюнул.
    — В чем дело? — поинтересовался Амброз. — Коринка не нравится?
    И, не дожидаясь ответа, развернулся и зашагал прочь. Он улыбался.
    Можете себе представить, что творилось в моей голове, если я просто растерянно проводил его взглядом. Я поднес кулек к лицу и принюхался. Я ощутил пыльный запах кукурузных листьев, аромат меда и корицы. Ни коринкой, ни мускатным орехом не пахло ничуть. Откуда же Амброз может знать?..
    И тут мои мозги с грохотом встали на место. Одновременно с этим пробило полдень, и все, у кого был тот же жребий, что у меня, поспешно встали в длинную очередь, тянущуюся через двор. Наступило время моего экзамена.
    Я опрометью бросился прочь.
    * * *
    Я отчаянно колотил в дверь, задыхаясь оттого, что взбежал бегом на третий этаж гнезд.
    — Симмон! — орал я. — Симмон, открой, поговорить надо!
    Дальше по коридору открывались другие двери, студенты выглядывали на шум. Одним из них как раз и был Симмон. Его песочно-рыжие волосы были растрепаны.
    — Квоут, ты чего? — спросил он. — Это же даже не моя дверь!
    Я подошел, втолкнул его в комнату и захлопнул за собой дверь.
    — Симмон. Амброз меня чем-то опоил. Мне кажется, что у меня не все в порядке с головой, но я не могу понять, в чем дело.
    Симмон ухмыльнулся.
    — Знаешь, мне уже давно казалось, что…
    Он осекся, глаза у него вылезли на лоб.
    — Ты чего делаешь? Ты зачем плюешься?!
    — У меня во рту какой-то странный привкус, — объяснил я.
    — А мне какое дело? — сердито и растерянно отрезал он. — Ты чего, вообще? В сарае, что ль, родился?
    Я залепил ему увесистую пощечину, он отлетел и впечатался в стену.
    — Ну да, я родился в сарае, — мрачно ответил я. — И что такого?
    Сим стоял, одной рукой упираясь в стену, другую прижав к медленно багровеющей щеке. Лицо у него было совершенно ошеломленное.
    — Господи помилуй, да что с тобой такое?!
    — Со мной-то все нормально, — ответил я, — а ты бы лучше последил за своим тоном. Вообще-то ты мне нравишься, но, если у меня нет богатеньких родителей, это не значит, что ты меня чем-то лучше.
    Я нахмурился и снова сплюнул на пол.
    — Господи, какая мерзость! Терпеть не могу мускатный орех. С детства его терпеть не мог!
    Тут Сима, похоже, осенило.
    — Что за вкус у тебя во рту? — спросил он. — Коринка и пряности, да?
    Я кивнул.
    — Гадость страшная.
    — Прах Господень… — сказал Сим тихо и серьезно. — Понятно. Да, ты прав. Тебя опоили. И я даже знаю чем…
    Он осекся. Я развернулся и взялся за ручку двери.
    — Ты куда?
    — Пойду убью Амброза, — ответил я. — Он меня отравил.
    — Это не яд. Это…
    Он вдруг умолк, затем продолжал очень ровным, спокойным тоном:
    — Откуда у тебя этот нож?
    — Я всегда его ношу на ноге, под штанами, — объяснил я. — На всякий случай.
    Сим набрал воздуха в грудь, потом с шумом выдохнул.
    — Можешь выслушать меня в течение минуты, прежде чем пойдешь убивать Амброза? Я тебе все объясню.
    Я пожал плечами.
    — Ладно.
    — Можно попросить тебя сесть, пока мы будем разговаривать?
    Он указал на стул.
    Я вздохнул и сел.
    — Ну, хорошо. Только давай побыстрее. У меня ведь еще экзамен сегодня.
    Сим спокойно кивнул и сел на край своей кровати напротив меня.
    — Короче, знаешь, как бывает, когда человек напьется и вобьет себе в голову, что ему непременно надо сделать какую-нибудь глупость? И отговорить его нет никакой возможности, хотя делать этого явно не стоит?
    Я расхохотался.
    — Как в тот раз, когда ты непременно захотел поговорить с той арфисткой возле «Эолиана» и облевал ей всю лошадь?
    Сим кивнул.
    — Ну да, именно так. Так вот, алхимик может изготовить вещество, которое заставит человека поступать подобным образом, только гораздо хуже.
    Я покачал головой.
    — Я совершенно не чувствую себя пьяным. Голова у меня ясная, как стеклышко.
    Сим кивнул.
    — Это не похоже на опьянение, — сказал он. — Это всего лишь часть опьянения. От этого вещества не кружится голова, не убавляется сил. От него человеку только становится проще делать глупости.
    Я немного поразмыслил.
    — Да нет, не думаю, что дело в этом, — сказал я. — Мне совершенно не хочется делать никаких глупостей.
    — Есть способ это проверить, — сказал Сим. — Вот ты сейчас можешь придумать что-нибудь, чего делать явно не стоит?
    Я снова поразмыслил, рассеянно постукивая кончиком ножа по голенищу своего башмака.
    — Ну вот, например, явно не стоит…
    Я осекся. И задумался, теперь уже надолго. Сим выжидающе глядел на меня.
    — Прыгать с крыши? — интонация вышла вопросительная.
    Сим молчал. И по-прежнему смотрел на меня.
    — Да, теперь я вижу, в чем проблема, — медленно произнес я. — Похоже, у меня начисто отказали все сдерживающие механизмы.
    Симмон улыбнулся с облегчением и одобрительно кивнул.
    — Именно. Все имевшиеся у тебя запреты обрезало начисто, так что ты даже не замечаешь, чего лишился. А все остальное на месте. Ты ходишь ровно, говоришь четко, мыслишь разумно.
    — Ты говоришь со мной покровительственным тоном, — заявил я, ткнув в его сторону кончиком ножа. — Не надо так делать!
    Он моргнул.
    — Хорошо, не буду. Так ты можешь придумать, как решить эту проблему?
    — Разумеется. Мне нужно что-то вроде пробного камня. Тебе придется меня направлять, у тебя-то все сдерживающие механизмы в порядке.
    — Вот и я думал об этом, — сказал Сим. — Так ты готов довериться мне?
    Я кивнул.
    — Во всем, кроме женщин. С женщинами ты себя ведешь по-дурацки.
    Я взял с соседнего столика стакан с водой, прополоскал рот и выплюнул воду на пол.
    Сим слабо улыбнулся.
    — Ну хорошо. Итак, во-первых, Амброза убивать нельзя.
    Я заколебался.
    — Ты уверен?
    — Абсолютно. На самом деле почти всего, что ты собираешься делать с этим ножом, делать наверняка не стоит. Отдай-ка его лучше мне.
    Я пожал плечами, подкинул нож, перехватил его лезвием к себе и протянул Симу самодельную кожаную рукоятку.
    Сима это, похоже, удивило, но нож он взял.
    — Тейлу милосердный! — он перевел дух и положил нож на кровать. — Спасибо тебе большое!
    — Что, это было настолько серьезно? — спросил я и еще раз прополоскал рот. — Знаешь, наверно, надо придумать какую-то систему оценок. Какую-нибудь десятибалльную шкалу.
    — Сплевывать воду на пол — это один балл, — сказал Сим.
    — Ой, извини.
    Я поставил стакан обратно на стол.
    — Да нет, ничего! — он махнул рукой.
    — Один балл — это минимум или максимум? — уточнил я.
    — Минимум, — ответил Сим. — А убить Амброза — это десять…
    Он поколебался.
    — Нет, пожалуй, восемь…
    Он поерзал на кровати.
    — Или даже семь.
    — Что, правда? — переспросил я. — Так много? Ну, тогда ладно.
    Я подался вперед.
    — Ты мне, главное, подскажи, как вести себя на экзамене! А то ведь мне скоро пора будет возвращаться в очередь.
    Симмон твердо покачал головой.
    — Нет. Вот этого делать точно не стоит. Это восемь.
    — Что, правда?
    — Правда не стоит, — сказал он. — Слишком щекотливая ситуация. И слишком многое может пойти не так.
    — Но если, предположим…
    Сим вздохнул, убрал рыжеватую челку, упавшую ему на глаза.
    — Кто тут пробный камень, ты или я? Если мне придется тебе все повторять по три раза, это будет крайне утомительно!
    Я поразмыслил.
    — Да, ты прав. Особенно если я собираюсь сделать что-то потенциально опасное…
    Я огляделся.
    — И долго это продлится?
    — Не больше восьми часов.
    Он открыл было рот, чтобы сказать что-то еще, и снова закрыл его.
    — Чего? — спросил я.
    Сим вздохнул.
    — Могут еще быть побочные эффекты. Вещество жирорастворимое, поэтому в организме оно задержится надолго. И ты потом еще некоторое время будешь испытывать небольшие рецидивы под влиянием стресса, сильного волнения, физического напряжения…
    Он виновато посмотрел на меня.
    — Но это все будет слабое эхо того, что сейчас.
    — Ну, об этом я побеспокоюсь после, — сказал я. И протянул руку. — Давай твой жребий. Ты пойдешь на экзамен сейчас, а я потом, вместо тебя.
    Сим беспомощно развел руками.
    — Я уже отстрелялся.
    — Ах, Тейловы сиськи! — выругался я. — Ладно. Ступай разыщи Фелу.
    Он отчаянно замахал руками.
    — Нет! Нет-нет-нет! Десять баллов!
    Я расхохотался.
    — Да не за этим! У нее жребий на вечер возжиганья!
    — А ты думаешь, она с тобой поменяется?
    — Она уже предлагала.
    Сим вскочил.
    — Я схожу за ней!
    — А я посижу здесь, — сказал я.
    Сим энергично закивал и нервно огляделся.
    — И, пожалуй, лучше ничего не делай, пока меня не будет, — сказал он, открывая дверь. — Сунь руки под задницу и так сиди, пока я не вернусь.
    * * *
    Сим отсутствовал всего минут пять. Пожалуй, это было к лучшему.
    Раздался стук в дверь.
    — Это я, — послышался из-за двери голос Сима. — У тебя там все в порядке?
    — Ты знаешь, что странно? — сказал я через дверь. — Я тут пытался придумать что-нибудь забавное, что можно было бы сделать, пока тебя нет, и совершенно ничего в голову не приходит!
    Я огляделся.
    — Думаю, это означает, что юмор как таковой коренится в нарушении социальных норм. Я не могу их нарушить, потому что не представляю, что будет социально неприемлемым. Для меня сейчас все едино.
    — Да, возможно, ты прав, — согласился Сим, потом спросил: — А ты уже что-нибудь сделал?
    — Да нет, — ответил я. — Я решил вести себя хорошо. Фелу нашел?
    — Нашел. Она тут, со мной. Но прежде, чем мы войдем, обещай, что не станешь делать ничего, не посоветовавшись прежде со мной. Договорились?
    Я расхохотался.
    — Ладно, идет! Только смотри не заставляй меня делать при ней глупости!
    — Не буду, — обещал Сим. — Только можно ты сядешь? Просто на всякий случай.
    — Да я и так сижу, — ответил я.
    Сим отворил дверь. Я увидел Фелу, заглядывающую в комнату ему через плечо.
    — Привет, Фела! — сказал я. — Мне надо поменяться с тобой жребиями.
    — Сначала рубашку надень, — сказал Сим. — Это примерно два балла.
    — Ой, извини, — сказал я. — Мне было жарко.
    — Мог бы окно открыть.
    — Я счел, что будет безопаснее ограничить свои взаимодействия с внешними предметами, — пояснил я.
    Сим приподнял бровь.
    — Вот это и в самом деле хорошая мысль. Просто на этот раз она завела тебя немного не туда.
    — Ух ты! — сказала Фела из коридора, не входя в комнату. — Он это все серьезно?
    — Абсолютно серьезно, — ответил Сим. — Хочешь честно? Я не уверен, что тебе безопасно сюда входить.
    Я натянул рубашку.
    — Я одет, — доложил я. — Могу даже сунуть руки под задницу, если ты сочтешь, что так безопаснее.
    И так я и сделал.
    Сим поморщился, но впустил Фелу в комнату и закрыл за ней дверь.
    — Фела, ты такая роскошная женщина! — сказал я. — Я готов отдать тебе все деньги, что есть у меня в кошельке, только за то, чтобы две минуты полюбоваться на тебя голую. Я готов отдать тебе вообще все, что у меня есть. Кроме лютни.
    Трудно сказать, кто из них покраснел сильнее. По-моему, все-таки Сим.
    — Что, этого говорить не стоило, да? — спросил я.
    — Не стоило, — сказал Сим. — Это тянет баллов на пять.
    — Но это же нелогично, — возразил я. — На картинах рисуют голых женщин. Кто-то же покупает эти картины? И кто-то же для них позирует?
    Сим кивнул.
    — Это верно. Но все равно. Просто посиди смирно, ничего не говори и не делай, ладно?
    Я кивнул.
    — Просто ушам своим не верю, — сказала Фела. Лицо ее мало-помалу приобретало нормальный цвет. — Мне все-таки кажется, что вы двое меня разыгрываете.
    — Ах, если бы! — сказал Симмон. — На самом деле это вещество — крайне опасная штука.
    — Но как он может помнить про картины с голыми женщинами и при этом не помнить, что нельзя появляться на людях без рубашки? — спросила она у Сима, не сводя с меня глаз.
    — Мне просто не кажется, что это так уж важно, — объяснил я. — Я ведь снимал рубашку во время порки, а это было в общественном месте. Странно, что такие пустяки кого-то волнуют.
    — А ты знаешь, что будет, если ты попытаешься зарезать Амброза?
    Я немного поразмыслил. Это было все равно что пытаться припомнить, что ты ел на завтрак месяц тому назад.
    — По-моему, будет суд, — осторожно сказал я, — и люди станут угощать меня выпивкой…
    Фела хихикнула в кулачок.
    — Ну хорошо, подойдем с другой стороны, — сказал Симмон. — Что хуже: украсть пирожок или зарезать Амброза?
    На этот раз я размышлял дольше.
    — А пирожок с мясом или с яблоками?
    — Ух ты… — шепотом сказала Фела. — Это просто…
    Она покачала головой.
    — У меня просто мурашки по спине ползают!
    Симмон кивнул.
    — Кошмарное снадобье. Это разновидность успокоительного, называется коринковый боб. Его даже глотать не надо. Оно всасывается прямо через кожу.
    Фела пристально взглянула на него.
    — А ты о нем откуда так много знаешь?
    Сим слабо улыбнулся.
    — Мандраг о нем рассказывает чуть ли не на каждой лекции по алхимии. Я эту историю уже раз десять слышал, не меньше. Это его излюбленный пример злоупотребления алхимией. Один алхимик воспользовался этим средством, чтобы погубить нескольких важных чиновников в Атуре, лет пятьдесят тому назад. И поймали его только благодаря тому, что одна графиня взбесилась в самый разгар свадьбы, убила с десяток человек и…
    Сим осекся и покачал головой.
    — В общем, вот так. Очень опасное вещество. Настолько опасное, что любовница алхимика сама выдала его стражникам.
    — Надеюсь, он получил по заслугам!
    — Получил, и с лихвой, — мрачно ответил Сим. — Но штука в чем: оно на всех действует немного по-разному. Это не просто снятие запретов. Это еще и усиление эмоций. Пробуждение тайных желаний, сочетающееся со странной, избирательной памятью. Нечто вроде моральной амнезии.
    — Не могу сказать, что я себя плохо чувствую, — сказал я. — Чувствую я себя довольно хорошо на самом деле. Но я тревожусь из-за экзамена.
    Сим взмахнул рукой.
    — Вот видишь? Про экзамен он помнит. Для него это важно. А про остальное… просто забыл.
    — А противоядия никакого нет? — с тревогой спросила Фела. — Может, надо отвести его в медику?
    — Думаю, не стоит! — нервно ответил Симмон. — Они могут дать ему рвотное или слабительное, но это же не лекарство. Алхимия действует не так. Он сейчас находится под влиянием освобожденных начал. Их нельзя просто изгнать из организма, как ртуть или офалум.
    — Идея с рвотным мне не нравится! — добавил я. — Если, конечно, мое мнение имеет значение.
    — А еще они могут подумать, что он просто тронулся от перенапряжения во время экзаменов, — сказал Симмон Феле. — Такое каждую четверть случается с несколькими студентами. И его запрут в Гавани до тех пор, пока не убедятся, что…
    Я вскочил на ноги, стиснув кулаки.
    — Да пусть меня лучше порежут на куски и отправят в ад, чем я позволю им запереть меня в Гавани! — яростно выпалил я. — Хоть на час! Хоть на минуту!
    Сим побледнел, отшатнулся, вскинул руки ладонями вперед, словно защищаясь. Но голос его по-прежнему звучал твердо и ровно.
    — Квоут, трижды тебе говорю: остановись!
    Я остановился. Фела смотрела на меня расширенными, перепуганными глазами.
    Симмон твердо продолжал:
    — Квоут, трижды тебе говорю: сядь!
    Я сел.
    Фела, стоящая у Симмона за спиной, поглядела на него с изумлением.
    — Спасибо, — вежливо сказал Симмон, опуская руки. — Да, я с тобой согласен. Медика — не самое подходящее для тебя место. Переждать ты можешь и здесь.
    — Мне тоже кажется, что так лучше, — сказал я.
    — Даже если в медике все пройдет благополучно, — добавил Симмон, — я думаю, что ты будешь более обычного склонен высказывать свои мысли вслух.
    Он криво улыбнулся.
    — А тайны — это краеугольный камень цивилизации, и я знаю, что тебе известно больше, чем многим.
    — По-моему, никаких тайн у меня нет, — заметил я.
    Сим с Фелой одновременно разразились хохотом.
    — Боюсь, что ты только что подтвердил слова Сима, — сказала Фела. — Мне известно, что у тебя их как минимум несколько.
    — И мне тоже, — сказал Сим.
    Я пожал плечами.
    — Ты — мой пробный камень!
    Потом улыбнулся Феле и достал кошелек.
    Сим замотал головой.
    — Нет-нет-нет! Я же тебе уже говорил. Увидеть ее голой — это худшее, что ты сейчас можешь сделать.
    Глаза у Фелы слегка сузились.
    — А в чем дело? — спросил я. — Ты что, боишься, что я повалю ее на пол и изнасилую?
    Я расхохотался.
    Сим посмотрел на меня.
    — А что, нет?
    — Нет, конечно! — ответил я.
    Он оглянулся на Фелу, снова посмотрел на меня.
    — А ты можешь объяснить почему? — с любопытством спросил он.
    Я поразмыслил.
    — Ну, потому что…
    Я запнулся, потом покачал головой.
    — Ну, просто… просто не могу. Я же знаю, что не могу съесть камень или пройти сквозь стену. Что-то вроде этого.
    Я на секунду сосредоточился на этом, и у меня закружилась голова. Я прикрыл глаза рукой, стараясь не обращать внимания на непонятное головокружение.
    — Пожалуйста, скажи, что я прав! — попросил я, внезапно испугавшись. — Камни ведь есть нельзя, верно?
    — Да-да, ты прав! — поспешно сказала Фела. — Камни есть нельзя.
    Я прекратил рыться у себя в голове в поисках ответа, и странное головокружение прекратилось.
    Сим пристально смотрел на меня.
    — Хотел бы я знать, что это означает! — сказал он.
    — Кажется, я знаю… — негромко заметила Фела.
    Я достал из кошелька костяной жребий.
    — Я просто хотел поменяться, — объяснил я. — Но, может быть, ты все же не против, чтобы я увидел тебя голой?
    Я встряхнул кошелек и посмотрел в глаза Феле.
    — Сим говорит, что это плохо, но он совершенно ничего не смыслит в женщинах. Крыша у меня, быть может, приколочена не так прочно, как хотелось бы, но уж это я помню твердо!
    * * *
    Прошло четыре часа, прежде чем я наконец начал мало-помалу вспоминать о запретах, и еще два, прежде чем они восстановились полностью. Симмон провел весь этот день со мной. Он терпеливо, как священник, объяснял, что нет, мне нельзя пойти и купить нам бутылку бренда. Нет, не надо выходить и пинать собаку, которая гавкает на той стороне улицы. Нет, не надо ходить в Имре и искать Денну. Нет. Трижды нет.
    К тому времени, как зашло солнце, я снова сделался самим собой — умеренно аморальным типом. Симмон долго и придирчиво меня допрашивал, потом отвел меня домой, к Анкеру, и заставил поклясться молоком моей матери, что до утра я никуда выходить не буду. Я поклялся.
    Но нельзя сказать, чтобы со мной все было в порядке. Меня по-прежнему обуревали эмоции, жарко вспыхивающие по любому поводу. И хуже того: ко мне не просто вернулась память. Воспоминания сделались особенно яркими и совершенно неуправляемыми.
    Пока я сидел у Симмона, все было не так плохо. Его присутствие меня отвлекало и развлекало. Но, оставшись один в своей крошечной мансарде у Анкера, я оказался во власти воспоминаний. Казалось, мой разум твердо решил вытащить на свет и как следует рассмотреть все самое острое и мучительное, что хранилось у меня в памяти.
    Вы, наверно, думаете, будто хуже всего были воспоминания о том, как погибла моя труппа. Как я вернулся в лагерь и обнаружил, что все горит. Как неестественно выглядели в сумерках трупы моих родителей. Запах горелой парусины, крови и паленого волоса. Воспоминания об убийцах. О чандрианах. О человеке, который говорил со мной, непрерывно ухмыляясь. О Пепле.
    Да, это были дурные воспоминания, но за прошедшие годы я столько раз вытаскивал их и вертел в голове, что они сильно притупились. Я помнил тон и тембр голоса Хелиакса так же отчетливо, как голос своего отца. Я без труда мог вызвать в памяти лицо Пепла. Его ровные, осклабленные зубы. Его светлые вьющиеся волосы. Его глаза, черные, точно капли чернил. Его голос, пронизанный зимним холодом, и его слова: «Чьи-то родители пели совсем неправильные песни».
    Вы, наверно, думаете, что это и были худшие мои воспоминания. Но нет. Вы ошибаетесь.
    Хуже всего были воспоминания о моем детстве. О том, как медленно катится фургон, подпрыгивая на ухабах, а отец небрежно подергивает вожжами. О том, как его сильные руки лежат у меня на плечах, показывая, как надо стоять на сцене так, чтобы все мое тело говорило о гордости, или горе, или смущении. О том, как его пальцы поправляют мои на грифе лютни.
    О том, как мать причесывает меня. Ощущение ее рук, обнимающих меня. О том, как удобно лежит моя голова у нее на груди. Как я сижу у нее на коленях возле ночного костра, сонный и счастливый, и все в порядке.
    Вот эти воспоминания были хуже всего. Драгоценные и отчетливые. Острые, как глоток битого стекла. Я лежал в постели, свернувшись дрожащим клубком, не в силах заснуть, не в силах переключиться на что-то другое, не в силах перестать вспоминать. Снова. И снова. И снова.
    И тут ко мне в окно тихонько постучали. Так тихонько, что я даже не услышал этого звука, пока он не затих. А потом я услышал, как у меня за спиной открылось окно.
    — Квоут! — тихонько окликнула Аури.
    Я стиснул зубы, сдерживая рыдания, и застыл, надеясь, что она подумает, будто я сплю, и уйдет прочь.
    — Квоут! — повторила она. — Я тебе принесла…
    На миг она умолкла, а потом воскликнула:
    — Ой!
    Я услышал шорох у себя за спиной. В лунном свете я видел на стене ее маленькую тень: Аури забралась в окно. Я почувствовал, как качнулась кровать, когда она влезла на нее.
    Маленькая холодная ручка погладила мою щеку.
    — Все хорошо, — шепнула она. — Иди сюда!
    Я тихонько заплакал, и она мало-помалу развернула меня так, что моя голова оказалась у нее на коленях. Она что-то бормотала, убирая волосы у меня со лба. Ее руки казались прохладными на моем разгоряченном лице.
    — Я все понимаю, — грустно сказала она. — Иногда бывает тяжело, да?
    Она ласково гладила меня по голове, и от этого я рыдал все сильнее. Я просто не помнил, когда в последний раз кто-то прикасался ко мне с любовью.
    — Я все понимаю, — говорила она. — На сердце у тебя камень, и временами он так тяжел, что тут уж ничего не поделаешь. Но тебе не обязательно справляться с этим в одиночку. Лучше бы ты ко мне пришел. Я же все понимаю.
    Я судорожно дернулся и внезапно снова ощутил во рту привкус коринки.
    — Мне так ее не хватает! — сказал я прежде, чем сообразил, что говорю. Потом я заставил себя заткнуться, пока не наговорил еще чего-нибудь. Я стиснул зубы и яростно замотал головой, как лошадь, норовящая вырвать поводья.
    — Ты можешь говорить все, что хочешь, — мягко сказала Аури.
    Я снова содрогнулся, ощутил вкус коринки, и внезапно слова хлынули из меня потоком.
    — Она рассказывала, что я запел прежде, чем научился говорить. Она рассказывала, когда я был младенцем, у нее была привычка мурлыкать что-нибудь себе под нос, держа меня на руках. Не песни, нет. Просто нисходящую терцию, успокаивающие звуки. И вот в один прекрасный день она гуляла со мной вокруг лагеря и услышала, как я повторяю за ней. На две октавы выше. Пронзительная такая терция. Она говорила, это была моя первая песня. И мы пели ее друг другу. Годами…
    Я осекся и стиснул зубы.
    — Говори, говори, — шепнула Аури. — Можно говорить.
    — Я никогда больше ее не увижу!
    Я осекся и разрыдался, уже всерьез.
    — Все хорошо, все хорошо, — шептала Аури. — Я здесь, я с тобой. Все в порядке.

    ГЛАВА 8
    ВОПРОСЫ

    Следующие несколько дней нельзя назвать особенно приятными или продуктивными. Жребий Фелы приходился на самый конец экзаменов, так что я делал все, чтобы употребить доставшееся мне время с наибольшей пользой. Я попытался было работать в артной, но поспешил вернуться к себе, когда внезапно разрыдался, нанося руны на жаропровод. Мало того что я был не в состоянии поддерживать нужный алар — последнее, чего я хотел, это чтобы все думали, будто я тронулся от перенапряжения во время экзаменов.
    В тот же вечер, когда я полз по узкому тоннелю, ведущему в архивы, мой рот снова наполнился вкусом коринки, и меня охватил безрассудный страх перед темным, тесным пространством. По счастью, я успел проползти не больше десятка футов, но даже так я едва не устроил себе сотрясение мозга, пытаясь выбраться обратно, и содрал руки в кровь о камни.
    Так что следующие два дня я провел, делая вид, что болен, и стараясь не выходить из своей каморки. Я играл на лютне, спал зыбким тревожным сном и обдумывал планы мести Амброзу.
    * * *
    Когда я спустился вниз, Анкер прибирался в зале.
    — Ну что, полегчало? — спросил он.
    — Немножко, — сказал я. Накануне у меня было всего два приступа с привкусом коринки, и те очень короткие. А главное, мне удалось проспать целую ночь, ни разу не проснувшись. Похоже, худшее осталось позади.
    — Есть хочешь?
    Я покачал головой.
    — Экзамены сегодня…
    Анкер нахмурился.
    — Ну, так съешь хоть что-нибудь! Яблоко вон возьми…
    Он порылся за стойкой и извлек наружу глиняную кружку и тяжелый кувшин.
    — И молока выпей. Молоко все равно надо извести, пока не скисло. Чертов безлёдник уже пару дней как сдох. А ведь три таланта с меня за него содрали! Вот знал же я, что не стоит выбрасывать такие деньги, когда можно по дешевке купить нормального льду…
    Я перегнулся через стойку и взглянул на длинный деревянный ящик, стоящий среди кружек и бутылок.
    — Хотите, я посмотрю, в чем дело? — предложил я.
    Анкер вскинул бровь.
    — А ты что, разбираешься, что ли?
    — Ну, посмотреть-то можно, — сказал я. — Если что-нибудь простенькое, могу и починить.
    Анкер пожал плечами.
    — Ну, хуже-то ты уже не сделаешь, он так и так сломан.
    Он вытер руки передником и жестом пригласил меня за стойку.
    — А я тебе пока пару яиц сварю. Все равно их тоже надо извести.
    Он открыл длинный ящик, достал оттуда несколько яиц и ушел на кухню.
    Я обогнул стойку и опустился на колени рядом с безлёдником. Это был выложенный камнями ящик размером с небольшой дорожный сундучок. За пределами Университета это был бы уникальный артефакт, диковинка, роскошь. Но здесь подобную штуку достать было нетрудно, поэтому он был всего лишь еще одной бесполезной богопротивной штуковиной, которая отказывается работать как следует.
    На самом деле артефакт был самый что ни на есть простой и примитивный. Никаких тебе движущихся частей, просто две плоские оловянные ленты, исписанные рунами, которые передавали теплоту с одного конца ленты к другому. Фактически это был не более чем медленный и малоэффективный тепловой сифон.
    Я коснулся оловянных лент. Правая была теплой — значит, та ее часть, что находится внутри, холодная. Но левая была комнатной температуры. Я вытянул шею, вглядываясь в руны, и заметил на олове глубокую царапину, перечеркнувшую целых две руны.
    Это все объясняло. Сигалдри во многом подобна высказыванию. Если выкинуть из фразы пару слов, она становится бессмысленной. Точнее сказать, обычно она просто становится бессмысленной. А временами поврежденная сигалдри может приобрести какой-нибудь весьма неприятный эффект. Я нахмурился, глядя на ленту. Артефакт был попросту дурно изготовлен. Руны должны были находиться на внутренней стороне ленты, чтобы их нельзя было повредить.
    Я порылся в ящике, нашел молоток для колки льда и несколькими аккуратными ударами выровнял поверхность олова, стерев поврежденные руны. Потом сосредоточился и кончиком картофелечистки выцарапал их заново.
    Анкер вернулся с кухни с тарелкой вареных яиц и помидоров.
    — Ну все, теперь должно заработать, — сказал я. И принялся есть — сначала из вежливости, но внезапно обнаружил, что и впрямь голоден.
    Анкер осмотрел ящик, приподнял крышку.
    — Что, так просто?
    — Как и все остальное, — ответил я с набитым ртом. — Просто, когда знаешь, что делаешь. Я говорю, что должно заработать, а там не знаю. Подожди денек — и увидишь, холодит он или нет.
    Я доел яйца и выпил молоко настолько торопливо, как мог, чтобы не показаться при этом невежливым.
    — Мне нужно забрать деньги, что накопились у меня в баре, — сказал я. — В этой четверти мне будет нелегко заплатить за учебу.
    Анкер кивнул и заглянул в тетрадку, которую держал под стойкой, подсчитывая, сколько «грейсдельского меда» я выпил за последние два месяца. Потом достал кошелек и отсчитал десять медных йот. Целый талант — вдвое больше, чем я рассчитывал! Я озадаченно уставился на него.
    — Ребята Килвина взяли бы с меня не меньше полталанта за то, чтобы прийти и починить эту штуку, — объяснил Анкер, пнув безлёдник.
    — Но я еще не уверен…
    Он только рукой махнул.
    — Если не починится, вычту из твоих денег за следующий месяц. Или заставлю тебя играть еще и по отторженьям!
    Он ухмыльнулся.
    — По-моему, это выгодное капиталовложение!
    Я ссыпал деньги в кошелек. «Четыре таланта!»
    * * *
    Я направлялся к артной, узнать, не проданы ли, наконец, мои лампы, когда вдали мелькнула знакомая фигура в черных одеждах магистра.
    — Магистр Элодин! — окликнул я, видя, как он подходит к задней двери Зала магистров. Это было одно из немногих зданий, где я бывал довольно редко: там находились только квартиры магистров, комнаты постоянно проживающих гиллеров и гостиница для приезжих арканистов.
    Услышав свое имя, он обернулся. Потом, увидев, что к нему бегу я, закатил глаза и снова отвернулся к двери.
    — Магистр Элодин, — сказал я, запыхавшись, — могу ли я задать вам один вопрос?
    — Ну, с точки зрения статистики это вполне вероятно, — отвечал Элодин, отпирая дверь блестящим латунным ключом.
    — Так можно спросить или нет?
    — Сомневаюсь, что какая-либо сила, доступная человеку, способна вас остановить.
    Он распахнул дверь и вошел внутрь.
    Меня никто не приглашал, но я все же просочился следом. Выследить Элодина было не так просто, и я тревожился, что если упущу нынешний шанс, то не увижу его еще целый оборот.
    Я шагал следом за ним по узкому каменному коридору.
    — До меня дошли слухи, что вы собираете группу студентов, чтобы учить их именам, — осторожно начал я.
    — Это не вопрос! — заметил Элодин, взбегая по длинной и узкой лестнице.
    Я подавил желание огрызнуться и набрал вместо этого побольше воздуху.
    — Правда ли, что вы собираете группу?
    — Да.
    — Планируете ли вы включить в нее меня?
    Элодин остановился на лестнице и развернулся лицом ко мне. Черное одеяние магистра смотрелось на нем довольно нелепо. Волосы у него были взлохмаченные, лицо чересчур юное, почти мальчишеское.
    Он долго и пристально смотрел на меня, наверно, целую минуту. Он мерил меня взглядом, как будто я был конем, на которого он собирался поставить деньги, или говяжьей полутушей, которую он собирался продавать на вес.
    Но все это были пустяки по сравнению с тем, когда он посмотрел мне в глаза. Какое-то мгновение это нервировало. А потом мне показалось, как будто на лестнице погасили свет и она погрузилась в полумрак. Или как будто я погрузился глубоко под воду и страшное давление мешает мне вздохнуть.
    — Черт бы вас побрал, полоумный! — донесся, словно бы издалека, знакомый голос. — Если вы снова собираетесь впадать в транс, имейте совесть: отправляйтесь в Гавань и сходите с ума там, чтобы нам не пришлось волочить туда вашу забрызганную пеной тушу! А если нет, то отойдите в сторону!
    Элодин оторвал от меня свой взгляд, и все вокруг внезапно снова сделалось ярким и отчетливым. Я изо всех сил сдерживался, чтобы не начать хватать воздух ртом.
    По лестнице, грубо отпихнув Элодина в сторону, протопал магистр Хемме. Увидев меня, он фыркнул.
    — Ну да, конечно. И недоумок тоже здесь! Могу ли я порекомендовать вам один полезный учебник? Замечательная книга, называется «Коридоры, их устройство и назначение — начальный курс для умственно отсталых».
    Он исподлобья уставился на меня и, видя, что я не спешу шарахаться в сторону, противно ухмыльнулся:
    — Ах да, вас ведь по-прежнему не пускают в архивы, не так ли? Быть может, мне следует подавать наиболее существенную информацию в более доступной для вас форме? Как насчет пантомимы или кукольного представления?
    Я отступил в сторону, и Хемме пронесся мимо, что-то бормоча себе под нос. Элодин направил убийственный взгляд в широкую спину магистра. И только когда Хемме свернул за угол, Элодин снова обратил внимание на меня.
    Он вздохнул.
    — Знаете, ре'лар Квоут, лучше бы вы посвятили себя другим занятиям. Дал вас обожает, Килвин тоже. Судя по всему, у них вы делаете большие успехи.
    — Но сударь, — сказал я, стараясь не выдать своего смятения, — ведь это же вы высказались за то, чтобы сделать меня ре'ларом!
    Он развернулся и пошел дальше вверх по лестнице.
    — Ну так тем более вам стоит ценить мои мудрые советы, верно?
    — Но если вы обучаете других студентов, то почему не меня?
    — Потому что вы слишком рветесь учиться, чтобы учиться как следует, — небрежно ответил он. — Вы слишком горды, чтобы как следует слушать. А главное, вы слишком умны. И последнее — хуже всего.
    — Некоторые наставники предпочитают иметь дело с умными студентами, — буркнул я. Мы очутились в просторном коридоре.
    — Да, — сказал Элодин. — Дал, Килвин, Арвил — все они предпочитают умных студентов. Вот и учитесь у них. Ваша жизнь станет куда проще, и моя тоже.
    — Но…
    Элодин внезапно остановился прямо посреди коридора.
    — Отлично! — сказал он. — Докажите, что вас стоит учить. Разрушьте мои предположения до основания.
    Он выразительно охлопывал свое одеяние, как будто искал что-то в карманах.
    — К моему большому сожалению, я не могу войти в эту дверь.
    Он постучал по ней костяшкой пальца.
    — Что вы сделаете в подобной ситуации, ре'лар Квоут?
    Я улыбнулся, невзирая на раздражение, которое испытывал. Он не мог бы придумать вызова, более соответствующего моим талантам! Я достал из кармана своего плаща длинную и тонкую полоску пружинной стали, присел перед дверью и заглянул в замочную скважину. Замок был массивный, прочный. Но, хотя массивные замки выглядят впечатляюще, на самом деле отпереть их куда проще, если только их хорошо смазывают.
    Этот был смазан на совесть. Я успел сделать три ровных вдоха, и он уже провернулся с приятным моему уху щелчком. Я встал, отряхнул колени и торжественно распахнул дверь.
    Элодин, похоже, и впрямь был изрядно впечатлен. Когда дверь распахнулась, он вскинул брови.
    — Недурно! — произнес он, входя внутрь.
    Я следовал за ним по пятам. Я никогда прежде не задумывался, как должны выглядеть комнаты Элодина. Но если бы я об этом задумался, мне бы никогда не пришло в голову, что они могут выглядеть так.
    Это были просторные, роскошные апартаменты с высокими потолками и толстыми коврами. Стены были отделаны мореным дубом, в высокие окна лился утренний свет. На стенах висели картины, вдоль стен стояла массивная антикварная мебель. Короче, эти покои выглядели на удивление тривиально.
    Элодин стремительно миновал прихожую, со вкусом обставленную гостиную и вошел в спальню. Хотя здесь было бы скорее уместно слово «опочивальня». Огромная комната, кровать под балдахином, просторная, как корабль. Элодин распахнул дверцы гардероба и принялся вытаскивать наружу длинные черные одеяния, такие же, как то, что было на нем.
    — Нате, держите!
    Элодин совал мне охапки одеяний, пока они не начали вываливаться у меня из рук. Часть из них были простыми, тряпичными, повседневными, часть — из дорогого тонкого полотна или роскошного мягкого бархата. Еще с полдюжины одеяний Элодин повесил себе на руку и пошел с ними обратно в гостиную.
    Мы миновали старинные книжные шкафы, уставленные сотнями книг, огромный полированный стол. Одну стену гостиной целиком занимал большой камин, достаточно просторный, чтобы в нем можно было зажарить свинью на вертеле, хотя сейчас в нем горел довольно скромный огонек, разгоняющий холод ранней осени.
    Элодин взял со стола хрустальный графин и подошел к камину. Он свалил одеяния, которые держал в руках, поверх тех, которые нес я, так что я едва мог видеть поверх этой кучи. Аккуратно вытащив пробку, Элодин попробовал содержимое графина на вкус, одобрительно приподнял бровь и посмотрел графин на свет.
    Я решил попытать счастья еще раз:
    — Магистр Элодин! Почему вы не хотите учить меня именам?
    — Это не тот вопрос, — ответил он и выплеснул содержимое графина на угли, тлеющие в камине. Жарко полыхнуло пламя. Элодин забрал у меня те тряпки, которые принес, и не спеша скормил камину бархатное одеяние. Одеяние быстро вспыхнуло, и, когда оно как следует разгорелось, Элодин проворно побросал в огонь остальные, одно за другим. Образовалась большая груда тлеющих тряпок, в каминную трубу потянулся густой дым. — Попробуйте еще раз.
    Я не удержался и задал самый очевидный вопрос:
    — Зачем вы жжете свою одежду?
    — Не-а. Даже и рядом не лежало, — сказал он, взял у меня еще несколько одеяний и сунул их в камин. Потом с лязгом закрыл задвижку каминной трубы. Клубы дыма повалили в комнату. Элодин слегка закашлялся, отступил назад и огляделся с довольным видом.
    Я внезапно сообразил, что происходит.
    — О боже! — воскликнул я. — Чьи это комнаты?
    Элодин удовлетворенно кивнул.
    — Очень хорошо! Меня бы также устроил вопрос «Почему у вас нет ключа от этой двери?» или «Что мы тут делаем?».
    Он смотрел на меня, взгляд у него был серьезный.
    — Если дверь заперта, значит, на то есть причина. И если у человека нет ключа, значит, есть причина его не впускать.
    Он потыкал ногой груду тлеющего тряпья, как бы затем, чтобы убедиться, что оно не вывалится наружу.
    — Вы умны и знаете об этом. Это и есть ваша слабость. Вам все кажется, будто вы понимаете, во что ввязываетесь, хотя на самом деле это не так.
    Элодин снова посмотрел на меня, его темные глаза были очень серьезны.
    — Вам кажется, будто вы можете мне довериться, — сказал он. — Будто я вас научу всему, что надо, и уберегу от всего, что может случиться. Но это худшая разновидность глупости.
    — Чьи это комнаты? — тупо повторил я.
    Он внезапно расплылся в улыбке.
    — Магистра Хемме!
    — И зачем вы жжете всю его одежду? — спросил я, пытаясь не обращать внимания на то, что комната стремительно наполняется горьким дымом.
    Элодин посмотрел на меня, как на идиота.
    — Потому что я его ненавижу!
    Он вытащил из складок мантии хрустальный графин и шварнул его об стенку камина. Графин разлетелся вдребезги, и огонь вспыхнул еще ярче от того, что оставалось внутри.
    — Он осел и ублюдок. Никто не смеет так со мной говорить!
    Дым продолжал заполнять комнату. Если бы не высокие потолки, мы бы уже задыхались. Но и без того дышать становилось трудновато. Мы бросились к выходу. Элодин отворил дверь, и дым повалил в коридор.
    Мы стояли у двери, глядя друг на друга. Мимо нас струился дым. Я решил подойти к проблеме с другой стороны.
    — Магистр Элодин, — сказал я, — я понимаю ваши колебания. Иногда мне действительно недостает предусмотрительности.
    — Очевидно, да.
    — И, должен признаться, временами мои поступки бывают…
    Я замялся, пытаясь придумать более уничижительное для меня определение, чем «необдуманные».
    — Невообразимо идиотскими? — подсказал Элодин.
    Меня охватил гнев, я начисто забыл о своем намерении продемонстрировать смирение.
    — Ну знаете ли! Слава богу, я тут не единственный, кому случалось принимать неразумные решения! — выпалил я, с трудом сдерживаясь, чтобы не перейти на крик. Я посмотрел ему в глаза. — Про ваши подвиги я тоже наслышан! Говорят, вы и сами немало начудили, когда были студентом!
    Улыбающаяся физиономия Элодина несколько вытянулась, придав вид человека, который что-то проглотил и это застряло у него в горле.
    Я продолжал:
    — Если вы думаете, будто я безрассуден, так сделайте с этим что-нибудь! Укажите мне верный путь! Направьте мой неокрепший юный разум…
    Тут я глотнул дыма и закашлялся, это вынудило меня оборвать свою тираду на полуслове.
    — Сделайте что-нибудь, черт побери! — прохрипел я. — Научите меня!
    Не то чтобы я кричал, но под конец все-таки запыхался. Мой гнев улегся так же стремительно, как и вспыхнул, и я испугался, что зашел чересчур далеко.
    Но Элодин просто смотрел на меня, и все.
    — А с чего ты взял, будто я тебя не учу? — озадаченно спросил он. — Если не считать того факта, что ты упорно отказываешься учиться.
    Потом он развернулся и пошел прочь по коридору.
    — На твоем месте я бы предпочел убраться отсюда, — бросил он через плечо. — Люди захотят выяснить, кто это устроил, а что вы с Хемме не ладите — это всем известно.
    Меня прошиб холодный пот.
    — Что?!
    — И помыться перед экзаменом тебе не помешало бы, — продолжал он. — Нехорошо получится, если от тебя будет вонять дымом. Я живу здесь, — Элодин достал из кармана ключ и отпер дверь в дальнем конце коридора. — И чем ты это объяснишь?

    ГЛАВА 9
    ВЕЖЛИВОСТЬ

    Волосы у меня были еще влажные, когда я миновал короткий коридор и поднялся по лесенке на сцену пустого театра. В зале, как всегда, было темно, освещен был лишь огромный стол в форме полумесяца. Я остановился на краю освещенного пространства и стал вежливо ждать.
    Ректор жестом подозвал меня, и я подошел к центру стола и протянул ему свой жребий. Потом отступил назад и остановился в круге чуть более яркого света между краями стола.
    Девять магистров воззрились на меня. Мне хотелось бы сказать, что они выглядели грозно, точно вороны на ограде, или вроде того. Но хотя все они были в своих парадных одеяниях, они выглядели слишком разными, чтобы казаться единым целым.
    А кроме того, я видел на их лицах признаки усталости. До меня только сейчас дошло, что, как ни ненавидят экзамены студенты, для магистров это тоже далеко не прогулка в саду.
    — Квоут, сын Арлидена, — официально объявил ректор. — Ре'лар.
    Он указал на правый конец стола.
    — Магистр медицины!
    Арвил пристально посмотрел на меня. В своих круглых очках он выглядел добрым дедушкой.
    — Каковы медицинские свойства мхенки? — спросил он.
    — Сильное обезболивающее, — начал я. — Вызывает сильную кататонию. Может действовать как слабительное…
    Я замялся.
    — Она обладает еще множеством сложных побочных действий. Перечислить их все?
    Арвил покачал головой.
    — В медику пришел пациент, жалующийся на боли в суставах и затрудненное дыхание. Он испытывает сухость во рту и утверждает, что чувствует сладковатый привкус. Жалуется на озноб, но на самом деле потеет и его лихорадит. Какой диагноз вы ему поставите?
    Я набрал было воздуху, потом замялся.
    — Магистр Арвил, ставить диагнозы в мои обязанности не входит. Я бы позвал кого-то из ваших эл'те.
    Он улыбнулся мне, вокруг глаз разбежались морщинки.
    — Верно, — сказал он. — Но, чисто в учебных целях, — как вы думаете, что с ним?
    — А этот пациент — студент?
    Арвил приподнял бровь.
    — А как это влияет на цены на масло?
    — Ну, если он работает в артной, это может быть литейная лихорадка, — сказал я. Арвил вскинул бровь, и я добавил: — В артной легко можно отравиться металлами. Такое случается редко, потому что обычно студенты хорошо подготовлены, но человек, работающий с раскаленной бронзой, всегда может вдохнуть смертельную дозу паров, если не будет осторожен.
    Я видел, как кивает Килвин, и радовался: мне не пришлось сознаваться, что знаю я все это только потому, что сам словил литейную лихорадку не далее как месяц тому назад.
    Арвил задумчиво хмыкнул, потом указал на другой конец стола.
    — Магистр арифметики!
    На левом конце стола сидел Брандье.
    — Сколько пенни вы получите с таланта, при условии, что меняла берет четыре процента? — спросил он, не поднимая глаз от лежащих перед ним бумаг.
    — Каких именно пенни, магистр Брандье?
    Он поднял голову и нахмурился.
    — Мы пока еще в Содружестве, если я правильно помню!
    Я принялся считать в уме, основываясь на данных из тех книг, которые он выложил в архивах. Это были не те курсы обмена, которыми пользовались ростовщики, это были официальные курсы валют, которыми пользовались государства и финансисты, чтобы иметь возможность лгать друг другу на общей почве.
    — В железных пенни — триста пятьдесят, — сказал я, потом добавил: — И еще один. С половиной.
    Брандье оторвал взгляд от бумаг прежде, чем я успел договорить.
    — Золото вашего компаса указывает на двести двадцать, платина — на сто двенадцать, а кобальт — на тридцать два. Где вы находитесь?
    Этот вопрос поставил меня в тупик. Ориентация по триметаллическому компасу требовала подробных карт и сложных тригонометрических расчетов. Обычно этим занимались только моряки и картографы, и для расчетов они пользовались готовыми подробными картами. Я и компас-то живьем видел всего два раза в жизни.
    Либо этот вопрос обсуждался в одной из книг, которые Брандье выложил для подробного изучения, либо он был нарочно придуман затем, чтобы вставить палку мне в колесо. Поскольку Брандье с Хемме были друзьями, то скорее второе.
    Я закрыл глаза, мысленно представил себе карту цивилизованного мира и постарался прикинуть, где это может быть.
    — Тарбеан? — сказал я. — Или, может быть, где-то в Илле?
    Я открыл глаза.
    — Честно говоря, понятия не имею.
    Брандье что-то пометил у себя в бумагах.
    — Магистр имен! — сказал он, не поднимая головы.
    Элодин ухмыльнулся мне ехидной, заговорщицкой улыбочкой, и меня внезапно охватил страх, что он сейчас всем расскажет о том, какую роль я сыграл в том, что мы натворили в комнатах Хемме нынче утром.
    Но он всего лишь театрально вскинул три пальца.
    — У вас на руках три пики, — сказал он, — а еще пять пик разыграно.
    Он сложил пальцы домиком и серьезно уставился на меня.
    — Сколько всего пик, а?
    — Восемь пик, — ответил я.
    Прочие магистры зашевелились. Арвил вздохнул. Килвин сник. Хемме с Брандье даже переглянулись и закатили глаза. Все вместе создали впечатление страдальческого долготерпения.
    Элодин обвел их гневным взглядом.
    — Что такое? — осведомился он, и в голосе его зазвенела сталь. — Вы хотите, чтобы я относился к этим песням и пляскам более серьезно? Вы хотите, чтобы я задавал ему вопросы, на которые может ответить лишь именователь?
    Прочие магистры застыли. Им явно сделалось не по себе, они избегали встречаться с ним взглядом. Только Хемме посмотрел ему в глаза, открыто и злобно.
    — Ну хорошо, — сказал Элодин, снова оборачиваясь ко мне.
    Глаза у него потемнели, и голос обрел странную звучность.
    Он звучал не так уж громко, но когда Элодин говорил, казалось, будто его голос заполняет собой весь зал. Другим звукам не оставалось места.
    — Куда уходит луна, — мрачно спросил Элодин, — когда она исчезает с нашего небосвода?
    Когда он умолк, в зале сделалось неестественно тихо. Словно его голос оставил дыру в мироздании.
    Я выждал, чтобы понять, весь ли это вопрос. И признался:
    — Понятия не имею.
    После голоса Элодина мой казался довольно тонким и слабым.
    Элодин пожал плечами и любезно указал через стол.
    — Магистр симпатической магии.
    Элкса Дал был единственным, кто явно чувствовал себя комфортно в парадной мантии. Своей черной бородой и узким лицом он, как всегда, напомнил мне злого колдуна, персонажа ряда дурных атуранских пьес. На меня он взглянул сочувственно.
    — Что вы можете сказать о связывании в случае линейного фульманического притяжения?
    Я бойко отбарабанил нужные формулы.
    Он кивнул.
    — Каково расстояние непреодолимого затухания для железа?
    — Восемь километров двести метров, — ответил я. Это был ответ из учебника, хотя насчет «непреодолимого» я мог бы поспорить. Разумеется, перемещение сколь-либо значимого количества энергии на расстояние более тринадцати километров было статистически невозможным, однако использовать симпатию для определения наличия предмета или вещества можно на значительно больших расстояниях.
    — У вас есть унция кипящей воды. Сколько теплоты потребуется, чтобы она выкипела досуха?
    Я порылся в памяти, припоминая таблицы испарения, с которыми работал в артной.
    — Сто восемьдесят таумов, — ответил я куда увереннее, чем чувствовал себя на самом деле.
    — Меня все устраивает, — сказал Дал. — Магистр алхимии!
    Мандраг отмахнулся пятнистой рукой.
    — У меня вопросов нет.
    — Он здорово разбирается в картах! — подсказал Элодин.
    Мандраг сурово посмотрел на Элодина.
    — Магистр архивов!
    Лоррен посмотрел на меня. Его длинное лицо осталось бесстрастным.
    — Каковы правила посещения архивов?
    Я вспыхнул и опустил глаза.
    — Ходить тихо, — начал я. — С уважением относиться к книгам. Повиноваться хранистам. Не пить. Не есть… — я сглотнул. — И не вносить огня.
    Лоррен кивнул. Ничто в его тоне или поведении не выражало неодобрения, но от этого было только хуже. Он скользнул взглядом вдоль стола.
    — Магистр артефактов.
    Я выругался про себя. За последний оборот я прочитал все шесть книг, которые магистр Лоррен выложил для ознакомления ре'ларов. На одно только «Железо и пламя: Атур и империя» Фелтеми Рейса у меня ушло добрых десять часов! Мало о чем я мечтал больше, чем о допуске в архивы, и я отчаянно надеялся произвести впечатление на магистра Лоррена, ответив на любые вопросы, какие он мог задать…
    Но тут уж ничего не поделаешь. Я обернулся к Килвину.
    — Фульманическое осаждение меди! — буркнул себе в бороду огромный магистр, смахивающий на медведя.
    Я изложил по пунктам. Оно мне потребовалось, когда я делал расчеты для трюмных ламп.
    — Коэффициент проводимости иридия.
    Коэффициент проводимости иридия мне был необходим для зарядки излучателей ламп. Что, Килвин нарочно подбрасывает мне самые простые вопросы? Я дал ответ.
    — Хорошо, — прогудел Килвин. — Магистр риторики!
    Я перевел дух и обернулся к Хемме. Я даже прочел целых три его книги, хотя питал глубочайшее отвращение ко всякой риторике и прочей бесполезной философии.
    Ну, ничего, я сумею на пару минут засунуть свое отвращение куда подальше и сыграть хорошего, послушного студента. Я из эдема руэ, мне не привыкать к лицедейству!
    Хемме уставился на меня исподлобья, его круглое лицо багровело, точно гневная луна.
    — Это вы подожгли мою квартиру, наглый плут?
    Этот прямолинейный вопрос застал меня врасплох. Я был готов к самым заковыристым вопросам, к коварным вопросам, к вопросам, которые всегда можно вывернуть так, чтобы любой мой ответ казался неверным.
    Но это брошенное в лицо обвинение выбило меня из колеи. А слово «плут» я особенно ненавижу. Буря чувств поднялась в моей душе, и я ощутил во рту привкус коринки. Все еще обдумывая, как будет лучше ответить на этот вопрос, я вдруг обнаружил, что уже говорю.
    — Квартиру вашу я не поджигал, — честно ответил я. — Но с удовольствием поджег бы. И хорошо бы, чтобы вы были внутри и крепко спали.
    Лицо Хемме из грозного сделалось ошарашенным.
    — Ре'лар Квоут! — рявкнул ректор. — Не забывайте о вежливости, или я лично предъявлю вам обвинение в неподобающем поведении!
    Привкус коринки исчез так же стремительно, как появился. Голова у меня слегка кружилась, я вспотел от страха и смущения.
    — Приношу свои извинения, господин ректор, — поспешно ответил я, глядя в пол. — Я говорил под влиянием гнева. Слово «плут» в моем народе считается особенно оскорбительным. Оно звучит как насмешка над хладнокровным истреблением тысяч эдема руэ.
    Ректор заинтересованно нахмурился.
    — Должен признаться, что этимология этого слова мне неизвестна… — задумчиво произнес он. — Пожалуй, это и будет моим вопросом.
    — Постойте, — перебил его Хемме, — я еще не закончил!
    — Нет, вы закончили! — отрезал ректор. — Вы ничем не лучше этого мальчишки, Джейсом, но ему простительно, а вам нет. Вы продемонстрировали неспособность вести себя как профессионал, так что замкните уста и радуйтесь, что я не требую вынести вам официальный выговор.
    Хемме побелел от гнева, но промолчал.
    Ректор обернулся ко мне.
    — Магистр языков! — официально представился он. — Ре'лар Квоут, расскажите нам об этимологии слова «плут».
    — Оно восходит ко временам чисток, устроенных императором Алькионом, — ответил я. — Император издал указ, гласящий, что любые «путешествующие лицедеи», скитающиеся по дорогам, подлежат штрафу, заточению и высылке без суда. Термин «путешествующий лицедей» позднее сократился до «плут» путем метаплазмической энклитизации.
    Ректор приподнял бровь.
    — В самом деле?
    Я кивнул.
    — Кроме того, полагаю, возникла ложная этимология, связывающая это слово с выражением «плутать по дорогам».
    Ректор торжественно кивнул.
    — Благодарю вас, ре'лар Квоут. Присядьте, пока мы совещаемся.

    ГЛАВА 10
    СОКРОВИЩЕ ПОД ЗАМКОМ

    Мне назначили плату в девять талантов пять йот. Лучше, чем десять, что предрекал мне Манет, но все равно это было больше, чем имелось у меня в кошельке. И до завтра мне нужно было рассчитаться с казначеем, а не то мне придется пропустить целую четверть.
    Конечно, можно было бы и отложить занятия на четверть, это не катастрофа. Но только студенты имели право пользоваться университетским имуществом, таким, как оборудование артефактной. А это означало, что, если я не сумею заплатить за обучение, я не смогу работать в мастерской у Килвина. А это было единственное место, где я мог рассчитывать заработать на обучение.
    Я зашел в хранение. Когда я подошел к окошку, Джаксим улыбнулся.
    — А твои лампы ушли как раз сегодня утром! — сказал он. — Нам даже удалось продать их чуть-чуть подороже, потому что они были последние.
    Он нашел нужную страницу в конторской книге.
    — Тебе полагается шестьдесят процентов, а именно — четыре таланта восемь йот. За вычетом стоимости расходных материалов… — он провел пальцем вниз по странице, — остается два таланта, три йоты и восемь драбов.
    Джаксим сделал пометку в книге и выписал мне расписку. Я аккуратно сложил бумагу и спрятал ее в кошелек. Бумага не имела приятной тяжести монет, и все же с ней мое состояние перевалило за шесть талантов. Большие деньги, но все-таки этого недостаточно.
    А ведь если бы я не вышел из себя тогда, на экзамене, глядишь, этого бы и хватило! А еще я мог бы подольше позаниматься или заработать побольше денег — если бы не был вынужден целых два дня проторчать у себя в комнате, то рыдая, то ярясь и чувствуя во рту привкус коринки!
    И тут меня осенило.
    — Тогда я, пожалуй, возьмусь за что-нибудь новенькое, — небрежно сказал я. — Мне нужен небольшой тигель. Три унции олова. Две унции бронзы. Четыре унции серебра. Катушка тонкой золотой проволоки. Медная…
    — Секундочку! — перебил меня Джаксим. Он провел пальцем вдоль моего столбца в конторской книге. — А тут не записано, что тебе положено выдавать золото и серебро.
    Он посмотрел на меня.
    — Это ошибка?
    Я заколебался. Врать мне не хотелось.
    — А я не знал, что на это требуется особое разрешение…
    Джаксим понимающе ухмыльнулся.
    — Ты же не первый, кто пытается провернуть нечто подобное, — сказал он. — Что, плату высокую назначили?
    Я кивнул.
    Он сочувственно поморщился.
    — Ну извини. Но Килвин понимает, что, если не смотреть в оба, хранение моментально превратится в лавку заимодавца.
    Он закрыл книгу.
    — Придется тебе пойти к ростовщику, как и всем прочим.
    Я показал ему обе свои руки, наглядно продемонстрировав, что ни одного кольца на них нет.
    Джаксим дернул щекой.
    — Да, плохо дело… А то я знаю нормального ростовщика на Серебряном Дворе, он берет всего десять процентов в месяц. Все равно, конечно, как зубы драть, но все-таки получше прочих.
    Я кивнул и вздохнул. «Серебряным Двором» называлось место, где держали свои лавки официальные ростовщики из гильдии. Но мне они ничем не помогут.
    — Ну ничего, бывало и хуже, — сказал я.
    * * *
    Шагая в Имре и ощущая на плече привычную тяжесть лютни, я еще раз все хорошенько обдумал.
    Положение было сложное, но все же не безвыходное. Ни один официальный ростовщик не даст денег без залога сироте из эдема руэ, но можно было взять денег у Деви. И все же к этому прибегать не хотелось бы. Мало того что она брала зверские проценты, меня тревожило то, какие услуги она может потребовать, если я вдруг не сумею выплатить долг. Вряд ли это будет что-то пустяковое. Или простое. Или совершенно законное.
    Вот о чем я размышлял, переходя Каменный мост. Я завернул к аптекарю, а потом направился к «Седому человеку».
    Отворив дверь, я увидел, что «Седой человек» не трактир, а гостиница. Здесь не было общего зала, где постояльцы собираются и пьют. Только небольшой, богато отделанный и обставленный холл вкупе с богато одетым привратником, который уставился на меня весьма неодобрительно, чтобы не сказать с отвращением.
    — Чем могу служить, молодой человек? — осведомился он, когда я вошел.
    — Я в гости к даме, — сказал я. — Ее имя — Динель.
    Он кивнул.
    — Я схожу и посмотрю, у себя ли она.
    — Не трудитесь, — сказал я, направляясь к лестнице. — Она меня ждет.
    Привратник преградил мне путь.
    — Увы, пропустить вас к ней я не могу, — сказал он. — Но с удовольствием посмотрю, у себя ли она.
    И протянул руку. Я посмотрел на нее.
    — Нельзя ли вашу визитную карточку? — сказал он. — Чтобы я мог вручить ее даме?
    — А как же вы можете вручить ей мою карточку, если даже не знаете, у себя она или нет? — поинтересовался я.
    Привратник улыбнулся особенной привратницкой улыбкой. Улыбка была снисходительная, любезная и при этом такая неприятная, что я нарочно ее запомнил, на будущее. Подобная улыбка — это произведение искусства. И я, выросший на сцене, способен был ее оценить сразу в нескольких аспектах. Подобная улыбка в определенных кругах ничем не хуже ножа, возможно, в один прекрасный день она мне пригодится.
    — Видите ли, — сказал привратник, — дама, безусловно, у себя. Но это вовсе не значит, что она у себя для вас.
    — Можете ей передать, что пришел Квоут, — сказал я. Все это меня скорее позабавило, чем оскорбило. — А я подожду.
    Ждать пришлось недолго. Привратник спустился вниз с раздраженным видом, словно он уже предвкушал, как сейчас выкинет меня за дверь, и был разочарован.
    — Прошу вас, — сказал он.
    Я последовал за ним наверх. Он отворил дверь, и я прошествовал мимо него, стараясь выглядеть как можно более небрежно и горделиво, чтобы посильнее его разозлить.
    Я очутился в гостиной с широкими окнами, в которые били лучи предзакатного солнца, достаточно большой, чтобы выглядеть просторной, несмотря на расставленные по ней кресла и кушетки. У противоположной стены стояли цимбалы с молоточками, а один угол был целиком занят массивной модеганской арфой.
    Денна стояла в центре комнаты, одетая в зеленое бархатное платье. Прическа открывала ее стройную шею и выставляла напоказ изумрудные серьги-капельки и такую же подвеску на груди.
    Денна беседовала с молодым человеком. Он был… самое удачное слово, какое я могу подобрать, — это «хорошенький». Миловидное, чисто выбритое лицо с большими темными глазами.
    Молодой человек выглядел как дворянин, от которого отвернулась удача, причем достаточно давно, чтобы стало ясно, что это уже не временные трудности. Одежда хорошая, но мятая. Черные волосы явно подстрижены с расчетом на завивку, но слишком долго не встречались с шипцами цирюльника. Глаза у него запали, как будто с недосыпа.
    Денна протянула мне навстречу обе руки.
    — Квоут! — воскликнула она. — Познакомьтесь, это Джеффри!
    — Рад знакомству, Квоут, — сказал Джеффри. — Динель мне немало о вас рассказывала. Вы ведь немного… как это сказать? Волшебник?
    Улыбка у него была открытая и совершенно бесхитростная.
    — Точнее сказать, арканист, — ответил я настолько вежливо, насколько мог. — Слово «волшебник» приводит на ум слишком много ерунды, о которой пишут в волшебных сказках. Люди думают, будто нам полагается носить черные мантии и потрясать птичьими потрохами. А вы сами кто будете?
    — Джеффри у нас поэт, — сказала Денна. — Хороший поэт, между прочим, хоть он это и отрицает.
    — И буду отрицать! — кивнул Джеффри, но тут его улыбка увяла. — Однако мне пора. У меня назначена встреча с людьми, которых нельзя заставлять ждать…
    Он поцеловал Денну в щечку, дружески пожал мне руку и удалился.
    Денна проводила его взглядом.
    — Славный юноша…
    — Ты так говоришь, будто жалеешь об этом, — заметил я.
    — Не будь он такой славный, ему было бы по силам удержать в голове две мысли зараз. Может быть, они бы даже столкнулись и выбили искру разумного. Ну, хотя бы струйку дыма — это создало бы видимость, что там внутри хоть что-то происходит.
    Денна вздохнула.
    — Что, он настолько туп?
    Она покачала головой.
    — Да нет. Просто доверчив. В нем нет ни капли расчетливости, и с тех пор, как он появился тут месяц назад, он только и делает, что попадает впросак.
    Я достал из кармана плаща два маленьких матерчатых свертка, голубой и белый.
    — У меня для тебя подарок.
    Денна взяла их в руки, вид у нее был слегка озадаченный.
    Несколько часов тому назад это казалось хорошей идеей, а теперь выглядело как глупость.
    — Для твоих легких, — пояснил я, немного смутившись. — Я знаю, у тебя временами бывают проблемы…
    Она склонила голову набок.
    — Ах вот как? А откуда ты это знаешь, а?
    — Ну, ты упоминала об этом, когда мы были в Требоне, — сказал я. — Я разузнал, что к чему. Вот это, — я указал на один сверток, — заваривают как чай: пероедка, яснотка, логатм…
    Я указал на второй:
    — А вот это надо всыпать в кипящую воду и дышать паром.
    Денна переводила взгляд с одного свертка на другой.
    — Я написал, как их принимать, на клочках бумаги, вложенных внутрь, — сказал я. — Голубой — это тот, который надо кипятить и дышать над паром. Голубой цвет означает воду, понимаешь?
    Она подняла взгляд на меня.
    — А чай разве не на воде заваривают?
    Я растерянно поморгал, потом покраснел и начал было что-то говорить, но Денна расхохоталась и замотала головой.
    — Да шучу я, шучу, — ласково сказала она. — Спасибо тебе большое. Это самый приятный подарок, который я получала за много-много дней.
    Она подошла к комоду и бережно убрала матерчатые свертки в резную деревянную шкатулку.
    — А ты, похоже, недурно устроилась! — сказал я, указывая на богато обставленную комнату.
    Денна пожала плечами, равнодушно глядя на богатую обстановку.
    — Это Келлин недурно устроился, — ответила она. — А я так, пребываю в его отраженном свете.
    Я понимающе кивнул.
    — Я-то думал, ты нашла себе покровителя!
    — Ну что ты, это все неофициально. Мы с Келлином просто «гуляем вместе», как говорят в Модеге, и он учит меня игре на арфе.
    Она кивнула в сторону инструмента, громоздившегося в углу.
    — Может, покажешь, чему ты успела научиться? — попросил я.
    Денна смущенно покачала головой. Волосы соскользнули у нее с плеч.
    — Да у меня пока плохо получается…
    — Ничего, — любезно сказал я, — я сдержу свои здоровые порывы и не стану шипеть и кусаться.
    Денна рассмеялась.
    — Ну ладно! Только чуть-чуть!
    Она подошла к арфе, подтащила поближе высокий табурет и оперлась на него. Подняла руки к струнам, помедлила — и заиграла.
    Мелодия была вариацией на тему «Барашка с бубенцом». Я улыбнулся.
    Играла она неспешно, почти царственно. Очень многие думают, будто стремительность игры есть признак истинного виртуоза. Их можно понять. То, что делала в «Эолиане» Мари, было чудом. Но то, в каком темпе ты можешь перебирать струны, — лишь малая часть искусства. Главное — умение выдерживать паузу.
    Это все равно что рассказывать анекдоты. Слова может запомнить кто угодно. И повторить их тоже. Но для того, чтобы люди смеялись от души, этого мало. И если рассказать анекдот быстрее, смешнее он от этого не станет. Тут, как и во многих делах, пауза лучше спешки.
    Вот почему настоящих музыкантов так немного. Очень многие могут петь или пиликать на скрипке. А музыкальная шкатулка и подавно может сыграть одну и ту же песню сколько угодно раз без сучка без задоринки. Но знать ноты еще мало. Надо еще уметь сыграть их правильно. Беглость пальцев нарабатывается со временем и с практикой, а вот с чувством ритма надо родиться. Оно либо есть, либо нет.
    У Денны с ритмом было все в порядке. Она играла медленно, но не было впечатления, будто она играет неуверенно. Мелодия тянулась, точно долгий поцелуй. Не то чтобы я тогда что-то знал о поцелуях. Но, видя, как она стоит, обнимая руками арфу, с сосредоточенно прикрытыми веками, слегка поджав губы, я чувствовал, что, когда придет мое время целоваться, мне хочется делать это столь же протяжно, старательно и неспешно.
    И еще она была прекрасна. Думаю, неудивительно, что меня особенно тянет к женщинам, у которых музыка в крови. Но в тот день, когда она играла мне, я впервые увидел ее такой, какая она есть. Прежде меня все отвлекала то новая прическа, то покрой платья. Но теперь, когда она заиграла, все это исчезло из виду.
    Что-то я заговариваюсь… Довольно будет сказать, что играла она впечатляюще, хотя заметно было, что она только учится. Несколько раз она брала неверную ноту, но не морщилась и не вздрагивала, как бывает с новичками. Как говорится, ювелир узнает алмаз и без огранки. Вот так и я. А она была алмазом. Ну, вот так.
    — Я смотрю, ты далеко ушла от «Белочки на крыше», — негромко заметил я, когда отзвучали финальные ноты.
    Она только плечами пожала, не глядя мне в глаза.
    — Да мне тут и делать почти нечего, остается только заниматься, — сказала она. — Келлин говорит, что я не лишена дарования.
    — И давно ты занимаешься? — спросил я.
    — Оборота три… — Она призадумалась, потом кивнула: — Чуть меньше трех оборотов.
    — Матерь Божья! — сказал я, покачав головой. — Никому не рассказывай, как быстро ты научилась играть. Прочие музыканты тебя возненавидят.
    — У меня пока еще пальцы не разработались, — сказала она, глядя на свои руки. — Я не могу заниматься столько, сколько хочется.
    Я взял ее за руку и развернул ладонью кверху, чтобы посмотреть на кончики пальцев. На них были подживающие кровавые мозоли.
    — Да ты…
    Я поднял голову и вдруг увидел, как близко она от меня. Рука ее была прохладной на ощупь. Она смотрела на меня огромными темными глазами. Одна бровь слегка приподнята. Не изумление, не игривость — просто сдержанное любопытство. Я вдруг ощутил пустоту и странную слабость в животе.
    — Что — я? — переспросила она.
    Я сообразил, что понятия не имею, что именно собирался сказать. Хотел было ответить — «Понятия не имею, что я хотел сказать». Но тут же подумал, что это было бы глупо. Поэтому не сказал ничего.
    Денна опустила глаза, взяла меня за руку и перевернула ее ладонью кверху.
    — А у тебя руки нежные, — сказала она, легонько коснувшись моих кончиков пальцев. — Я думала, мозоли будут жесткими на ощупь, а они нет, гладкие такие…
    Сейчас, когда она не смотрела мне в глаза, я немного пришел в себя.
    — На это просто нужно время, — объяснил я.
    Денна подняла глаза и лукаво улыбнулась. Мой разум сделался пуст, как новый лист бумаги.
    Секунду спустя Денна отпустила мою руку и прошла мимо меня на середину комнаты.
    — Быть может, хочешь чего-нибудь выпить? — спросила она, грациозно опускаясь в кресло.
    — Я был бы весьма признателен, — ответил я чисто машинально. Я осознал, что по-прежнему держу руку в воздухе, как дурак, и опустил ее.
    Денна указала на соседнее кресло, я сел.
    — Смотри!
    Она взяла со столика маленький серебряный колокольчик и негромко позвонила в него. Потом подняла руку с растопыренными пальцами и принялась загибать их, считая. Большой палец, потом указательный…
    Не успела она согнуть мизинец, как в дверь постучали.
    — Войдите! — сказала Денна, и шикарно одетый привратник отворил дверь.
    — Мне хотелось бы горячего шоколаду, — сказала она. — А Квоуту…
    Она вопросительно посмотрела на меня.
    — Я бы тоже не отказался от шоколада, — сказал я.
    Привратник кивнул и исчез, затворив за собой дверь.
    — Иногда я делаю это нарочно, просто чтобы заставить его побегать, — стыдливо призналась Денна, глядя на колокольчик. — Не представляю, как он ухитряется его услышать! Одно время я думала, будто он так и сидит в коридоре, прижавшись ухом к моей двери.
    — А можно мне взглянуть на колокольчик? — спросил я.
    Денна протянула мне колокольчик. На первый взгляд он был вполне обычный, но, перевернув его, я увидел цепочку крохотных рун, тянущихся вдоль внутреннего края.
    — Да нет, он не подслушивает, — сказал я, возвращая колокольчик ей. — Просто внизу висит второй такой же колокольчик, который звонит одновременно с этим.
    — Но как? — спросила она и тут же сама ответила на свой вопрос: — Магия, да?
    — Ну, можно сказать, что да.
    — Так вот чем вы там занимаетесь! — она кивнула в сторону реки и находящегося за нею Университета. — Как-то это… мелко.
    — Ну, это самое легкомысленное использование сигалдри, какое я когда-либо видел, — признался я.
    Денна расхохоталась.
    — У тебя такой оскорбленный вид! — сказала она. Потом спросила: — Так это называется «сигалдри»?
    — Изготовление подобных предметов называется «артефакцией», — ответил я. — А «сигалдри» — это вырезание или написание рун, которые заставят предмет работать.
    Глаза у Денны вспыхнули.
    — Так, значит, в письме есть магия? — спросила она, подавшись вперед. — А как это действует?
    Я ответил не сразу. Не только потому, что вопрос требовал слишком пространного ответа, но и потому, что университетские правила касательно разглашения тайн арканума были весьма строги.
    — Ну, это все довольно сложно… — протянул я.
    По счастью, в этот момент в дверь снова постучали и подали нам шоколад в исходящих паром чашечках. У меня слюнки потекли от одного только запаха. Привратник поставил поднос на столик и молча удалился.
    Я отхлебнул глоток и улыбнулся, ощутив густую душистую сладость.
    — Тысячу лет шоколад не пробовал! — сказал я.
    Денна взяла чашечку и окинула взглядом гостиную.
    — Даже странно, как подумаешь, что некоторые люди всю жизнь так и живут, — задумчиво сказала она.
    — А тебе тут что, не по душе? — удивился я.
    — Шоколад мне нравится, и арфа тоже, — сказала она. — А вот без колокольчика я вполне могла бы обойтись, как и без целой комнаты, предназначенной только для того, чтобы там сидеть.
    Она сомкнула губы с выражением легкого недовольства.
    — И мне очень не по душе, что ко мне приставлен человек, которому поручено меня стеречь, как будто я сокровище, которое могут украсть.
    — Но разве ты не стоишь того, чтобы тебя ценили?
    Денна пристально посмотрела на меня поверх чашки, как будто была не уверена, что я говорю всерьез.
    — Мне не по вкусу, когда меня держат под замком, — угрюмо пояснила она. — Я не против, чтобы мне давали комнаты, но, если я не могу свободно приходить и уходить, когда захочу, эти комнаты не очень-то мои.
    Я вопросительно взглянул на нее, но прежде, чем успел уточнить, что она имеет в виду, Денна махнула рукой.
    — Да нет, вообще-то все не так плохо, — вздохнула она. — Но я уверена, что Келлину докладывают о том, когда я ухожу и прихожу. Привратник сообщает ему о том, кто у меня бывает, это я знаю точно. И это меня несколько злит, вот и все.
    Она невесело усмехнулась.
    — Я выгляжу неблагодарной мерзавкой, да?
    — Вовсе нет, — ответил я. — Когда я был мальчишкой, наша труппа странствовала повсюду. Но каждый год мы проводили по нескольку оборотов во владениях нашего покровителя, выступая перед его семьей и гостями.
    Я покачал головой, вспомнив, как это было.
    — Барон Грейфеллоу был щедрым патроном. Нас кормили за его столом. Он осыпал нас подарками…
    Я осекся, вспомнив полк крошечных оловянных солдатиков, которых он подарил мне. И тряхнул головой, чтобы избавиться от этого воспоминания.
    — И все же отца это бесило. Он буквально на стенку лез. Для него была невыносима сама мысль, что им кто-то распоряжается.
    — Да! Вот именно! — воскликнула Денна. — Если Келлин говорит, что собирается навестить меня в такой-то вечер, я внезапно чувствую, как будто у меня нога прибита к полу. Если я уйду — это будет хамство и тупое упрямство, но если я сижу дома, я себя чувствую собакой, которая ждет под дверью.
    Мы некоторое время сидели молча. Денна рассеянно крутила колечко у себя на пальце. Бледно-голубой камушек вспыхивал на солнце.
    — Но все равно, — сказал я, оглядываясь по сторонам, — тут довольно славно!
    — Тут славно, когда ты здесь, — сказала Денна.
    * * *
    Несколько часов спустя я поднимался по узкой лесенке позади Мясницкой лавки. Из переулка навязчиво тянуло тухлым салом, но я все равно улыбался. Провести полдня наедине с Денной было редким подарком судьбы, и мои шаги были на удивление легки для человека, который собирается заключить сделку с демоном.
    Поднявшись наверх, я постучал в прочную деревянную дверь и принялся ждать. Ни один ростовщик из гильдии не ссудил бы мне и ломаного пенни, однако, если поискать, люди, готовые одолжить денег, отыщутся всегда. Поэты и прочие романтики зовут их «медными ястребами» или «вострецами», но самое распространенное название — гелеты. Это опасные люди, разумнее с ними не связываться.
    Дверь чуть приоткрылась, потом распахнулась во всю ширь, за ней обнаружилась молодая женщина с мордочкой эльфа и светло-рыжими волосами.
    — Квоут! — воскликнула Деви. — А я уж начинала бояться, что в этой четверти тебя не увижу!
    Я вошел, и Деви заперла за мной дверь. В просторной комнате без окон приятно пахло цинной и медом — особенно приятно после вонючего переулка.
    Вдоль одной стены комнаты тянулась огромная кровать под балдахином с задернутым темным пологом. Напротив были очаг, большой деревянный стол и книжный шкаф, заполненный на три четверти. Пока Деви возилась с засовом, я подошел к шкафу и принялся разглядывать корешки.
    — А этот Малкаф у тебя что, новый? — спросил я.
    — Ага, — ответила она, подойдя ко мне. — Один молодой алхимик не мог выплатить свой долг и разрешил мне вместо этого порыться у себя в библиотеке.
    Деви аккуратно достала книгу с полки. На обложке было золотом вытиснено заглавие: «Видение и провидение». Она взглянула на меня и лукаво усмехнулась.
    — Читал?
    — Нет, не читал, — признался я. Я хотел прочесть ее к экзаменам, но не нашел в хранилище. — Только слышал.
    Деви на миг призадумалась, потом вручила книгу мне.
    — Прочтешь — приходи, обсудим. А то мне в последнее время ужасно не хватает интересных собеседников. Если беседа выйдет толковая, возможно, я потом дам тебе почитать другую.
    Когда книга оказалась у меня в руках, Деви многозначительно постучала пальцем по обложке.
    — Имей в виду, она стоит дороже твоей головы! — сказала она без малейшего намека на шутливость. — Испортишь — век не расплатишься!
    — Я осторожно! — пообещал я.
    Деви кивнула и прошла мимо меня к столу.
    — Ну ладно, тогда к делу.
    Она села.
    — Что-то ты поздновато, — заметила она. — Обучение-то надо оплатить не позднее завтрашнего полудня.
    — Я веду жизнь, полную опасностей и приключений, — сказал я, подходя к ней и усаживаясь напротив. — И, как ни приятно мне твое общество, я до последнего надеялся в этой четверти обойтись без твоих услуг.
    — Ну и как тебе твоя ре'ларская плата? — понимающе спросила она. — Сколько с тебя нынче содрать хотят?
    — Ну, это довольно личный вопрос… — заметил я.
    Деви посмотрела мне в глаза.
    — Мы с тобой собираемся заключить довольно личную сделку, — возразила она. — Так что мне не кажется, что я преступаю границы приличий.
    — Девять с половиной, — признался я.
    Деви насмешливо фыркнула.
    — А я-то думала, ты у нас золотая голова! Вот когда я была ре'ларом, мне ни разу больше семи не назначали!
    — У тебя-то был доступ в архивы! — возразил я.
    — У меня был доступ к обширным запасам интеллекта! — отрезала она. — Ну и к тому же я милая, как новая пуговка!
    Она широко улыбнулась, и на щеках у нее заиграли ямочки.
    — Да уж, ты сверкаешь, как новенький пенни, — признал я. — Перед тобой ни один мужчина не устоит.
    — Ну, и некоторые женщины тоже колеблются, — заметила она. Ее улыбка слегка изменилась, из обаятельной сделалась лукавой, а потом откровенно дьявольской.
    Я не имел ни малейшего понятия, как на это реагировать, а потому решил сменить тему на более безопасную.
    — Боюсь, мне придется взять взаймы четыре таланта, — сказал я.
    — Ага, — сказала Деви. Она тут же стала очень деловитой и сложила руки на столе. — Боюсь, в последнее время мои правила несколько изменились. В настоящее время я ссужаю взаймы суммы не менее шести талантов.
    Я не стал скрывать своего разочарования.
    — Шесть талантов? Деви, но этот лишний долг будет для меня все равно что жернов на шее!
    Она вздохнула, даже вроде бы немного виновато.
    — Видишь ли, в чем проблема. Давая взаймы, я иду на риск. Я рискую лишиться своих денег, если должник умрет или попытается сбежать. Я рискую тем, что на меня попытаются донести. Я рискую тем, что мне предъявят обвинение по железному закону или, хуже того, что против меня ополчится гильдия ростовщиков.
    — Деви, но ты же понимаешь, что я-то никогда так не поступлю!
    — И тем не менее факт остается фактом, — продолжала Деви, — я иду на риск независимо от того, крупную или мелкую сумму я ссужаю. Так зачем мне рисковать ради мелких сумм?
    — Мелких? — переспросил я. — Да на четыре таланта год прожить можно!
    Она побарабанила по столу пальцами, поджала губы.
    — А что ты можешь предложить в залог?
    — То же, что и всегда, — я улыбнулся ей своей лучшей улыбкой. — Свое безграничное обаяние!
    Деви неизящно фыркнула.
    — Вот в обмен на безграничное обаяние и три капли крови ты можешь взять взаймы шесть талантов под стандартный процент. Пятьдесят процентов на два месяца.
    — Деви, — заискивающе сказал я, — ну что мне делать с этими лишними деньгами?
    — Устрой пирушку, — предложила она. — Проведи день в «Пряжке». Попробуй сыграть в фаро на большую ставку.
    — Фаро, — возразил я, — это налог на людей, которые не умеют рассчитывать вероятности.
    — Ну, положи их в банк и возьми процент, — сказала Деви. — Или купи себе что-нибудь приличное и надень в следующий раз, когда придешь ко мне.
    Она смерила меня циничным взглядом.
    — Тогда, быть может, я и подумаю над тем, чтобы смягчить условия сделки.
    — А как насчет шести талантов на месяц под двадцать пять процентов? — спросил я.
    Деви дружелюбно покачала головой.
    — Квоут, я уважаю стремление торговаться, но у тебя просто нет другого выхода. Ты пришел сюда потому, что положение у тебя безвыходное. А я сижу здесь затем, чтобы выжать максимальную выгоду из твоего положения.
    Она развела руками.
    — Я этим на жизнь зарабатываю! И тот факт, что у тебя смазливая мордашка, ничего не меняет.
    Деви пристально взглянула на меня.
    — И наоборот: если бы ростовщик из гильдии согласился ссудить тебе денег, не думаю, что ты пришел бы сюда просто потому, что я хорошенькая и тебе нравится мой цвет волос.
    — А что, хороший цвет, — сказал я. — Нам, огненным, стоит держаться вместе!
    — Это верно, — согласилась Деви. — Вот и давай держаться вместе за пятьдесят процентов на два месяца.
    — Ну хорошо, — сказал я, устало откинувшись на спинку стула. — Твоя взяла. Ты выиграла.
    Деви победоносно улыбнулась, на щеках у нее снова заиграли ямочки.
    — Если я выиграла, значит, мы оба играли?
    Она открыла ящик стола, достала оттуда стеклянную бутылочку и длинную булавку.
    Я потянулся за ними, но вместо того, чтобы подвинуть их ко мне, Деви задумчиво взглянула на меня.
    — Хотя, если так подумать, возможно, есть и другой выход.
    — Я предпочел бы другой выход, — признался я.
    — Во время нашего предыдущего разговора, — медленно произнесла Деви, — ты намекал, что знаешь путь в архивы.
    Я замялся.
    — Ну да, было дело…
    — Это довольно ценная для меня информация, — сказала она с нарочитой небрежностью. Хотя она изо всех сил старалась это скрыть, я видел, какая лютая, необузданная алчность вспыхнула у нее в глазах.
    Я опустил взгляд и ничего не ответил.
    — Я могла бы дать тебе десять талантов, прямо сейчас, — напрямик сказала Деви. — Не в долг, нет. Это будет плата за информацию. И если меня застукают в хранилище, ты мне ничего не говорил.
    Я подумал обо всем, что можно купить на десять талантов. Новую одежду. Футляр для лютни, который не разваливался бы на куски. Бумагу. Перчатки на зиму…
    Я вздохнул и покачал головой.
    — Двадцать талантов! — сказала Деви. — И официальный гильдейский процент на все будущие займы.
    Двадцать талантов — это значит, что мне полгода можно будет не тревожиться по поводу платы за обучение. Можно будет заниматься в артной тем, чем хочется, вместо того чтобы горбатиться над опостылевшими трюмными лампами. Можно будет покупать одежду, сшитую по мерке. Свежие фрукты. Отдавать одежду в стирку вместо того, чтобы стирать ее самому…
    Я нехотя открыл рот.
    — Я…
    — Сорок талантов! — жадно сказала Деви. — И гильдейский процент. И еще я с тобой пересплю!
    На сорок талантов можно было бы подарить Денне полуарфу. Можно было бы…
    Я поднял глаза и увидел, как Деви смотрит на меня через стол. Ее полураскрытые губы влажно блестели, бледно-голубые глаза сузились. Она поводила плечами бессознательным инстинктивным движением кошки, готовящейся к прыжку.
    Я подумал об Аури, которой так спокойно и счастливо живется в ее Подовсе. Что она станет делать, если в ее крошечное королевство вторгнется кто-то чужой?
    — Извини, — сказал я. — Не могу. Попасть туда… не так просто. Для этого требуется помощь одного моего друга, и я не думаю, что он на это согласится.
    Что касается ее последнего предложения, я решил ничего о нем не говорить, потому что понятия не имел, как на это реагировать.
    Повисла долгая, напряженная пауза.
    — Черт бы тебя побрал! — сказала наконец Деви. — Похоже, ты даже не врешь.
    — Ну да, — кивнул я. — Это неприятно, я понимаю…
    — Черт бы тебя побрал…
    Она, насупившись, подтолкнула ко мне бутылочку и булавку.
    Я уколол булавкой свое запястье и стал пристально смотреть на капли крови, набухающие и падающие в бутылочку. После третьей капли я кинул булавку туда же, в бутылочку.
    Деви ляпнула на пробку какого-то клея и сердито вогнала пробку в горлышко. Потом достала из ящика алмазный резец.
    — Ты мне доверяешь? — спросила она, выцарапывая на стекле номер. — Или хочешь опечатать бутылочку?
    — Я тебе доверяю, — сказал я. — Но бутылочку предпочел бы все-таки опечатать.
    Она залила горлышко бутылочки растопленным воском. Я притиснул к нему свои талантовые дудочки, оставив узнаваемый отпечаток.
    Деви полезла в другой ящик, достала шесть талантов и бросила их на стол. Этот жест мог бы показаться капризным, если бы не ее взгляд — жесткий и разгневанный.
    — Ничего, я все равно туда проберусь, так или иначе! — сказала она ледяным тоном. — Ты поговори со своим другом. Если ты мне поможешь, ты об этом не пожалеешь!

    ГЛАВА 11
    ГАВАНЬ

    В Университет я вернулся в хорошем расположении духа, несмотря на то что на плечах у меня лежал груз нового долга. Я кое-что купил, забрал свою лютню и отправился в путешествие по крышам.
    Перемещаться внутри главного здания было нечеловечески сложно: оно представляло собой лабиринт каких-то дурацких коридоров и лестниц, которые никуда не вели. А вот ходить по его крышам было проще простого. Я направлялся в небольшой дворик, который в результате многочисленных перестроек сделался совершенно недоступным, замкнутым, как мушка в янтаре.
    Аури меня не ждала, но это было первое место, где я с ней повстречался, и в погожие ночи она иногда выходила сюда, посмотреть на звезды. Я убедился, что в аудиториях, окна которых выходили во дворик, темно и пусто, достал лютню и принялся ее настраивать.
    Я играл около часа, когда наконец в разросшихся кустах внизу послышался шорох. Потом появилась и сама Аури — она как белка взбежала по старой яблоне и прыгнула на крышу.
    Она подбежала ко мне. Ее босые ноги едва касались залитой варом крыши, волосы развевались за спиной.
    — Я тебя услышала, — сказала она, подойдя вплотную. — Я услышала тебя из самых Скачков!
    — Я припоминаю, — медленно произнес я, — что я кому-то обещал сыграть.
    — Мне, мне! — она прижала обе ладошки к груди и заулыбалась. Она переминалась с ноги на ногу и едва не подпрыгивала от нетерпения. — Мне, мне сыграй! Я так терпеливо ждала, прямо как целых два камня! Ты пришел как раз вовремя. На три камня мне бы терпения не хватило.
    — Ну, — сказал я с притворной нерешительностью, — думаю, это зависит от того, что ты мне принесла…
    Она рассмеялась, приподнялась на носочках, по-прежнему прижимая руки к груди.
    — А ты мне что принес?
    Я опустился на колени и принялся развязывать узелок.
    — Я принес тебе три вещи, — сказал я.
    — Словно в сказке или в песне! — усмехнулась она. — Ты сегодня прямо как настоящий кавалер!
    — Ну да, так и есть.
    Я протянул ей тяжелую темную бутылку.
    Она приняла ее обеими руками.
    — А кто ее сделал?
    — Пчелы, — ответил я. — И пивовары из Бредона.
    Аури улыбнулась.
    — Пивовары трудятся как пчелки! — сказала она и поставила бутылку к своим ногам. Я достал каравай свежего ячменного хлеба. Она потрогала его пальчиком и одобрительно кивнула.
    Последним я достал цельного копченого лосося. Он один стоил целых четыре драба, но я тревожился, что Аури недополучает мясного с той пищей, которую ухитряется раздобыть без моей помощи. Лосось должен был пойти ей на пользу.
    Аури с любопытством взглянула на рыбу, склонив голову набок, чтобы заглянуть в ее выпученный глаз.
    — Здравствуй, рыба! — сказала она и посмотрела на меня. — А у нее есть тайна?
    Я кивнул.
    — У нее вместо сердца арфа.
    Аури снова посмотрела на рыбу.
    — Неудивительно, что у нее такой изумленный вид!
    Аури взяла рыбу у меня из рук и бережно уложила ее на крышу.
    — Ладно, вставай. У меня для тебя тоже есть три вещи, это будет справедливо.
    Я выпрямился, и она протянула мне нечто, завернутое в тряпицу. Это была толстая свеча, пахнущая лавандой.
    — А что у нее внутри? — спросил я.
    — Счастливые сны, — сказала она. — Я положила их туда для тебя.
    Я повертел свечу в руках, начиная что-то подозревать.
    — Ты что, сама ее сделала?
    Она кивнула и расплылась в улыбке.
    — Да, сама! Я ужасно умная!
    Я бережно опустил свечу в один из карманов своего плаща.
    — Спасибо, Аури!
    Аури сделалась серьезна.
    — А теперь закрой глаза и наклонись, я отдам тебе второй подарок.
    Я удивился, зажмурился и наклонился. Неужели она мне еще и шляпу сшила?
    Я почувствовал, как ее ручки коснулись моего лица и она бережно, осторожно поцеловала меня в лоб.
    Я удивился, открыл глаза. Но она уже отбежала на несколько шагов и нервно спрятала руки за спину. Я не знал, что и сказать.
    Аури сделала шаг вперед.
    — Ты для меня очень важен, — серьезно сказала она, сурово и торжественно глядя на меня. — Я хочу, чтобы ты знал: я всегда-всегда буду о тебе заботиться!
    Она робко протянула руку и вытерла мои щеки.
    — Нет. Не надо. Сегодня этого не надо. И вот тебе третий подарок: если все будет плохо, можешь прийти жить ко мне в Подовсе. Там хорошо, и тебя там никто не обидит.
    — Спасибо, Аури, — сказал я, как только снова обрел дар речи. — Ты для меня тоже очень важна, правда-правда.
    — Ой, ну конечно! — уверенно ответила она. — Я ведь прекрасна, как луна!
    И она убежала к трубе, из которой торчала железяка, чтобы открыть о нее бутылку. Я тем временем взял себя в руки. Аури вернулась, бережно неся бутылку обеими руками.
    — Аури, — спросил я, — у тебя ноги не мерзнут?
    Она посмотрела на них.
    — А крыша теплая, — сказала она, пошевелив пальцами. — Нагрелась за день на солнышке.
    — Тебе башмаки не нужны?
    — А что в них будет? — спросила она.
    — Твои ноги, — сказал я. — Зима же скоро.
    Она пожала плечами.
    — Ноги мерзнуть будут.
    — А я зимой наверх почти и не выхожу, — сказала она. — Тут не очень хорошо.
    Не успел я ничего ответить, как из-за большой кирпичной трубы выступил Элодин — выступил непринужденно, как будто вышел на улицу перед сном.
    Мы некоторое время молча смотрели друг на друга — все трое были застигнуты врасплох, хотя и по-разному. Мы с Элодином просто удивились, но краем глаза я видел, что Аури застыла и напряглась, точно лань, готовая умчаться прочь от опасности.
    — Магистр Элодин, — сказал я самым мягким и дружелюбным тоном, на какой был способен, ужасно боясь, что он сделает что-нибудь неправильно и спугнет Аури. В последний раз, когда она испугалась и спряталась под землю, прошел целый оборот, прежде чем она показалась снова, — очень рад вас видеть!
    — Всем привет! — сказал Элодин, точно копируя мой непринужденный тон, как будто не было ничего странного в том, что мы втроем встретились на крыше посреди ночи. Впрочем, насколько я его знал, возможно, ему это и впрямь странным не казалось.
    — Здравствуй, магистр Элодин! — Аури скрестила босые ножки, приподняла юбку драного платья и присела в неглубоком реверансе.
    Элодин по-прежнему стоял в тени высокой кирпичной трубы. Он поклонился в ответ на удивление серьезно. Лица его было не видно в темноте, но я без труда мог представить, как он с любопытством разглядывает босоногую хрупкую девушку в ореоле легких волос.
    — А что привело вас сюда в эту славную ночь? — спросил Элодин.
    Я напрягся. Задавать Аури вопросы было опасно.
    По счастью, этот вопрос ее, похоже, совсем не задел.
    — Квоут принес мне много всего хорошего, — сказала она. — И пчелиное пиво, и ячменный хлеб, и копченую рыбу, у которой вместо сердца арфа.
    — А-а! — сказал Элодин, сделав шаг вперед. Он похлопал себя по карманам, что-то нашел и протянул ей. — Боюсь, что мне нечего тебе подарить, кроме плода цинны.
    Аури сделала легкий танцующий шажок назад и плода не взяла.
    — А Квоуту ты что принес?
    Это, похоже, выбило Элодина из колеи. Он неловко постоял с протянутой рукой.
    — Боюсь, что ничего, — ответил он. — Но ведь и Квоут мне, наверно, ничего не принес.
    Аури сощурила глаза и неодобрительно насупилась.
    — Квоут музыку принес! — сурово возразила она. — Музыка — это для всех!
    Элодин снова растерялся. Надо признаться, мне было приятно видеть, как его для разнообразия выбил из колеи кто-то другой. Он обернулся в мою сторону и слегка поклонился.
    — Прошу прощения, — сказал он.
    Я любезно махнул рукой.
    — Ничего-ничего, забудьте об этом.
    Элодин обернулся к Аури и снова протянул ей цинну.
    Она сделала два маленьких шажка вперед, застыла, поколебалась и сделала еще два. Медленно протянула руку, помедлила, взяла маленький плод и поспешно отбежала назад, прижав обе руки к груди.
    — Спасибо большое, — сказала она и снова сделала маленький реверанс. — Теперь ты тоже можешь поужинать с нами, если хочешь. И, если будешь хорошо себя вести, можешь остаться после ужина и послушать, как играет Квоут.
    Она слегка склонила голову набок, так что сделалось ясно, что это был вопрос.
    Элодин поколебался и кивнул.
    Аури перебежала на другую сторону крыши и спустилась во двор по голым сучьям яблони.
    Элодин проводил ее взглядом. Когда он повернул голову, его лицо озарил свет луны, и я увидел, что он был задумчив. Живот тугим узлом скрутила внезапная тревога.
    — Магистр Элодин!
    Он обернулся ко мне.
    — А?
    Я по опыту знал, что ей потребуется всего три-четыре минуты, чтобы принести из Подовсе то, что она хотела. Нужно ему все объяснить, и чем быстрее, тем лучше.
    — Я понимаю, это выглядит странно, — сказал я. — Но, прошу вас, будьте осторожны. Она очень пугливая. Не пытайтесь прикасаться к ней. Не делайте резких движений. А то спугнете.
    Элодин снова повернулся спиной к свету, и лица его я не видел.
    — Ах вот как? — сказал он.
    — И не шумите. Даже смеяться громко не надо. И не задавайте ей никаких вопросов, которые могут показаться личными. А то она просто сбежит.
    Я перевел дух, лихорадочно соображая. Язык у меня подвешен неплохо, и, если мне дадут достаточно времени, я могу убедить практически кого угодно в чем угодно. Но Элодин был слишком непредсказуем, чтобы им манипулировать.
    — И смотрите, никому не говорите, что она здесь!
    Это прозвучало резче, чем мне хотелось бы, и я тут же пожалел о том, что не выразился иначе. Я был не в том положении, чтобы приказывать одному из магистров, пусть даже этот магистр полубезумен.
    — Я хотел сказать, — поспешно добавил я, — что я буду вам крайне признателен, если вы никому о ней не скажете.
    Элодин посмотрел на меня долгим задумчивым взглядом.
    — И почему бы это, ре'лар Квоут?
    Его тон был таким холодным и насмешливым, что меня прошиб пот.
    — Ее же в Гавань засадят! — сказал я. — Кому, как не вам…
    Я осекся, в горле у меня пересохло.
    Элодин смотрел на меня. Его лицо было почти не видно в тени, но я чувствовал, что он хмурится.
    — «Кому, как не мне»? Что вы имеете в виду, ре'лар Квоут? Вы уверены, будто знаете, какие чувства я испытываю по отношению к Гавани?
    Я обнаружил, что весь мой тонкий полуобдуманный план убеждения разлетелся вдребезги. Я внезапно почувствовал себя так, будто вновь очутился на улицах Тарбеана и мой живот сводит судорогой от голода, а в груди отчаянная безнадежность, я вновь хватаю за рукав моряков и купцов, вымаливая жалкие пенни, полпенни, шимы. Хоть что-нибудь, чтобы наконец поесть.
    — Ну пожалуйста! — взмолился я. — Магистр Элодин, прошу вас! Если ее примутся искать, она спрячется, и я никогда больше ее не найду! У нее не все в порядке с головой, но тут ей хорошо. А я о ней забочусь. Я мало чем могу помочь, но хоть чем-то. А если ее поймают, будет еще хуже. Гавань ее убьет. Магистр Элодин, прошу вас! Я для вас все, что угодно, сделаю! Только не говорите никому!
    — Тс-с! — прошипел Элодин. — Она идет!
    Он ухватил меня за плечо, и луна озарила его лицо. В нем не было ни гнева, ни суровости. Лишь изумление и озабоченность.
    — Господь и владычица, да ты весь дрожишь! Вздохни поглубже и представь, что ты на сцене. Ты ее напугаешь, если она увидит тебя таким.
    Я перевел дух и постарался расслабиться. Озабоченное выражение исчезло с лица Элодина, и он отступил назад, отпустив мое плечо.
    Я обернулся и как раз успел увидеть Аури, которая бежала к нам по крыше с охапкой всякого добра. Она остановилась на некотором расстоянии от нас, пристально окинула нас взглядом и наконец подошла, ступая аккуратно, как танцовщица, и остановилась на прежнем месте. Она грациозно опустилась на крышу, скрестив ноги. Мы с Элодином тоже сели, хотя и не столь непринужденно.
    Аури развернула тряпицу, аккуратно постелила ее между нами и поставила посередине большое гладкое деревянное блюдо. Достала цинну и понюхала ее, глядя поверх нее.
    — А что в ней? — спросила она у Элодина.
    — Солнечный свет, — уверенно ответил он, как будто ожидал вопроса. — Солнечный свет раннего утра.
    Они были знакомы. Ну конечно! Оттого она и не сбежала сразу, как увидела его. Напряжение, стиснувшее мне спину, немного отпустило.
    Аури снова понюхала цинну и призадумалась.
    — Она славная, — объявила она. — Но подарки Квоута все равно лучше.
    — Это логично, — сказал Элодин. — Наверно, Квоут вообще лучше меня.
    — Ну, это-то само собой разумеется! — серьезно ответила Аури.
    Аури накрыла на стол, поровну разделив между нами хлеб и рыбу. Кроме того, она принесла плоский горшочек оливок в рассоле. Я обрадовался, обнаружив, что она и без моей помощи способна о себе позаботиться.
    Аури налила мне пива в уже знакомую фарфоровую чашечку. Элодину досталась стеклянная баночка, вроде тех, в каких хранят варенье. В первый раз она ему налила, а во второй наливать не стала. Мне оставалось только гадать почему: то ли ей было неудобно к нему тянуться, то ли это был тонкий намек на ее нерасположение.
    Мы ели молча. Аури сидела прямо и деликатно откусывала по кусочку. Элодин ел осторожно, время от времени поглядывая на меня, словно не знал, как ему держаться. Я сделал вывод, что ему прежде не доводилось ужинать с Аури.
    Когда с ужином было покончено, Аури достала маленький блестящий ножичек и разделила цинну на три части. Как только она взрезала кожицу, я ощутил аромат фрукта, сладкий и резкий. У меня потекли слюнки. Цинну привозили из дальних краев, и для таких, как я, эти фрукты были чересчур дороги.
    Она протянула мне мой кусочек, и я бережно взял его у нее из рук.
    — Спасибо большое, Аури.
    — Пожалуйста, Квоут.
    Элодин обвел нас взглядом.
    — Аури?
    Я ждал, пока он закончит вопрос, но это, видимо, и был весь вопрос.
    Аури поняла его прежде меня.
    — Это мое имя, — ответила она, горделиво улыбнувшись.
    — В самом деле? — с любопытством переспросил Элодин.
    Аури кивнула.
    — Это Квоут мне его дал! — она улыбнулась мне. — Здорово, правда?
    Элодин кивнул.
    — Чудесное имя, — вежливо сказал он. — И тебе очень идет.
    — Да, очень! — согласилась она. — Это все равно что цветок у меня в сердце.
    Она серьезно взглянула на Элодина.
    — Если тебе тяжело носить свое нынешнее имя, ты попроси Квоута, он даст тебе новое!
    Элодин снова кивнул, откусил кусочек цинны и обернулся, чтобы посмотреть на меня. В свете луны я увидел его глаза. Они были холодные, задумчивые и совершенно, абсолютно разумные.
    * * *
    После ужина я спел несколько песен, и мы распрощались. Мы с Элодином ушли вместе. Я знал по меньшей мере полдюжины путей, которыми можно спуститься с крыши главного здания, однако же предоставил выбирать путь ему.
    Мы миновали круглую каменную башню обсерватории, которая торчала на крыше, вращаясь на плоском свинцовом основании.
    — И давно вы с ней встречаетесь? — спросил Элодин.
    Я поразмыслил.
    — Где-то с полгода… Смотря как считать. Мне пришлось играть на лютне не меньше пары оборотов, прежде чем я увидел ее хотя бы мельком, и еще некоторое время прошло, прежде чем она доверилась мне настолько, что решилась со мной заговорить.
    — Вам повезло больше моего, — сказал он. — У меня ушли годы. Сегодня она впервые решилась подойти ко мне ближе, чем на десять шагов. В самые удачные дни мне едва удается перекинуться с нею десятком слов.
    Мы перелезли через широкую и низкую трубу и снова очутились на покатой тесовой крыше, в несколько слоев покрытой варом. Чем дальше мы шли, тем больше мне становилось не по себе. Зачем он пытался сблизиться с ней?
    Я вспомнил, как мы с Элодином ходили в Гавань, чтобы навестить его гиллера, Альдера Уина. Я представил себе Аури в Гавани. Хрупкую Аури, привязанную к кровати толстыми кожаными ремнями, чтобы она не покалечилась и не дергалась, когда ее кормят…
    Я остановился. Элодин сделал еще несколько шагов, потом обернулся и посмотрел на меня.
    — Она — мой друг, — медленно произнес я.
    Он кивнул.
    — Ну, это-то очевидно.
    — И у меня не так много друзей, чтобы я мог позволить себе потерять кого-то из них, — продолжал я. — Тем более ее. Обещайте, что никому о ней не скажете и не отправите ее в Гавань. Это место не для нее.
    Я сглотнул — в горле у меня пересохло.
    — Прошу вас, обещайте мне это.
    Элодин склонил голову набок.
    — Мне слышится «А не то…», — сказал он. В его голосе звучала усмешка. — Хотя вслух вы этого и не говорите. Я должен обещать вам это, а не то…
    Его губы изогнулись в кривой усмешке.
    Когда он ухмыльнулся, я ощутил приступ гнева, смешанного с тревогой и страхом. А потом рот внезапно наполнился горячим привкусом коринки и мускатного ореха, я отчетливо ощутил тяжесть ножа, пристегнутого к ноге под штанами, и медленно опустил руку в карман.
    Потом я увидел край крыши, всего в полудюжине шагов за спиной у Элодина, и ноги мои сами собой сдвинулись и встали поудобнее. Я приготовился рвануть вперед, сбить его с ног и вместе с ним рухнуть с крыши вниз, на твердую булыжную мостовую.
    Внезапно меня прошиб холодный пот, и я закрыл глаза, потом глубоко вдохнул, выдохнул, и противный привкус во рту исчез.
    Я снова открыл глаза.
    — Мне нужно, чтобы вы это обещали, — сказал я. — А не то я, вероятно, сделаю что-нибудь невообразимо идиотское.
    Я сглотнул.
    — И это не принесет ничего хорошего нам обоим.
    Элодин пристально взглянул на меня.
    — Удивительно честная угроза, — сказал он. — Обычно они бывают куда более жорсткими.
    — Жорсткими? — переспросил я. — Может, жесткими? Или жестокими?
    — И жестокими тоже, — сказал он. — Обычно это звучит как «Да я тебе ноги переломаю!», «Да я тебе шею сверну!».
    Он пожал плечами.
    — Подобные высказывания я воспринимаю как жорсткие.
    — А-а, — сказал я. — Понятно.
    Некоторое время мы молча смотрели друг на друга.
    — Я не собираюсь никого посылать за ней, — сказал он наконец. — Для некоторых людей Гавань — самое подходящее место. Для многих — вообще единственное подходящее место. Но я бы не стал держать там даже бешеную собаку, если бы для нее имелся лучший выход.
    Он повернулся и пошел прочь. Обнаружив, что я не иду за ним, он остановился и обернулся.
    — Этого мало, — сказал я. — Мне нужно, чтоб вы обещали!
    — Клянусь молоком моей матери, — сказал Элодин. — Клянусь своим именем и своей силой. Клянусь вечно изменчивой луной.
    Мы пошли дальше.
    — Ей нужна теплая одежда, — сказал я. — Носки и башмаки. И одеяло. Все это должно быть новое. Аури ношеного не берет. Я уже пробовал.
    — У меня она их не возьмет, — сказал Элодин. — Я оставлял для нее вещи. Она к ним не притрагивается.
    Он обернулся и посмотрел на меня.
    — Давайте, я их вам отдам, вы ведь ей передадите?
    Я кивнул.
    — В таком случае ей нужны еще деньги, талантов двадцать, рубин величиной с куриное яйцо и набор новых резцов.
    Элодин от души простецки гоготнул.
    — А струны для лютни ей не нужны?
    Я кивнул.
    — Два комплекта, если сумеете их достать.
    — А почему именно Аури? — спросил Элодин.
    — Потому что у нее больше никого нет, — ответил я. — И у меня тоже. Если мы не станем заботиться друг о друге, кто еще о нас позаботится?
    Он покачал головой.
    — Да нет. Почему вы выбрали для нее именно это имя?
    — А-а… — смутился я. — Потому, что она такая ясная и светлая. У нее нет никаких причин быть, но она есть. «Аури» значит «солнечная».
    — На каком языке? — спросил он.
    Я замялся.
    — На сиару, кажется.
    Элодин покачал головой.
    — На сиару «солнечная» будет «левириет».
    Я попытался вспомнить, откуда я знаю это слово. Может, в архивах попадалось?
    Но не успел я вспомнить, как Элодин небрежно сказал:
    — Я собираюсь вести занятия для тех, кто интересуется тонким и сложным искусством именования.
    Он искоса взглянул на меня.
    — Сдается мне, что для вас это не будет пустой тратой времени.
    — Да, возможно, меня это заинтересует, — осторожно ответил я.
    Он кивнул.
    — Предварительно вам следует прочесть «Основные принципы» Теккама. Книга не особенно толстая, но глубокая, если вы понимаете, что я имею в виду.
    — С удовольствием прочту, если вы мне ее одолжите, — ответил я. — Ну а если нет, придется мне обойтись как-нибудь так.
    Он непонимающе посмотрел на меня.
    — Мне ведь запрещен вход в архивы.
    — Как, до сих пор? — удивился Элодин.
    — До сих пор.
    Он, похоже, возмутился.
    — Это сколько же получается? Полгода?
    — Через три дня будет девять месяцев, — ответил я. — Магистр Лоррен совершенно недвусмысленно дал понять, что он думает по поводу допуска меня в архивы.
    — Безобразие! — воскликнул Элодин, проявив неожиданную заботу. — Вы же теперь мой ре'лар!
    И Элодин повернул в другую сторону, через ту часть крыши, которую я обычно обходил стороной, потому что она была крыта черепицей. Оттуда мы перескочили через узкий проход, миновали покатую крышу трактира и перешагнули на широкую крышу, крытую отшлифованными каменными плитками.
    Наконец мы подошли к большому окну, в котором мерцал теплый свет свечей. Элодин уверенно постучался в стекло, как будто это была дверь. Оглядевшись по сторонам, я понял, что мы стоим на крыше Зала магистров.
    Через некоторое время я увидел в окне высокий сухой силуэт магистра Лоррена. Он повозился с задвижкой, и вся рама распахнулась наружу.
    — Чем могу служить, магистр Элодин? — осведомился Лоррен. Если ситуация и представлялась ему несколько странной, по его лицу этого сказать было никак нельзя.
    Элодин указал на меня большим пальцем через плечо.
    — Этот парень говорит, будто ему до сих пор запрещен вход в архивы. Это правда?
    Бесстрастный взгляд Лоррена скользнул по мне и вновь вернулся к Элодину.
    — Да, это правда.
    — Ну, так пустите его туда! — сказал Элодин. — Мальчику нужно читать. Он уже все понял и осознал.
    — Он безрассуден и опрометчив, — невозмутимо сказал Лоррен. — Я планировал не пускать его в архивы год и один день.
    Элодин вздохнул.
    — Ну да, конечно, вы приверженец традиций. Но, может, все-таки дадите ему шанс? Я готов поручиться за него.
    Лоррен долго и пристально изучал меня. Я постарался выглядеть как можно более серьезным и ответственным, но, боюсь, вышло плохо, учитывая, что я стоял на крыше глубокой ночью.
    — Хорошо, — сказал наконец Лоррен. — Но только в «книги».
    — Могила предназначена для нерадивых олухов, которым все надо разжевать и в рот положить! — решительно возразил Элодин. — Мальчик уже ре'лар. У него мозгов на двадцатерых хватит! Ему необходимо бывать в хранилище и читать всякую бесполезную ерунду.
    — Мальчик меня не волнует, — ответил Лоррен с неколебимым спокойствием. — Меня волнует исключительно судьба архивов.
    Элодин ухватил меня за плечо и вытолкнул вперед.
    — Давайте договоримся так. Если вы снова застукаете его за каким-то баловством, можете отрубить ему большие пальцы на руках. Это будет поучительным примером для всех, вы не находите?
    Лоррен медленно окинул нас взглядом. Потом кивнул.
    — Хорошо, — сказал он и закрыл окно.
    — Ну, вот видите? — радостно сказал Элодин.
    — Эй, какого черта? — возмутился я, ломая руки. — Я… какого черта?
    Элодин озадаченно уставился на меня.
    — А в чем дело? Вы допущены. Проблема решена.
    — Вы не имеете права предлагать ему отрубить мне пальцы!
    Он вскинул бровь.
    — А вы что, собираетесь опять нарушать правила? — осведомился он.
    — Ну… нет. Но…
    — Ну, так вам и беспокоиться не о чем, — сказал он. Развернулся и зашагал дальше. — По всей вероятности. Но я бы на вашем месте все-таки держал ухо востро. С Лорреном никогда не знаешь, шутит он или нет.
    * * *
    На следующий день, едва проснувшись, я отправился к казначею и рассчитался с Риемом, узколицым человеком, которому был вверен университетский кошелек. Я уплатил свои девять с половиной талантов, столь дорого мне доставшиеся, обеспечив себе возможность учиться в Университете еще одну четверть.
    Потом я пошел в «журналы и списки» и записался на занятия в медике и на курс физиогномики и физиологии. И на металлургию железа и меди у Каммара в артной. И, наконец, на симпатию для продолжающих, которую вел Элкса Дал.
    И только тогда сообразил, что не знаю, как называется курс Элодина. Я листал книгу, пока не нашел его имя, и провел пальцем вдоль строки до названия курса. Там свежими черными чернилами было написано: «Введение в то, как не быть тупым ишаком».
    Я вздохнул и вписал свое имя в единственную свободную клеточку.

    ГЛАВА 12
    СПЯЩИЙ РАЗУМ

    Когда я пробудился на следующее утро, первое, о чем я подумал, — это о занятиях у Элодина. В животе у меня порхали бабочки. После долгих месяцев, в течение которых я пытался убедить магистра имен взять меня в ученики, я наконец-то буду изучать именование! Настоящую магию! Магию Таборлина Великого!
    Но делу время, потехе час. Занятия у Элодина начинались только после полудня. А на мне висел долг Деви. Я еще успею пару часов поработать в артной.
    * * *
    Я вошел в мастерскую Килвина. Знакомый шум и лязг, издаваемый полусотней деловитых рук, окутал меня, точно музыка. Мастерская была небезопасным местом, и все же здесь я, как ни странно, чувствовал себя наиболее спокойно и расслабленно. Многим студентам не нравилось, что я так стремительно достиг высокого ранга в аркануме, однако большинство артефакторов поневоле относились ко мне с уважением.
    Я увидел Манета, работающего возле муфельных печей, и начал пробираться между занятых рабочих столов в его сторону. Манет всегда знал, за какую работу сейчас больше платят.
    — Квоут!
    В огромном помещении воцарилась тишина. Я обернулся и увидел магистра Килвина, стоящего на пороге своего кабинета. Он махнул рукой, подзывая меня к себе, и шагнул внутрь.
    Мастерская мало-помалу вновь наполнялась шумом, студенты возвращались к работе, однако я чувствовал, как они провожают меня взглядом.
    Подойдя ближе, я увидел в большом окне кабинета Килвина. Он что-то писал на грифельной доске, которая висела на стене. Магистр был сантиметров на пятнадцать выше меня, с широкой как бочка грудью. А благодаря окладистой бороде и темным глазам он выглядел еще крупнее, чем был.
    Я вежливо постучался в дверной косяк. Килвин обернулся и положил мел.
    — Войдите, ре'лар Квоут. И закройте дверь.
    Я с тревогой вошел в кабинет и затворил за собой дверь. Лязг и грохот мастерской как ножом отрезало. Я заподозрил, что Килвин использует какую-то хитрую сигалдри, приглушающую шум. В результате в кабинете царила тишина, немного даже жутковатая.
    Килвин взял с края стола листок бумаги.
    — До меня дошли неприятные новости, — сказал он. — Несколько дней тому назад в хранение приходила девушка. Она искала молодого человека, который продал ей амулет.
    Он посмотрел мне в глаза.
    — Вам об этом ничего не известно?
    Я покачал головой.
    — Чего она хотела?
    — Это нам неизвестно, — ответил Килвин. — В это время в хранении работал э'лир Бэзил. Он сказал, что девушка была молода и выглядела весьма расстроенной. Она искала, — он взглянул на бумагу, — молодого волшебника. Имени его она не знала, но, по ее описанию, он очень молод, рыжеволос и хорош собой.
    Килвин положил бумагу на стол.
    — Бэзил говорил, что во время разговора она нервничала чем дальше, тем больше. Она выглядела напуганной и, когда он попытался узнать ее имя, расплакалась и убежала.
    Он сложил громадные руки на груди, лицо его сделалось суровым.
    — Ответьте мне прямо: это вы продаете девушкам амулеты?
    Вопрос застал меня врасплох.
    — Амулеты? — переспросил я. — Какие амулеты?
    — А это вам лучше знать, — угрюмо сказал Килвин. — Приворотные или приносящие удачу. Помогающие забеременеть или, наоборот, не забеременеть. Обереги от демонов и тому подобное.
    — А разве такое можно сделать? — спросил я.
    — Нет, — твердо ответил Килвин. — Именно поэтому мы ими и не торгуем.
    Он уставился на меня тяжелым взглядом.
    — Потому я и спрашиваю: вы действительно продавали амулеты невежественным поселянам?
    Я был настолько не готов к подобному обвинению, что не мог даже с ходу сообразить, что разумного сказать в свою защиту. А потом до меня дошло, насколько все это нелепо, и я расхохотался.
    Глаза Килвина недобро сузились.
    — Ре'лар Квоут, это не смешно! Мало того что подобные вещи прямо запрещены университетским уставом — студент, который продает фальшивые амулеты… — Килвин запнулся и покачал головой. — Это говорит о некой глубинной порочности нрава.
    — Магистр Килвин, да вы взгляните на меня! — сказал я, демонстрируя ему свою рубашку. — Если бы я в самом деле дурил головы легковерным поселянам, вытягивая из них деньги, неужто я ходил бы в поношенной дерюге?
    Килвин окинул меня взглядом, как будто впервые заметил, во что я одет.
    — Это верно, — согласился он. — Однако всякий может подумать, что студент, стесненный в средствах, испытывает большее искушение прибегнуть к подобным уловкам.
    — Я подумывал об этом, — сознался я. — Если взять на пенни железа и потратить десять минут на нанесение нескольких простых рун, можно было бы изготовить подвеску, холодную на ощупь. Продать подобную вещицу было бы несложно. Но, — я пожал плечами, — я прекрасно понимаю, что это подпадает под статью о мошеннической подделке. Я не стал бы так рисковать.
    Килвин нахмурился.
    — Ре'лар Квоут, член арканума избегает подобного поведения потому, что это дурно! А не потому, что это слишком рискованно.
    Я скорбно улыбнулся.
    — Магистр Килвин, если бы вы были настолько уверены в твердости моих моральных принципов, мы бы с вами не беседовали на эту тему.
    Его лицо несколько смягчилось, и он слегка улыбнулся.
    — Должен признаться, от вас я подобного и не ожидал. Но мне уже доводилось ошибаться в людях. И с моей стороны было бы постыдной нерадивостью не расследовать подобные случаи.
    — А зачем приходила эта девушка? Пожаловаться на амулет? — спросил я.
    Килвин покачал головой.
    — Нет. Как я уже сказал, она ничего толком не сказала. Но я не могу понять, зачем еще расстроенная девушка с амулетом могла явиться разыскивать вас, зная вас в лицо, но не зная вашего имени.
    Он приподнял бровь, давая понять, что это вопрос.
    Я вздохнул.
    — Магистр Килвин, хотите, я скажу начистоту?
    На это он вскинул обе брови.
    — Я всегда только этого и хочу, ре'лар Квоут!
    — Насколько мне известно, некто пытается навлечь на меня неприятности, — сказал я. По сравнению с тем, чтобы опоить меня алхимической отравой, распространение слухов было бы со стороны Амброза почти любезностью.
    Килвин кивнул, рассеянно оглаживая бороду.
    — Да, понятно…
    Он пожал плечами и снова взял мел.
    — Что ж, хорошо. Полагаю, этот вопрос пока можно считать закрытым.
    Он снова повернулся к доске и оглянулся на меня через плечо.
    — Надеюсь, в ближайшее время сюда не явится орда беременных женщин, размахивающих железными подвесками и проклинающих ваше имя?
    — Я постараюсь, чтобы такого не случилось, магистр Килвин.
    * * *
    Я потратил несколько часов на всякую мелочовку в артной, потом отправился в аудиторию в главном здании, где должны были проходить занятия Элодина. По расписанию они начинались в полдень, но я пришел на полчаса раньше и оказался первым.
    Мало-помалу в аудиторию просачивались другие студенты. Всего нас оказалось семеро. Первым пришел Фентон, мой товарищ и соперник по курсу углубленной симпатии. Потом появились Фела и Бреан, хорошенькая девица лет двадцати, с рыжеватыми волосами, подстриженная под мальчика.
    Мы болтали, знакомились друг с другом. Джаррет был застенчивым модеганцем, которого я встречал в медике. Я знал, что молодую женщину с ярко-голубыми глазами и волосами медового цвета зовут Инисса, но не сразу вспомнил, где я с ней познакомился. Это была одна из многочисленных недолговечных пассий Симмона. И последним был Юреш. Ему было уже под тридцать, полноправный эл'те. Судя по цвету лица и выговору, он был родом из самого Ленатта.
    Пробило полдень. Элодин не появлялся.
    Прошло пять минут. Потом десять. И только в половине первого Элодин наконец впорхнул в аудиторию с охапкой каких-то бумаг. Он бросил их на стол и принялся расхаживать перед нами взад-вперед.
    — Прежде чем мы начнем, вам следует уяснить себе несколько правил, — сказал он без какого-либо вступления, даже не извинившись за опоздание. — Во-первых, вы должны все делать, как я говорю. Вы должны стараться изо всех сил, даже если не понимаете, зачем это надо. Вопросы задавать можно, но потом. Я сказал — вы сделали.
    Он окинул нас взглядом.
    — Ясно?
    Мы кивнули и промычали что-то утвердительное.
    — Во-вторых, вы должны верить мне, когда я говорю вам некоторые вещи. Кое-что из того, что я вам говорю, может и не быть правдой. Но вы все равно должны в это верить, пока я не скажу вам, что можно думать иначе.
    Он снова окинул нас взглядом.
    — Ясно?
    Я мимоходом спросил себя, каждую ли лекцию он будет начинать таким образом. Элодин обратил внимание, что я не спешу соглашаться с ним, и раздраженно уставился на меня.
    — Самое трудное еще впереди! — сообщил он.
    — Я постараюсь сделать все, что в моих силах, — ответил я.
    — С подобными ответами из вас выйдет превосходный адвокат, — ехидно заметил он. — Стараться не надо, надо просто делать, и все.
    Я кивнул. Это его, похоже, успокоило, и он снова обратился ко всей группе:
    — Вам следует запомнить две вещи. Во-первых, наши имена определяют то, какими мы будем, а мы, в свою очередь, определяем то, какими будут наши имена.
    Он остановился и взглянул на нас.
    — И, во-вторых, простейшее из имен настолько сложно, что вашему разуму не дано даже охватить его границы, не говоря уж о том, чтобы постичь его настолько, чтобы произнести.
    Повисло молчание. Элодин выжидал, глядя на нас.
    Наконец Фентон схватил наживку.
    — Но если это так, как человек вообще может сделаться именователем?
    — Хороший вопрос, — сказал Элодин. — Самый очевидный ответ — что это невозможно. Что даже простейшее из имен выходит за пределы наших возможностей.
    Он поднял руку.
    — Не забывайте, речь идет не о тех малых именах, которые мы употребляем в обыденной жизни. Не о названиях, таких как «дерево», «огонь» или «камень». Я говорю о другом.
    Он достал из кармана речную гальку, темную и гладкую.
    — Опишите мне форму этого камня во всех подробностях. Расскажите мне о тяжести и давлении, которые сформировали его из песка и ила. Поведайте о том, как он отражает свет. Как мир притягивает к себе его массу, как подхватывает его ветер, если подбросить его в воздух. Расскажите, как следы железа, присутствующие в нем, откликаются на зов лоденника. Все это и еще сотня тысяч деталей и составляют имя этого камня.
    Он протянул нам его на ладони.
    — Вот этого маленького, простенького камушка.
    Элодин опустил руку и взглянул на нас.
    — Теперь видите, насколько сложна даже эта простая вещь? Если бы вы потратили целый месяц на изучение этой гальки, быть может, вы узнали бы о ней достаточно, чтобы очертить внешние границы его имени. А может быть, и нет. Вот суть проблемы, с которой сталкивается именователь. Мы должны понять то, что недоступно нашему пониманию. Как же это сделать?
    Он не стал дожидаться ответа. Вместо этого он взял часть той бумаги, которую принес с собой, и раздал каждому из нас по нескольку листков.
    — Через пятнадцать минут я брошу этот камень. Я стану вот тут, — он поставил ноги, — лицом туда.
    Он расправил плечи.
    — Я брошу его снизу вверх с силой примерно в три хвата. Я прошу вас рассчитать, куда именно он полетит, с тем, чтобы вы могли в нужный момент подставить руку и поймать этот камень.
    Элодин положил гальку на стол.
    — Приступайте!
    Я добросовестно взялся за дело. Я чертил треугольники и дуги, я считал и выводил формулы, которых не помнил наизусть. Вскоре я отчаялся, придя к выводу, что задача не имеет решения. Слишком много неизвестных, слишком многое рассчитать было просто невозможно.
    После того как мы минут пять промучились в одиночку, Элодин предложил нам поработать в группе. Тут я впервые обнаружил, насколько Юреш талантлив в расчетах. Его вычисления были настолько серьезнее моих, что я даже не понимал большей части того, что он пишет. Фела ему почти не уступала, но, помимо расчетов, она еще вычертила серию парабол.
    Мы всемером дискутировали, спорили, пробовали, терпели неудачу, пробовали снова. К тому времени, как миновало пятнадцать минут, отчаялись все. Особенно я. Ненавижу проблемы, которые я не могу решить.
    Элодин окинул нас взглядом.
    — Ну, что скажете?
    Некоторые из нас попытались было дать приблизительный ответ или наиболее точную догадку, но Элодин жестом заставил нас замолчать.
    — Что вы можете сказать точно?
    После небольшой паузы Фела ответила:
    — Мы не знаем, куда упадет камень.
    Элодин одобрительно захлопал в ладоши.
    — Отлично! Да, ответ верный. Теперь смотрите!
    Он подошел к двери и высунул голову в коридор.
    — Генри! — окликнул он. — Да-да, ты. Поди-ка сюда на секундочку.
    Он отступил от двери и впустил в аудиторию одного из посыльных Джеймисона, парнишку лет восьми.
    Элодин отошел на несколько шагов и повернулся лицом к мальчику. Он расправил плечи и улыбнулся безумной улыбкой.
    — Лови! — воскликнул он и кинул мальчишке камень.
    Удивленный мальчишка поймал камень на лету.
    Элодин разразился бурными аплодисментами, потом поздравил ошеломленного мальчика, отобрал у него камень и выпроводил мальчишку за дверь.
    Наш наставник снова обернулся к нам.
    — Ну вот, — сказал Элодин. — Как же он это сделал? Как он сумел в один миг рассчитать то, чего семеро блестящих членов арканума не сумели вычислить за четверть часа? Быть может, он разбирается в геометрии лучше, чем Фела? Или считает проворнее, чем Юреш? Быть может, стоит его вернуть и сделать его ре'ларом?
    Мы рассмеялись и почувствовали себя спокойнее.
    — Я что хочу показать. У каждого из нас есть разум, который мы используем для своих сознательных поступков. Но есть и другой разум, спящий. И он настолько могуч, что спящий разум восьмилетнего мальчонки способен в секунду осуществить то, чего бодрствующий разум семи членов арканума не может сделать за пятнадцать минут.
    Он широко развел руками.
    — Ваш спящий разум достаточно обширен и неизведан, чтобы вместить имена вещей. Я это знаю потому, что временами это знание прорывается на поверхность. Инисса произнесла имя железа. Ее бодрствующий разум этого имени не знает, но ее спящий разум мудрее. Нечто внутри Фелы понимает имя камня.
    Элодин указал на меня.
    — Квоут призвал ветер. Если верить тому, что пишут давно умершие мудрецы, его путь наиболее традиционный. Именно имя ветра искали и ловили те, кто стремился стать именователями много лет назад, когда здесь этому учили.
    Он ненадолго умолк и пристально посмотрел на нас, сложив руки на груди.
    — Я хочу, чтобы каждый из вас подумал о том, какое имя вам хотелось бы обрести. Это должно быть скромное имя. Нечто простое: железо или огонь, ветер или вода, дерево или камень. Это должно быть нечто, с чем вы ощущаете родство.
    Элодин подошел к большой доске, висящей на стене, и принялся писать список названий. Почерк у него был на удивление аккуратный.
    — Вот важные книги, — сказал он. — Прочитайте одну из них.
    Через некоторое время Бреан подняла руку. Потом сообразила, что это бесполезно: Элодин по-прежнему стоял к нам спиной.
    — Магистр Элодин, — осторожно спросила она, — а которую из них нам нужно прочесть?
    Он оглянулся через плечо, ни на миг не прекращая писать.
    — Да какая разница? — сказал он, явно раздраженный. — Возьмите какую-нибудь. А остальные пробегите по диагонали. Посмотрите картинки. Понюхайте их, в конце концов.
    И снова отвернулся к доске.
    Мы переглянулись. Тишину нарушал только стук его мела.
    — Но какая из них наиболее важная? — спросил я.
    Элодин с отвращением фыркнул.
    — Не знаю! — ответил он. — Я их не читал.
    Он написал на доске «Эн темерант войстра» и обвел название кружочком.
    — А насчет этой я даже не уверен, есть ли она в архивах.
    Он пометил ее вопросительным знаком и продолжал писать.
    — Вот что я вам скажу. В «книгах» ни одной из них точно нет. Я нарочно в этом убедился. Вам придется разыскивать их в хранилище. Вам нужно будет их заслужить.
    Он дописал последнее название, отступил на шаг и кивнул самому себе. Всего в списке было двадцать книг. Три из них он пометил звездочками, еще две подчеркнул, а глядя на последнее название, сделал печальную гримасу.
    И вдруг удалился, вышел из аудитории, не сказав на прощанье ни единого слова, оставив нас размышлять над природой имен и гадать, во что же мы такое вляпались.

    ГЛАВА 13
    ПОИСКИ

    Твердо решив хорошо показать себя на занятиях у Элодина, я отловил Вилема и, пообещав потом угостить выпивкой, уговорил научить меня ориентироваться в архивах.
    Мы шагали по мощеным улочкам Университета. Дул порывистый ветер. И вот перед нами выросла лишенная окон громада архивов. Над массивными каменными дверями было выбито в камне: «Ворфелан Рхината Морие».
    Когда мы подошли к зданию, я обнаружил, что ладони у меня вспотели.
    — Господь и владычица! Погоди минутку, — сказал я и остановился.
    Вил приподнял бровь.
    — Я нервничаю, как начинающая шлюха, — объяснил я. — Дай мне собраться с духом.
    — Ты же говорил, что Лоррен отменил запрет еще позавчера, — сказал Вилем. — Я-то думал, ты рванешь в архивы сразу, как только получишь разрешение.
    — Я выжидал, пока они обновят списки, — объяснил я. И вытер ладони о рубашку. — Сейчас что-нибудь случится, я знаю. Моего имени не окажется в списках. Или дежурным будет Амброз, у меня случится очередной приступ этого коринкового зелья, и я с воплями вцеплюсь ему в глотку.
    — Хотел бы я на это посмотреть! — заметил Вил. — Но Амброз сегодня не дежурит.
    — И то хорошо! — сказал я, немного успокаиваясь. Я указал на надпись над дверью: — Ты не знаешь, что там написано?
    Вил задрал голову.
    — Жажда знаний творит человека, — сказал он. — Или что-то в этом духе.
    — Это мне нравится.
    Я глубоко вдохнул, выдохнул.
    — Ну ладно. Пошли!
    Я отворил огромную каменную дверь и вошел в небольшую прихожую, потом Вил отворил внутреннюю дверь, и мы вступили в вестибюль. В центре вестибюля стоял огромный деревянный стол, и на нем лежали раскрытыми несколько больших, переплетенных в кожу конторских книг. Из вестибюля в разных направлениях вело несколько внушительных дверей.
    За столом сидела Фела. Ее вьющиеся волосы были собраны в хвост на затылке. В красном свете симпатических ламп она выглядела какой-то другой, но не менее хорошенькой. Она улыбнулась.
    — Привет, Фела! — сказал я, стараясь, чтобы по голосу не было слышно, как я нервничаю. — Говорят, Лоррен снова внес меня в списки достойных. Ты не посмотришь, есть ли я там?
    Фела кивнула и принялась листать лежащую перед ней книгу. Ее лицо озарилось улыбкой, она ткнула пальцем в страницу Потом вдруг помрачнела.
    Сердце у меня упало.
    — В чем дело? — спросил я. — Что-то не так?
    — Да нет, — сказала она. — Все в порядке.
    — А у тебя такой вид, как будто что-то не так, — буркнул Вил. — Что там написано?
    Фела, поколебавшись, развернула книгу, и мы прочли: «Квоут, сын Арлидена. Рыжеволосый. Белокожий. Юный». А рядом, на полях, другим почерком было дописано: «Ублюдок эдема руэ».
    Я улыбнулся Феле.
    — Верно по всем пунктам! Ну что, можно войти?
    Она кивнула.
    — Лампы нужны? — спросила она, открывая ящик.
    — Мне нужна, — сказал Вил, уже записывая свое имя в отдельную книгу.
    — А у меня своя, — сказал я, доставая свою маленькую лампу из кармана плаща.
    Фела открыла список проходов и вписала нас. Когда я расписывался, рука у меня дрогнула, кончик пера дернулся и забрызгал чернилами всю страницу.
    Фела промокнула кляксы и закрыла книгу. И улыбнулась мне.
    — С возвращением! — сказала она.
    * * *
    Я предоставил Вилему указывать мне путь и изо всех сил старался изображать искреннее изумление.
    Изображать его было нетрудно. Хотя я уже в течение некоторого времени бывал в архивах, я вынужден был таиться, точно вор. Я делал свет своей лампы как можно более слабым и избегал главных коридоров, чтобы случайно на кого-нибудь не наткнуться.
    Каменные стены архивов были сплошь уставлены шкафами. Некоторые коридоры были широкими и просторными, с высокими потолками, другие же образовывали узкие проходы, где с трудом могли разминуться двое людей, и то только боком. В воздухе висел густой запах кожи и пыли, старого пергамента и переплетного клея. Это был аромат тайн.
    Вилем провел меня через змеящиеся ряды шкафов, по какой-то лестнице, потом длинным и широким коридором, уставленным книгами в одинаковых красных кожаных переплетах. И, наконец, мы подошли к двери, из-под которой пробивался тусклый красный свет.
    — Тут есть кабинеты для занятий. Читальни-норки. Мы с Симом часто сидим в этой. О ней не так много народу знает.
    Вил постучал в дверь и открыл ее. За ней обнаружилась комнатка без окон, в которой едва помещался стол и несколько стульев.
    За столом сидел Сим. В красном свете симпатической лампы его лицо выглядело еще более румяным, чем обычно. Когда он увидел меня, то выпучил от удивления глаза.
    — Квоут? А ты что тут делаешь?!
    Он испуганно обернулся к Вилему.
    — Как он сюда попал?
    — Лоррен отменил запрет, — объяснил Вилем. — У нашего юного друга большой список. Он намерен отправиться на свою первую охоту за книгами.
    — Ух ты! Поздравляю, Квоут! — просиял Сим. — Можно, я помогу? А то я тут скоро засну.
    Он протянул руку за списком.
    Я постучал себя по виску.
    — В тот день, когда я не сумею запомнить два десятка названий, я буду считать, что я больше не в аркануме!
    Хотя это была только часть правды. На самом деле у меня было всего полдюжины драгоценных листков бумаги. Я не мог позволить себе тратить бумагу на такие пустяки.
    Сим достал из кармана сложенный листок бумаги и огрызок карандаша.
    — Ну а мне надо записывать, — сказал он. — Не все же привыкли учить наизусть баллады для развлечения!
    Я пожал плечами и принялся писать.
    — Думаю, дело пойдет быстрее, если мы разделим список на три части, — сказал я.
    Вилем пристально взглянул на меня.
    — Ты что думаешь, ты можешь просто пройтись по библиотеке и найти книги самостоятельно?
    Он переглянулся с Симом. Сим широко заулыбался.
    Ну, да, конечно. Я ведь не должен уметь ориентироваться в хранилище. Вил с Симом не знали, что я почти месяц бродил тут по ночам.
    Не то чтобы я им не доверял, но Сим не способен был солгать даже ради спасения собственной жизни, а Вил работал хранистом. Мне не хотелось заставлять его выбирать между моим секретом и его долгом перед магистром Лорреном.
    Так что я решил притвориться дурачком.
    — Да ладно уж, разберусь как-нибудь! — небрежно ответил я. — Вряд ли тут все настолько сложно!
    — В архивах столько книг, — медленно произнес Вилем, — что даже на то, чтобы просто прочитать все названия, потребуется не меньше оборота.
    Он помолчал, пристально глядя на меня.
    — Одиннадцать дней, без перерывов на еду и сон!
    — Что, правда? — спросил Сим. — Так много?
    Вил кивнул.
    — Я это вычислил еще в прошлом году. Очень помогает заставлять заткнуться э'лиров, ноющих, что приходится подолгу ждать, когда я принесу им нужную книгу.
    Он взглянул на меня.
    — А есть еще книги без названия. И свитки. И черепки. Все это на разных языках.
    — Что такое черепки? — спросил я.
    — Глиняные таблички, — объяснил Вил. — Из числа того немногого, что пережило пожар Калуптены. Некоторые из них переписаны, но далеко не все.
    — Да ладно, это все мелочи, — перебил его Сим. — Главная проблема — это организация!
    — Каталогизация, — сказал Вил. — Существует несколько разных систем. И некоторые магистры предпочитают одну, другие — другую.
    Он нахмурился.
    — А некоторые придумывают свою собственную систему расстановки книг!
    Я рассмеялся.
    — Ты это так говоришь, будто за это их следует выставить к позорному столбу!
    — Да, неплохо бы, — буркнул Вилем. — Во всяком случае, я бы плакать не стал.
    Сим взглянул на него.
    — Нельзя же винить магистра за то, что он хочет все организовать наилучшим образом!
    — Еще как можно! — возразил Вилем. — Если бы архивы везде были организованы одинаково плохо, здесь была бы единая система, пусть и дурная, но к ней можно было бы приспособиться. А за последние пятьдесят лет систем было несколько. И книги терялись. И названия переводились неправильно…
    Он запустил обе руки в волосы, и голос у него внезапно сделался усталым.
    — А ведь все время поступают новые книги, их тоже надо вносить в каталоги! А есть еще ленивые э'лиры в могиле, которые хотят, чтобы мы разыскивали для них книги! Это все равно что пытаться вырыть яму на дне реки.
    — То есть ты хочешь сказать, — лениво осведомился я, — что ремесло храниста — работа благодарная и непыльная?
    Сим фыркнул в ладошку.
    — А еще есть вы, — Вил снова смотрел на меня, голос его сделался глухим и угрожающим. — Студенты, допущенные в хранилище. Вы приходите, прочитываете полкнижки и куда-нибудь ее прячете, чтобы дочитать когда-нибудь потом.
    Вил стиснул кулаки, словно хватая кого-то за грудки. Или за глотку.
    — А потом вы забываете, куда ее спрятали, — и все, пропала книга. С тем же успехом можно было ее сжечь.
    Вил ткнул в меня пальцем.
    — Если я когда-нибудь застукаю тебя за чем-то подобным, — грозно произнес он, — никакой бог тебе не поможет!
    Я виновато подумал о трех книжках, которые заныкал таким образом, готовясь к экзаменам.
    — Я так делать никогда не буду! — пообещал я. — Честное слово!
    «В смысле никогда больше».
    Сим встал из-за стола и потер руки.
    — Ну ладно! Короче говоря, тут страшный бардак, но найти то, что ищешь, можно, если ограничиться книгами, которые есть в каталоге Толема. Каталог Толема — это та система, которой мы пользуемся сейчас. Мы с Вилом покажем тебе, где хранятся списки.
    — И кое-что еще, — сказал Вил. — Толем далеко не полон. Некоторые нужные тебе книги придется поискать подольше.
    Он повернулся к двери.
    * * *
    Выяснилось, что в каталоге Толема есть всего четыре книги из моего списка. В конце концов нам пришлось покинуть упорядоченную часть хранилища. Вилем, похоже, счел мой список за вызов, брошенный его профессиональной чести, так что я в тот день узнал много нового об архивах. Вил сводил меня и в «мертвые каталоги», и в «дальнюю лестницу», и в «нижнее крыло».
    И тем не менее за четыре часа нам удалось разыскать всего семь книг. Вилем, похоже, пал духом, но я от души поблагодарил его, сказав, что он сообщил мне все, что нужно, чтобы я мог продолжать поиски самостоятельно.
    Следующие несколько дней я почти каждую свободную минуту проводил в архивах, разыскивая книги из списка Элодина. Мне больше всего на свете хотелось всерьез взяться за дело, и я твердо решил прочесть все книги, которые он нам рекомендовал.
    Первая книга оказалась путевыми записками, которые я прочел не без удовольствия. Вторая представляла собой сборник довольно плохих стихов, но он, по счастью, оказался коротким, так что я кое-как продрался через него, скрипя зубами и временами зажмуриваясь, чтобы пощадить свой бедный мозг. Третьим мне попался философско-риторический опус, нудный и высокопарный.
    Следом я прочел описание полевых цветов северного Атура, учебник по фехтованию, с довольно бестолковыми иллюстрациями, еще один сборник стихов, на этот раз толстый, как кирпич, и еще более безнадежный, чем первый.
    Мне потребовалось много часов, но я прочел их все. Я даже извел два из своих бесценных листков бумаги на то, чтобы кое-что законспектировать.
    Следом в руки мне попали, насколько я могу судить, записки сумасшедшего. Звучит интересно, но на самом деле это была сущая головная боль в переплете. Этот человек писал мелким, убористым почерком, не делая пробелов между словами. Без абзацев. Без знаков препинания. Без оглядки на грамматику и правописание.
    Тут уж я начал читать по диагонали. А на следующий день, столкнувшись с двумя книгами на модеганском, сборником статей, посвященных севообороту, и монографией по винтийской мозаике, я бросил делать конспекты.
    Последнюю стопку книг я просто пролистал, гадая, чего ради Элодин велел нам прочитать налоговые записи двухсотлетней давности из какого-то баронства Малых королевств, устаревший медицинский трактат и дурно переведенное моралите.
    Воодушевление, с каким я читал книги Элодина, быстро иссякло, но разыскивать их мне по-прежнему нравилось. Я извел многих хранистов своими бесконечными вопросами: кто отвечает за расстановку книг на полки? Где хранятся винтийские афоризмы? У кого ключи от четвертого подвального хранилища свитков? Где лежат испорченные книги в ожидании ремонта?
    В конце концов я нашел девятнадцать книг. Все, кроме «Эн темерант войстра». И эту последнюю я не нашел не потому, что плохо искал. По моим расчетам, на весь процесс ушло почти пятьдесят часов поисков и чтения.
    На следующее занятие к Элодину я явился за десять минут до начала, гордый как священник. Я принес два листка тщательных конспектов, намереваясь поразить Элодина своим старанием и добросовестностью.
    Все мы явились на занятие до того, как пробил полуденный колокол. Дверь в аудиторию оказалась заперта, и мы стояли в коридоре, ожидая Элодина.
    Мы делились впечатлениями о поисках в архивах и рассуждали о том, почему Элодин считает эти книги важными. Фела уже несколько лет работала хранистом, и то нашла всего семнадцать. «Эн темерант войстра» не нашел никто. Не нашлось даже упоминаний о ней.
    Когда пробило полдень, Элодин не пришел. Прождав еще минут пятнадцать, я устал стоять в коридоре и подергал дверь аудитории. Поначалу ручка не поддавалась, но, когда я раздраженно потряс дверь, задвижка провернулась и дверь приоткрылась.
    — А мы думали, тут заперто! — нахмурилась Инисса.
    — Да нет, просто туго открывается, — сказал я и распахнул дверь.
    Мы вошли в огромную, пустынную комнату и спустились по лестнице к первому ряду сидений. На большой доске удивительно аккуратным почерком Элодина было выведено одно-единственное слово: «Обсуждайте».
    Мы расселись по местам и стали ждать, но Элодин не появлялся. Мы посмотрели на доску, потом переглянулись, не зная, что нам следует делать.
    Судя по виду остальных, я был не единственный, кого все это разозлило. Я убил пятьдесят часов, откапывая его бестолковые книжки! Я свою долю работы выполнил. Почему же он не выполняет свою?
    Мы сидели почти два часа, лениво болтали, ждали Элодина.
    Он так и не пришел.

    ГЛАВА 14
    ТАЙНЫЙ ГОРОД

    Хотя я ужасно злился, что потратил столько времени на розыски книг Элодина, в результате я научился великолепно ориентироваться в архивах. Главное, что я узнал, это что архивы — не просто склад, заполненный книгами. Архивы сами по себе были подобны городу. Там были свои дороги и извилистые тропинки. Там были переулки и проходные дворы.
    Как и в городе, в некоторых районах архивов кипела бурная жизнь. В скриптории стояли ряды столов, за которыми хранисты трудились над переводом или переписывали старые, выцветшие тексты в новые книги свежими, насыщенно-черными чернилами. В сортировочном зале, где хранисты разбирали книги и откуда разносили их по полкам, тоже бурлила оживленная деятельность.
    «Вошебойка», по счастью, оказалась совсем не тем, что я думал. Это было место, где новые книги обеззараживали перед тем, как присоединить их к общему собранию. Очевидно, книги любят далеко не только люди. Многие из этих любителей точат кожу и пергамент, другие предпочитают бумагу или клей. Книжные черви были едва ли не самыми безобидными. После того как я наслушался историй Вилема, мне отчаянно захотелось помыть руки.
    Гнездо каталогов, переплетная, свитки, палимпсесты — все это были весьма оживленные помещения, где непрерывно трудились молчаливые и деловитые хранисты.
    Другие же помещения архивов, напротив, никак нельзя было назвать оживленными. К примеру, кабинет новых приобретений представлял собой крошечную комнатку, где всегда было темно. Через окошко я видел, что вся стена кабинета занята огромной картой с отмеченными на ней городами и дорогами, настолько подробной, что она походила на запутанную пряжу. Карта была покрыта слоем прозрачного алхимического лака, и поверх него красным масляным карандашом в разных местах были нанесены заметки, касающиеся слухов о нужных книгах и последнем известном местоположении поисковых групп.
    Книги напоминали большой городской сад. Любой студент мог прийти сюда, чтобы почитать книги, выставленные в общем доступе. Еще можно было отдать запрос хранистам, которые нехотя отправлялись в хранилище и приносили если и не ту самую книгу, которую ты просил, то хотя бы что-нибудь по той же теме.
    Однако большую часть архивов занимало хранилище. Именно там жили книги. И, как в любом городе, там были респектабельные и нехорошие районы.
    В респектабельных районах все было аккуратно каталогизировано и расставлено по полочкам. В таких местах запись в каталоге приводила тебя к нужной книге так же верно, как перст указующий.
    Но были и нехорошие районы. Забытые и заброшенные отделения архивов или просто слишком запущенные, чтобы разбираться с ними прямо сейчас. Места, где книги были расставлены по устаревшим каталогам или вовсе без каталога.
    Там ряды полок походили на щербатые рты: это хранисты былых времен разоряли старый каталог, чтобы расставить книги согласно какой-нибудь новомодной системе. Тридцать лет тому назад целых два этажа из респектабельного района превратились в нехороший, когда враждебная фракция хранистов сожгла каталоги Ларкина.
    Ну и, разумеется, дверь с четырьмя табличками. Тайна в сердце тайного города.
    По респектабельным районам гулять было приятно. Хорошо прийти за книгой, точно зная, где она стоит. Это было просто. Удобно. Быстро.
    Но нехорошие районы буквально завораживали меня. Книги там выглядели пыльными и забытыми. Открыв такую книгу, можно было прочитать слова, которых уже сотни лет никто не видел. В грудах мусора здесь таились сокровища.
    Именно тут я искал чандриан.
    Искал часами, искал целыми днями. Одной из главных причин, что привели меня в Университет, было желание узнать правду о чандрианах. И теперь, получив наконец свободный доступ в архивы, я наверстывал упущенное.
    Но, невзирая на многочасовые поиски, я так почти ничего и не нашел. Там было несколько сборников детских сказок, в которых чандрианы творили мелкие пакости: например, воровали пирожки или сквашивали молоко. В других историях они торговались, точно демоны из атуранских моралите.
    Кое-где в этих историях попадались мелкие обрывки фактов, но все это я уже и так знал. Чандрианы прокляты. Об их присутствии говорят особые знаки: синее пламя, гниение и ржавчина, пронизывающий холод.
    Мои поиски затрудняло еще и то, что я не мог ни к кому обратиться за помощью. Если станет известно, что я провожу время за чтением детских сказок, мою репутацию это точно не улучшит.
    А главное, среди того немногого, что мне было известно о чандрианах, присутствовал тот факт, что они стремятся истребить любые сведения о своем существовании. Они перебили мою труппу только за то, что мой отец сочинял песню о них. В Требоне они вырезали целую свадьбу только потому, что некоторые гости видели их изображение на древнем горшке.
    Так что распространяться о чандрианах было бы неразумно.
    Поэтому искать приходилось самостоятельно. По прошествии нескольких дней я утратил надежду найти столь ценный источник сведений, как книга о чандрианах, или что-нибудь столь существенное, как монография. И все же я продолжал читать, надеясь отыскать схороненную где-нибудь крупицу правды. Один-единственный факт. Намек. Что угодно.
    Но детские сказки обычно небогаты подробностями, а те немногие подробности, которые я находил, явно были вымышлены. Где чандрианы живут? На облаках. В снах. В карамельном замке. Каковы знаки их появления? Раскат грома. Затмение луны. В одной сказке упоминалась даже радуга. Ну вот зачем такое писать? Зачем заставлять детей бояться радуги?
    Найти имена было проще, но все они явно были позаимствованы из других источников. И почти все это были имена демонов из «Книги о пути» или из какой-нибудь пьесы, в основном «Даэоники». В одной истории, насквозь аллегорической, чандрианы носили имена семи хорошо известных императоров времен Атуранской империи. Это, по крайней мере, заставило меня рассмеяться, коротко и горько.
    В конце концов я обнаружил в недрах «мертвых каталогов» тоненький томик, озаглавленный «Книга тайн». Странная это была книга: она выглядела как бестиарий, но написана была как детская азбука. Там были изображения сказочных созданий: огров, троввов, деннерлингов. К каждой статье прилагалась картинка, а при ней — короткий и безвкусный стишок.
    Разумеется, статья о чандрианах была единственной, где картинки не оказалось. Просто пустое место, окаймленное декоративными завитушками. Прилагающийся стишок был более чем бесполезен:
    Чандрианы бродят там и тут,
    Свои секреты они стерегут,
    Следов они не оставляют,
    Но не грызут и не кусают.
    Не знают смуты и тревоги
    И в целом к людям не жестоки.
    Явившись вмиг, вмиг исчезают,
    Как молния, с небес слетают.

    (Стихи в переводе Вадима Ингвалла Барановского)
    Конечно, подобные тексты меня злили, но благодаря им хотя бы один факт был совершенно очевиден. Для всего остального мира чандрианы были не более чем детскими побасенками, не более реальными, чем шаркуны или единороги.
    Но, конечно, я знал, что это не так. Я видел их своими глазами. Я разговаривал с черноглазым Пеплом. Я видел Хелиакса, окутанного тенью, как плащом.
    И я продолжал свои бесплодные поиски. Неважно, что там думает весь остальной мир. Я знал истину, и я всегда был не из тех, кто легко сдается.
    * * *
    Я приноровился к ритму новой четверти. Как и прежде, я ходил на занятия и играл в трактире Анкера. Но большую часть времени я проводил в архивах. Я так долго алкал встречи с ними, что возможность в любой момент просто взять и войти туда казалась почти сверхъестественной.
    Даже то, что мне по-прежнему не удавалось найти ничего существенного о чандрианах, впечатления не портило. Во время моих бесконечных поисков я то и дело отвлекался на посторонние книги. Рукописный медицинский травник с акварельными изображениями растений. Маленький томик ин-кварго с четырьмя пьесами, о которых я никогда раньше не слышал. На редкость увлекательное жизнеописание Хевреда Осмотрительного.
    Я по полдня проводил в читальных норках, пропуская обеды и встречи с друзьями. Не раз я оказывался последним студентом, которого хранисты выставляли из архивов перед тем, как запереть их на ночь. Я бы там и ночевал, только это не разрешалось.
    Иногда, если мое расписание бывало слишком плотным и читать было некогда, я просто ненадолго забегал в архивы, чтобы немного побродить по хранилищу в перерыве между занятиями.
    Я был так поглощен своими новыми возможностями, что много дней подряд не бывал за рекой, в Имре. А когда я наконец добрался до «Седого человека», у меня была при себе визитная карточка, которую я изготовил из клочка пергамента. Я подумал, что Денну это позабавит.
    Но когда я туда пришел, корректный привратник в холле «Седого человека» сообщил мне, что нет, вручить карточку он не может. Нет, эта дама здесь больше не проживает. Нет, он не возьмется ничего ей передать. Нет, он не знает, куда она съехала.

    ГЛАВА 15
    ИНТЕРЕСНЫЙ ФАКТ

    Элодин размашистым шагом вошел в аудиторию, опоздав почти на час. Одежда его была измазана травяной зеленью, в волосах запуталась палая листва. Он улыбался.
    Сегодня нас было только шестеро. На последних двух занятиях Джаррет не появлялся. Судя по язвительным комментариям, которые он отпускал перед тем, как исчезнуть, я подозревал, что больше он не вернется.
    — Ну-с! — воскликнул Элодин без долгих предисловий. — Рассказывайте!
    Это был новый способ тратить наше время. В начале каждого занятия он требовал рассказать интересный факт, о котором он никогда прежде не слышал. Разумеется, о том, что интересно, а что нет, судил исключительно сам Элодин, и если первое, о чем вы рассказывали, не соответствовало его требованиям или было ему уже известно, он требовал еще и еще, пока вы наконец не находили что-то, что его достаточно забавляло.
    Элодин указал на Бреан.
    — Вы!
    — Пауки могут дышать под водой! — выпалила она.
    Элодин кивнул.
    — Хорошо!
    И посмотрел на Фентана.
    — К югу от Винтаса есть река, текущая не в ту сторону, — сказал Фентан. — Это соленая река, которая не впадает в Сентийское море, а вытекает из него.
    Элодин покачал головой.
    — Это я уже знаю.
    Фентон бросил взгляд на листок бумаги.
    — Император Венторан однажды издал закон…
    — Скукота! — отрезал Элодин, перебив его на полуслове.
    — Если выпить два литра морской воды, тебя стошнит! — предложил Фентон.
    Элодин задумчиво подвигал губами, словно хрящик из зубов выковыривал. Потом кивнул.
    — Годится.
    И указал на Юреша.
    — Бесконечно большое число можно делить бесконечное количество раз, и полученные числа все равно будут бесконечно большими, — сказал Юреш со своим странным ленаттским акцентом. — Если же разделить небесконечное число бесконечное количество раз, полученные числа будут небесконечно малыми. Поскольку они не бесконечно малы, а их при этом бесконечно большое количество, то, если их сложить, сумма будет бесконечно большой. Таким образом, мы приходим к выводу, что любое число фактически бесконечно.
    — Да-а! — протянул Элодин после долгой паузы. И ткнул в ленаттца пальцем. — Юреш! Вам персональное задание: заняться сексом. Если не знаете, как это делается, подойдите ко мне после занятия.
    И обернулся к Иниссе.
    — Жители Илла никогда не имели никакой письменности, — сказала она.
    — Неправда! — возразил Элодин. — Они пользовались узелковым письмом.
    Он сделал в воздухе несколько замысловатых движений, как будто что-то плел.
    — И они использовали его задолго до того, как мы начали рисовать на овечьих шкурах свои пиктограммы.
    — Но я не говорила, что у них не было способов хранения и передачи информации, — буркнула Инисса. — Я сказала, что у них не было письменности!
    Элодин ухитрился продемонстрировать, насколько это скучно, одним пожатием плеча.
    Инисса хмуро посмотрела на него.
    — Ну, хорошо. В Скерии есть разновидность собак, которая рожает щенков через зачаточный пенис.
    — Ух ты! — сказал Элодин. — Здорово. Пойдет!
    И указал на Фелу.
    — Восемьдесят лет назад в медике научились убирать с глаз катаракту, — сказала Фела.
    — Это я уже знаю! — пренебрежительно махнул рукой Элодин.
    — Погодите, дайте договорить, — сказала Фела. — Когда они сделали это открытие, они тем самым смогли восстанавливать зрение людей, которые до того никогда не видели. Не ослепли, а родились слепыми.
    Элодин с любопытством вытянул шею.
    — Когда они получали возможность видеть, — продолжала Фела, — им показывали предметы. Шар, куб и пирамиду, лежащие на столе.
    Говоря, Фела одновременно показывала эти предметы руками.
    — И медики спрашивали их, какой из этих предметов круглый.
    Фела сделала паузу для пущего эффекта, обвела нас взглядом.
    — Так вот, они не могли это определить, глядя на них! Им нужно было сначала потрогать. И только прикоснувшись к шару, они понимали, что он круглый.
    Элодин радостно рассмеялся, запрокинув голову.
    — Что, правда? — спросил он у Фелы.
    Она кивнула.
    — Фела получает приз! — вскричал Элодин, вскинув руки. Он полез в карман, достал что-то бурое и продолговатое и сунул ей в руку.
    Фела с любопытством посмотрела на предмет. Это оказался стручок молочая.
    — Квоут же еще не рассказывал! — напомнила Бреан.
    — А, неважно! — бросил Элодин. — Что интересного может рассказать Квоут?
    Я насупился — так выразительно, как только мог.
    — Ну ладно, — сказал Элодин, — выкладывайте, что там у вас!
    — Наемники-адемы владеют тайным искусством, которое называется «летани», — сказал я. — Именно это искусство делает их столь могучими воинами.
    Элодин склонил голову набок.
    — В самом деле? — спросил он. — И что же это за искусство?
    — А я откуда знаю? — непочтительно сказал я, надеясь его разозлить. — Говорю же, оно тайное!
    Элодин вроде бы ненадолго призадумался, потом покачал головой.
    — Нет. Интересно, но на факт не тянет. Это все равно, что сказать: сильдийские ростовщики владеют тайным искусством, которое называется «бухгалтерия», и именно оно делает их столь могущественными финансистами. Тут недостает сути!
    И он снова выжидательно уставился на меня.
    Я попытался придумать что-то еще, но не мог. Голова у меня была забита сказками о фейри и поисками чандриан, зашедшими в тупик.
    — Вот видите? — сказал Элодин Бреан. — Он безнадежен!
    — Я просто не понимаю, зачем мы тратим на это время! — буркнул я.
    — А вы можете предложить что-нибудь получше? — осведомился Элодин.
    — Да! — взорвался я. — У меня есть тысяча куда более важных дел! Например, узнать имя ветра!
    Элодин торжественно воздел палец, пытаясь изобразить мудреца, но удалось ему это плохо: мешала листва в волосах.
    — Малые факты приводят к великому знанию! — провозгласил он. — Точно так же, как малые имена приводят к великим!
    Он хлопнул в ладоши и нетерпеливо потер руки.
    — Ладно! Фела! Откройте свой приз, дадим Квоуту урок, которого он так жаждет!
    Фела переломила сухой стручок молочая. Белый пух летучих семян вывалился ей на ладонь.
    Магистр имен знаками показал ей, чтобы она подбросила семена в воздух. Фела взмахнула рукой, и кипа белого пуха взмыла под потолок аудитории, а потом плюхнулась обратно на пол. Мы проводили ее взглядом.
    — А, черт! — сказал Элодин. Он подошел к клубку семян, подобрал их и принялся размахивать руками, пока комната не наполнилась парящими в воздухе пушистыми облачками.
    Тогда Элодин принялся гоняться за семенами по всей комнате, пытаясь поймать их руками. Он вскакивал на стулья, бегал по кафедре, запрыгнул на стол.
    Все это время он хватал семена. Поначалу он делал это одной рукой, как будто ловил мячик. Но это ему не удалось, и тогда он принялся хлопать в ладоши, словно ловя муху. Когда и это не сработало, он попытался ловить семена, сложив обе ладони горсточкой, так, как ребенок ловит светлячка.
    Но так ни одного и не поймал. Тем больше он суетился, тем лихорадочней носился, тем стремительней хватал. Это длилось минуту. Две. Пять. Десять.
    Наверно, это могло бы продолжаться до конца занятия, но в конце концов Элодин споткнулся о стул и тяжело рухнул на каменный пол, порвав штанину и разбив в кровь колено.
    Он схватился за ногу, сел и принялся яростно браниться. Я за всю свою жизнь не слыхивал подобной брани. Он орал, рычал, плевался. Он ругался как минимум на восьми языках, и, даже когда я не понимал слов, у меня подводило живот и волосы на руках вставали дыбом от одного только тона. Он говорил такое, что меня пот прошиб. Он говорил такое, что меня затошнило. Он говорил такое — я даже не знал, что такое можно сказать.
    Думаю, он бранился бы куда дольше, но, набирая воздух для очередного залпа брани, он нечаянно вдохнул одно из парящих в воздухе семян молочая, принялся отчаянно откашливаться и отплевываться.
    В конце концов он выплюнул семя, перевел дух, встал на ноги и захромал прочь из аудитории, не сказав больше ни слова.
    Для магистра Элодина это было довольно тривиальное занятие.
    * * *
    После занятий Элодина я перекусил у Анкера и отправился на дежурство в медику, смотреть, как более опытные эл'те ставят диагнозы и лечат поступающих пациентов. Потом отправился за реку, в надежде отыскать Денну. Это была уже третья вылазка за три дня, но погода стояла славная, солнечная и бодрящая, и после того, как я столько времени провел в архивах, мне хотелось чуть-чуть размять ноги.
    Сначала я завернул в «Эолиан», хотя было еще слишком рано и Денны тут быть не могло. Я поболтал со Станчионом и Деочем и отправился дальше, по трактирам, которые она имела обыкновение посещать: «Краны», «Мешок и бочонок», «Собака в стене». Там ее тоже не оказалось.
    Я обошел несколько городских садов. Деревья там почти облетели. Навестил все лавки, торгующие инструментами, какие смог найти, осматривая лютни и расспрашивая, не видели ли они красивую молодую женщину, которая присматривала себе арфу. Нет, не видели.
    К тому времени уже совсем стемнело. Так что я снова зашел в «Эолиан» и принялся неторопливо бродить в толпе. Денны по-прежнему видно не было, зато я встретил графа Трепе. Мы выпили вместе, послушали несколько песен, и я ушел.
    Я поплотнее закутался в плащ и направился назад в Университет. Улицы Имре теперь сделались куда более оживленными, чем днем, и, хотя было довольно холодно, город приобрел праздничный вид. Из трактиров и театров лилась музыка десяти разных видов. У ресторанов и выставочных залов толпился народ.
    И тут, среди низкого гула толпы, послышался звонкий смех. Я узнал бы его где угодно. Это смеялась Денна. Я знал ее смех как свои пять пальцев.
    Я обернулся, чувствуя, как мое лицо само собой расплывается в улыбке. Ну да, вот так всегда. Мне удается ее найти только после того, как я отчаялся и оставил поиски.
    Я окинул взглядом толпу и без труда ее нашел. Денна стояла у входа в небольшое кафе, на ней было длинное платье из синего бархата.
    Я шагнул было в ее сторону, но остановился. Я увидел, что Денна разговаривает с кем-то, кто стоит за распахнутой дверцей кареты. Ее спутника было не видно, видна была только его макушка. Он носил шляпу с высоким белым пером.
    Секунду спустя Амброз захлопнул дверцу кареты. Он улыбнулся Денне широкой чарующей улыбкой и снова сказал что-то, что заставило ее рассмеяться. Его парчовая куртка сверкала в свете фонарей, его перчатки были того же темного, царственно-пурпурного цвета, что его сапоги. Это должно было бы выглядеть безвкусным, но нет, ничего подобного.
    Пока я глазел на них, проезжавшая мимо двуколка едва не снесла меня — и поделом бы мне было, поскольку я торчал посреди дороги. Кучер выругался и махнул на меня кнутом. Кнут огрел меня по затылку, но я этого даже не почувствовал.
    Я вновь обрел равновесие и посмотрел в их сторону как раз вовремя, чтобы увидеть, как Амброз целует Денне руку. Потом он изящно подставил ей локоть, она взяла его под руку, и они вместе вошли в кафе.

    ГЛАВА 16
    НЕВЫСКАЗАННЫЙ СТРАХ

    Увидев Амброза с Денной, я впал в мрачное настроение. Я возвращался в Университет, и голова у меня шла кругом от мыслей о них. Зачем Амброз это делает, неужели только из мести? Как это вышло? О чем думает Денна?
    Проведя ночь почти без сна, я попытался заставить себя не думать об этом. Вместо этого я с головой зарылся в архивы. Книги — плохая замена женскому обществу, зато добыть их куда проще. Я утешался тем, что разыскивал чандриан в укромных уголках архивов. Я читал и читал, пока глаза не начинали гореть и голова не наливалась свинцом.
    Прошел почти целый оборот, а я по-прежнему ничего не делал, только посещал занятия и копался в архивах. Я надышался пылью и обзавелся непроходящей головной болью от многочасового чтения при свете симпатической лампы, а также болью в спине от того, что сидел, согнувшись в три погибели над низеньким столиком, листая выцветшие останки Гилеевых каталогов.
    Помимо этого я нашел одно-единственное упоминание о чандрианах в рукописном томике ин-октаво, озаглавленном «Пречудный Альманах Простонародных Суеверований». Насколько я мог судить, книжке было лет двести.
    Книжка представляла собой сборник верований и легенд, составленный историком-любителем из Винтаса. В отличие от «Особенностей брачных игр драккусов обыкновенных», здесь не было попыток доказать либо опровергнуть эти легенды. Автор просто собрал и свел воедино народные предания и местами снабдил их краткими комментариями касательно того, как эти верования меняются в зависимости от местности.
    Это был впечатляющий труд, явно потребовавший многолетних изысканий. Там было четыре главы о демонах. Три главы о фейри, причем одна из них целиком была посвящена историям о Фелуриан. Там были страницы, посвященные шаркунам, грызням и троввам. Автор записал песни про серых дам и белых всадников. Пространный раздел про курганных жителей. Шесть глав о народной магии: восемь способов сводить бородавки, двенадцать способов говорить с мертвецами, двадцать два приворота…
    Вся статья о чандрианах занимала менее страницы.
    «О Чендрианах мало что можно поведать. О них ведомо всякому. Любое дитя знает песню о них. Однако же историй про них в народе не рассказывают.
    Поставьте любому Фермеру кружку пива, и он часами будет повествовать о Даннерлингах. Но стоит лишь помянуть Чендрианов, и уста его замкнутся, подобно гузну Пряхи, он коснется железа и отодвинется подальше.
    Многие полагают, что разговоры о Фэейе накликают беду, однако же в народе все равно о них говорят. Чем столь отличны Чендрианы — воистину, того не ведаю. Один весьма нетрезвый Кожевник в городе Хиллесборроу сказал мне вполголоса: „Будешь о них разглагольствовать — они за тобой явятся!“ Сдается мне, что таков невысказанный страх неученого народа.
    Итак, изложу то, что сумел проведать, хотя все сие весьма обыденно и расплывчато. Чендрианов несколько, и число их различно. (Вероятней всего, семь, на что указует их имя.) Они являются и вершат различные злочины, а по какой причине — то неведомо.
    Есть знаки, кои указуют на их Появление, однако на сей счет мнения расходятся. Чаще всего поминают синий огонь, однако слыхал я также о скисшем вине, слепоте, урожае, сохнущем на корню, неодолимых бурях, выкидышах у женщин и солнце, темнеющем в небе.
    В целом же Тема сия представляется мне Бесплодною и Утомительною».
    Я закрыл книгу. «Бесплодною и Утомительною»… Как это знакомо.
    Но хуже всего было даже не это. Все, что тут написано, я уже и так знал. Хуже всего было то, что это был лучший источник информации, который мне удалось откопать более чем за сотню часов долгих поисков.

    ГЛАВА 17
    ИНТЕРЛЮДИЯ
    ИГРА ПО РОЛЯМ

    Квоут поднял руку, и Хронист оторвал перо от бумаги.
    — Давайте на этом пока остановимся, — сказал Квоут, кивая в сторону окна. — А то вон Коб сюда идет.
    Квоут встал и отряхнул фартук.
    — Могу ли я посоветовать вам немного привести себя в порядок?
    Он кивнул в сторону Хрониста.
    — А то у вас такой вид, словно вы занимались чем-то недозволенным.
    Квоут спокойно удалился за стойку.
    — Само собой разумеется, что ничего подобного вы не делали. Ты, Хронист, скучаешь в ожидании работы. Потому ты и разложил свои письменные принадлежности. Тебя огорчает, что ты застрял без лошади в этом забытом Богом городишке. Но ничего не поделаешь, приходится исходить из того, что есть.
    — Ого! — ухмыльнулся Баст. — Тогда дай роль и мне тоже!
    — Используй свои сильные стороны, Баст, — сказал Квоут. — Ты пьешь с нашим единственным постояльцем, потому что ты лодырь и бездельник, которого никому даже в голову не придет нанять для работы в поле.
    Баст довольно ухмыльнулся.
    — И что, я тоже скучаю?
    — Ну а как же, Баст? Что тебе еще остается?
    Он свернул полотняную салфетку и положил ее на стойку.
    — Ну а мне скучать некогда. Я суечусь по хозяйству, у меня сотня мелких дел, которые необходимо делать для того, чтобы в трактире все было как надо.
    Он окинул их взглядом.
    — Хронист, развались повольготнее! Баст, если не можешь перестать ухмыляться, начни, по крайней мере, рассказывать нашему приятелю историю про трех попов и Мельникову дочку!
    Баст ухмыльнулся еще шире.
    — Да-а, славная история!
    — Ну что, роли все получили?
    Квоут взял салфетку со стойки и направился к двери на кухню, сказав по пути:
    — Явление второе. Входит Старый Коб.
    На деревянном крыльце послышался топот, и в «Путеводный камень» раздраженно ввалился Старый Коб. Он скользнул взглядом по столу, за которым ухмыляющийся Баст оживленно жестикулировал, рассказывая какую-то побасенку, и направился к стойке.
    — Эй, Коут! Ты тут?
    Секунду спустя трактирщик выбежал из кухни, вытирая мокрые руки фартуком.
    — А, Коб, привет! Чем могу служить?
    — Грейм прислал за мной мальчонку Оуэнсов, — раздраженно сказал Коб. — Ты не знаешь, зачем я сюда приперся, когда надо овсы возить?
    Коут покачал головой.
    — Я думал, что он сегодня возит пшеницу у Маррионов.
    — Дурость какая! — буркнул Коб. — Ночью дождь собирается, а я тут торчу, а овсы в поле стоят не вывезены!
    — Ну, раз уж ты зашел, может, хлебнешь сидру? — предложил расторопный трактирщик. — Только утром отжал!
    Обветренное лицо старика немного прояснилось.
    — Ну, раз уж все равно ждать… — проворчал он. — Кружечка сидра не помешает.
    Коут ушел в кладовку и вернулся с кувшином. На крыльце снова послышались шаги, и в дверь вошли Грейм, Джейк, Картер и ученик кузнеца.
    Коб гневно уставился на них.
    — Ну и что за такие важные дела, ради которых стоило вытаскивать меня в город в разгар дня? — осведомился он. — Солнышко так и жарит…
    Из-за стола, за которым сидели Хронист и Баст, раздался взрыв хохота. Обернувшись, все увидели побагровевшего Хрониста, который хохотал, прикрывая рот ладонью. Баст тоже ржал, стуча кулаком по столу.
    Грейм подвел остальных к стойке.
    — Я тут узнал, что Картер с мальчиком взялись помочь Оррисонам отогнать овец на рынок, — сказал он. — В Бэдн, да ведь?
    Картер и ученик кузнеца кивнули.
    — Понятно… — старый Коб посмотрел на свои руки. — На похоронах вас, стало быть, не будет.
    Картер сурово кивнул, но Аарон выглядел ошеломленным. Он обводил взглядом всех присутствующих, но они стояли неподвижно, глядя на старого крестьянина у стойки.
    — Ладно, — сказал наконец Коб, подняв глаза на Грейма. — Это хорошо, что ты нас собрал.
    Он увидел лицо мальчика и фыркнул.
    — У тебя такой вид, парень, как будто ты свою кошку задавил. Овец продать надо. Шеп это знал. И он не стал бы думать о тебе хоть на йоту хуже из-за того, что ты делаешь то, что надо.
    Он похлопал ученика кузнеца по спине.
    — Сейчас сядем, выпьем, проводим его, как полагается. Вот что важно. А уж то, что будет нынче в церкви, — это так, поповская болтовня. Мы умеем прощаться лучше их.
    Он взглянул за стойку.
    — Коут, принеси нам его любимого.
    Трактирщик уже суетился, доставая деревянные кружки и наполняя их густо-коричневым пивом из небольшого бочонка за стойкой.
    Старый Коб поднял кружку, остальные последовали его примеру.
    — За нашего Шепа!
    Грейм заговорил первым.
    — Когда мы были мальчишками, мы как-то раз пошли на охоту, и я сломал ногу, — начал он. — Я ему говорю: беги, мол, за помощью, а он нет, не бросил меня. Соорудил небольшую волокушу буквально из ничего, на одном упрямстве. И притащил-таки меня в город.
    Все выпили.
    — А меня он с моей женушкой познакомил, — сказал Джейк. — Даже не помню, поблагодарил ли я его как следует…
    Все выпили.
    — А я когда свалился с крупом, он меня каждый день навещать приходил, — сказал Картер. — Мало кто приходил, а он вот — да. И суп мне носил, что его жена варила.
    Все выпили.
    — Он был добр ко мне, когда мы сюда переехали, — сказал ученик кузнеца. — Шутил со мной. А как-то раз я загубил тележную пару, которую он принес починять, так он ни слова не сказал мастеру Калебу…
    Он судорожно сглотнул и нервно огляделся.
    — Я его любил, правда…
    Все выпили.
    — Он был храбрей всех нас, — сказал Коб. — Первым бросился с ножом на того мужика вчерашнего. Был бы этот ублюдок нормальный, на том бы все и кончилось.
    Голос у Коба слегка дрожал, и на миг он сделался маленьким, усталым и старым, таким старым, каким и был на самом деле.
    — Однако вышло все не так. Дурные нынче времена для того, чтобы быть храбрым человеком. Однако же он все-таки был храбрым. А лучше бы я был храбрым и погиб вместо него, а он бы сейчас сидел дома и целовал свою молодуху…
    Остальные загомонили и осушили кружки до дна. Грейм кашлянул, прежде чем поставить кружку на стойку.
    — Я не знал, чего говорить… — негромко произнес ученик кузнеца.
    Грейм хлопнул его по спине и улыбнулся.
    — Ты хорошо сказал, мальчик.
    Трактирщик кашлянул, и все обернулись к нему.
    — Надеюсь, вы не сочтете за дерзость… — сказал он. — Я-то не знал его так хорошо, как вы все. Недостаточно хорошо для первого круга, но, может быть, достаточно для второго.
    Он теребил завязки своего фартука, словно стеснялся, что вообще вылез говорить.
    — Я понимаю, еще рановато, но мне хотелось бы опрокинуть с вами по рюмочке виски в память Шепа.
    Мужики одобрительно загудели. Трактирщик достал из-под стойки стаканчики и принялся их наполнять. И не из бутылки: рыжий наливал из одного из массивных бочонков, которые стояли на полке за стойкой. Бочковое виски стоило по пенни за глоток, так что атмосфера сделалась куда душевнее, чем могла бы быть в ином случае.
    — За что пить-то будем? — спросил Грейм.
    — За то, чтобы кончился уже, наконец, этот паскудный год, — предложил Джейк.
    — Ну, это же разве тост! — укорил его Старый Коб.
    — За короля? — предложил Аарон.
    — Нет, — возразил трактирщик. Голос его звучал на удивление твердо. Он поднял свой стаканчик. — За старых друзей, которые заслуживали лучшей участи!
    Люди по ту сторону стойки торжественно кивнули и осушили стаканчики.
    — Ох, Господь и владычица, ну и доброе виски, — почтительно сказал Старый Коб, слегка прослезившись. — Щедрый ты мужик, Коут. Я рад знакомству с тобой.
    Ученик кузнеца поставил было свой стаканчик, но стаканчик тут же опрокинулся набок и покатился по стойке. Мальчик подхватил его прежде, чем он свалился на пол, и с подозрением уставился на круглое донышко.
    Джейк разразился зычным крестьянским гоготом, а Картер аккуратно поставил свой стаканчик на стойку кверху дном.
    — Я уж не знаю, как это делают в Рэннише, — сказал мальчику Картер, — но в наших краях именно поэтому и говорят — «опрокинуть рюмочку».
    Ученик кузнеца смутился и поставил свою рюмку на стойку кверху дном, вслед за остальными. Трактирщик ободряюще улыбнулся ему, собрал рюмки и скрылся на кухне.
    — Ну чего, — бодро сказал Старый Коб, потирая руки, — успеем еще насидеться, когда вы вернетесь из Бэдна! А погода ждать не станет, да и Оррисонам, наверно, не терпится отправиться в путь.
    После того как гости один за другим удалились из «Путеводного камня», Квоут вернулся с кухни и подошел к столу, за которым сидели Баст и Хронист.
    — Шеп мне нравился, — тихо сказал Баст. — Коб, конечно, наглец и старый зануда, однако он обычно понимает то, о чем говорит.
    — Коб понимает вдвое меньше, чем ему кажется, — возразил Квоут. — Это ты всех спас вчера вечером. Если бы не ты, эта тварь прошлась бы по залу, как крестьянин, молотящий пшеницу.
    — Ну Реши, это же неправда! — воскликнул Баст оскорбленным тоном. — Ты бы ее остановил! Ты же это можешь.
    Трактирщик только плечами пожал. Ему явно не хотелось спорить. Баст сурово поджал губы и прищурил глаза.
    — И все же, — негромко сказал Хронист, нарушив молчание прежде, чем оно сделалось слишком напряженным, — Коб был прав. Шеп поступил храбро. Это следует чтить.
    — Не буду я этого чтить, — сказал Квоут. — На этот счет Коб был прав. Сейчас плохие времена для того, чтобы быть храбрым.
    Он сделал знак Хронисту, чтобы тот снова взялся за перо.
    — И все-таки мне тоже хочется, чтобы я был похрабрее и Шеп сейчас сидел дома и целовал свою молодуху…

    ГЛАВА 18
    ВИНО И КРОВЬ

    В конце концов Вил с Симом вырвали меня из теплых объятий архивов. Я упирался и проклинал их, но они были тверды как скала, и вскоре все мы втроем бросали вызов ледяному ветру, шагая по дороге в Имре.
    Мы пришли в «Эолиан», заняли столик у восточного очага, чтобы можно было смотреть на сцену и греть спину. После пары кружек моя ненасытная тяга к книгам поутихла, превратившись в тупую боль. Мы болтали, играли в карты, и мало-помалу я даже начал получать от этого удовольствие, невзирая на тот факт, что где-то поблизости, несомненно, бродит Денна, держа под руку Амброза.
    Несколько часов спустя я сидел за столом, размякший, сонный, угревшийся у очага, а Вил с Симом яростно спорили о том, является ли верховный король Модега настоящим правящим монархом или всего лишь номинальным главой. Я уже почти засыпал, когда на наш столик брякнулась тяжелая бутылка, а вслед за этим раздался тоненький перезвон винных бокалов.
    У нашего столика стояла Денна.
    — Подыгрывайте! — вполголоса сказала она. — Вы меня ждали. Я опоздала, и вы рассержены.
    Я сонно завозился на стуле, пытаясь проморгаться.
    Сим отважно ответил на вызов.
    — Мы тебя уже час ждем! — сердито насупился он и решительно постучал по столу двумя пальцами. — И не думай, будто достаточно будет угостить нас выпивкой, и это все уладит! Я требую извинений!
    — Ну, вообще-то это не совсем моя вина, — сказала Денна, исходя смущением. Она обернулась и указала в сторону бара.
    Я посмотрел туда, опасаясь увидеть Амброза в его треклятой шляпе, самодовольно пялившегося на меня. Но то был всего лишь лысеющий сильдиец. Он отвесил нам короткий неуклюжий поклон, нечто среднее между приветствием и извинением.
    Сим мрачно зыркнул на него, потом обернулся к Денне и нехотя указал на свободный стул напротив меня.
    — Ну ладно. Так что, в уголки-то играть будем или как?
    Денна опустилась на стул, спиной к залу. Наклонилась и чмокнула Симмона в лоб.
    — Молодчина! — сказала она.
    — Я, между прочим, тоже сердился! — заметил Вил.
    Денна подвинула ему бутылку.
    — За это можешь разливать!
    Она расставила перед нами бокалы.
    — Дар от моего навязчивого ухажера.
    Она раздраженно фыркнула.
    — И почему им непременно надо что-нибудь тебе всучить?
    Она задумчиво посмотрела на меня.
    — Ты чего такой молчаливый?
    Я потер лицо.
    — Просто не рассчитывал увидеть тебя сегодня, — сказал я. — Так что ты застала меня в тот момент, когда я почти задремал.
    Вилем разлил бледно-розовое вино и раздал всем бокалы. Денна изучала надпись на горлышке.
    — Сербеор… — протянула она. — Я даже не знаю, хорошего ли оно урожая.
    — Да нет на самом деле, — небрежно заметил Симмон, беря свой бокал. — Сербеор ведь атуранское. А по году урожая различаются только вина из Винтаса.
    Он пригубил вино.
    — Что, в самом деле? — спросил я, глядя в свой бокал.
    Сим кивнул.
    — В применении к дешевым винам это понятие просто не имеет смысла.
    Денна отхлебнула и кивнула.
    — Но все равно вино недурное, — сказала она. — Что, он все еще там стоит?
    — Стоит, — ответил я, не глядя.
    — Ну что ж, — улыбнулась Денна, — похоже, придется вам потерпеть мое присутствие.
    — А ты в уголки вообще играла когда-нибудь? — спросил Сим.
    — Боюсь, что нет, — ответила Денна. — Но ничего, я быстро учусь!
    Сим объяснил ей правила с помощью Вила и меня. Денна задала несколько толковых вопросов — очевидно, общую идею она уловила. Я остался доволен. Поскольку она сидела напротив, она должна была быть моей партнершей.
    — А как вы обычно играете? — спросила она.
    — Когда как, — ответил Вил. — Иногда за сдачу. Иногда партиями.
    — Что ж, тогда будем играть партиями, — сказала Денна. — И на что?
    — Ну, можем для начала сыграть партию без денег, для тренировки, — сказал Сим, отбрасывая упавшую на глаза челку. — Раз ты пока только учишься…
    Денна лукаво глянула на собравшихся.
    — Мне особого обращения не требуется!
    Она сунула руку в карман и бросила на стол монету.
    — По йоте для вас не слишком дорого, а, мальчики?
    Для меня это было слишком дорого, особенно при партнерше, которая только-только выучилась играть.
    — Ты поосторожнее с этими двумя, — сказал я. — Они тебя живьем съедят.
    — Ну, это мне ни к чему, — заметил Вилем. — Я бы предпочел взять деньгами.
    Он порылся в кошельке, достал йоту и положил ее на стол.
    — Я мог бы сыграть и без денег, но, раз уж она находит подобную мысль оскорбительной, я разобью ее в пух и прах и заберу все, что она согласна выложить на стол.
    Денна усмехнулась.
    — Да, Вил, такие парни, как ты, мне по душе!
    Первая сдача была сыграна неплохо. Денна, правда, проиграла взятку, но мы бы все равно не выиграли: карты легли не в нашу пользу. А вот на второй сдаче она ошиблась при торговле. Сим ее поправил, она расстроилась и принялась торговаться наугад. Потом случайно зашла не в очередь, не такая уж страшная ошибка, но она зашла валетом червей, так что все догадались, какие карты у нее на руках. Она и сама это поняла, и я услышал, как она пробормотала сквозь зубы что-то явно неженственное.
    Вил и Сим, верные своему слову, безжалостно воспользовались случаем. У меня на руках карты были слабые, так что я мог лишь сидеть и наблюдать, как они выиграли следующие две взятки и принялись смыкаться вокруг нее, точно голодные волки.
    Только у них ничего не вышло. Она ловко прорезала, потом выложила короля червей, что было совершенно непонятно, поскольку раньше она пыталась сыграть валетом. Но следом она выложила и туза.
    Я догадался о том, что все ее ошибки были сплошной мистификацией, чуточку раньше, чем Вил с Симом. Мне удалось ничем себя не выдать, пока я не увидел, что до них мало-помалу начинает доходить. Тут я расхохотался.
    — Не задирай носа! — сказала мне Денна. — Я ведь и тебя одурачила. Когда я зашла с валета, у тебя был такой вид, словно тебя вот-вот стошнит.
    Она прикрыла рот ладошкой и сделала большие глаза.
    — Ой, нет, я никогда в уголки не играла! Может, вы меня научите? А правда, что иногда играют даже на деньги?
    Денна бросила на стол еще одну карту и забрала взятку.
    — Вот, пожалуйста! Скажите спасибо, что я всего лишь дала вам по рукам, а не обдирала как липку весь вечер напролет, хотя вы этого вполне заслуживаете.
    Она неумолимо прибрала к рукам остальные карты, и это дало нам с ней такую солидную фору, что остальная партия оказалась у нас в руках. После этого Денна не пропустила ни единой взятки и играла так ловко и уверенно, что Манет по сравнению с ней выглядел ломовой лошадью.
    — Это было весьма поучительно, — сказал Вил, подвигая к Денне свою йоту. — Возможно, мне потребуется время, чтобы зализать свои раны.
    Денна подняла свой бокал.
    — За доверчивость образованных господ!
    Мы чокнулись и выпили.
    — А что это вас давно не было видно? — спросила Денна. — Я вас уже почти два оборота высматриваю.
    — Зачем бы это? — спросил Сим.
    Денна окинула Вила и Сима расчетливым взглядом.
    — Вы ведь тоже в Университете учитесь, да? В том самом, где учат магии?
    — Ну да, — любезно ответил Сим. — Мы до ушей переполнены великими тайнами!
    — Мы ежедневно играем с темными силами, которые лучше было бы оставить в покое, — небрежно заметил Вил.
    — Кстати, это называется арканум, — сообщил я.
    Денна с серьезным видом кивнула и подалась вперед.
    — И, я так понимаю, вы трое в целом знаете о магии почти все, что следует знать.
    Она обвела нас взглядом.
    — Так вот, расскажите мне: как это работает?
    — Это? — переспросил я.
    — Магия, — сказала она. — Настоящая магия.
    Мы с Вилом и Симом переглянулись.
    — Ну, это сложно… — сказал я.
    Денна пожала плечами и откинулась на спинку стула.
    — Времени у меня полно, — сказала она. — А мне надо знать, как это работает. Покажите мне! Сделайте что-нибудь волшебное.
    Мы неловко заерзали на стульях. Денна расхохоталась.
    — Нам не положено… — объяснил я.
    — Почему? — спросила Денна. — Это потревожит какое-нибудь космическое равновесие?
    — Это потревожит констеблей, — ответил я. — Тут на такие дела смотрят косо.
    — Да и университетским магистрам это не по душе, — добавил Вил. — Они очень заботятся о репутации Университета.
    — Да ладно вам, — сказала Денна. — Я же слышала историю о том, как вот этот самый Квоут вызвал нечто вроде демонского ветра.
    Она ткнула большим пальцем себе за плечо.
    — Прямо тут, во дворе.
    Неужели ей про это Амброз рассказывал?
    — Это был просто ветер, — сказал я. — Демоны тут ни при чем.
    — И его, кстати, за это высекли, — сказал Вил.
    Денна посмотрела на него так, словно не могла понять, шутит он или нет, потом пожала плечами.
    — Ну нет, я, конечно, не хотела бы никого втравить в неприятности, — сказала она не совсем искренне. — Просто я ужасно любопытна. И знаю немало тайн, которыми могла бы поделиться взамен!
    — Каких тайн? — оживился Сим.
    — О, множество разнообразных дамских секретов, — улыбнулась Денна. — Я случайно знаю кое-что, что могло бы вам помочь улучшить свои ненадежные отношения с прекрасным полом.
    Сим перегнулся через стол к Вилу и театральным шепотом осведомился:
    — Как она сказала: «ненадежные» или «безнадежные»?
    Вил указал сперва на себя, потом на Сима.
    — У меня — ненадежные. А у тебя — безнадежные.
    Денна вскинула бровь и склонила голову набок, выжидательно глядя на нас.
    Я нервно кашлянул.
    — Понимаешь, нам настоятельно не рекомендуют делиться тайнами арканума. Не то чтобы это противоречит университетскому уставу…
    — Вообще-то противоречит, — перебил Симмон, посмотрев на меня виновато. — Сразу нескольким пунктам.
    Денна театрально вздохнула и возвела глаза к высокому потолку.
    — Так я и думала, — сказала она. — Это все сплошная болтовня. Признайтесь, на самом деле вы не способны даже превратить сливки в масло!
    — Я как раз точно знаю, что Сим способен превратить сливки в масло, — возразил я. — Он это просто не делает, потому что ленивый.
    — Я же не прошу учить меня магии! — воскликнула Денна. — Мне просто надо знать, как она работает.
    Сим посмотрел на Вила.
    — Это же не подпадает под «несанкционированное разглашение», а?
    — Это «противозаконная демонстрация», — мрачно ответил Вил.
    Денна с заговорщицким видом подалась вперед, положив локти на стол.
    — В таком случае, — сказала она, — я готова также выставить роскошную выпивку на весь вечер — куда лучше этого простенького винца, которое вы сейчас пьете.
    Она взглянула на Вила.
    — Один из здешних барменов недавно обнаружил в подвале запыленную каменную бутылку. Мало того что это старый добрый скаттен, какой пьют сильдийские короли, это еще и «Меровани»!
    Выражение лица Вилема не изменилось, но темные глаза загорелись.
    Я окинул взглядом полупустой зал.
    — Ну, сегодня оден, вечер спокойный… Думаю, если мы будем вести себя тихо, проблем не будет.
    Я посмотрел на своих товарищей.
    Сим ухмылялся своей мальчишеской усмешкой.
    — А что, все честно! Тайна за тайну!
    — Ну, если это и впрямь «Меровани», — сказал Вилем, — то я, пожалуй, готов рискнуть тем, что слегка задену чувства магистров.
    — Что ж, значит, договорились! — широко улыбнулась Денна. — Чур, вы первые!
    Сим подался вперед.
    — Наверное, проще всего начать с симпатии… — начал он и запнулся, не зная, что говорить дальше.
    Тут вмешался я:
    — Ты знаешь, как с помощью блока или лебедки можно поднять что-то слишком тяжелое, что руками не поднимешь?
    Денна кивнула.
    — Вот и симпатия позволяет делать нечто подобное, — сказал я. — Только без всех этих блоков и канатов.
    Вилем бросил на стол пару железных драбов и пробормотал связывание. Потом подвинул правый драб пальцем, и левый тут же подвинулся вместе с ним.
    Глаза у Денны слегка расширились. Она не ахнула, но шумно втянула воздух носом. Я только тут сообразил, что она, по всей вероятности, никогда прежде не видела ничего подобного. С моим воспитанием нетрудно было забыть, что человек может жить всего в нескольких километрах от Университета и при этом никогда не сталкиваться даже с самой примитивной симпатией.
    Надо отдать ей должное: Денна быстро оправилась от изумления. Она, почти не колеблясь, протянула руку и дотронулась до одного из драбов.
    — Так вот как работал колокольчик у меня в комнате! — задумчиво произнесла она.
    Я кивнул.
    Вил подвинул драб через стол, и Денна взяла его в руку. Второй драб тоже оторвался от стола и повис в воздухе.
    — Тяжелый какой! — сказала Денна и тут же кивнула: — Ну да, конечно, он же действует как ворот. Я поднимаю сразу два…
    — Тепло, свет, движение — все это различные виды энергии, — сказал я. — Мы не можем создать энергию или заставить ее исчезнуть. Однако симпатия позволяет манипулировать ею или переводить один вид энергии в другой.
    Она положила драб на стол, второй последовал за ним.
    — А какая с того польза?
    Вил хмыкнул.
    — А с водяного колеса какая польза? А с ветряной мельницы?
    Я сунул руку в карман плаща.
    — Симпатическую лампу видела когда-нибудь?
    Денна кивнула.
    Я поставил свою лампу на стол и подвинул ее к ней.
    — Их работа основана на том же принципе. Они берут немного тепла и превращают его в свет. Один вид энергии превращается в другой.
    — Как деньги у менялы, — пояснил Вил.
    Денна с любопытством повертела лампу в руках.
    — А тепло она откуда берет?
    — Металл сам по себе содержит тепло, — объяснил я. — Если оставить лампу включенной, со временем ее корпус станет ледяным. А если она остынет слишком сильно, то перестанет работать.
    Я указал на лампу.
    — Эту сделал я, так что она довольно эффективная. Чтобы она работала, достаточно тепла руки.
    Денна сдвинула рычажок, и из лампы ударила узкая дуга тусклого красного света.
    — Я понимаю, как связаны между собой тепло и свет, — задумчиво сказала она. — Солнце, например, и светит, и греет. И свеча то же самое.
    Она нахмурилась.
    — Но при чем тут движение? Огонь ничего двигать не может!
    — А ты вспомни о трении, — тут же возразил Сим. — Если что-нибудь потереть, оно нагреется!
    И он в доказательство энергично потер ткань своих штанов.
    — Вот так!
    Он с энтузиазмом тер свое бедро, не сознавая, что, поскольку все это происходит под столом, со стороны это выглядит более чем непристойно.
    — Все это — энергия. Если продолжать это делать достаточно долго, то станет даже жарко!
    Денна каким-то чудом ухитрилась сохранить серьезное выражение лица. Но Вилем заржал, прикрываясь ладонью, как будто ему было стыдно сидеть за одним столом с Симом.
    Симмон застыл и побагровел от стыда.
    Я пришел ему на выручку:
    — Хороший пример, да. Ступица тележного колеса — теплая на ощупь. Это тепло возникает в результате движения колеса. Симпатист может направить энергию в противоположном направлении, превратив тепло в движение. Или тепло в свет, — добавил я, указав на лампу.
    — Отлично, — сказала Денна. — Стало быть, вы размениваете одну энергию на другую. Но как именно вы это делаете?
    — Есть такой особый образ мыслей, он называется «алар», — ответил Вилем, — когда ты так сильно во что-то веришь, что оно случается на самом деле.
    Он поднял один драб, второй последовал за ним.
    — Я верю в то, что эти два драба связаны, и поэтому они связаны.
    Внезапно второй драб со звоном упал на стол.
    — Если перестать верить, они перестанут быть связаны.
    Денна взяла в руки драб.
    — Так это что-то вроде религии? — скептически спросила она.
    — Да нет, скорее сила воли, — сказал Сим.
    Она склонила голову набок.
    — Тогда почему бы так и не сказать — «сила воли»?
    — «Алар» звучит лучше, — ответил Вилем.
    Я кивнул.
    — Если мы не будем называть все впечатляющими и загадочными словами, нас никто не станет принимать всерьез.
    Денна одобрительно кивнула, уголки ее очаровательного рта растянулись в улыбке.
    — И это все? Энергия и сила воли?
    — Еще симпатическая связь, — сказал я. — Сравнение Вилема с водяным колесом — очень удачное. Связь подобна желобу, ведущему к колесу. Плохая связь подобна желобу со множеством щелей.
    — А что создает хорошую связь? — спросила Денна.
    — Чем ближе сродство двух предметов, тем надежней связь. Вот, к примеру…
    Я плеснул себе в бокал немного бледного вина и окунул туда палец.
    — Вот идеальная связь с вином, — сказал я. — Капля того самого вина.
    Я встал и отошел к очагу. Пробормотал связывание и уронил с пальца каплю вина на раскаленную железную решетку, на которой лежали дрова.
    Не успел я сесть на место, как вино у меня в бокале пошло пузырьками, а вскоре и закипело.
    — Вот почему, — угрюмо сказал Вилем, — не стоит допускать, чтобы в руки симпатисту попала хотя бы одна капля твоей крови.
    Денна посмотрела на Вилема, потом на бокал и побледнела.
    — Обожженные руки, Вил! Ну что ты несешь! — с ужасом воскликнул Симмон. Он посмотрел на Денну. — Ни один симнатист ни за что не сделает ничего подобного, — серьезно сказал он. — Это называется «наведение порчи», и мы такого не делаем. Никогда.
    Денна заставила себя улыбнуться, хотя улыбка вышла несколько натянутая.
    — Если никто и никогда так не делает, отчего же это имеет специальное название?
    — Раньше делали, — объяснил я. — Но теперь — нет. Уже больше ста лет такого не было.
    Я разорвал связь, и вино прекратило кипеть. Денна потрогала стоящую рядом бутылку.
    — А это вино почему не закипело? — озадаченно спросила она. — Ведь это то же самое вино!
    Я постучал себя по виску.
    — Дело в аларе. Фокус и направление — все у меня в голове.
    — Ну, хорошо, — сказала Денна, — это хорошая связь, а какая же тогда плохая?
    — Давай покажу.
    Я достал из кармана кошелек, рассудив, что после замечания Вилема на примере монет это будет выглядеть не так страшно.
    — Сим, у тебя есть большой пенни?
    Большой пенни нашелся, и я разложил монетки перед Денной в два ряда. Указал на пару железных драбов и пробормотал связывание.
    — Подними, — сказал я.
    Денна взяла один драб, второй последовал за ним.
    Я указал на вторую пару: драб и единственный оставшийся у меня серебряный талант.
    — А теперь этот!
    Денна взяла второй драб, и талант поднялся в воздух следом за ним. Она прикинула на вес обе монеты.
    — Второй тяжелее!
    Я кивнул.
    — Потому что металлы разные. Между ними меньше сродства, поэтому тебе приходится вкладывать больше энергии.
    Я указал на драб и серебряный пенни и пробормотал третье связывание.
    Денна переложила первые два драба в левую руку и взяла третий драб правой. Серебряный пенни поднялся в воздух. Она кивнула.
    — А этот еще тяжелее, оттого что он другой формы и из другого металла.
    — Именно! — сказал я. И указал на четвертую и последнюю пару: драб и кусочек мела.
    Денна с трудом оторвала драб от стола.
    — Да он тяжелее, чем все остальные, вместе взятые! — сказала она. — В нем, наверно, полтора кило, не меньше!
    — Потому что между железом и мелом связь хреновая, — сказал Вил. — Плохая передача.
    — Но ведь вы же говорили, что энергию нельзя ни создать, ни уничтожить, — возразила Денна. — Если я потратила столько сил на то, чтобы поднять этот жалкий кусочек мела, куда же девалась лишняя энергия?
    — Умный вопрос! — хмыкнул Вилем. — Очень умный. Мне только через год пришло в голову об этом спросить.
    Он смотрел на нее с восхищением.
    — Часть энергии рассеивается в воздухе, — он помахал рукой. — Часть поглощается самими предметами, а часть переходит в тело симпатиста, который контролирует связь. И это может стать опасливым, — добавил он, нахмурившись.
    — Опасным, — мягко поправил Симмон.
    Денна посмотрела на меня.
    — Так, значит, сейчас ты веришь в то, что каждый из этих драбов соединен с каждым из этих предметов?
    Я кивнул.
    Она развела руками. Монетки и мел разлетелись в разные стороны.
    — А это не… не трудно?
    — Трудно, — кивнул Вилем. — Но наш Квоут — изрядный пижон.
    — Я потому и молчу, — добавил Сим. — Я даже не знал, что ты можешь поддерживать четыре связывания одновременно. Чертовски впечатляет!
    — Могу и пять, если надо, — сказал я. — Но это практически мой предел.
    Сим улыбнулся Денне.
    — И еще одно. Смотри!
    Он указал на парящий в воздухе кусочек мела.
    Ничего не произошло.
    — Ну ладно тебе! — жалобно сказал Сим. — Я ей одну штуку показать хочу!
    — Показывай! — самодовольно ухмыльнулся я, развалившись на стуле.
    Сим перевел дух и пристально уставился на кусочек мела. Мел дрогнул.
    Вил наклонился к Денне и пояснил:
    — Один симпатист может противостоять алару другого. Вся штука в том, чтобы твердо поверить, что драб — не то же самое, что серебряный пенни.
    Вил указал на пенни, и тот со звоном упал на стол.
    — Эй, это подло! — со смехом возмутился я. — Двое на одного — нечестно!
    — В данном случае — честно, — возразил Симмон, и мел снова задрожал в воздухе.
    — Ну ладно! — сказал я, набирая воздуху в грудь. — Валяйте, не стесняйтесь!
    Мел быстро упал на стол, а следом и драб. Однако серебряный талант остался висеть в воздухе.
    Сим откинулся на спинку стула.
    — Ты жуткий человек, Квоут, — сказал он, покачав головой. — Ладно, твоя взяла.
    Вилем кивнул и тоже расслабился.
    Денна посмотрела на меня.
    — Так, значит, твой алар сильнее, чем их алары, вместе взятые?
    — Наверное, нет, — снисходительно ответил я. — Если они потренируются работать в паре, они, вероятно, сумеют меня одолеть.
    Она обвела взглядом разбросанные монеты.
    — Так, значит, это и все? — спросила она слегка разочарованно. — Все сводится к размену энергий?
    — Но есть и другие искусства, — ответил я. — Вон, Сим, например, алхимией занимается.
    — Ну а я посвятил себя тому, чтобы стать обаятельным, — сказал Вилем.
    Денна обвела нас взглядом. Взгляд у нее был серьезный.
    — А нет ли такой магии, которая… — она неопределенно пошевелила пальцами. — Которая сводится к каким-то надписям?
    — Это сигалдри, — сказал я. — Вроде того колокольчика у тебя в номере. Это как бы постоянная симпатия.
    — Но ведь и это все равно обмен энергией, да? — уточнила она. — Просто энергия?
    Я кивнул.
    Денна со смущенным видом спросила:
    — А если бы кто-нибудь вам сказал, что владеет такой магией, которая способна на большее? Такой магией, где достаточно что-то написать, и это сбудется?
    Она нервно отвела взгляд, чертя что-то пальцем на столе.
    — И тогда, если кто-то увидит эту надпись, даже если прочесть ее он не сумеет, для него все это сбудется. Он будет думать то, что ему прикажут, или делать то, что ему прикажут, в зависимости от того, что сказано в надписи…
    Она снова взглянула на нас. На ее лице отражались одновременно любопытство, надежда и неуверенность.
    Мы переглянулись. Вилем пожал плечами.
    — Звучит гораздо проще, чем алхимия, — сказал Симмон. — Уж конечно, я бы предпочел заниматься такой магией, чем целыми днями возиться, сплетая и расплетая начала!
    — Это похоже на сказку, — сказал я. — Сказочная магия, которой в действительности не существует. По крайней мере, в Университете я ни о чем подобном не слышал.
    Денна опустила глаза, не прекращая что-то рисовать пальцем на столе. Она слегка поджала губы, взгляд у нее сделался рассеянным.
    Я не мог понять, то ли она разочарована, то ли просто задумалась.
    — А почему ты спрашиваешь?
    Денна подняла голову, и ее выражение быстро сменилось деланой улыбкой. В ответ на вопрос она только плечами пожала.
    — Да так, слышала от кого-то, — небрежно ответила она. — Я так и подумала, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой…
    Она оглянулась через плечо.
    — Ну что, своего навязчивого ухажера я, похоже, пересидела… — сказала она.
    Вил поднял руку.
    — Мы же вроде договаривались, — сказал он. — Нам была обещана выпивка и женская тайна.
    — Я поговорю с барменом, прежде чем уйти, — ответила Денна. В глазах у нее играла усмешка. — А что касается тайны — вот что я вам скажу: позади вас сидят две дамы. Они почти весь вечер строят вам глазки. Той, что в зеленом, приглянулся Сим, а стриженой и белокурой, похоже, нравятся сильдийцы, которые посвятили себя тому, чтобы стать обаятельными.
    — Их мы уже заметили, — ответил Вилем, не оборачиваясь. — Увы, с ними их спутник, молодой и знатный модеганец.
    — О, этот знатный модеганец совсем не с ними, если вы имеете в виду романтические отношения, — возразила Денна. — Пока дамы глазели на вас, этот господин всячески давал понять, что предпочитает рыженьких.
    Она властно положила ладонь на мою руку.
    — Но, на его несчастье, это место уже забито за мной!
    Я с трудом подавил порыв оглянуться.
    — Ты не шутишь? — спросил я.
    — Не беспокойтесь, — сказала она Вилу и Симу. — Я подошлю Деоча, он отвлечет модеганца. Так что у вас руки будут развязаны.
    — Ну а что Деоч-то сделает? — рассмеялся Симмон. — Глазки ему строить будет?
    Денна посмотрела ему в глаза.
    — Как? — удивился Симмон. — Но… Не может быть, чтобы Деоч был… это самое…
    Денна подмигнула ему.
    — Они со Станчионом вместе владеют «Эолианом», — сказала она. — А ты не знал?
    — Ну да, они совладельцы, — согласился Сим, — но это же не значит, что они того… ну, вместе…
    Денна расхохоталась.
    — А ты как думал?
    — Но Деоч же вечно за дамами увивается! — возразил Симмон. — Не может же он…
    Денна посмотрела на него как на слабоумного, потом обернулась к нам с Вилом.
    — Но вы-то хоть знали?
    Вилем пожал плечами.
    — Нет, я не знал. Но что он баша — это неудивительно. Он достаточно привлекателен.
    Вил запнулся, нахмурился.
    — Баша… как это тут у вас называется? Человек, который склонен к близости и с женщинами, и с мужчинами?
    — Счастливчик? — предположила Денна. — Измотанный? Разносторонний?
    — Равносторонний! — предложил я.
    — Нет, это не пойдет! — возразила Денна. — Если мы не будем называть все впечатляющими и загадочными словами, нас никто не станет принимать всерьез.
    Сим растерянно заморгал, явно не зная, как относиться к услышанному.
    — Понимаешь, — сказала Денна медленно, с расстановкой, словно объясняя ребенку, — это всего лишь энергия. Все зависит от того, куда мы ее направляем.
    И она расплылась в великолепной улыбке, словно найдя способ объяснить, что к чему.
    — Это все равно что когда ты делаешь вот так, — и она принялась энергично тереть обеими руками свои бедра, совсем как он давеча. — Просто энергия!
    К этому времени Вилем давно уже спрятал лицо в ладонях, и плечи у него тряслись от беззвучного хохота. У Симмона лицо было по-прежнему недоверчивым и смущенным, но сейчас он еще вдобавок отчаянно побагровел.
    Я встал и взял Денну под руку.
    — Оставь бедного мальчика в покое, — сказал я, мягко направляя ее к выходу. — Он же из Атура. Они там все довольно туго зашнурованы.

    ГЛАВА 19
    ДЖЕНТЛЬМЕНЫ И ВОРЫ

    Когда мы с Денной вышли из «Эолиана», было уже довольно поздно и улицы сделались пустынны. В отдалении слышалась скрипка, цокали по брусчатке копыта.
    — Под какой же скалой ты прятался? — спросила она.
    — Да все под той же, что и обычно, — сказал я, и тут меня осенило: — А не ты ли приходила искать меня в Университет? В такое большое квадратное здание, где воняет угольным дымом?
    Денна покачала головой.
    — Я вообще понятия не имею, где тебя там разыскивать. Ваш Университет просто лабиринт какой-то. Если мне не удается застать тебя у Анкера, значит, не повезло…
    Она с любопытством взглянула на меня.
    — А что?
    — Да так, женщина какая-то меня спрашивала, — небрежно отмахнулся я. — Говорила, будто я продал ей амулет. Я и подумал, вдруг это была ты.
    — Я тебя действительно искала некоторое время назад, — сказала Денна. — Но об амулетах речи не шло.
    Разговор сошел на нет, нас окутало молчание. Я невольно все думал о том, как видел ее рука об руку с Амброзом. Мне не хотелось ее об этом расспрашивать, но в то же время ни о чем другом я думать не мог.
    — Я заходил к тебе в «Седого человека», — сказал я, просто чтобы что-нибудь сказать, — но ты уже съехала.
    Она кивнула.
    — Мы с Келлином вроде как разошлись.
    — Надеюсь, вы не рассорились, — заметил я, указывая на ее шею. — Я смотрю, подвеска-то по-прежнему при тебе.
    Денна рассеянно потрогала изумрудную капельку.
    — Да нет, ничего страшного. Одно можно сказать в пользу Келлина: он старомоден. Если уж он что-то дарит, то обратно подарков не берет. Он сказал, что этот цвет мне к лицу и сережки я тоже могу оставить себе.
    Она вздохнула.
    — Не будь он столь щедр, мне было бы как-то проще. Но все равно я рада, что они у меня есть. Своего рода страховочная сетка. Они сделают мою жизнь проще, если мой покровитель не даст о себе знать в ближайшее время.
    — А ты все еще надеешься, что он объявится? — спросил я. — После того, что произошло в Требоне? После того, как о нем больше месяца не было ни слуху ни духу?
    Денна пожала плечами.
    — Это для него нормально. Говорю же тебе, он довольно скрытен. Меня вовсе не удивляет, что он исчезает на долгое время.
    — У меня есть друг, который пытается подыскать мне покровителя, — сказал я. — Может, попросить его поискать и для тебя тоже?
    Она посмотрела на меня. Ее взгляд был непроницаем.
    — Мне очень приятно, что ты считаешь, будто я заслуживаю большего, но на самом деле это не так. У меня хороший голос, только и всего. Кто наймет полуобученного музыканта, у которого даже собственного инструмента нет?
    — Да любой, у кого есть уши, чтобы услышать тебя, — сказал я. — И любой, у кого есть глаза, чтобы тебя увидеть.
    Денна потупилась, волосы завесой упали ей на лицо.
    — Ты славный… — тихо сказала она, как-то своеобразно перебирая пальцами.
    — А из-за чего ты, собственно, разошлась с Келлином? — спросил я, переводя разговор на менее опасную почву.
    — О, я чересчур много времени проводила с благородными господами, которые меня навещали, — сухо ответила она.
    — Ну, так объяснила бы ему, что я на «благородного господина» никак не тяну, — сказал я. — Может, это бы его утешило.
    Но я понимал, что дело не во мне. Я побывал у нее всего один раз. Может, у нее бывал Амброз? Я без труда представлял себе его в этой роскошной гостиной. И эту его чертову шляпу, которая небрежно висит на спинке стула, пока он пьет шоколад и отпускает шуточки…
    Денна ухмыльнулась.
    — Вообще-то он имел в виду в первую очередь Джеффри, — сказала она. — Очевидно, мне полагалось тихо сидеть одной в своей коробочке, пока он сам не соизволит меня навестить.
    — А как там Джеффри? — из вежливости спросил я. — Удалось ему вбить себе в голову две мысли сразу или нет пока?
    Я рассчитывал, что Денна рассмеется, но она только вздохнула.
    — Удалось-то удалось, только мысли эти не самые толковые…
    Она покачала головой.
    — Он приехал в Имре, чтобы прославиться своей поэзией, а вместо этого проигрался до последней рубашки!
    — Ну, бывает, — сказал я. — В Университете такое случается сплошь и рядом.
    — Да, но это было только начало, — сказала Денна. — Он, разумеется, вообразил, будто сумеет отыграться. Начал он с ломбарда. Он занял денег и профукал и их тоже. Хотя, надо отдать ему должное, эти деньги он не проиграл. У него их вытянула какая-то шлюха. Надо ж ему было попасться на «безутешную вдовушку»!
    Я непонимающе посмотрел на нее.
    — На что?
    Денна искоса взглянула на меня, потом пожала плечами.
    — Разводка такая, самая простая, — объяснила она. — Молодая женщина стоит возле ломбарда, расстроенная, вся в слезах. Когда мимо проходит какой-нибудь богатей, она принимается рассказывать, что вот, мол, приехала в город, чтобы продать свое обручальное кольцо, а то нужны деньги на уплату налогов или на выплату процентов ростовщику…
    Она раздраженно махнула рукой.
    — Короче, подробности значения не имеют. Главное, она приехала в город и попросила какого-то человека сдать кольцо в ломбард. Она же такая неопытная, торговаться не умеет, и все такое.
    Денна остановилась напротив витрины ломбарда со скорбным выражением.
    — Я-то думала, что могу ему довериться! — всхлипнула она. — А он заложил кольцо и сбежал с деньгами! А кольцо-то вот оно!
    Она трагическим жестом указала на витрину.
    — Но! — продолжала Денна, многозначительно подняв палец. — По счастью, он заложил кольцо за малую долю его истинной стоимости. Это фамильное кольцо, оно стоит сорок талантов, а ломбардщик хочет за него всего четыре.
    Денна подступила вплотную, положила мне руку на грудь и заглянула мне в лицо широко распахнутыми умоляющими глазами.
    — Ах, вот если бы вы выкупили кольцо, мы могли бы его продать хотя бы за двадцать! Разумеется, ваши четыре таланта я вам сразу верну!
    Она отступила назад и пожала плечами.
    — Ну и все такое.
    Я нахмурился.
    — А в чем подвох-то? Я бы сразу все понял, как только мы пришли бы к оценщику…
    Денна закатила глаза.
    — Да нет, это все работает совсем не так! Мы договариваемся встретиться на следующий день, в полдень. Но к тому времени, как я прихожу в ломбард, оказывается, что ты уже выкупил кольцо и сбежал.
    Я все понял.
    — А денежки вы делите поровну с ломбардщиком?
    Денна похлопала меня по плечу.
    — Я так и знала, что рано или поздно ты поймешь, что к чему!
    Идея выглядела вполне надежной, если не считать одного «но».
    — Но ведь для такого дела требуется найти достаточно надежного ломбардщика, при этом нечистого на руку!
    — Это верно, — кивнула она. — Но их лавки обычно помечены.
    Денна указала на дверной косяк ближайшего ломбарда. На краске виднелись еле заметные знаки, которые легко было принять за случайные царапины.
    — Ага…
    Я поколебался полсекунды и добавил:
    — В Тарбеане такие метки означали, что тут можно безопасно скинуть… — я замялся в поисках подходящего эвфемизма, — товары сомнительного происхождения.
    Если Денну и шокировало мое признание, виду она не подала. Просто покачала головой и подалась ближе к косяку, ведя пальцем вдоль знаков.
    — Тут написано: «Надежный хозяин. Не против простых разводок. Прибыль пополам».
    Она окинула взглядом косяк и вывеску.
    — Про то, что тут можно скинуть наследство от дядюшки, нигде ничего не сказано.
    — А я так и не узнал, что именно они означают, — признался я. Потом искоса взглянул на нее и спросил, стараясь, чтобы в моем тоне не слышалось ни излишнего любопытства, ни осуждения: — А ты откуда про такие вещи знаешь?
    — В книжке вычитала, чё ли! — ехидно ответила она. — Сам-то как думаешь?
    Она пошла дальше. Я догнал ее и пошел рядом.
    — Я обычно не вдовушку изображаю, — сказала Денна как бы между прочим. — Молода я для вдовушки. Я говорю, что это кольцо моей матери. Или бабушки.
    Она пожала плечами.
    — Каждый раз говоришь то, что в данный момент будет звучать убедительнее.
    — Ну а если мужик честный попадется? — спросил я. — Что, если он честно явится в полдень, собираясь помочь?
    — Ой, такое нечасто случается! — усмехнулась она. — Со мной это только раз было. Ситуация совершенно застала меня врасплох. Теперь-то я всегда заранее с ломбардщиком договариваюсь, просто на всякий случай. Развести какого-нибудь жадного ублюдка, который пытается воспользоваться несчастьем девушки, — милое дело. Но я не собираюсь брать деньги у человека, который честно хочет помочь.
    Ее лицо сделалось жестким.
    — В отличие от той сучки, которая повстречалась Джеффри!
    — Он-то, конечно, явился в полдень?
    — Ну еще бы! — сказала Денна. — Пришел и отдал ей деньги. «Нет-нет, сударыня, не надо мне их возвращать! Вам же надо спасти вашу родовую ферму!»
    Денна провела руками по волосам, посмотрела на небо.
    — Ферму! Чушь какая! Ну откуда у крестьянки бриллиантовое ожерелье?
    Она взглянула на меня.
    — Почему самые славные парни всегда ведут себя с женщинами как придурки?
    — Он благородный человек… — ответил я. — А просто взять и написать домой он не может?
    — Да у него всегда были не лучшие отношения с семьей, — сказала Денна. — Тем более теперь. С последним письмом ему денег вообще не прислали, только сообщили, что его мать больна.
    Какая-то нотка в ее голосе заставила меня насторожиться.
    — И тяжело больна? — уточнил я.
    — Ну да, — ответила Денна, не поднимая глаз. — Очень. А лошадь он, разумеется, уже продал, и на проезд на корабле у него денег тоже не осталось…
    Она снова вздохнула.
    — Прямо как в одной из этих кошмарных тейлинских драм. «Неверный путь» или что-то в этом духе.
    — Ну, если так, все, что ему оставалось, это явиться в церковь в конце четвертого акта, — заметил я. — Он бы помолился, намотал на ус полученный урок и прожил остаток своих дней непорочным и добродетельным юношей.
    — Посоветуйся он со мной, все могло бы быть иначе!
    Она безнадежно махнула рукой.
    — Но нет же, он приперся, когда все уже закончилось, и рассказал мне обо всем, что он натворил. Гильдейский ростовщик отказал ему в кредите, и что он, по-твоему, сделал?
    Сердце у меня упало.
    — Пошел к гелету…
    — А главное, он был так доволен, когда мне об этом рассказывал! — Денна посмотрела на меня с отчаянием. — Можно было подумать, будто он нашел выход!
    Ее передернуло.
    — Давай зайдем сюда, — она указала на небольшой садик. — Что-то сегодня более ветрено, чем я думала.
    Я поставил футляр с лютней и скинул с себя плащ.
    — На, держи. Мне и так неплохо.
    Денна, похоже, хотела было возразить, но потом все же закуталась в плащ.
    — А еще говоришь, что не благородный! — поддела она меня.
    — А я не из благородства, — возразил я. — Я просто знаю, что плащ будет лучше пахнуть после того, как ты его поносишь.
    — Ага! — догадалась Денна. — А потом ты продашь его парфюмеру и сделаешь на этом состояние!
    — С самого начала так и собирался, — признался я. — Это был тонкий и хитрый план. Я, видишь ли, скорее вор, чем благородный господин.
    Мы сели на лавочку, укрытую от ветра.
    — Ты, по-моему, пряжку потерял, — сказала она.
    Я посмотрел на свой футляр. Действительно, узкий конец раскрылся, и железная пряжка исчезла.
    Я вздохнул и рассеянно полез в один из внутренних карманов своего плаща.
    Денна тихонечко пискнула. Негромко — скорее испуганно — втянула воздух и уставилась на меня большими глазами, темными в свете луны.
    Я отдернул руку, словно обжегшись, и торопливо принялся извиняться.
    Денна негромко рассмеялась.
    — Как неловко получилось… — промолвила она себе под нос.
    — Извини! — поспешно сказал я. — Я просто не подумал… У меня там, в кармане, проволочка, я хотел пока замотать…
    — Ах да! — сказала она. — Ну конечно…
    Она сунула руку за пазуху и достала кусочек проволоки.
    — Прости, пожалуйста, — сказал я.
    — Я просто от неожиданности, — объяснила Денна. — Мне всегда казалось, что ты не из тех мужчин, которые лезут хватать даму руками без предупреждения.
    Я смущенно отвернулся к лютне и занялся делом: просунул проволочку в дырку, оставшуюся от пряжки, и стал крепко заматывать футляр.
    — Хорошая у тебя лютня, — сказала Денна после продолжительной паузы. — Но футляр просто кошмарный.
    — Все мои деньги ушли на лютню, — ответил я, потом поднял голову, словно меня внезапно осенило. — О, знаю! Надо спросить у Джеффри, как найти его гелета! Тогда я смогу купить целых два футляра!
    Денна шутливо шлепнула меня по затылку, и я снова уселся на лавочку рядом с ней.
    Сначала мы сидели тихо, а потом Денна посмотрела на свои руки и снова повторила это странное движение, которое я замечал уже несколько раз во время нашего разговора. Только теперь я сообразил, что она делает.
    — Кольцо! — воскликнул я. — А куда твое кольцо девалось?
    Денна посмотрела на меня странно.
    — Но ты же носила кольцо все то время, что мы знакомы, — пояснил я. — Серебряное такое, с голубым камушком.
    Она нахмурилась.
    — Я-то знаю, как оно выглядело. А вот ты это откуда знаешь?
    — Ну, ты же все время его носишь, — ответил я небрежно, стараясь сделать вид, как будто я не знаю наизусть каждую ее черточку. Как будто я не знаю ее привычки вертеть кольцо на пальце, когда она встревожена или задумалась. — Так куда оно делось-то?
    Денна опустила взгляд.
    — Оно у одного господина.
    — А-а… — сказал я, а затем, помимо своей воли, спросил: — У кого?
    — Да ты его, наверно… — она запнулась, потом посмотрела на меня. — Хотя нет, может, и знаешь. Он же тоже в Университет ходит. Амброз Джакис.
    Мое нутро внезапно заледенело и одновременно наполнилось кислотой.
    Денна отвернулась.
    — Он не лишен своеобразного грубоватого обаяния, — объяснила она. — Хотя грубости в нем больше, чем обаяния. Но…
    Она умолкла и пожала плечами.
    — Понятно, — сказал я. Потом добавил: — Должно быть, у вас все серьезно…
    Денна вопросительно уставилась на меня, потом сообразила, в чем дело, и расхохоталась. Она затрясла головой и замахала руками.
    — Да нет, что ты! Господи, никогда в жизни! Он всего несколько раз ко мне заходил! Мы ходили в театр. Он водил меня на танцы. Он на удивление легок на ногу.
    Она набрала воздуха и шумно выдохнула.
    — В первый вечер он был весьма любезен. Даже остроумен. Во второй вечер уже несколько менее любезен.
    Она опустила глаза.
    — На третий вечер он сделался бесцеремонен. Ну, и дальше все пошло вразнос. Мне пришлось съехать из «Кабаньей головы», потому что он принялся таскаться туда с безделушками и стишками.
    Я испытал глубочайшее облегчение. Впервые за много дней я наконец вздохнул свободно. Я почувствовал, что расплываюсь в улыбке, и мысленно одернул себя, опасаясь, что с улыбкой во весь рот буду выглядеть полным психом.
    Денна искоса посмотрела на меня.
    — Даже удивительно, как похожи на первый взгляд надменность и уверенность в себе! К тому же он был щедр и богат, приятное сочетание.
    Она показала мне свою пустую руку.
    — У моего кольца оправа разболталась, и он его забрал, сказал, что отдаст в починку.
    — А после того, как все пошло вразнос, он был уже далеко не так щедр, насколько я понимаю?
    Ее алые губы изогнулись в усмешке.
    — Отнюдь.
    — Может, я чем-то смогу помочь? — сказал я. — Если кольцо тебе так дорого.
    — Оно было мне дорого, — ответила Денна, посмотрев мне в глаза. — Но что ты-то можешь сделать? Напомнить ему, как благородный человек благородному человеку, что с дамами следует обращаться учтиво?
    Она закатила глаза.
    — Ну, удачи тебе!
    В ответ я только улыбнулся своей самой обаятельной улыбкой. Я ведь уже сказал ей, и сказал правду: я был не благородный человек. Я был вор.

    ГЛАВА 20
    ПЕРЕМЕНЧИВЫЙ ВЕТЕР

    Следующий вечер застал меня в «Золотом пони» — пожалуй, одном из лучших трактиров на университетском берегу реки. Он славился изысканной кухней, отличной конюшней и опытной ненавязчивой прислугой. Короче, одно из тех заведений высшей марки, которые могли себе позволить только самые богатые студенты.
    Я, разумеется, был не внутри. Я притаился в тени на крыше трактира, стараясь не вспоминать о том, что задуманное мною выходит далеко за пределы «подобающего поведения». Если меня застукают в номере Амброза, то наверняка вышибут из Университета.
    Была ясная осенняя ночь, дул сильный ветер. Это было и хорошо, и плохо. Шорох листвы прикроет любой шум, который я могу произвести, однако я опасался, что развевающиеся полы моего плаща привлекут чье-нибудь внимание.
    Наш план был проще простого. Я сунул Амброзу под дверь запечатанную записку. Это было игривое предложение встретиться в Имре, без подписи. Записку писал Вил: мы с Симом решили, что у него самый женственный почерк.
    Конечно, мы действовали наугад, но я предполагал, что Амброз заглотит наживку. Я предпочел бы, чтобы кто-нибудь отвлекал его лично, но чем меньше народу вовлечено в это дело, тем лучше. Можно было бы попросить о помощи Денну, но я хотел сделать ей сюрприз.
    Вил и Сим стояли на стреме: Вил — в общем зале, Сим — в переулке у черного хода. Их делом было дать мне знать, когда Амброз выйдет из здания. А главное, они должны были предупредить меня, если он вернется прежде, чем я закончу обыскивать его комнаты.
    Дубовый прутик в правом кармане отчетливо дернулся дважды. Через некоторое время сигнал повторился. Вилем давал знать, что Амброз вышел из трактира.
    В левом кармане у меня лежала березовая веточка. У Симмона, караулившего у черного хода, была такая же. Простая и эффективная сигнальная система — если, конечно, ты достаточно владеешь симпатией, чтобы заставить ее работать.
    Я пополз по крыше, осторожно двигаясь по тяжелым плиткам черепицы. По своему тарбеанскому опыту я знал, что они склонны трескаться, разъезжаться и заставлять тебя терять равновесие.
    Я добрался до края крыши. До земли было метров пять. Не то чтобы головокружительная высота, но вполне достаточная, чтобы сломать ногу или шею. Под окнами второго этажа шел узкий карниз, выложенный черепицей. Всего окон было десять, и средние четыре окна вели в комнаты Амброза.
    Я размял пальцы и принялся пробираться по узкому карнизу.
    Весь секрет в том, чтобы сосредоточиться на своем деле. Не смотреть вниз. Не оглядываться через плечо. Забыть обо всем мире и положиться на то, что он тоже о тебе забудет. Собственно, потому я и надел плащ. Если меня заметят, я буду всего лишь темной фигурой в ночи, совершенно неузнаваемой. По крайней мере, я на это надеялся.
    В первом окне света не было, во втором были задернуты занавески, а вот третье оказалось тускло освещено. Я замялся. Если у вас белая кожа, как у меня, никогда не заглядывайте в окна по ночам. Ваше лицо будет бросаться в глаза в темноте, как полная луна. Поэтому я не рискнул заглянуть в окно, а порылся в карманах и достал кусок бросовой жести из артной, который я отполировал, изготовив импровизированное зеркальце. Я осторожно выставил его за косяк окна и принялся изучать, что происходит внутри.
    Внутри горело несколько тусклых ламп и стояла кровать под балдахином, просторная, как вся моя каморка у Анкера. Кровать была занята. Очень занята. Более того, там, похоже, мелькало больше конечностей, чем может принадлежать двоим людям. Увы, мое зеркальце было чересчур маленькое, и я не мог рассмотреть эту сцену во всех подробностях, а то бы, пожалуй, узнал много интересного.
    Я подумал, не вернуться ли назад, чтобы подойти к окнам Амброза с другой стороны, но тут налетел порыв ветра, поднявший вихрь палой листвы и попытавшийся сорвать меня с узкого карниза. С колотящимся сердцем я решился все же рискнуть и миновать это окно. Пожалуй, у тех, кто внутри, есть более интересные занятия, чем пялиться на звезды…
    Я натянул поглубже капюшон плаща и зажал края зубами, прикрыв лицо и освободив руки, и принялся вслепую, сантиметр за сантиметром, пробираться мимо окна, прислушиваясь, чтобы вовремя заметить, что меня обнаружили. Я услышал несколько изумленных возгласов, но они, судя во всему, не имели ко мне никакого отношения.
    Первое из окон Амброза представляло собой изысканный витраж. Очень красивый, но закрытый наглухо. А вот следующее окно было просто идеальным: большое, двустворчатое. Я достал из кармана плаща тоненькую медную проволочку и открыл простой шпингалет, на который оно запиралось.
    Обнаружив, что окно не открывается, я догадался, что Амброз запер его еще и на щеколду. На то, чтобы с ней справиться, ушло несколько долгих минут опасного труда, одной рукой, в почти кромешной тьме. По счастью, ветер улегся, по крайней мере, на время.
    Наконец щеколда отодвинулась, однако окно по-прежнему не желало открываться! Проклиная паранойю Амброза, я принялся искать третий запор и убил на это минут десять, прежде чем сообразил, что раму попросту заело.
    Я дернул ее пару раз. Это было не так просто, как сказать. Снаружи-то ручек нет, сами понимаете. В конце концов я разошелся и дернул изо всех сил. Окно распахнулось, и я потерял равновесие. Я откинулся назад, борясь со всеми рефлексами, которые побуждали меня отвести ногу назад, помня, что за спиной нет ничего, кроме пяти метров пустоты.
    Знаете это ощущение, когда качаешься на стуле, откинешься назад слишком сильно и начинаешь падать? Вот я испытывал примерно то же самое, с примесью раскаяния и страха смерти. Я отчаянно замахал руками, понимая, что это не поможет, и чуть не отключился от ужаса.
    Меня спас ветер. Пока я балансировал на карнизе, налетел порыв ветра и подтолкнул меня в спину, позволив восстановить равновесие. Я уцепился за распахнутую створку окна и ввалился внутрь, не заботясь о том, сколько шума я произвожу.
    Очутившись в комнате, я присел на пол, тяжело дыша. Сердцебиение только-только начало успокаиваться, когда ветер подхватил оконную раму и захлопнул ее у меня над головой, снова напугав меня.
    Я достал симпатическую лампу, включил ее на самый малый свет и принялся водить лучом по комнате. Килвин был прав, когда называл эту лампу «воровской». Для подобных предприятий она подходила идеально.
    До Имре и обратно было несколько километров, и я положился на то, что любопытство заставит Амброза прождать свою тайную поклонницу по меньшей мере полчаса. Обычно на поиски такой мелочи, как колечко, может уйти целый день. Но я подозревал, что Амброзу и в голову не пришло его спрятать. С его точки зрения, колечко даже не краденое. Для него это либо безделушка, либо трофей.
    Я принялся методично обшаривать комнаты Амброза. В комоде кольца не нашлось, на прикроватном столике тоже. В ящиках стола кольца тоже не было, не было его и на подносе для украшений в гардеробной. Можете себе представить, у него не было даже запирающейся шкатулки для драгоценностей, просто поднос с небрежно раскиданными булавками, кольцами и цепочками.
    Я ничего не брал. Это не значит, что мне не приходило в голову обчистить этого ублюдка. Нескольких таких безделушек было бы достаточно, чтобы оплатить мое обучение на год вперед. Но это шло вразрез с моим планом: проникнуть внутрь, забрать кольцо и уйти. Если я не оставлю следов своего посещения, Амброз, скорее всего, решит, что кольцо он просто потерял, если вообще заметит его исчезновение. Идеальное преступление: ни подозреваемых, ни преследования, ни последствий.
    А кроме того, сбыть драгоценности в таком маленьком городке, как Имре, на редкость непросто. Меня будет слишком легко выследить.
    При всем при этом я отнюдь не святой, и мне представлялась уйма возможностей напакостить Амброзу. Так что я резвился как мог. Проверяя карманы одежды, я ослабил несколько швов в надежде, что его штаны порвутся на заднице в тот момент, как он будет садиться на стул или на лошадь. Еще я немного развинтил задвижку дымохода, так чтобы она рано или поздно отвалилась и комната наполнилась дымом, пока Амброз будет пытаться вставить ее на место.
    Я как раз подумывал, что бы такого сделать с его ненавистной шляпой с пером, как вдруг дубовый прутик в моем кармане сильно дернулся, заставив меня вздрогнуть. Прутик дернулся снова и с треском переломился. Я злобно выругался сквозь зубы. Амброз ведь ушел не более двадцати минут назад! Что же заставило его вернуться так быстро?
    Я выключил симпатическую лампу и сунул ее под плащ. И бросился в соседнюю комнату, чтобы выбраться наружу через окно. Страшно обидно было после стольких хлопот уходить ни с чем, но, если Амброз не пронюхает, что у него кто-то побывал, я всегда могу вернуться в другой раз.
    Однако окно не открывалось. Я толкнул сильнее — неужели его так прочно заклинило, когда его захлопнул ветер?
    Но тут я обнаружил, что вдоль внутренней стороны подоконника тянется узкая латунная полоска. В темноте я не мог разобрать знаков, но уж охранный оберег-то я узнаю, когда увижу. Это объясняло, отчего Амброз вернулся так быстро. Он знает, что кто-то к нему вломился. Но мало этого: лучшие охранные обереги не просто предупреждают о вторжении, но еще и могут помешать вору открыть окно или дверь, чтобы выбраться обратно.
    Я метнулся к двери, лихорадочно шаря по карманам в поисках чего-нибудь достаточно длинного и тонкого, чем можно было бы испортить замок. Не найдя ничего подходящего, я схватил со стола стальное перо, сунул его в замочную скважину и резко дернул вбок, оставив кончик в замке. Мгновением позже я услышал снаружи скрежет: Амброз пытался отпереть дверь и бранился оттого, что ключ не идет в замок.
    Я к тому времени уже снова был у окна, водя лучом лампы вдоль латунной полоски и бормоча себе под нос руны. Заклятие было простенькое. Можно обезвредить его, соскребя несколько связующих рун, потом открыть окно и сбежать.
    Я бросился обратно в гостиную и схватил со стола нож для бумаг, второпях опрокинув чернильницу с крышкой. Я уже собирался было взяться за руны, как сообразил, что это будет глупо. Забраться в номер Амброза мог бы любой воришка, но людей, которые достаточно разбираются в сигалдри, чтобы испортить оберег, на всем свете много не сыщешь. С тем же успехом можно было взять и расписаться на подоконнике.
    Я замер, чтобы собраться с мыслями, потом вернул нож для бумаг на место и аккуратно поднял чернильницу. Вернувшись, я более пристально осмотрел латунную полоску. Сломать что-то — дело нехитрое, понять, как оно работает, — куда сложнее.
    Тем более когда из-за спины у вас доносится приглушенная брань и возня человека, пытающегося отпереть замок.
    Потом шум в коридоре стих, что нервировало еще сильнее. Я едва успел разобрать последовательность заклятий, как услышал в коридоре шаги нескольких человек. Я разделил свой разум натрое и сосредоточил свой алар на том, чтобы открыть окно. Руки и ноги у меня похолодели — я вытягивал тепло из своего тела, чтобы одолеть оберег, и старался не запаниковать, слыша, как в дверь ударили чем-то тяжелым.
    Окно распахнулось. Я перемахнул через подоконник и очутился на карнизе в тот самый момент, как раздался новый удар и дверь затрещала. Я бы еще мог благополучно уйти, но в тот момент, как я ступил правой ногой на карниз, черепичная плитка у меня под ногой раскололась. Нога поехала вниз, и я обеими руками ухватился за подоконник, чтобы не упасть.
    И тут снова налетел ветер. Он подхватил открытую створку окна, и она полетела прямо мне в голову. Я вскинул руку, защищая лицо, и рама ударила меня по локтю. Одно из стекол разлетелось вдребезги. Меня швырнуло в сторону, и правая нога окончательно соскользнула.
    Поскольку других вариантов не оставалось, я решил, что лучше будет упасть с крыши.
    Мои руки чисто инстинктивно хватались за что ни попадя. Я смахнул еще несколько черепиц, потом ухватился за край карниза. Удержаться мне не удалось, но это замедлило падение и помогло мне развернуться, так что я не упал ни вниз головой, ни спиной. Вместо этого я приземлился лицом вниз, как кошка.
    Вот только у кошки все четыре лапы одинаковой длины. А я рухнул на четвереньки. Ладони я просто ободрал, а вот удариться коленями о булыжную мостовую было так больно, что ничего подобного я в своей молодой жизни еще не испытывал. В глазах у меня потемнело, и я невольно взвизгнул, точно собака, которую пнули.
    Секунду спустя на меня градом посыпалась тяжелая красная черепица. Большинство плиток разбилось о мостовую, но одна шарахнула меня по затылку, а вторая угодила точно в локоть, отчего все предплечье онемело.
    Но я не стал тратить время на размышления об этом. Сломанная рука заживет, а вот если меня исключат из Университета — это навсегда. Я накинул капюшон и заставил себя подняться на ноги. Придерживая капюшон одной рукой, я, пошатываясь, отошел на несколько шагов, под стену «Золотого пони», чтобы меня не было видно из окон второго этажа.
    И рванул оттуда что было мочи.
    * * *
    В конце концов я осторожно, прихрамывая, пробрался домой по крышам и залез к себе через окно. На это ушло немало времени, но выбора не было. Не мог же я у всех на виду пройти через зал трактира, растрепанный, хромающий и вообще в таком виде, как будто я только что свалился с крыши.
    Переведя дух и потратив некоторое время на то, чтобы хорошенько выбранить себя за дурость, я занялся своими ранами. Хорошо было то, что ног я не переломал, просто на коленях набухали великолепные синячищи. Черепица, упавшая мне на голову, оставила шишку, но не поранила меня. В локте пульсировала тупая боль, но чувствительность к руке вернулась.
    Тут в дверь постучали. Я на миг застыл, потом достал из кармана березовую веточку, быстро пробормотал связывание и дернул ею взад-вперед.
    Из коридора раздался изумленный возглас, а потом глухой хохот Вилема.
    — Ничего смешного! — услышал я голос Сима. — Впусти, что ли?
    Я впустил их. Симмон сел на кровать, Вилем — на стул у стола. Я закрыл дверь и сел на другой конец кровати. Даже теперь, когда все сели, в крошечной комнатенке было тесновато.
    Мы мрачно переглянулись, потом Симмон сказал:
    — Похоже, Амброз застукал у себя в комнатах вора. Парень выпрыгнул в окно, лишь бы не попасться.
    Я невесело хохотнул.
    — Ну, почти. Я совсем было выбрался, но тут ветер захлопнул окно, и меня сбило рамой.
    Я неловко взмахнул рукой.
    — Я упал с карниза.
    Вилем вздохнул с облегчением.
    — А я-то думал, что связь не сработала!
    Я покачал головой.
    — Да нет. Ты меня предупредил заранее. Просто я был не столь осторожен, как следовало бы.
    — Но почему он так быстро вернулся? — спросил Симмон, глядя на Вилема. — Ты что-нибудь слышал, когда он вошел?
    — Видимо, ему пришло в голову, что мой почерк недостаточно женственный, — сказал Вилем.
    — У него обереги на окнах, — сказал я. — Вероятно, они связаны с кольцом или чем-нибудь еще, что он носит. Очевидно, они предупредили его, как только я открыл окно.
    — Кольцо-то нашел? — спросил Вилем.
    Я покачал головой.
    Симмон вытянул шею, приглядываясь к моей руке.
    — Ты в порядке?
    Я посмотрел туда же, куда и он, но ничего не увидел. Потом дернул рубашку и обнаружил, что она прилипла к локтю. А я этого и не заметил за всеми прочими травмами.
    Я неуклюже стянул рубашку через голову. Рукав был порван и испачкан кровью. Я злобно выругался. У меня было всего четыре рубашки, а теперь эта была испорчена.
    Я попытался разглядеть рану, но быстро понял, что разглядеть как следует собственный локоть невозможно, как бы тебе этого ни хотелось. В конце концов я предоставил это Симу.
    — Рана небольшая, — сказал он, показав на пальцах примерно сантиметров пять. — Порез только один, кровь почти не идет. Остальное — просто ссадины. Похоже, ты сильно обо что-то ушибся.
    — На меня черепица свалилась, — объяснил я.
    — Везучий ты! — хмыкнул Вилем. — Кто бы еще мог свалиться с крыши и отделаться всего несколькими ссадинами?
    — Да у меня на коленках синяки размером с яблоко! — возразил я. — Везучий я буду, если завтра ходить смогу.
    Но в глубине души я понимал, что Вил прав. Черепичная плитка, свалившаяся мне на локоть, вполне могла сломать мне руку. Осколки черепицы иногда бывают острыми, как ножи, так что, упади она под другим углом, она могла бы прорезать мясо до кости. Ненавижу черепичные крыши!
    — Ну, могло быть и хуже! — решительно заключил Симмон, вставая на ноги. — Пошли в медику, пусть тебя заштопают!
    — Краэм, нет! — воскликнул Вилем. — В медику ему никак нельзя. Там же будут узнавать, не приходил ли кто раненый.
    Симмон плюхнулся на кровать.
    — Да, конечно… — сказал он с легким отвращением к самому себе. — Я должен был сообразить!
    Он окинул меня взглядом.
    — Ну, по крайней мере, заметных со стороны травм на тебе нет…
    Я посмотрел на Вилема.
    — Ты что, крови боишься?
    Тот изобразил оскорбленную невинность.
    — Ну, я бы не сказал…
    Тут взгляд Вилема упал на мой локоть, и он побелел, несмотря на свою смуглую сильдийскую кожу. Он сжал губы что есть силы.
    — Ну да.
    — Ладно.
    Я принялся резать свою погибшую рубашку на полоски.
    — Поздравляю, Сим! Ты возводишься в ранг военного хирурга.
    Я открыл ящик стола, достал оттуда кривую иголку, жилы, йод и горшочек с гусиным салом.
    Сим расширенными глазами посмотрел на иголку, потом на меня.
    Я улыбнулся ему как можно душевнее.
    — Да это просто! Я тебе объясню, что к чему.
    * * *
    Я сел на пол, задрав руку выше головы, и Симмон принялся промывать, зашивать и перевязывать мою рану. Против моих ожиданий, он оказался вовсе не таким слабонервным, как я думал. И руки у него были куда бережней и уверенней, чем у многих студентов из медики, которые этим занимаются постоянно.
    — В общем, мы трое весь вечер сидели здесь и играли в воздуха? — спросил Вил, старательно не глядя в мою сторону.
    — Это мне нравится! — сказал Сим. — Если спросят, кто выиграл, скажем, что я!
    — Нет, — возразил я. — Вила могли заметить в «Пони». Если мы соврем, меня точно раскусят.
    — У-у… — протянул Сим. — И что же нам тогда говорить?
    — Правду!
    Я указал на Вила.
    — Ты все это время сидел в «Пони», а когда поднялась суматоха, зашел ко мне, чтобы об этом рассказать.
    Я кивнул на столик, по которому были раскиданы шестеренки, пружинки и винтики.
    — Я показал тебе гармонические часы, которые нашел на улице, и вы оба принялись обсуждать, как их лучше починить.
    Сим, похоже, был разочарован.
    — Ну, так неинтересно…
    — Чем проще ложь, тем она лучше, — ответил я, вставая на ноги. — Еще раз большое спасибо вам обоим! Если бы не вы, все это могло бы очень плохо кончиться.
    Симмон тоже встал и открыл дверь. Вил тоже встал, но уходить не торопился.
    — Знаешь, вчера до меня дошли странные слухи, — сказал он.
    — Что-нибудь интересное? — спросил я.
    — Очень! — кивнул он. — Мне говорили, будто ты решил прекратить вражду с неким весьма могущественным аристократом. Я даже удивился, что ты наконец-то бросил дразнить спящую собаку.
    — Да ладно тебе, Вил, — сказал Симмон. — Амброз-то ведь не спит и не дремлет. Он не просто собака — он бешеный пес, которого не помешает пристрелить.
    — Он больше похож на разъяренного медведя, — ответил Вилем. — А ты так и норовишь потыкать его горящей палкой.
    — Ну как ты можешь так говорить? — с жаром возразил Сим. — Вот ты уже два года в хранистах, он за это время хоть раз назвал тебя иначе, чем «грязным шимом»? А как насчет того раза, когда я едва не ослеп из-за того, что он нарочно перепутал мои соли? А коринковый боб Квоута? Знаешь, сколько он теперь будет выводиться из организма?..
    Вил вскинул руку и закивал, давая понять, что признает правоту Симмона.
    — Все это правда, я знаю, оттого-то я и дал втянуть себя в это безумное предприятие. Я просто хотел поставить на вид.
    Он посмотрел на меня.
    — Ты же понимаешь, что ради этой Денны ты зашел чересчур далеко, да?

    ГЛАВА 21
    МЕЛОЧЕВКА

    Разбитые колени так и не дали мне толком уснуть этой ночью. Так что, когда на небе за окном проступили первые бледные проблески грядущего рассвета, я сдался, встал, оделся и медленно побрел за город, чтобы нарезать и пожевать ивовой коры. По пути я обнаружил на себе еще несколько значительных синяков и ушибов, которых не заметил накануне.
    Идти было на редкость мучительно. Я радовался, что вышел ранним утром, в темноте, когда на улицах еще никого нет. А то, уж конечно, в городе только и разговору будет, что о вчерашней заварушке в «Золотом пони». И если кто-то увидит, как я хромаю, сделать правильные выводы будет совсем нетрудно.
    По счастью, от ходьбы я немного разошелся, а ивовая кора помогла притупить боль. И к тому времени, как встало солнце, я чувствовал себя достаточно прилично, чтобы появиться на публике. Поэтому я пошел в артную, чтобы несколько часов поработать над мелочовкой, прежде чем пойти на симпатию для продолжающих. Пора было начинать зарабатывать деньги на оплату следующей четверти и возврат Деви долга с процентами. Не говоря о том, что мне нужны были бинты и новая рубашка.
    * * *
    Когда я пришел, Джаксима в хранении не было, но я узнал студента, который там сидел. Мы одновременно поступили в Университет и некоторое время спали на соседних койках в гнездах. Он мне нравился. Он был не из тех знатных сынков, что в Университете беспечно резвятся, пользуясь влиянием и деньгами своей семьи. Его родители были торговцы шерстью, и он сам зарабатывал себе на оплату учебы.
    — Бэзил, — удивился я, — тебя же вроде в прошлой четверти э'лиром сделали! Что ты делаешь в хранении?
    Он немного покраснел и смутился.
    — Килвин застукал меня за тем, как я подливал воду в кислоту.
    Я покачал головой и сурово сдвинул брови.
    — Э'лир Бэзил, подобные действия идут вразрез с техникой безопасности! — пророкотал я октавой ниже обычного. — Артефактору надлежит постоянно соблюдать осторожность!
    Бэзил ухмыльнулся.
    — У тебя даже выговор точь-в-точь как у него!
    Он открыл конторскую книгу.
    — Ну, что тебе выдать?
    — Да мне сейчас неохота заниматься чем-нибудь серьезным, — сказал я. — Возьмусь за мелочовку. Как у нас с…
    — Постой-ка! — перебил меня Бэзил и нахмурился, глядя в книгу.
    — Что такое?
    Он развернул книгу ко мне и ткнул пальцем.
    — Тут пометка напротив твоего имени.
    Я посмотрел. Странным, каким-то детским почерком Килвина там было накорябано следующее: «Ре'лару Квоуту никаких инструментов и материалов не выдавать. Прислать ко мне. Клвн».
    Бэзил взглянул на меня сочувственно.
    — Надо лить кислоту в воду! — мягко пошутил он. — Что, тоже забыл?
    — Хорошо бы так! — буркнул я. — Тогда я хотя бы знал, в чем дело.
    Бэзил с опаской оглянулся по сторонам, потом подался ко мне и шепнул:
    — Слушай, я опять видел ту девушку!
    Я тупо уставился на него.
    — Чего-чего?
    — Ну, девушку, которая приходила тебя разыскивать! — напомнил он. — Помнишь, ту, которая искала рыжего волшебника, продавшего ей амулет?
    Я зажмурился и потер лицо.
    — Она опять приходила? Только этого мне и не хватало!
    Бэзил покачал головой.
    — Сюда она не заходила, — сказал он. — По крайней мере, насколько я знаю. Но я пару раз видел ее снаружи. Она ошивается во дворе.
    Он кивнул в сторону южного выхода из артной.
    — А ты кому-нибудь говорил? — спросил я.
    Бэзил был оскорблен до глубины души.
    — Я бы не стал так с тобой поступать! — сказал он. — Но, возможно, она разговаривала с кем-то еще… Избавился бы ты от нее. Если Килвин решит, что ты приторговываешь амулетами, он будет плеваться гвоздями!
    — Да ничем я не приторговываю! — ответил я. — Понятия не имею, кто она такая! Как она хоть выглядит-то?
    Бэзил пожал плечами.
    — Молоденькая. Не сильдийка. Кажется, светленькая. Но она ходит в синем плаще с накинутым капюшоном. Я пытался подойти и поговорить с ней, но она просто убежала.
    Я потер лоб.
    — Замечательно!
    Бэзил снова пожал плечами, на этот раз сочувственно.
    — Я просто решил, дай-ка я тебя предупрежу. А то, если она все-таки заявится сюда и станет спрашивать тебя, мне придется сказать Килвину!
    Он виновато поморщился.
    — Извини, конечно, но у меня и без того неприятностей хватает.
    — Да я понимаю, — сказал я. — Спасибо, что предупредил.
    * * *
    Когда я вошел в мастерскую, первое, что бросилось мне в глаза, — это какое-то странное, непривычное освещение. Я задрал голову, проверяя, не добавил ли Килвин новую лампу к россыпи стеклянных шаров, висящих между балок. Я надеялся, что свет изменился из-за новой лампы. А то, когда одна из ламп неожиданно гасла, у Килвина неизменно портилось настроение.
    Я осмотрел балки, но потухшей лампы так и не нашел. Далеко не сразу я сообразил, что освещение такое необычное из-за того, что в низкие окна на восточной стене бьют солнечные лучи. Обычно я никогда не приходил в мастерскую в это время дня.
    В такую рань в мастерской было неестественно тихо. Огромное помещение казалось пустынным и безжизненным. Несколько студентов трудились над своими проектами. От этого, да еще от странного освещения и неожиданного вызова Килвина, мне сделалось очень не по себе. Я прошел через мастерскую к кабинету Килвина.
    Невзирая на ранний час, маленький горн в углу кабинета был уже разожжен. Когда я отворил дверь и встал на пороге, в лицо мне пахнуло жаром. После зимнего утреннего холода это было приятно. Килвин стоял ко мне спиной, ритмично и неутомимо работая мехами.
    Я громко постучал по косяку, чтобы привлечь его внимание.
    — Магистр Килвин! Я пытался получить материалы из хранения. Что-то случилось?
    Килвин оглянулся в мою сторону.
    — А, ре'лар Квоут! Минутку. Входите.
    Я вошел и захлопнул за собой массивную дверь. Если у меня неприятности, пусть лучше об этом никто не услышит.
    Килвин еще некоторое время поработал мехами. Только когда он достал длинную трубку, я сообразил, что он раздувал не горн, а маленькую стеклоплавильную печурку. Он проворно набрал на кончик трубки каплю расплавленного стекла и принялся выдувать большой стеклянный шар.
    Минуту спустя стекло перестало светиться оранжевым.
    — Поддувай! — коротко сказал Килвин, не взглянув в мою сторону, и снова опустил трубку в жерло печурки.
    Я поспешно повиновался и заработал мехами. Наконец стекло снова засветилось оранжевым. Килвин сделал мне знак остановиться, вынул изделие и продолжил выдувать, вращая трубку, пока шар не сделался размером с маленькую дыньку.
    Он снова опустил шар в печурку, и я заработал мехами, не дожидаясь приказа. К тому времени, как мы повторили это трижды, я был весь мокрый от пота. Теперь я пожалел, что закрыл дверь, но не решался оставить меха, пойти и открыть ее.
    А Килвину жара была как будто нипочем. Стеклянный шар стал величиной с мою голову, потом с тыкву. Но когда Килвин вынул его из печурки в пятый раз, шар стек с трубки, сдулся и упал на пол.
    — Кист, крайле, эн коте! — яростно выругался Килвин. Он шваркнул трубку о каменный пол. — Краэмет бреветан Аэрин!
    Я с трудом сдержал смех. Я не то чтобы очень хорошо владел сиару, но, по-моему, Килвин сказал что-то насчет «дерьма Богу в бороду».
    Похожий на медведя магистр постоял, глядя на испорченное стекло на полу. Потом шумно и рассерженно выдохнул через нос, снял защитные очки и обернулся ко мне.
    — Три пары синхронизированных колокольчиков, латунь, — начал он без предупреждения. — Один кран с вентилем, железо. Четыре жаропровода, железо. Шесть сифонов, жесть. Двадцать два листа стекла удвоенной прочности и прочая мелочевка.
    Это был список всего, что я изготовил в артной за эту четверть. Все самые простые вещи, которые можно было сделать в два счета и продать в хранение, быстро получив деньги.
    Килвин смотрел на меня исподлобья.
    — Что, ре'лар Квоут, вам нравится такая работа?
    — Это достаточно простые проекты, магистр Килвин, — ответил я.
    — Вы же теперь ре'лар! — сказал он с упреком. — И что, вас устраивает возиться с мелочовкой, делая игрушки для богатых бездельников? Это все, чего вы хотите, приходя в артную? Простая и непыльная работенка?
    Я чувствовал, как капли пота собираются у меня в волосах и сползают по затылку.
    — Я несколько опасаюсь начинать свои собственные проекты, — заметил я. — Вы не особенно одобрили те изменения, которые я внес в конструкцию ручной лампы.
    — Что за трусливые речи? — воскликнул Килвин. — Если вас один раз одернули, что ж теперь, и из дому не выходить?
    Он пристально взглянул на меня.
    — Еще раз спрашиваю. Вот это все: колокольчики, отливочки… Нравится вам такая работа, ре'лар Квоут?
    — Мне нравится мысль о том, что я смогу оплатить обучение в следующей четверти, магистр Килвин!
    Пот струился у меня по лицу. Я попытался было утереться рукавом, но рубашка уже промокла насквозь. Я покосился на дверь кабинета.
    — Ну а сама работа? — повторил Килвин. На его смуглом лбу тоже выступил пот, но в остальном, похоже, жара ему никак не досаждала.
    — Хотите честно, магистр Килвин? — переспросил я, ощущая легкое головокружение.
    Он, похоже, слегка оскорбился.
    — Я превыше всего ценю честность, ре'лар Квоут!
    — Ну так вот, если честно, то за этот год я изготовил восемь трюмных ламп. И если я сделаю еще хоть одну, я, наверное, сдохну к черту от скуки!
    Килвин глухо ухнул — должно быть, это был смех — и расплылся в улыбке.
    — Молодец! Наконец-то я слышу речи нормального ре'лара!
    Он ткнул в меня толстым пальцем.
    — У вас золотая голова и золотые руки. Я жду от вас великих свершений. А не всякого барахла. Сделайте что-нибудь оригинальное, вы на этом заработаете куда больше, чем на лампах. И уж точно больше, чем на мелочовке. Предоставьте это э'лирам, — и он пренебрежительно махнул рукой в сторону окна, которое смотрело на мастерскую.
    — Я буду стараться изо всех сил, магистр Килвин, — пообещал я. Голос мой звучал как-то странно, словно издалека, с новыми для меня металлическими нотками. — Извините, можно, я дверь открою, а то тут очень душно?
    Килвин хмыкнул в знак согласия, и я шагнул к двери. Но ноги у меня подгибались, и голова шла кругом. Я пошатнулся, едва не рухнул ничком на пол, однако сумел ухватиться за край стола и всего лишь упал на колени.
    Когда мои разбитые колени ударились о каменный пол, боль была мучительная. Но я не вскрикнул и не застонал. По правде говоря, мне показалось, что боль пришла откуда-то со стороны.
    * * *
    Я очнулся, не понимая, где я и что со мной. Во рту пересохло, как опилок наелся. Глаза слипались, и мысли были такие вязкие, что я далеко не сразу узнал отчетливый антисептический запах, витающий в воздухе. Но этот запах, да еще тот факт, что я лежал нагишом под простыней, помогли мне сообразить, что я в медике.
    Я повернул голову и увидел стриженые светлые волосы и темную одежду целителя. Я успокоился и откинулся на подушку.
    — Привет, Мола! — прохрипел я.
    Она обернулась и серьезно посмотрела на меня.
    — Квоут, — произнесла она официальным тоном, — как ты себя чувствуешь?
    Мне пришлось поразмыслить над этим.
    — Соображаю с трудом, — ответил я. Потом добавил: — Пить хочется.
    Мола принесла стакан и помогла мне напиться. Жидкость была сладковатая, с каким-то осадком на дне. У меня ушло немало времени на то, чтобы ее допить, но к тому времени, как стакан опустел, я уже почти снова чувствовал себя человеком.
    — А что случилось? — спросил я.
    — Ты упал в обморок в артефактной, — сказала она. — Килвин тебя лично сюда принес. Это смотрелось довольно трогательно. Мне пришлось его выпроваживать.
    Я покраснел с головы до пят при мысли о том, как огромный магистр тащил меня на руках по всем улицам Университета. Должно быть, я выглядел как тряпичная кукла…
    — В обморок?
    — Килвин объяснил, что ты перегрелся в жарком помещении, — сказала Мола. — И ты пропотел насквозь. С тебя просто текло.
    Она указала на стол, где лежали мои штаны и рубашка, скатанные в комок.
    — Тепловой удар? — предположил я.
    Мола дала мне знак умолкнуть.
    — Поначалу я тоже так решила, — сказала она. — Но, обследовав тебя более тщательно, я пришла к выводу, что ты страдаешь от острого приступа сигания из окон накануне вечером.
    И она смерила меня проницательным взглядом.
    Я внезапно пришел в ужас. Не оттого, что лежу тут почти голый, а оттого, что на мне места живого нет и все эти травмы я явно получил, свалившись с карниза «Золотого пони». Я бросил взгляд на дверь и с облегчением увидел, что она закрыта. Мола стояла, глядя на меня, лицо ее было нарочито непроницаемым.
    — А еще кто-нибудь это видел? — спросил я.
    Мола покачала головой.
    — У нас сегодня много работы.
    Я вздохнул с облегчением.
    — Ну, и то хлеб!
    Ее лицо по-прежнему оставалось мрачным.
    — Утром Арвил велел докладывать ему о любых подозрительных травмах. И ни для кого не секрет почему. Амброз лично обещал внушительное вознаграждение тому, кто поможет поймать вора, проникшего в его номер и похитившего несколько ценных вещей, в том числе кольцо, которое его матушка вручила ему, лежа на смертном одре.
    — Вот ублюдок! — с жаром воскликнул я. — Я ничего не взял!
    Мола вскинула бровь.
    — Вот так прямо? Ты даже не пытаешься ничего отрицать?
    Я выдохнул через нос, стараясь взять себя в руки.
    — Я не собираюсь оскорблять тебя, недооценивая твой ум. Совершенно очевидно, что я не с лестницы свалился.
    Я перевел дух.
    — Слушай, Мола! Если ты кому-нибудь скажешь, меня исключат. Я ничего не крал. Мог, но не крал.
    — Тогда зачем…
    Она запнулась, ей явно было неловко.
    — Зачем ты туда вообще полез?
    Я вздохнул.
    — Ты поверишь, если я скажу, что хотел оказать услугу кое-кому?
    Мола пристально взглянула на меня, ее зеленые глаза заглянули мне прямо в душу.
    — Хм, похоже, ты у нас нынче заделался специалистом по услугам!
    — Чего-чего? — переспросил я. Я слишком туго соображал, чтобы понять, что она имеет в виду.
    — Ну, в последний раз, когда ты был здесь, я лечила тебя от ожогов и отравления дымом после того, как ты вытащил из огня Фелу.
    — А-а! — сказал я. — Ну, какая же это услуга? Это бы кто угодно сделал на моем месте!
    Мола воззрилась на меня.
    — Ты что, в самом деле так думаешь?
    Она покачала головой, взяла блокнот и принялась что-то строчить — очевидно, отчет о ходе лечения.
    — А по мне, так это услуга. Мы с Фелой спали на соседних койках, когда были здесь новенькими. И, что бы ты ни думал, далеко не всякий так бы поступил.
    В дверь постучали.
    — Можно войти? — спросил из коридора Сим. И, не дожидаясь ответа, отворил дверь и втащил в комнату Вилема, которому явно было не по себе.
    — А мы слышали, что…
    Сим запнулся и обернулся к Моле.
    — С ним же все будет в порядке, да?
    — Будет, будет, — ответила Мола. — Если только температура выровняется.
    Она сунула мне в рот градусник.
    — Я понимаю, для тебя это крайне тяжело, но все-таки постарайся не открывать рот хотя бы минутку!
    — Ага! — ухмыльнулся Сим. — Ну что же, в таком случае мы слышали, что Килвин увел тебя куда-то в укромное место и показал тебе нечто такое, от чего ты грохнулся в обморок как девчонка!
    Я злобно насупился, но рта все-таки не раскрыл.
    Мола обернулась к Вилу и Симу.
    — Ноги у него еще некоторое время поболят, но ничего серьезного. Локоть тоже заживет, хотя шов кошмарный. Какого черта вы вообще делали в номере у Амброза, а?
    Вилем только молча посмотрел на нее, как всегда суровый и мрачный.
    Увы, Сим молчать не собирался.
    — Квоуту надо было забрать кольцо своей возлюбленной! — весело сболтнул он.
    Мола гневно уставилась на меня.
    — И хватило же наглости врать мне прямо в лицо! — бросила она. Глаза у нее сделались узкие и злые, как у кошки. — Твое счастье, что ты не пытаешься недооценивать мой разум!
    Я перевел дух, поднял руку и вытащил градусник изо рта.
    — Сим, черт бы тебя побрал! — буркнул я. — Когда-нибудь мне все же надо будет научить тебя врать!
    Сим обвел нас взглядом и побагровел от ужаса и смущения.
    — Ну, Квоут влюблен в одну девушку, что живет за рекой, — виновато затараторил он, — а Амброз забрал у нее кольцо и не отдает. И мы просто…
    Мола махнула рукой, заставив его заткнуться.
    — Так чего же ты сразу-то не сказал? — сердито упрекнула она. — Все же знают, каков Амброз с женщинами!
    — Так потому и не сказал, — возразил я. — Это выглядело бы как чересчур удобная отмазка. Не говоря уж о том, что это не твое собачье дело.
    Лицо Молы окаменело.
    — Ну, знаешь ли! Довольно странно с твоей стороны…
    — Прекратите! Прекратите, слышите? — вмешался Вилем, застигнув врасплох нас обоих. Он обернулся к Моле. — Что ты сделала первым делом, когда Квоута принесли сюда без сознания?
    — Проверила зрачки, чтобы убедиться, что речь идет не о травме головы, — машинально ответила Мола. — А это здесь при чем?
    Вилем указал на меня.
    — А посмотри-ка, какие глаза у него сейчас!
    Мола взглянула на меня.
    — Темные… — растерянно сказала она. — Темно-зеленые. Как сосновая хвоя.
    — Так вот, — продолжал Вил, — не пытайся с ним спорить, когда глаза у него так темнеют. Толку не будет.
    — Это все равно как шум, издаваемый гремучей змеей, — добавил Сим.
    — Нет, скорее как взъерошенный загривок у собаки, — поправил его Вилем. — Это говорит о том, что он вот-вот укусит.
    — Идите вы все в задницу! — буркнул я. — Или уж зеркало дайте, я хоть посмотрю, о чем речь. Выбирайте сами, что вам больше нравится.
    Вил пропустил мои слова мимо ушей.
    — У нашего маленького Квоута нрав бешеный, но, если дать ему минутку поостыть, он сам сообразит, что к чему, — тут Вилем пристально взглянул на меня. — Он злится не оттого, что ты ему не веришь, и не оттого, что ты разговорила Сима. Он злится оттого, что ты теперь знаешь, до какого ослинейшего идиотизма он способен дойти ради того, чтобы произвести впечатление на женщину.
    Он снова взглянул на меня.
    — Я ведь верно сказал — «ослинейшего»? Есть такое слово?
    Я втянул в себя воздух и с шумом выдохнул.
    — Ну, не то чтобы…
    — Я использовал его потому, что хотел подчеркнуть, что ты вел себя как осел, — пояснил Вил.
    — Я так и знала, что без вас двоих не обошлось, — сказала Мола. В ее тоне слышался намек на извинение. — Вы же все трое не разлей вода.
    Она подошла к кровати и критически осмотрела мой раненый локоть.
    — Кто из вас его зашивал?
    — Я, — поморщился Сим. — Вышло не очень хорошо, я понимаю.
    — «Не очень хорошо» — это мягко сказано, — ответила Мола, внимательно изучая рану. — Выглядит так, словно ты пытался вышить на нем свое имя, но несколько раз написал его с ошибкой и переделывал заново.
    — А по-моему, он неплохо справился, — возразил Вил, глядя ей в глаза. — Учитывая, что он никогда этому не учился и взялся помочь другу в далеко не идеальных обстоятельствах.
    Мола покраснела.
    — Да нет, я вовсе не это хотела сказать! — поспешно ответила она. — Когда тут работаешь, нетрудно забыть, что далеко не все…
    Она обернулась к Симу.
    — Извини, пожалуйста!
    Сим взъерошил свои рыжеватые волосы.
    — Ну, ты можешь искупить свою вину! — он мальчишески улыбнулся. — Давай завтра? Можно, мы пообедаем вместе?
    И уставился на нее с надеждой.
    Мола закатила глаза и вздохнула то ли со смехом, то ли с раздражением.
    — Ну ладно!
    — Все, я свое дело сделал, я ухожу, — с серьезным видом сообщил Вил. — Мне тут ужасно не нравится.
    — Спасибо, Вил! — сказал я.
    Он, не оборачиваясь, небрежно махнул рукой и закрыл за собой дверь.
    * * *
    Мола согласилась не упоминать в своем отчете о моих подозрительных травмах и придерживаться своего первоначального диагноза — тепловой удар. Кроме того, она сняла швы, которые накладывал Сим, заново расчистила, зашила и перебинтовала мою рану. Не сказать, чтобы это было особенно приятно, но я понимал, что рана, обработанная ее опытными руками, заживет быстрее.
    Напоследок Мола посоветовала мне побольше пить, попытаться уснуть и в будущем воздерживаться от серьезных физических усилий в жарком помещении на следующий день после падения с крыши.

    ГЛАВА 22
    ПЛЮХА

    До сих пор в этой четверти на симпатии для продолжающих Элкса Дал давал нам исключительно теорию. Сколько света можно извлечь из десяти таумов теплоты, если использовать железо? А если базальт? А человеческое тело? Мы заучивали наизусть таблицы цифр и учились рассчитывать экспоненты, вращательный момент и убывание смешения.
    Короче говоря, скука смертная.
    Не поймите меня неправильно. Я знал, что это чрезвычайно важные сведения. Те связывания, что мы демонстрировали Денне, были очень просты. Но, когда ситуация усложняется, симпатисту приходится делать довольно хитроумные расчеты.
    С точки зрения энергозатрат нет большой разницы между тем, зажжешь ты свечу или растопишь ее, превратив в лужицу воска. Вся разница в фокусе и контроле. Когда свечка стоит напротив, все просто. Ты сосредоточиваешься на фитиле и направляешь на него теплоту, пока не появится огонек. Но если свечка в километре от тебя или в другой комнате, поддерживать фокус и контроль становится на порядок сложнее.
    Между тем опрометчивого симпатиста подстерегают куда более неприятные вещи, чем растаявшая свечка. Тогда, в «Эолиане», Денна задала чрезвычайно важный вопрос: куда же девается лишняя энергия?
    Как и объяснял тогда Вил, часть ее рассеивается в воздухе, часть поглощается связанными между собой предметами, а остальное уходит в тело симпатиста. Официально это именуется «тауматическое переполнение», но даже сам Элкса Дал чаще всего называл это просто «плюхой».
    Не проходило и года, чтобы какой-нибудь небрежный симпатист с сильным аларом не вогнал в плохую связь достаточно много тепла, чтобы у него подскочила температура и началась горячка. Дал рассказывал нам об из ряда вон выходящем случае, когда один студент ухитрился испечь себя заживо.
    Я упомянул об этом при Манете на следующий день после того, как Дал поделился страшной историей с нашей группой. Я рассчитывал вместе похихикать над этой байкой, но оказалось, что Манет сам уже учился в Университете, когда это произошло.
    — Жареной свининой воняло, — угрюмо сказал Манет. — Просто ужас! Все его, конечно, жалели, но сколько можно жалеть недоумка? Небольшая плюха всякому может прилететь, на такое никто особо и внимания не обращает, но он же небось ухитрился в течение пары секунд вогнать в связь не меньше двухсот тысяч таумов!
    Манет покачал головой, не отрывая взгляда от полоски жести, на которой он выгравировывал руны.
    — Целое крыло главного здания провоняло. Туда год потом никто зайти не мог.
    Я только и мог, что молча пялиться на него.
    — Но термическая плюха — вещь довольно обыденная, — продолжал Манет. — А вот кинетическая…
    Он многозначительно вскинул брови.
    — Лет двадцать назад какой-то придурочный эл'те по пьяни взялся на спор закинуть на крышу Зала магистров тачку с навозом. Так ему руку оторвало по самое плечо.
    И Манет еще ниже склонился над столом, выводя особенно замысловатую руну.
    — Все-таки нужно быть уникальным идиотом, чтобы выкинуть нечто подобное!
    На следующий день я особенно внимательно слушал все, что говорил Дал.
    Дрючил он нас беспощадно — расчеты энтаупии, графики, демонстрирующие расстояние затухания, уравнения, описывающие энтропические кривые, которые хороший симпатист должен понимать практически на инстинктивном уровне.
    Однако Дал был не дурак. Поэтому, прежде чем мы окончательно заскучали и сделались рассеянны, он превратил все это в состязание.
    Он заставлял нас вытягивать теплоту из самых неожиданных источников: из каленого железа, из кусков льда, из собственной крови. Зажечь свечу через три комнаты — это были еще цветочки. Вот зажечь одну из дюжины одинаковых свечей — это будет посложней. Ну а зажечь свечу, которую ты никогда не видел, в неизвестном тебе помещении… это было все равно что жонглировать в темноте.
    Он устраивал состязания на точность. На тонкость. На фокус и контроль. Два оборота спустя я считался самым сильным в своей группе из двадцати трех ре'ларов. Фентон дышал мне в затылок.
    На мое несчастье, как раз на следующий день после моего визита к Амброзу у нас на симпатии для продолжающих начались дуэли. Дуэли требовали той же ловкости и сосредоточенности, что и предыдущие состязания, да еще вдобавок приходилось иметь дело с другим студентом, активно противостоящим твоему алару.
    Так что я, несмотря на то что только что побывал в медике, сумел проплавить дыру в куске льда за несколько комнат оттуда. Несмотря на то что недосыпал две ночи подряд, поднял температуру литра ртути ровно на десять градусов. Несмотря на пульсирующую боль от ушибов и зудящий локоть, разорвал пополам короля пик, оставив прочие карты в колоде нетронутыми.
    И все это я проделал менее чем за две минуты, несмотря на то что Фентон пытался мне противостоять всем своим аларом. Да, меня недаром звали Квоутом Могущественным! Мой алар был прочен, как клинок рамстонской стали.
    * * *
    — Довольно впечатляюще, — сказал мне Дал после занятия. — Я уже много лет не видел, чтобы кто-то из студентов так долго оставался непобежденным. Кто же теперь захочет биться об заклад против вас?
    Я покачал головой.
    — А-а, этот источник доходов давно уже иссяк!
    — Цена славы! — усмехнулся Дал, потом сделался более серьезен. — Я хотел вас предупредить, прежде чем объявлю это всей группе. В следующий оборот я, пожалуй, начну выставлять студентов против вас парами.
    — Это что же, мне придется противостоять Фентону и Брею одновременно? — спросил я.
    Дал покачал головой.
    — Начнем с двух наиболее слабых дуэлистов. Это будет хорошая подготовка к групповым упражнениям, которыми мы займемся ближе к концу четверти.
    Он улыбнулся.
    — А вам это поможет не зазнаваться!
    Дал пристально взглянул на меня, и улыбка сбежала с его лица.
    — Вы в порядке?
    — Ну да, просто простыл… — не очень убедительно соврал я, стуча зубами. — Можно, я подойду поближе к жаровне?
    Я подошел к ней так, что едва не касался раскаленного металла, и принялся греть руки над чашей с тлеющими углями. Вскоре озноб прошел, и я обнаружил, что Дал с любопытством наблюдает за мной.
    — Я сегодня побывал в медике, у меня небольшой тепловой удар был, — сознался я. — Так что мое тело все никак не может прийти в себя. Теперь уже все в порядке.
    Элкса Дал нахмурился.
    — Если вы себя плохо чувствуете, вам не стоит посещать занятия, — сказал он. — И уж тем более участвовать в дуэлях! Подобная симпатия является тяжким испытанием и для тела, и для разума. Не следует усугублять это еще и болезнью.
    — Да я нормально себя чувствовал, когда шел на занятия! — соврал я. — Просто мое тело напоминает мне, что недурно бы выспаться.
    — Ну так смотрите, не забудьте выспаться! — сурово сказал Дал и тоже протянул руки к огню. — Если вы сейчас загоняете себя, вам придется за это расплачиваться позднее. Вы и так в последнее время выглядите каким-то растерзанным. Хотя нет, «растерзанным» — не самое подходящее слово…
    — Утомленным? — предположил я.
    — Да-да. Утомленным…
    Он задумчиво смотрел на меня, поглаживая бороду.
    — У вас дар подбирать нужные слова. Я думаю, это одна из причин, по которым вы в конце концов сделались учеником Элодина.
    На это я промолчал. Должно быть, промолчал я достаточно громко, потому что Дал взглянул на меня с любопытством.
    — Кстати, как продвигаются ваши занятия у Элодина? — небрежно поинтересовался он.
    — Да ничего, — уклончиво ответил я.
    Дал по-прежнему смотрел на меня.
    — Не так хорошо, как я надеялся, — честно признался я. — Обучение у магистра Элодина выглядит совсем не так, как я ожидал.
    Дал кивнул.
    — Да, с ним бывает сложно.
    — Магистр Дал, — спросил я неожиданно для самого себя, — а вы знаете какие-нибудь имена?
    Он торжественно кивнул.
    — А какие? — немедленно поинтересовался я.
    Он слегка напрягся, но тут же расслабился и принялся водить руками над огнем.
    — Вообще-то спрашивать о таких вещах не очень-то вежливо, — мягко упрекнул он. — Ну, не то чтобы это было невежливо, просто о таких вещах не спрашивают. Это все равно что спросить у человека, как часто он занимается любовью со своей женой.
    — Извините…
    — Да нет, ничего, — сказал он. — Вы об этом знать и не могли. Я так думаю, это просто пережиток былых времен. Когда нам приходилось куда больше опасаться своих собратьев-арканистов. Если знаешь, какими именами владеет твой враг, ты можешь угадать его сильные стороны и его слабости.
    Мы оба помолчали, греясь возле жаровни.
    — Огонь, — сказал он после долгой паузы. — Я знаю имя огня. И еще одно.
    — Всего два? — выпалил я, не подумав.
    — Ну а вы сколько знаете? — отпарировал он с мягкой насмешкой. — Да, всего два. Однако в наше время целых два имени — это очень много. Элодин говорит, будто в былые времена все было иначе.
    — А Элодин их сколько знает?
    — Ну, даже если бы я это и знал, с моей стороны было бы дурным тоном сообщать это вам, — ответил Дал с легким намеком на неодобрение. — Могу сказать одно: он знает их довольно много.
    — А вы могли бы мне показать, как действует имя огня? — попросил я. — Если это, конечно, не считается неприличным…
    Дал немного поколебался, потом улыбнулся. Он устремил пристальный взгляд на стоящую перед нами жаровню, зажмурился и указал на незажженную жаровню в другом углу комнаты.
    — Огонь! — это слово прозвучало как приказ, и над дальней жаровней взметнулся столб пламени.
    — Огонь? — озадаченно переспросил я. — Просто «огонь», и все? Это и есть имя огня?
    Элкса Дал улыбнулся и покачал головой.
    — На самом деле я сказал не это. Просто какая-то часть вашего разума заменила его знакомым словом.
    — Мой спящий разум как бы перевел его?
    — Спящий разум? — удивился Дал.
    — Так Элодин называет ту часть нас, которая знает имена, — объяснил я.
    Дал пожал плечами и огладил свою черную бородку.
    — Называйте это как хотите. Но то, что вы вообще что-то услышали, наверное, хороший знак.
    — Временами я вообще не понимаю, зачем я связался с этим именованием! — пробурчал я. — Жаровню можно было бы разжечь и с помощью симпатии.
    — Но не так, как это сделал я, — возразил Дал. — Без связи, без связывания, без источника энергии…
    — И все равно, не вижу в этом особого смысла, — продолжал я. — Вот у вас на занятиях я каждый день чему-нибудь да учусь. Чему-нибудь полезному. А за все время, что я посвятил именованию, я не узнал ровным счетом ничего! Вот знаете, о чем рассказывал Элодин на вчерашнем занятии?
    Элкса Дал покачал головой.
    — О том, какая разница между голым и обнаженным! — выпалил я. Дал расхохотался. — Нет, серьезно! Я боролся за то, чтобы попасть в число его учеников, но теперь я только и делаю, что думаю о том, сколько времени я трачу на эти занятия — времени, которое я мог бы посвятить куда более практичным вещам!
    — Да, — согласился Дал, — есть много куда более практичных вещей, чем имена. Но взгляните!
    Он снова обернулся к стоящей перед нами жаровне, потом его взгляд устремился куда-то вдаль. Он снова произнес что-то, на этот раз шепотом, и медленно опустил руку, так что она оказалась в нескольких сантиметрах от раскаленных углей.
    А потом с сосредоточенным выражением Дал погрузил руку в саму жаровню, зачерпнув оранжево-красные уголья, словно то были не более чем простые камушки.
    Я поймал себя на том, что затаил дыхание, и осторожно выдохнул, опасаясь нарушить его концентрацию.
    — Но как?!
    — Это имена, — твердо ответил Дал и вынул руку из огня. Рука была измазана белой золой, но при этом цела и невредима. — Имена отображают истинное понимание сути предмета, а когда ты постигаешь суть, ты обретаешь власть над тем, что постиг.
    — Но огонь же не предмет! — возразил я. — Это просто химическая реакция с выделением избыточного тепла. Это же…
    Я запнулся и умолк.
    Элкса Дал вздохнул, и мне показалось, будто он вот-вот все объяснит. Но вместо этого он только рассмеялся и беспомощно пожал плечами.
    — Ну не могу я этого объяснить, мозгов не хватит. Спросите у Элодина. Это он утверждает, будто понимает такие вещи. А я так, я просто тут работаю.
    * * *
    После занятий у Дала я отправился за реку, в Имре. В трактире, где остановилась Денна, я ее не нашел, а потому побрел в «Эолиан», хотя и знал, что ее там быть не может, потому что еще рано.
    В зале было не больше десятка человек, однако у дальнего конца стойки я увидел знакомое лицо. Граф Трепе беседовал со Станчионом. Он помахал мне, и я подошел к ним.
    — Квоут, мальчик мой! — восторженно воскликнул Трепе. — Тыщу лет тебя не видел!
    — Ну, у нас, по ту сторону реки, был жуткий кавардак, — ответил я, ставя на пол футляр с лютней.
    Станчион смерил меня взглядом.
    — По тебе заметно, — откровенно сказал он. — Бледный ты какой-то. Тебе надо побольше мяса кушать. Или высыпаться получше.
    Он указал на ближайший табурет.
    — А пока присаживайся, налью тебе кружечку медеглина.
    — Буду очень признателен! — сказал я, забираясь на табурет. Очень было приятно присесть — ноги все еще сильно болели.
    — Если тебе надо отъесться и отоспаться, — вкрадчиво предложил Трепе, — приезжай ко мне в поместье на ужин! Обещаю великолепную трапезу и такую скучную беседу, что ты можешь спокойно проспать ее с начала до конца, и ничего при этом не потеряешь!
    Он умоляюще взглянул на меня.
    — Ну же, Квоут! Как еще тебя уговаривать? Народу будет немного, никак не больше десяти человек. Я так давно мечтаю представить тебя своим гостям!
    Я взял кружку с медеглином и посмотрел на Трепе. Его бархатная куртка была ярко-синей, и замшевые сапожки были выкрашены в тот же цвет. Я никак не мог явиться к нему на званый ужин в поношенной дорожной одежде, а другой у меня не было.
    Трепе был совершенно не склонен кичиться роскошью и богатством, и все-таки он был аристократ до мозга костей. Ему, вероятно, в голову не приходило, что у меня просто нет приличной одежды. И я его в этом не винил. Большинство студентов в Университете были более или менее богатыми людьми. Как бы они иначе оплачивали обучение?
    Правду сказать, я бы очень даже не отказался от вкусного ужина и возможности завязать знакомство с местной знатью. Поболтать за бокалом вина, хотя бы отчасти исправить урон, который нанес моей репутации Амброз, может быть, привлечь внимание потенциального покровителя…
    Но, увы, плата за вход была мне не по карману. Более или менее приличный костюм обошелся бы мне по меньшей мере в полтора таланта, даже если купить его у старьевщика. Провожают, конечно, по уму, а не по одежке, но, чтобы тебя встретили как следует, одежка должна быть достойной.
    Станчион, сидевший за спиной у Трепе, энергично закивал — соглашайся, мол!
    — Я бы с удовольствием поужинал у вас, — сказал я Трепе. — И когда-нибудь непременно приму ваше приглашение, честное слово. Дайте вот только с университетскими делами разберусь малость.
    — Великолепно! — просиял Трепе. — Что ж, ловлю тебя на слове. И чур, не увиливать! Я отыщу тебе покровителя, мальчик мой. Хорошего покровителя. Клянусь честью!
    Станчион одобрительно кивнул у него за спиной.
    Я улыбнулся им обоим и отхлебнул еще медеглина и мельком взглянул на лестницу, ведущую на второй ярус.
    Станчион перехватил мой взгляд.
    — Нету ее, — виновато сказал он. — Уже пару дней не появлялась.
    Несколько человек вошли в «Эолиан» и крикнули что-то на илльском. Станчион помахал им и встал.
    — Долг зовет! — сказал он и пошел встречать гостей.
    — Кстати, насчет покровителей, — сказал я Трепе. — Я хотел бы узнать, что вы думаете об одной истории. Но только, — я понизил голос, — хотелось бы, чтобы это осталось между нами.
    Глаза Трепе сверкнули любопытством, он подвинулся ближе ко мне.
    Я отхлебнул еще медеглина, собираясь с мыслями. Напиток подействовал на меня быстрее, чем я рассчитывал. Но оно и к лучшему: это притупило боль от многочисленных ушибов.
    — Я так понимаю, что вы знаете всех возможных покровителей на сто километров в округе.
    Трепе пожал плечами, не пытаясь изображать ложную скромность.
    — Если не всех, то многих. Всех, кто относится к этому всерьез. И как минимум всех, у кого водятся деньги.
    — У меня есть знакомая, — сказал я. — Начинающий музыкант. Природный дар, но почти необученная. И некий человек обратился к ней, предлагая помощь и со временем постоянное покровительство…
    Я замялся, не зная, как объяснить остальное.
    Трепе кивнул.
    — И ты хочешь знать, можно ли на него положиться, — сказал он. — Разумный вопрос. Некоторым людям кажется, будто покровитель имеет право не только на музыку. Если нужны примеры, спроси у него, — он указал на Сганчиона, — про те времена, когда сюда приезжала отдыхать герцогиня Самиста.
    Он издал смешок, похожий на стон, и протер глаза.
    — Кошмарная была баба, клянусь малыми богами!
    — Это-то меня и тревожит, — сказал я. — Я не знаю, насколько ему можно доверять.
    — Ну, хочешь, я разузнаю, — сказал Трепе. — Как его имя?
    — В том-то и дело, — объяснил я. — Я не знаю его имени. Думаю, что и она тоже.
    Услышав это, Трепе нахмурился.
    — Как это так — имени не знает?
    — Он ей назвался, — ответил я, — но она не уверена, что это настоящее имя. По всей видимости, он дорожит своим инкогнито и строго-настрого велел ей никому о нем не рассказывать. Они каждый раз встречаются в разных местах. И никогда на публике. Иногда он не появляется месяцами.
    Я взглянул на Трепе.
    — Что вы на это скажете?
    — Ну-у, я бы сказал, что ситуация далеко не идеальная, — сказал Трепе. В его тоне отчетливо звучало неодобрение. — Все говорит за то, что этот господин, возможно, никакой не покровитель. Больше похоже, что он рассчитывает воспользоваться твоей подружкой.
    Я угрюмо кивнул.
    — Вот и мне так кажется.
    — Но, с другой стороны, — продолжал Трепе, — действительно, бывает, что покровители предпочитают действовать втайне. Найдут талантливого новичка и потихоньку от всех взращивают его, а потом — раз! — он взмахнул рукой, — как по волшебству, откуда ни возьмись, представляют публике блестящего музыканта.
    Трепе тепло улыбнулся мне.
    — Я же думал, что ты как раз один из таких сюрпризов, — признался он. — Ты явился из ниоткуда и сразу заработал себе дудочки. Я так и предположил, что кто-то прятал тебя в дальнем поместье до тех пор, пока ты не был готов предстать перед публикой во всем великолепии.
    — Мне такое и в голову не приходило, — сказал я.
    — Бывает, бывает, — сказал Трепе. — Однако странные места встреч и то, что она не знает его имени…
    Он хмуро покачал головой.
    — Это как минимум некрасиво. Либо этот господин забавляется, изображая из себя благородного разбойника, либо с ним и впрямь не все чисто.
    Трепе призадумался, барабаня пальцами по стойке.
    — Скажи своей знакомой, пусть поостережется и не теряет головы. Когда покровитель пытается воспользоваться своей властью над женщиной, это всегда ужасно. Это подлость! Но я знавал людей, которые лишь притворялись покровителями, чтобы завоевать доверие дамы.
    Он нахмурился.
    — Тогда дело плохо…
    * * *
    Я был на полпути к Университету, впереди как раз показался Каменный мост, как вдруг ощутил в руке неприятный покалывающий жар. Поначалу я решил, что это болит дважды зашитая рана — она весь день чесалась и саднила.
    Но жар не утихал — напротив, он распространился по руке и на левую сторону грудной клетки. Меня прошиб пот, как будто от лихорадки.
    Я скинул плащ, подставив грудь холодному воздуху и принялся расстегивать рубашку. Осенний ветерок освежил меня, я стал обмахиваться плащом. Однако жар становился все сильнее. Мне сделалось больно, как будто грудь обварили кипятком.
    По счастью, этот участок дороги шел параллельно ручью, текущему к реке Омети. Поскольку ничего лучшего в голову не пришло, я скинул сапоги, снял с плеча лютню и сиганул в воду.
    От ледяной воды перехватило дыхание, однако же она остудила мою пылающую кожу. Я сидел в воде, стараясь не выглядеть круглым идиотом, когда мимо, держась за руки, прошла молодая парочка — они изо всех сил старались не обращать на меня внимания.
    Странный жар бродил по всему телу, как будто в меня вселился огонь, норовящий вырваться наружу. Началось с левого бока, потом перекинулось на ноги, потом снова вернулось в левую руку. Когда жар охватил голову, я нырнул.
    Несколько минут спустя все закончилось, и я выбрался на берег. Дрожа с головы до ног, я закутался в плащ, радуясь, что на дороге теперь никого нет. Потом, поскольку больше ничего не оставалось, я вскинул на плечо футляр с лютней и побрел домой, в Университет. С меня ручьями лила вода. Мне было очень страшно.

    ГЛАВА 23
    НАЧАЛА

    — Я говорил с Молой, — сказал я, тасуя карты. — Она ответила, что это все воображение, и выставила меня за дверь.
    — Ну да, могу себе представить, каково тебе! — заметил Сим.
    Я поднял голову, удивленный несвойственной ему горечью, но не успел я спросить, в чем дело, как Вилем перехватил мой взгляд и помотал головой, предупреждая, чтобы я ни о чем не спрашивал. Зная Сима, я предположил, что речь идет об очередном быстром и мучительном разрыве после очередного скоротечного и мучительного романа.
    Так что я промолчал и снова раздал карты для воздухов. Мы убивали время в ожидании, пока трактир заполнится — был вечер поверженья, и я собирался играть у Анкера.
    — А ты как думаешь, в чем дело? — спросил Вилем.
    Я колебался, опасаясь, что, если высказать свои страхи вслух, это каким-то образом заставит их осуществиться.
    — Ну, может, я подвергся воздействию какого-то вещества в артной…
    Вил взглянул на меня.
    — Например?
    — Ну, мы работаем с разными опасными соединениями, — сказал я. — Они проникают в организм через кожу и медленно убивают тебя восемнадцатью разными способами.
    Я вспомнил тот день, когда у меня лопнуло тентеново стекло. О той единственной капельке транспортирующего средства, которое попало мне на рубашку. Капелька была крохотная, чуть больше шляпки гвоздя. Я был абсолютно уверен, что кожи она не коснулась…
    — Надеюсь, что дело не в этом. Но что это еще может быть — просто не представляю.
    — Это могут быть отдаленные последствия коринкового боба, — угрюмо заметил Сим. — Амброз не такой уж хороший алхимик. А, насколько я понимаю, один из основных ингредиентов там свинец. Если он изготовил его самостоятельно, возможно, какие-то латентные начала до сих пор оказывают воздействие на твой организм. Ты сегодня не ел или не пил чего-нибудь необычного?
    Я поразмыслил.
    — Ну, медеглина выпил в «Эолиане», довольно много, — признался я.
    — Да от этой дряни кого хочешь скрутит! — мрачно сказал Вилем.
    — Мне медеглин нравится, — сказал Сим. — Но он сам по себе практически панацея. В нем множество сложных компонентов. Никакой алхимии, однако же в нем есть и мускатный орех, и тимьян, и гвоздика — десятки различных специй. Быть может, одна из них и привела в действие какие-то свободные начала, блуждающие в твоем организме.
    — Ну, замечательно! — буркнул я. — И как же мне теперь от этого избавиться?
    Сим беспомощно развел руками.
    — Так я и думал, — сказал я. — Но все-таки это звучит лучше, чем отравление металлами!
    Симмону удалось взять четыре взятки подряд — ему выпал удачный расклад, и он умело им воспользовался, — и к концу партии он уже опять улыбался. Сим не умел подолгу оставаться мрачным.
    Вилем собрал карты, и я встал из-за стола.
    — Спой про то, как пьяная корова сбила масло! — попросил Сим.
    Я невольно улыбнулся.
    — Ну, может, потом, — сказал я, взял свой футляр с лютней, который с каждым днем выглядел все более жалким, и прошел поближе к камину под разрозненные аплодисменты завсегдатаев. Мне потребовалось немало времени, чтобы открыть футляр, — пришлось откручивать медную проволочку, которой я до сих пор пользовался вместо пряжки.
    Следующие два часа я играл. Я спел «Горшок с медным дном», «Ветку сирени», «Лоханку тети Эмме». Слушатели гоготали, хлопали, свистели. Я играл песню за песней и чувствовал, как заботы мало-помалу оставляют меня. Музыка всегда была для меня лучшим лекарством от мрачного настроения. Я пел, и мне казалось, что даже мои ушибы болят все меньше.
    А потом я ощутил озноб, как будто из каминной трубы у меня за спиной внезапно потянуло сквозняком. Я преодолел дрожь и допел последний куплет «Яблочной наливки», которую сыграл под конец, поддавшись уговорам Сима. Прозвучал последний аккорд, мне похлопали, и трактир мало-помалу снова заполнился шумом бесед.
    Я оглянулся на камин, но нет: огонь пылал как ни в чем не бывало и сквозняком ниоткуда не тянуло. Я встал и отошел от камина, думая, что небольшая прогулка разгонит кровь и согреет меня. Но, сделав несколько шагов, я понял, что дело не в этом. Холод пробирал меня до костей. Я бросился обратно к камину и протянул руки к огню.
    Рядом со мной появились Вил и Сим.
    — Что случилось? — спросил Сим. — У тебя такой вид, словно ты болен!
    — Да, похоже на то, — ответил я, стискивая зубы, чтобы не стучать ими. — Скажи Анкеру, что я приболел и больше сегодня петь не буду. Потом зажги свечу от этого огня и отнеси ее ко мне в комнату.
    Я поднял голову, увидел их озабоченные лица.
    — Вил, не мог бы ты помочь мне уйти отсюда? Не хотелось бы устраивать тут спектакль.
    Вилем кивнул и подал мне руку. Я оперся на нее и сосредоточился на том, чтобы не трястись, пока мы пробирались к лестнице. Особого внимания на нас никто не обращал. Я, видимо, выглядел просто пьяным. Руки у меня онемели и отяжелели. Губы заледенели.
    Поднявшись до первой лестничной площадки, я больше не мог сдерживать дрожь. Идти я все еще мог, однако крупные мышцы ног сводило на каждом шагу.
    Вил остановился.
    — Нет, тебе надо медику.
    Голос его звучал как обычно, но силъдийский акцент сделался заметнее, и он принялся пропускать слова. Верный признак того, что он всерьез встревожен.
    Я решительно мотнул головой и подался вперед, давая понять, что ему придется либо помочь мне подняться наверх, либо позволить мне упасть. Вилем обхватил меня за талию и наполовину довел, наполовину донес меня до моей комнаты.
    Оказавшись в своей каморке, я плюхнулся на кровать. Вил закутал меня одеялом.
    В коридоре послышались шаги, в дверь осторожно заглянул Сим. В руке у него был огарок свечи, второй рукой он прикрывал пламя, чтобы оно не потухло.
    — Вот, принес. А зачем она тебе?
    — Поставь сюда, — я указал на столик у кровати. — От камина зажег?
    Глаза у Сима сделались испуганные.
    — Ой, твои губы! — сказал он. — Что-то мне не нравится, какого они цвета!
    Я оторвал тонкую щепку от плохо оструганной ножки столика и вонзил ее в тыльную сторону кисти. Из ранки выползла капля крови, и я как следует вымочил в ней щепку.
    — Дверь закрой! — сказал я.
    — Ты этого не сделаешь, если это то, что я думаю! — твердо сказал Сим.
    Я воткнул щепку в размякший воск свечки рядом с горящим фитилем. Сперва она зашипела, потом ее окутало пламенем. Я пробормотал два связывания, одно за другим, медленно и размеренно, чтобы мои онемевшие губы выговаривали слова достаточно четко.
    — Ты что делаешь?! — осведомился Сим. — Зажариться решил?!
    Я не ответил, и он шагнул вперед, собираясь опрокинуть свечу.
    Вил перехватил его руку.
    — У него руки как лед, — тихо сказал он. — Ему холодно. Очень холодно.
    Глаза Сима испуганно забегали. Он отступил назад.
    — Ну, ты это… осторожнее…
    Но я уже не слушал его. Я зажмурился и связал пламя свечи с пламенем камина внизу. Потом аккуратно установил вторую связь, между кровью на щепке и кровью в моем теле. Это было почти то же самое, что я сделал тогда с каплей вина в «Эолиане». Ну, с той очевидной разницей, что мне совсем не хотелось, чтобы моя кровь закипела.
    Поначалу я ощутил лишь легкое дуновение тепла, чего было совершенно недостаточно. Я сосредоточился сильнее и почувствовал, как все тело расслабилось от прилива теплоты. Я сидел с закрытыми глазами, полностью сконцентрировавшись на связываниях, пока не смог несколько раз как следует глубоко вздохнуть, без дрожи и судорог.
    Я открыл глаза и увидел, что друзья выжидающе смотрят на меня. Я улыбнулся им.
    — Все в порядке.
    Однако не успел я это сказать, как меня прошиб пот. Мне вдруг сделалось слишком тепло, прямо до тошноты. Я разорвал обе связи с той поспешностью, с какой отдергиваешь руку от раскаленной печки.
    Я еще несколько раз глубоко вздохнул, потом встал на ноги и подошел к окну. Распахнув его, я навалился на подоконник, наслаждаясь прохладным осенним воздухом, который пах палой листвой и надвигающимся дождем.
    Надолго воцарилось молчание.
    — Это выглядело как заклинательский озноб, — сказал Симмон. — Причем очень сильный.
    — Это и был озноб, — сказал я.
    — Может, твое тело просто утратило способность к терморегуляции? — спросил Вилем.
    — Терморегуляции, — машинально поправил его Сим.
    — Ага, и ожог через всю грудь — тоже от терморегуляции, — сказал я.
    — Ожог? — переспросил Сим, склонив голову набок.
    Я уже был мокрым от пота, так что был только рад случаю расстегнуть рубашку и стащить ее через голову. Рука от локтя до плеча и большая часть груди были багрового цвета, на моей бледной коже это особенно бросалось в глаза.
    — Мола сказала, что это просто раздражение, а я нервничаю по пустякам, как бабка старая. Но до того, как я прыгнул в реку, этого не было.
    Симмон наклонился, чтобы разглядеть ожог поближе.
    — Я все-таки думаю, что это освобожденные начала, — сказал он. — Они иногда странные вещи с человеком творят. Вон у нас в прошлой четверти один э'лир напортачил с разделением. Так он почти два оборота не мог ни уснуть, ни взгляд сфокусировать.
    Вилем плюхнулся на стул.
    — Отчего человеку может сделаться холодно, потом жарко, потом опять холодно?
    Сим натянуто улыбнулся.
    — Звучит как загадка.
    — Терпеть не могу загадок! — сказал я и протянул руку за рубашкой. Потом вскрикнул и схватился за обнаженный бицепс своей левой руки. Из-под пальцев выступила кровь.
    Сим вскочил на ноги и принялся лихорадочно озираться, явно не зная, что делать.
    Меня как будто пырнули невидимым ножом.
    — Господь! Почернелый! Проклятье! — выдавил я сквозь стиснутые зубы. Потом оторвал руку от плеча и увидел, что на нем непонятно откуда появилась маленькая круглая ранка.
    Симмон был в ужасе, глаза у него расширились, он зажимал рот обеими руками. Он сказал что-то, но я был слишком занят тем, чтобы сосредоточиться, и не слушал. К тому же я и так знал, что он говорит: «Злоупотребление магией». Ну конечно. Это было именно оно. Злоупотребление магией. Малефиций. По-простому — наведение порчи. Кто-то стремился меня погубить.
    Я укрылся в «каменном сердце» и призвал на помощь весь свой алар.
    Однако мой неведомый противник даром времени не терял. Я ощутил острую боль в груди, рядом с плечом. Кожа на этот раз осталась неповрежденной, но я увидел, как под ней расплывается темный синяк.
    Я усилил свой алар, и следующий укол показался мне не болезненней щипка. Тогда я поспешно разделил свой разум натрое и две части полностью занял поддержанием оберегающего меня алара.
    И только тогда осмелился перевести дух.
    — Все в порядке.
    Симмон издал смешок, переросший в рыдание. Он так и стоял, прикрывая рот ладонями.
    — Ну как ты можешь так говорить? — с ужасом спросил он.
    Я посмотрел на себя. Сквозь пальцы по-прежнему сочилась кровь, стекающая по руке.
    — Да нет, правда, — сказал я ему. — Честное слово, Сим.
    — Но это же малефиций! — сказал он. — Так просто не делают!
    Я присел на кровать, зажимая рану.
    — Думаю, мы видим перед собой вполне убедительное доказательство противного.
    Вилем тоже сел.
    — Я согласен с Симмоном. Я бы в это ни за что не поверил.
    Он сердито взмахнул рукой.
    — В наше время арканисты так не делают! Это же безумие!
    Он посмотрел на меня.
    — Ты чего скалишься?
    — От облегчения, — честно ответил я. — А то я боялся, что кадмием потравился или подхватил какую-то заразу. А меня, значит, просто кто-то пытается убить!
    — Но как такое может быть? — спросил Симмон. — Я не с точки зрения морали, но как кто-то мог завладеть твоей кровью или волосами?
    Вилем посмотрел на Симмона.
    — А что ты сделал с бинтами после того, как зашил его рану?
    — Сжег, конечно! — обиделся Сим. — Что я, дурак, что ли?
    Вил сделал успокаивающий жест.
    — Я просто рассматриваю все возможные варианты. Медику, вероятно, тоже стоит исключить. Они очень внимательны к таким вещам.
    Симмон встал.
    — Надо кому-то рассказать!
    Он посмотрел на Вилема.
    — Как ты думаешь, Джеймисон в это время еще у себя?
    — Сим, — сказал я, — давай обождем, а?
    — Обождем? — спросил Симмон. — Зачем?
    — У меня же нет никаких доказательств, кроме этих повреждений, — сказал я. — А это значит, что кому-то в медике придется меня осмотреть. А тогда…
    Я, не переставая зажимать рану на руке, подвигал перевязанным локтем.
    — Я подозрительно похож на человека, который третьего дня свалился с крыши!
    Сим плюхнулся обратно на кровать.
    — А что, только три дня прошло, да?
    Я кивнул.
    — Меня же вышибут. И еще у Молы будут неприятности из-за того, что она не упомянула о моих травмах. Магистр Арвил такого не прощает. Еще, чего доброго, и вы двое окажетесь замешаны. Только этого мне не хватало!
    Мы помолчали. Единственным звуком был доносившийся снизу гам из общего зала.
    — Имеет ли смысл обсуждать, чьих рук это дело? — спросил Сим.
    — Амброзовых, — сказал я. — Снова Амброз! Думаю, он нашел следы моей крови на куске черепицы. Мне давно следовало об этом подумать.
    — А откуда он может знать, что это твоя кровь? — спросил Симмон.
    — Да потому, что я его ненавижу! — с горечью бросил я. — Конечно, он знает, что это был я!
    Вил покачал головой.
    — Нет. Это на него не похоже.
    — Не похоже?! — переспросил Симмон. — Да ведь он же заставил ту женщину подсунуть Квоуту коринковый боб! Это ничем не лучше яда! И он же в прошлой четверти нанял тех головорезов, что напали на Квоута в переулке.
    — Я о чем и говорю, — сказал Вилем. — Амброз сам ничего Квоуту не делает. Он устраивает так, чтобы с ним что-то сделали другие. Он нашел женщину, которая подсунула боб. Он заплатил громилам, чтобы тебя пырнули ножом. И я не думаю, что хотя бы это он сделал самолично. Бьюсь об заклад, он заставил это сделать кого-то другого.
    — Без разницы! — сказал я. — Мы же знаем, что за этим стоит он.
    Вилем нахмурился.
    — Ты мыслишь нелогично. Дело не в том, что Амброз не гад. Он, конечно, гад. Но он умный гад. Он тщательно дистанцируется от всего, что творит.
    Сим задумался.
    — А знаешь, Вил в чем-то прав. Вон, когда тебя наняли музыкантом в «Лошадь и четверку», он не стал сам покупать этот трактир, чтобы выгнать тебя. Он заставил это сделать зятя барона Петре. А он тут как бы и ни при чем.
    — Так ведь и тут он как бы ни при чем, — возразил я. — В этом весь смысл симпатии. Это непрямое воздействие.
    Вил снова покачал головой.
    — Если тебя прирежут в глухом проулке, все будут шокированы. Но такое случается сплошь и рядом. А если ты прилюдно рухнешь на пол и начнешь истекать кровью из-за малефиция? Все придут в ужас. Магистры отменят занятия. Богатые купцы и аристократы прослышат об этом и заберут из Университета своих детей. Сюда явятся констебли из Имре…
    Симмон потер лоб и задумчиво уставился в потолок. Потом кивнул, отвечая своим мыслям, сначала медленно, потом решительно.
    — Да, это разумно, — сказал он. — Если бы Амброз обнаружил следы крови, он скорее передал бы их Джеймисону и потребовал установить личность вора. Ему ни к чему было бы обращаться в медику, чтобы оттуда сообщали о подозрительных травмах, и так далее.
    — Амброзу нравится мстить, — угрюмо заметил я. — Он вполне мог и спрятать кровь от Джеймисона. Оставить ее себе.
    Вилем замотал головой.
    Сим вздохнул.
    — Вил прав. Симпатистов на свете не так много, и все знают, что у Амброза на тебя зуб. Он слишком осторожен, чтобы так поступить. Это сразу навело бы на его след.
    — А кроме того, — добавил Вилем, — сколько дней уже прошло с тех пор? Неужто ты и впрямь думаешь, что Амброз стал бы выжидать так долго, чтобы ткнуть тебя носом?
    — Ну да, вы в чем-то правы, — нехотя признал я. — На него это не похоже.
    Но я-то знал, что это наверняка Амброз. Нутром чуял. Как ни странно, мне почти хотелось, чтобы это был он. Это бы настолько упростило дело!
    Но если тебе чего-то хочется, это еще не значит, что так оно и есть. Я вздохнул и заставил себя обдумать ситуацию логически.
    — Да, с его стороны это было бы безрассудством, — признал я наконец. — А он не из тех, кто любит марать ручки.
    Я вздохнул.
    — Ну ладно. Замечательно. Мало мне одного человека, который пытается сломать мне жизнь!
    — Но кто же это может быть? — спросил Симмон. — Ведь с волосами обычный человек такое провернуть не сможет, верно?
    — Элкса Дал, наверно, мог бы, — сказал я. — Или Килвин.
    — Думаю, разумно будет предположить, — сухо возразил Вилем, — что никто из магистров тебя извести не пытается.
    — Значит, это должен быть кто-то, у кого есть его кровь, — сказал Сим.
    — Я знаю человека, у которого есть моя кровь, — сказал я, стараясь не обращать внимание на сосущую пустоту в животе. — Но не думаю, что это может быть ее рук дело.
    Вил с Симом обернулись ко мне, и я сразу пожалел, что не промолчал.
    — Откуда у нее может быть твоя кровь? — спросил Сим.
    Я заколебался, но сообразил, что теперь уже что-то скрывать бесполезно.
    — В начале этой четверти я занял денег у Деви.
    Они отреагировали совсем не так, как я ожидал. То есть никак не отреагировали.
    — А кто такая Деви? — спросил Симмон.
    Я немного расслабился. Может, они о ней и не слышали. Это бы многое упростило.
    — Она гелет, живет за рекой, — объяснил я.
    — Ну хорошо, — сказал Симмон, — а кто такая гелет?
    — Помнишь, мы ходили смотреть «Призрака и гусятницу»? — спросил я. — Ну вот, Кетлер был гелет.
    — А-а, медный ястреб! — протянул Сим. Его лицо просветлело от радости, что он понял, потом снова помрачнело, когда он сообразил, что это означает. — А я и не знал, что тут водятся подобные люди.
    — Подобные люди водятся везде, — ответил я. — Без них жизнь бы остановилась.
    — Постой-ка! — внезапно сказал Вилем, вскинув руку. — Так ты сказал, твою…
    Он запнулся, припоминая подходящее слово на атуранском.
    — Твою заимодавицу… твоего гатессора… ее зовут Деви?!
    Он произнес ее имя с сильным сильдийским акцентом, так что оно прозвучало почти как «Дэвид».
    Я кивнул. Примерно такой реакции я и ожидал.
    — Господи! — ахнул Симмон. — Ты ведь имеешь в виду Деви-Демоницу, да?
    Я вздохнул.
    — Значит, вы о ней все-таки слышали.
    — Слышали? — чуть ли не взвизгнул Сим. — Да ее вышибли во время моей первой четверти! Очень впечатляющая была история.
    Вилем же просто закрыл глаза и покачал головой, словно не мог смотреть на такого идиота, как я.
    Сим воздел руки к небесам.
    — Ее выгнали за малефиций! Чем ты думал?!
    — Да нет, — возразил Вилем. — Выгнали ее за «неподобающее поведение». Малефиций остался недоказанным.
    — Вообще-то я не думаю, что это она, — сказал я. — На самом деле она довольно славная. Доброжелательная. А кроме того, я брал всего шесть талантов, и срок уплаты еще не наступил. У нее нет никаких причин так поступать.
    Вилем пристально посмотрел на меня в упор.
    — Просто чтобы рассмотреть все возможные варианты, — медленно произнес он. — Не мог бы ты оказать мне любезность?
    Я кивнул.
    — Вспомни ваши последние несколько разговоров с ней, — сказал Вилем. — Не спеша перебери их слово за словом и проверь, не могло ли быть так, что ты сделал или сказал нечто, что ее оскорбило или расстроило.
    Я принялся вспоминать наш последний разговор, мысленно прокручивая его в голове.
    — Ее интересовали некие сведения, которые я отказался ей предоставить.
    — Насколько они ее интересовали? — спросил Вилем медленно и терпеливо, словно разговаривал со слабоумным ребенком.
    — Более или менее, — ответил я.
    — «Более или менее» не указывает на степень заинтересованности.
    Я вздохнул.
    — Ну хорошо. Они ее очень сильно интересовали. До того интересовали, что…
    Я осекся.
    Вилем многозначительно вскинул бровь.
    — Ну? И что ты вот только что вспомнил?
    Я замялся.
    — Ну, кажется, она еще предлагала переспать с ней…
    Вилем спокойно кивнул, как будто ожидал чего-то в этом духе.
    — И как же ты ответил на это щедрое предложение молодой особы?
    Я почувствовал, как щеки у меня вспыхнули.
    — Ну, я… я вроде как проигнорировал его.
    Вилем закрыл глаза. На лице у него отразились глубокая усталость и смятение.
    — Это же куда хуже Амброза! — воскликнул Сим, хватаясь за голову. — Деви не приходится опасаться магистров, она вообще ничего не боится! А говорят, она способна поддерживать восьмичастное связывание. Восьмичастное!
    — Я был в безвыходном положении! — сварливо возразил я. — У меня не было ничего, что можно было бы отдать в залог. Ну да, признаю, это была не лучшая идея. Когда все это закончится, можем устроить симпозиум по вопросу о том, какой я дурак. А теперь можно мы просто пойдем дальше, а?
    И я умоляюще посмотрел на них.
    Вилем протер глаза и устало кивнул.
    Симмон попытался скрыть испуг, но ему это плохо удалось. Он судорожно сглотнул.
    — Ну, хорошо, ладно. И что же нам делать?
    — В данный момент не имеет особого значения, кто именно это устроил, — сказал я, осторожно проверяя, перестала ли идти кровь из руки. Кровь остановилась, и я отлепил окровавленную ладонь от раны. — Я собираюсь принять некоторые меры предосторожности.
    Я махнул рукой.
    — А вы двое убирайтесь спать!
    Сим потер лоб и хмыкнул.
    — Тело Господне, ну и противный же ты иногда бываешь! А вдруг тебя снова атакуют?
    — Ну, это ведь уже случалось дважды за то время, пока мы тут сидим! — беспечно ответил я. — Вот, немножко щиплется.
    Я улыбнулся, глядя на него.
    — Да все со мной в порядке, Сим. Честное слово. Я ведь не случайно стал лучшим дуэлистом в группе Элксы Дала. Мне ничто не угрожает.
    — Пока ты не уснешь! — вмешался Вилем. Его темные глаза смотрели очень серьезно.
    Улыбка так и застыла на моем лице.
    — Пока я не усну… — повторил я. — Да, конечно…
    Вилем встал и демонстративно отряхнулся.
    — Короче. Ты пока умойся и прими свои меры предосторожности.
    Он пристально взглянул на меня.
    — Я так понимаю, нам с юным Симмоном следует ждать лучшего дуэлиста Элксы Дала у меня в комнате?
    Я смущенно покраснел.
    — Ну… ну да. Я был бы вам очень признателен…
    Вил отвесил мне преувеличенно любезный поклон, отворил дверь и вышел в коридор.
    Сим к этому времени уже широко улыбался.
    — Значит, договорились! Только рубашку надеть не забудь. Я готов сидеть с тобой всю ночь, как с младенцем в коликах, но я отказываюсь это делать, если ты собираешься спать голым!
    * * *
    Когда Вил с Симом ушли, я выбрался в окно и отправился в путь по крышам. Рубашку я оставил дома: я был весь в крови и не хотел ее испортить. Я доверился темной ночи и позднему часу, надеясь, что никто не заметит, как я бегаю по крышам Университета полуголый и окровавленный.
    Защититься от симпатии довольно просто, если знаешь, что делаешь. Когда кто-то пытался сжечь меня, ранить или вытянуть все тепло из моего тела, пока я не умру от переохлаждения, все это было простое, примитивное приложение сил, так что и противостоять ему было несложно. Теперь, когда я понимал, что происходит, и держался настороже, я мог считать себя в безопасности.
    Меня больше тревожило то, что противник, который меня атакует, может разочароваться и предпринять что-нибудь еще. Например, определить мое местонахождение и организовать нападение без применения магии, которое одним усилием воли уже не отразишь.
    Наведение порчи — это, конечно, ужасно, однако громила с острым ножом убьет вас вдесятеро быстрее малефиция, если поймает в темном проулке. А если ты имеешь возможность отслеживать каждое движение человека, имея в распоряжении его кровь, застать его врасплох проще простого.
    Поэтому я и шагал сейчас по крышам. Я намеревался набрать горсть палых листьев, пометить их своей кровью и выпустить в Чертоге Ветра. Я уже использовал эту уловку прежде.
    Но, перемахнув через узкую улочку, я увидел, как в тучах сверкнула молния, и почувствовал в воздухе запах дождя. Надвигалась гроза. Мало того что ливень прибьет палую листву, не давая ей разлетаться, он еще и кровь с нее смоет…
    Я стоял на крыше, чувствуя себя так, словно из меня вышибли все двенадцать цветов ада. Это вызвало неприятные воспоминания о годах, проведенных в Тарбеане. Я постоял, глядя на отдаленные молнии и борясь с этим чувством. Я заставил себя вспомнить, что я уже не беспомощный голодный мальчишка, которым был когда-то.
    За спиной у меня раздался слабый звук, похожий на барабанную дробь, — кто-то шагал по железной крыше. Я напрягся, потом успокоился, услышав голос Аури:
    — Квоут!
    Я посмотрел направо и увидел метрах в трех от себя ее легкую фигурку. Луна скрылась за облаками, но я по голосу понял, что она улыбается, когда она сказала:
    — А я увидела, как ты бежишь поверх всего!
    Я развернулся к ней, радуясь, что сейчас так темно. Мне не хотелось думать, как может отреагировать Аури, увидев меня полуобнаженным и перемазанным кровью.
    — Привет, Аури, — сказал я. — Смотри, гроза собирается. Не стоит тебе бегать поверх всего нынче ночью.
    Она склонила головку набок.
    — Ты же бегаешь! — возразила она.
    Я вздохнул.
    — Я-то да. Но я…
    По небу огромным пауком расползлась молния, осветив все кругом на целую секунду. Ослепила меня своей вспышкой и угасла.
    — Аури! — окликнул я, боясь, что мой вид ее спугнул.
    Сверкнула другая молния, и я увидел, что Аури подступила ближе. Она указала на меня пальцем и расплылась в улыбке.
    — Ты как один из амир! — сказала она. — Квоут — один из киридов!
    Я посмотрел на себя и, когда сверкнула следующая молния, понял, что она имеет в виду. Мои кисти и предплечья были разрисованы засохшими струйками крови оттого, что я пытался зажимать свою рану. Эти ручейки крови действительно были похожи на татуировки, которыми некогда амир украшали членов ордена, принадлежащих к высшему рангу.
    Это упоминание так меня поразило, что я забыл главное, что знал об Аури. Я забыл об осторожности и задал ей вопрос:
    — Аури, откуда ты знаешь о киридах?
    Ответа не было. Когда сверкнула новая молния, я увидел, что стою один на опустевшей крыше, под неумолимым небом.

    ГЛАВА 24
    ПЕРЕЗВОНЫ

    Я стоял на крыше, над головой сверкала гроза, на душе у меня было тяжко. Мне хотелось догнать Аури и извиниться, но я знал, что это бесполезно. Если задать лишний вопрос, она всегда убегала, а уж когда Аури убегала, она исчезала стремительно, как кролик в норе. В Подовсе была тысяча мест, куда она могла спрятаться. Найти ее было невозможно.
    К тому же у меня было важное дело. Возможно, мой враг прямо сейчас пытается меня выследить. Мне было попросту некогда.
    Путь по крышам занял у меня почти час. Вспышки молний, то и дело озарявшие крыши, скорее мешали, чем помогали: после каждой вспышки я надолго терял способность видеть в темноте. И тем не менее в конце концов я кое-как дохромал до крыши главного здания, где обычно встречался с Аури.
    Я с трудом спустился по яблоне в закрытый дворик и уже собирался окликнуть ее через тяжелую металлическую решетку, ведущую в Подовсе, но тут заметил, что в тени ближайших кустов кто-то шевельнулся.
    Я вгляделся в темноту, не различая ничего, кроме смутного силуэта.
    — Аури? — осторожно спросил я.
    — Я не люблю рассказывать, — тихо ответила она. В голосе у нее звучали слезы. Из всех ужасов, что я пережил за последние пару дней, это, бесспорно, было хуже всего.
    — Аури, прости меня, пожалуйста! — сказал я. — Я больше не буду расспрашивать! Честное слово.
    Из кустов раздался всхлип. Сердце у меня застыло, и от него откололся кусочек.
    — А что ты делала поверх всего нынче ночью? — спросил я. Я знал, что об этом спрашивать можно. Я уже много раз спрашивал.
    — На молнии смотрела, — ответила она и шмыгнула носом. — Я видела молнию, похожую на дерево!
    — И что было в молнии? — мягко спросил я.
    — Термическая ионизация, — ответила Аури. И, помолчав, добавила: — А еще — речной лед. И взмах кошачьего хвоста.
    — Жалко, что я ее не видел, — сказал я.
    — А ты что делал поверх всего? — она помолчала, и я услышал негромкий, икающий смешок: — Такой сумасшедший и почти голый?
    Мое сердце мало-помалу начало оттаивать.
    — Я ищу, куда спрятать свою кровь, — сказал я.
    — Обычно люди носят ее внутри, — сказала она. — Так проще.
    — Я и хочу, чтобы ее большая часть осталась внутри, — объяснил я. — Но я боюсь, что меня ищут.
    — А-а! — сказала Аури, как будто сразу все поняла. Я увидел, как ее фигурка, чуть более темная, шевельнулась и встала на фоне тени. — Тогда пошли со мной, в Перезвоны.
    — По-моему, Перезвонов я еще не видел, — сказал я. — Ты меня туда уже водила?
    Она шевельнулась — возможно, покачала головой.
    — Это мои личные покои.
    Я услышал металлический лязг, шорох, и за открытой решеткой вспыхнул голубовато-зеленый огонек. Я спустился вниз и очутился в подземном ходе рядом с ней.
    При свете сделалось видно, что лицо у нее в разводах — вероятно, оттого, что она размазывала слезы руками. Я впервые видел Аури грязной. Глаза у нее сделались темнее обычного, и нос покраснел.
    Аури шмыгнула носом и потерла чумазое личико.
    — В каком ты ужасном виде, — очень серьезно сказала она.
    Я посмотрел на свои окровавленные руки и грудь.
    — Ну да, — согласился я.
    Тут она улыбнулась нежной, но смелой улыбкой.
    — На этот раз я не так уж далеко убежала! — сказала она, гордо выпятив подбородок.
    — Я так рад! — сказал я. — Ты извини, пожалуйста.
    — Нет! — она коротко и твердо тряхнула головой. — Ты мой кирид, это выше любых упреков.
    Она коснулась пальцем центра моей окровавленной груди.
    — Иваре эним эуге.
    * * *
    Аури повела меня через лабиринт подземных ходов, который представляло собой Подовсе. Мы спускались все ниже — через Скачки, мимо Сверченья. Потом миновали несколько извилистых коридоров и снова начали спускаться, по каменной винтовой лестнице, которой я никогда прежде не видел.
    Вскоре я почувствовал запах сырого камня и услышал низкий гул текущей воды. Время от времени до меня доносилось то бряканье стекла о камень, то более мелодичный звон стекла о стекло.
    Ступенек через пятьдесят широкая винтовая лестница исчезла в широком бурлящем водоеме. «Интересно, — подумал я, — глубоко ли под воду уходят эти ступеньки?»
    Тут не пахло ни гнилью, ни затхлостью. Вода была свежая, чистая, и я видел мелкие волны, расходящиеся от лестницы в темноту, туда, куда не достигал свет наших светильников. Я снова услышал стеклянный звон и увидел две бутылки, которые крутились и подпрыгивали в водовороте, отплывая то в одну сторону, то в другую. Потом одна ушла под воду и больше не всплыла.
    На латунной подставке для факела, вделанной в стену, висел джутовый мешок. Аури сунула в него руку и достала тяжелую бутылку, заткнутую пробкой, — в такой бутылке, должно быть, когда-то хранилось бредонское пиво.
    Она протянула бутылку мне.
    — Они исчезают на час. Или на минуту. Иногда на несколько дней. Иногда они вообще не всплывают.
    Она достала из мешка еще одну бутылку.
    — Лучше запускать не меньше четырех сразу. Тогда, с точки зрения статистической вероятности, как минимум две все время будут оставаться на поверхности.
    Я кивнул, вытянул нитку из растрепанного мешка и вымочил ее в крови, которая покрывала мою руку. Откупорил бутылку и бросил нитку внутрь.
    — И волосы тоже, — сказала Аури.
    Я вырвал у себя несколько волосков и просунул их в горлышко бутылки. Потом загнал поглубже пробку и пустил бутылку в плавание. Она глубоко погрузилась в воду и поплыла, беспорядочно кружа.
    Аури протянула мне вторую бутылку, и мы повторили все сначала. Когда в водовороте заколыхалась четвертая бутылка, Аури кивнула и деловито отряхнула ладошки друг об друга.
    — Ну во-от, — протянула она с несказанным удовлетворением. — Все хорошо. Теперь нам ничто не угрожает.
    * * *
    Несколько часов спустя отмытый, перевязанный и куда менее голый, чем прежде, я явился в комнату Вилема в гнездах. В ту ночь, и в течение многих следующих ночей, Вил с Симом по очереди дежурили надо мной, пока я спал, храня меня своим аларом. Это были друзья, лучшие из друзей, такие, о каких мечтает любой, но каких не достоин никто, уж тем более я.

    ГЛАВА 25
    ПРОТИВОЗАКОННОЕ ПОЗНАНИЕ

    Что бы там ни думали Вил с Симом, а я все же не верил, что это Деви наводит на меня порчу. Я, конечно, болезненно сознавал, что ничего не понимаю в женщинах, и все же она всегда относилась ко мне дружелюбно. Временами даже бывала добра ко мне.
    Конечно, репутация у нее была мрачная. Но кому, как не мне, было знать, как стремительно горстка пустых слухов может разрастись до нелепых сказок!
    Мне представлялось куда более вероятным, что мой неведомый враг — просто какой-то обиженный студент, которого злит мое стремительное продвижение в аркануме. У большинства студентов уходили годы на то, чтобы достичь звания ре'лара, а я получил его, не успев проучиться три четверти. А может быть, это человек, который ненавидит всех эдема руэ. Мне не раз доставалось только за принадлежность к этому сословию.
    В определенном смысле то, кто именно является источником нападений, было даже не важно. Важнее было найти способ с ними покончить. Не могу же я требовать, чтобы Вил с Симом оберегали меня по гроб жизни!
    Нужен был более надежный выход. Мне требовалось добыть грэм.
    Грэм — это чрезвычайно остроумный артефакт, изобретенный специально на случай подобных неприятностей. Это своеобразный симпатический доспех, который мешает другим людям создать связывание с вашим телом. Я не знал, как он работает, но знал, что он существует. И знал, где узнать, как его сделать.
    * * *
    Килвин поднял голову, видя, что я приближаюсь к его кабинету. Я с облегчением увидел, что его стеклодувная печурка погашена.
    — Я так понимаю, с вами все в порядке, ре'лар Квоут? — осведомился он, не вставая из-за рабочего стола. В одной руке у него было большое полушарие из стекла, в другой — алмазный резец.
    — Все в порядке, магистр Килвин, — соврал я.
    — Ну что, обдумали вы свой следующий проект? — спросил он. — Не приснилось ли вам что-нибудь интересное?
    — На самом деле, магистр Килвин, я искал схему грэма. Но почему-то я не нашел ее нигде — ни в библиотеке, ни в справочниках.
    Килвин посмотрел на меня с любопытством.
    — А для чего вам, собственно, понадобился грэм, а, ре'лар Квоут? Или вы не доверяете своим товарищам по аркануму?
    Не понимая, шутит он или говорит серьезно, я решил обойтись без лишних объяснений.
    — Нам на симпатии для продолжающих рассказывали про плюхи. И я подумал, что, если грэм позволяет обезвреживать связи, основанные на сродстве…
    Килвин хмыкнул себе в бороду.
    — А, нагнал-таки Дал на вас страху! Это хорошо. И да, вы правы, грэм может защитить от последствий плюхи…
    Его темные сильдийские глаза сделались серьезными.
    — До некоторой степени. Однако мне кажется, что разумный студент скорее предпочел бы намотать на ус полученные сведения и избегать плюх благодаря должной осмотрительности и вниманию.
    — Я так и собираюсь сделать, магистр Килвин, — ответил я. — И все же мне кажется, что иметь грэм было бы полезно.
    — Отчасти это правда, — признался Килвин, оглаживая лохматую бороду. — Однако со всем этим ремонтом и выполнением осенних заказов у нас недостает рабочих рук.
    Он указал на окно, выходящее в мастерскую.
    — Я не могу отрывать людей от работы ради такого заказа. А даже если бы и мог, остается вопрос цены. Тут требуется тонкая работа и золото для отделки…
    — Магистр Килвин, я предпочел бы сделать его сам.
    Килвин покачал головой.
    — Схемы грэма не случайно нет в справочниках. Вы недостаточно опытны, чтобы изготовить его самостоятельно. Когда работаешь с сигалдри и собственной кровью, нужно быть чрезвычайно осмотрительным.
    Я открыл было рот, но Килвин перебил меня:
    — А главное, сигалдри, необходимая для подобного устройства, может быть доверена только студенту, достигшему уровня эл'те. Руны крови и кости обладают слишком мощным потенциалом, использовать их неправильно чересчур опасно.
    Его тон дал мне понять, что спорить тут бесполезно, поэтому я только пожал плечами, как будто мне было все равно.
    — Ну и ладно, магистр Килвин. У меня есть и другие проекты, будет чем заняться!
    Килвин широко улыбнулся мне.
    — Я в этом не сомневался, ре'лар Квоут! Жду не дождусь, что же вы мне такое изготовите.
    Тут меня осенило:
    — Магистр Килвин, а можно мне для этого воспользоваться одной из отдельных мастерских? Я предпочел бы, чтобы мне не заглядывали через плечо во время работы.
    Услышав это, Килвин вскинул брови.
    — Теперь мне вдвойне любопытно!
    Он положил на стол стеклянную половинку шара, поднялся на ноги и выдвинул ящик стола.
    — Одна из тех мастерских, что на первом этаже, вас устроит? Или у вас что-нибудь может взорваться? Тогда я дам вам мастерскую на третьем. Там холоднее, но крыша лучше приспособлена для таких дел.
    Я внимательно посмотрел на него — может, он издевается?
    — Да нет, магистр Килвин, вполне подойдет мастерская на первом. Только мне понадобится небольшая плавильная печь и свободное пространство, чтобы было чем дышать.
    Килвин что-то пробормотал себе под нос и достал ключ.
    — И глубоко вы дышать собираетесь? В двадцать седьмой мастерской сто семьдесят квадратных метров.
    — Ну, этого точно хватит, — сказал я. — И, возможно, мне потребуется разрешение на использование драгоценных металлов из хранения.
    Килвин хмыкнул и кивнул, протягивая мне ключ.
    — Я позабочусь об этом, ре'лар Квоут. С нетерпением буду ждать, чтобы увидеть, что же вы такое придумали.
    * * *
    То, что нужная мне схема оказалась секретной, было крайне неприятно. Но всегда ведь есть другой способ раздобыть информацию, и всегда есть люди, которые знают больше, чем им положено.
    Вот, например, Манет. Я не сомневался, что он-то знает, как изготовить грэм. Э'лиром он был только по названию, это было известно всем. Но вряд ли Манет согласится поделиться этой информацией со мной вопреки воле Килвина. Университет был домом Манета в течение тридцати лет, и он, вероятно, был единственным студентом, который страшился исключения больше, чем я.
    Значит, выбор у меня был ограничен. Я никак не мог придумать способ добыть схему самостоятельно, разве что до посинения рыться в архивах. Так что, тщетно поломав голову в поисках лучшего решения, я отправился в «Сноп и ячмень».
    «Сноп» был одним из самых сомнительных кабаков на этом берегу реки. Трактир «У Анкера», например, вовсе не был убогим, просто непритязательным. Там было чисто, но цветами не благоухало, и он был недорогим, не будучи дешевкой. К Анкеру ходили поесть, выпить, послушать музыку, временами завязать дружескую потасовку…
    «Сноп» был несколькими ступеньками ниже. Там было грязновато, музыкой там особо не интересовались, а потасовки оказывались забавными только для одного из участников.
    Не поймите меня неправильно: «Сноп» был куда лучше многих тарбеанских кабаков. Но это был худший кабак, который можно было найти так близко к Университету. Поэтому, как ни убог он был, там все же имелись деревянные полы и стекла в окнах. А если вы напивались до потери сознания и, очнувшись, обнаруживали пропажу кошелька, вы могли утешиться тем, что вас хотя бы не прирезали и даже сапоги не сперли.
    Поскольку было еще довольно рано, в общем зале народу было наперечет. Я обрадовался, увидев сидящего в глубине Слита. Вообще-то я не был с ним знаком, но кто он такой — я знал. Был наслышан.
    Слит был один из тех редкостных, незаменимых людей, которые умеют устраивать дела. Судя по тому, что я о нем слышал, он с перерывами учился в Университете последние десять лет.
    Он разговаривал с человеком, который явно нервничал, и мне хватило ума не вмешиваться. Так что я взял два полпива и принялся ждать, делая вид, что просто зашел выпить.
    Слит был хорош собой, темноволос и темноглаз. Бородки он не носил, но я сразу решил, что он как минимум наполовину сильдиец. Каждый его жест был исполнен властности. Он двигался так, словно управлял всем вокруг.
    На самом деле меня бы это не удивило. Вполне возможно, что «Сноп» и впрямь принадлежал ему. Такие люди, как Слит, без денег не сидят.
    Наконец Слит и встревоженный молодой человек явно о чем-то договорились. Слит дружески улыбнулся, когда они обменивались рукопожатиями, и на прощание похлопал молодого человека по плечу.
    Я немного выждал, потом подошел к его столику. Подойдя ближе, я обратил внимание, что столик стоит немного в стороне от прочих. Не так чтобы очень далеко, но так, чтобы подслушать его было затруднительно.
    Когда я подошел, Слит посмотрел на меня.
    — Я хотел узнать, нельзя ли с вами поговорить, — сказал я.
    Он широким жестом указал на свободный стул.
    — Вот это сюрприз! — сказал он.
    — Отчего же?
    — Умные люди меня нечасто навещают. Я имею дело с неудачниками.
    Он посмотрел на кружки.
    — Это обе ваши?
    — Хотите, берите одну себе, хотите, обе. Но из этой я уже пил, — я кивнул на ту, что держал в правой руке.
    Он с опаской глянул на кружки, потом расплылся в широкой белозубой улыбке и отхлебнул из левой.
    — Судя по тому, что я о вас знаю, вы не из тех, кто способен отравить собеседника.
    — Я смотрю, вам обо мне немало известно, — заметил я.
    Он пожал плечами — так небрежно, что я заподозрил, что он нарочно практиковался.
    — Я обо всех немало знаю, — сказал он. — Но о вас — больше, чем о прочих.
    — Отчего же?
    Слит подался вперед, облокотился о стол и заговорил доверительным тоном:
    — Вы представляете себе, насколько скучен средний студент? Половина из них — просто богатенькие туристы, которым в целом плевать на учебу.
    Он закатил глаза и сделал такой жест, словно отбрасывал что-то через плечо.
    — Вторая половина — унылые книжные черви, которые так долго мечтали попасть сюда, что теперь дышать не могут от счастья. Они ходят на цыпочках, смиренные как священники. И приходят в ужас, если кто-нибудь из магистров неодобрительно глянет в их сторону.
    Он пренебрежительно фыркнул и откинулся на спинку стула.
    — Достаточно будет сказать, что вы — как глоток свежего воздуха. Все говорят…
    Он запнулся и снова отработанным жестом пожал плечами.
    — Ну, впрочем, вы и сами знаете.
    — Вообще-то нет, — признался я. — Так что же обо мне говорят?
    Слит одарил меня ослепительной улыбкой.
    — Ах да, в этом-то и проблема, верно? Решительно все знают репутацию человека, кроме него самого. Большинство людей это нимало не волнует. Но кое-кто из нас работает над собственной репутацией. Я свою строил буквально по кирпичику. Это очень полезный инструмент.
    Он лукаво взглянул на меня.
    — Я думаю, вы понимаете, что я имею в виду.
    Я позволил себе улыбнуться.
    — Быть может.
    — Ну так что же говорят обо мне? Расскажите, и я отвечу вам тем же!
    — Ну, — сказал я, — вы можете достать что угодно.
    Потом добавил:
    — Не болтливы, но берете дорого.
    Он рассерженно замахал руками.
    — Это все пустые слова! Подробности — вот скелет любой истории! Давайте подробности!
    Я поразмыслил.
    — Мне рассказывали, что в прошлой четверти вы сумели продать несколько бутылок «регим игнаул нератум». Уже после пожара в мастерской Килвина, когда, казалось бы, все запасы были уничтожены.
    Слит кивнул. Лицо его было непроницаемым.
    — Рассказывают, что вы сумели передать послание в Эмлин, отцу Вейане, хотя город был в осаде.
    Он снова кивнул.
    — Вы добыли молоденькой проститутке, работающей в «Пуговках», комплект документов, удостоверяющих, что она дальняя родственница баронета Гамре, что позволило ей без лишних хлопот выйти замуж за некоего молодого аристократа.
    Слит улыбнулся.
    — Этим делом я горжусь!
    — Когда вы были э'лиром, — продолжал я, — вас отстранили от обучения на две четверти по обвинению в «противозаконном познании». Два года спустя вас оштрафовали и временно отстранили от обучения за «неправильное использование университетского оборудования в тигельной». Еще я слышал, что Джеймисону известно, чем вы занимаетесь, но ему хорошо платят за то, чтобы он смотрел на это сквозь пальцы. Кстати, последнему я не верю.
    — Разумно, — небрежно сказал Слит. — Я тоже.
    — Несмотря на всю вашу бурную деятельность, у вас всего однажды были неприятности с железным законом, — продолжал я. — Из-за контрабандной доставки запретных веществ, верно?
    Слит закатил глаза.
    — А знаете, что самое обидное? Вот уж тут-то я был как раз ни при чем! Ребята Хеффрона заплатили констеблю, чтобы сфабриковать хоть какие-то доказательства. И всего через два дня обвинения были с меня сняты.
    Он насупился.
    — Хотя магистрам на это было плевать. Их больше всего тревожило то, что я, видите ли, мараю доброе имя Университета! — с горечью сказал он. — После этого мне втрое повысили плату за обучение!
    Я решил зайти немного дальше.
    — Несколько месяцев назад вы отравили венитазином юную графскую дочку и дали ей противоядие только после того, как она отписала вам самое большое из владений, которое ей предстоит унаследовать. А потом обставили все таким образом, как будто она продула его вам, играя в фаро по-крупному.
    На это он приподнял бровь.
    — А почему я так сделал, не говорят?
    — Да нет, — ответил я. — Я так понимаю, она попыталась вас надуть, не выплатив вам какой-то долг.
    — Отчасти это правда, — сказал он. — Хотя на самом деле все было несколько сложнее. И это не был венитазин. Это было бы крайне неблагоразумно!
    Он сделал обиженное лицо и раздраженно отряхнул рукав.
    — Что-нибудь еще?
    Я призадумался, пытаясь решить, хочу ли я получить подтверждение каких-нибудь своих давних подозрений.
    — Ну, разве что то, что в прошлой четверти вы свели Амброза Джакиса с двумя людьми, которые известны тем, что убивают за деньги.
    Лицо у Слита осталось бесстрастным, поза спокойной и расслабленной. Однако же я заметил, что плечи у него чуть заметно напряглись. Когда я смотрю достаточно пристально, от меня ускользает очень и очень немногое.
    — Вот как, значит? И такое говорят?
    Я пожал плечами в ответ куда искуснее самого Слита. Я умел пожимать плечами настолько непринужденно, что даже кошка бы обзавидовалась.
    — Я же музыкант. Я три вечера в неделю играю в многолюдном трактире. Там и не такого наслушаешься.
    Я взял свою кружку.
    — А обо мне вам что рассказывали?
    — Ну, разумеется, то же самое, что знают все. Вы убедили магистров принять вас в Университет, хотя вы еще щенок, извините за откровенность. Потом, два дня спустя, вы опозорили магистра Хемме прямо у него на занятии, и это сошло вам с рук.
    — Не считая порки.
    — Не считая порки, — согласился он. — Во время которой вы даже ни разу не вскрикнули и крови считай что не было. Ни за что бы не поверил, если бы не несколько сотен свидетелей.
    — Да, мы собрали аншлаг, — согласился я. — Погода была самая подходящая для порки.
    — Я слышал, что за это некоторые особо впечатлительные господа называют вас Квоутом Бескровным, — сказал он. — Хотя, подозреваю, этим прозвищем вы обязаны еще и тому, что вы из эдема руэ, а это означает, что вы как нельзя более далеки от чистокровного аристократа.
    Я улыбнулся.
    — Думаю, верно и то и другое.
    Вид у него сделался задумчивый.
    — Еще я слышал, будто вы с магистром Элодином подрались в Гавани. На волю вырвались свирепые и ужасные магические силы, и в конце концов он одолел вас, сперва швырнув вас сквозь каменную стену, а потом сбросив с крыши здания.
    — А из-за чего мы подрались, не рассказывают? — поинтересовался я.
    Он только рукой махнул.
    — Ну, про это говорят всякое! Из-за оскорбления. Из-за недопонимания. Из-за того, что вы якобы пытались отобрать у него магию. Из-за того, что он якобы пытался отобрать у вас женщину. Обычная чушь.
    Слит потер лоб.
    — Что там еще? Вы сносно играете на лютне и надменны, как кошка, которую ушибли дверью. Вы хамоваты, остры на язык, не уважаете старших и более знатных, то есть практически всех окружающих, учитывая ваше низкое плутовское происхождение.
    Я ощутил, как гневный жар бросился мне в лицо и волной разлился по всему телу.
    — Я лучший музыкант, какого вам когда-нибудь доводилось видеть или доведется видеть впредь, хотя бы издали, — сказал я с деланым спокойствием. — И я эдема руэ до мозга костей. А это означает, что кровь у меня алая, а не голубая. Что я дышу свободно и хожу везде, куда несут меня ноги. Что я не припадаю к земле и не виляю хвостом, точно пес, при виде любых титулов. Да, с точки зрения людей, которые всю жизнь отрабатывали гибкость позвоночника, это и впрямь может показаться надменностью!
    Слит лениво улыбнулся в ответ, и я понял, что он нарочно меня поддел.
    — Еще вы вспыльчивы, об этом я тоже слышал. Ну, и уйму прочей подобной разнообразной ерунды. Про то, что вы спите не больше часа в день. Про то, что в жилах у вас течет демонская кровь. Про то, что вы умеете разговаривать с мертвыми…
    Я с любопытством подался вперед. Последнего слуха я про себя не распускал.
    — В самом деле? То есть как? Я беседую с духами или же про меня рассказывают, будто я выкапываю трупы?
    — С духами, я так понимаю, — ответил Слит. — Такого, чтобы вас обвиняли в ограблении могил, я еще не слышал.
    Я кивнул.
    — Что-нибудь еще?
    — Ну, разве что то, что в прошлой четверти вас подстерегли в переулке двое людей, которые убивают за деньги. И, хотя у них были ножи и они застали вас врасплох, одного вы ослепили, а второго избили до бесчувствия, призвав огонь и молнию, как Таборлин Великий.
    Мы долго смотрели друг на друга. Молчание было неловким.
    — Так это вы свели с ними Амброза? — спросил я, наконец.
    — Это нехороший вопрос, — напрямик ответил Слит. — Он предполагает, что я соглашаюсь обсуждать частные дела после того, как заключил сделку.
    Он посмотрел на меня в упор, ни на губах, ни в глазах у него не было ни следа улыбки.
    — И к тому же неужели вы предполагаете, будто я отвечу вам честно?
    Я нахмурился.
    — Однако же могу вам сказать, что из-за всех этих историй на подобную работу охотников теперь мало, — непринужденно сообщил Слит. — Хотя, надо сказать, на такую работу и спрос-то в здешних краях невелик. Мы тут все такие цивилизованные…
    — Хотя, конечно, не факт, что вы бы знали об этом, если бы даже нечто подобное и имело место.
    Слит снова улыбнулся.
    — Именно!
    Он подался вперед.
    — Ну все, довольно болтовни. Что именно вы ищете?
    — Мне нужна схема некоего артефакта.
    Он поставил локти на стол.
    — И?..
    — И она содержит руны, которые Килвин сообщает только тем, кто достиг ранга эл'те.
    Слит деловито кивнул.
    — И как скоро она вам нужна? Через несколько часов? Через несколько дней?
    Я подумал о Виле и Симе, которые ради меня не спят ночами.
    — Чем скорей, тем лучше.
    Слит сделался задумчив и долго смотрел вдаль.
    — Ну, это будет стоить немалых денег, и к тому же не могу гарантировать, что добуду ее точно в срок.
    Он снова посмотрел на меня.
    — Но, если вы попадетесь, самое меньшее, что вам грозит, — это «противозаконное познание».
    Я кивнул.
    — А вы знаете, что вам за это светит?
    — «За противозаконное познание арканума, не причинившее ущерба другим людям, — процитировал я, — виновный студент подвергается штрафу в размере не более двадцати талантов, либо порке кнутом, не более десяти ударов, либо отстранению от арканума, либо исключению из Универитета».
    — Меня лично оштрафовали на целых двадцать талантов и отстранили от обучения на две четверти, — угрюмо сказал Слит. — И это — всего лишь за алхимию ре'ларского уровня. За сведения уровня эл'те наказание будет более суровым.
    — Сколько? — спросил я.
    — При условии, что я добуду ее в течение нескольких дней…
    Он задумчиво посмотрел на потолок.
    — Тридцать талантов.
    Сердце у меня упало, но я не подал виду.
    — Торг уместен?
    Он снова сверкнул своей белозубой улыбкой.
    — Я беру еще и услугами, — сказал он. — Но за тридцать талантов это должна быть очень серьезная услуга.
    Он задумчиво взглянул на меня.
    — Быть может, мы и сумеем договориться на этот счет. Но должен предупредить: когда я потребую с вас услугу, она должна быть выполнена. Здесь уже никакой торг не уместен.
    Я спокойно кивнул, давая ему понять, что я все понял. Однако почувствовал, как нутро у меня скрутилось в холодный узел. Это была плохая идея. Я это задницей чуял.
    — У вас есть другие кредиторы? — спросил Слит. — И не вздумайте лгать, я об этом узнаю.
    — Я должен шесть талантов, — небрежно ответил я. — Их нужно вернуть до конца четверти.
    Он кивнул.
    — Насколько я понимаю, вряд ли вам удалось взять в долг у кого-нибудь из ростовщиков. Вы обращались к Хеффрону?
    Я покачал головой.
    — К Деви.
    Слит впервые за все время нашей беседы утратил самообладание, его обаятельная улыбка мгновенно испарилась.
    — Деви?
    Он подобрался, выпрямился, тело его внезапно напряглось.
    — Нет. Боюсь, мы не договоримся. Если бы у вас были наличные, тогда дело другое.
    Он покачал головой.
    — Нет, нет. Если Деви уже частично вами владеет…
    От его реакции я похолодел, но потом сообразил, что он просто набивает цену.
    — А что, если я позаимствую денег у вас, с тем чтобы рассчитаться с ней?
    Слит покачал головой, былая непринужденность отчасти вернулась к нему.
    — Это фактически браконьерство, — сказал он. — В настоящий момент Деви в вас заинтересована. Она в вас вложилась.
    Он отхлебнул пива и многозначительно кашлянул.
    — И она будет не в восторге, если кто-то попытается перехватить то, на что претендует она.
    Я приподнял бровь.
    — Боюсь, я напрасно доверился вашей репутации, — сказал я. — Разумеется, это было глупо с моей стороны.
    Его лицо нахмурилось.
    — Что вы имеете в виду?
    Я махнул рукой.
    — Прошу вас, будьте так добры, признайте, что я хотя бы вполовину настолько умен, как обо мне рассказывают! — сказал я. — Если вы не можете раздобыть то, что мне надо, просто так и скажите. И не будем тратить мое время, обсуждая цену того, что невозможно достать, или отделываясь надуманными предлогами!
    Слит, похоже, не знал, обидеться ему или нет.
    — И что же именно представляется вам надуманным?
    — Смотрите сами, — сказал я. — Вы готовы нарушить университетский устав, навлечь на свою голову гнев магистров, констеблей и железный закон Атура. И при этом у вас дрожат коленки из-за какой-то девчонки?
    Я фыркнул и повторил жест, который он сделал незадолго до этого: как будто смял что-то и выбросил через плечо.
    Он пристально посмотрел на меня, а потом расхохотался.
    — Да-да, именно так, — сказал он, утирая слезы, выступившие у него на глазах от смеха. — Очевидно, я тоже был обманут вашей репутацией. Если вам кажется, будто Деви — просто девчонка, вы далеко не столь умны, как я о вас думал.
    Слит посмотрел мне за спину, кивнул кому-то, кого я видеть не мог, и махнул рукой.
    — Ступайте, — сказал он. — Я веду дела с разумными людьми, которые соображают, как устроен мир. А на вас я только даром время трачу.
    Я весь ощетинился от злости, но заставил себя не показывать этого.
    — Еще мне нужен арбалет, — сказал я.
    Он покачал головой.
    — Нет, я же уже сказал. Взаймы не дам, услуг не приму.
    — Я могу предложить что-нибудь взамен.
    Он посмотрел на меня скептически.
    — И какой арбалет вам нужен?
    — Любой, — ответил я. — Не обязательно красивый. Главное, чтоб стрелял.
    — Восемь талантов, — сказал он.
    Я взглянул на него исподлобья.
    — Не оскорбляйте меня. Это же банальная контрабанда. Ставлю десять талантов против пенни, что арбалет вы можете раздобыть за пару часов. Если вы будете пытаться содрать с меня лишку, я просто пойду за реку и куплю арбалет у Хеффрона.
    — Ступайте, купите у Хеффрона, — сказал он, — и тогда вам придется тащить его сюда из Имре. Констебль будет в восторге.
    Я пожал плечами и отодвинул стул от стола, собираясь встать.
    — Три таланта пять йот, — сказал Слит. — Имейте в виду, он будет подержанный. И со стременем, а не с воротом.
    Я мысленно подсчитал.
    — Возьмете унцию серебра и катушку тонкой золотой проволоки? — спросил я, доставая их из кармана плаща.
    Темные глаза Слита слегка затуманились — он делал свои подсчеты.
    — Себе в убыток работаю!
    Он взял катушку блестящей проволоки и маленький слиток серебра.
    — За кожевенной мастерской Гримсома стоит дождевая кадка. Через пятнадцать минут арбалет будет за ней.
    Он смерил меня оскорбленным взглядом.
    — За пару часов? Нет, вы-таки меня не знаете!
    * * *
    Несколько часов спустя Фела вынырнула из-за архивных шкафов и застала меня у двери с четырьмя табличками. Не то чтобы я ее толкал. Так, слегка надавил. Просто проверял, правда ли она заперта. Да, она была заперта.
    — Я так понимаю, хранистам не рассказывают, что там за ней? — спросил я без особой надежды.
    — Ну, если даже и рассказывают, мне пока не говорили, — сказала Фела, подойдя к двери и проведя пальцами по буквам, выбитым в камне: «ВАЛАРИТАС».
    — Один раз я видела эту дверь во сне, — сказала Фела. — Как будто «Валаритас» — это древний, давно умерший король. И что за дверью — его гробница.
    — Ух ты! — сказал я. — Да, это лучше, чем мои сны про эту дверь.
    — А тебе что снилось? — спросила она.
    — Один раз мне приснилось, как будто сквозь замочные скважины пробивается свет, — сказал я. — Но в основном мне снится, что я просто стою, гляжу на нее и пытаюсь попасть внутрь.
    Я нахмурился, глядя на дверь.
    — Как будто меня недостаточно разочаровывает то, что я не могу туда попасть наяву! Мне еще и во сне приходится делать то же самое!
    Фела негромко рассмеялась в ответ, потом обернулась лицом ко мне.
    — Я получила твою записку, — сказала она. — Что это за исследовательский проект, на который ты так туманно намекаешь?
    — Давай-ка уйдем куда-нибудь, где можно поговорить наедине, — сказал я. — Это долгая история.
    Мы ушли в одну из читальных норок, я закрыл дверь и рассказал ей все с начала до конца, со всеми неприятными подробностями. Кто-то наводит на меня порчу. К магистрам я обратиться не могу, иначе может открыться, что именно я вломился в комнаты Амброза. Мне нужен грэм, чтобы защитить себя, но я не знаю нужных рун.