Патрик Ротфусс « СТРАХИ МУДРЕЦА » Книга 2

 


Патрик Ротфусс « СТРАХИ МУДРЕЦА » Книга 2






  • ГЛАВА 99
  • ГЛАВА 100
  • ГЛАВА 101
  • ГЛАВА 102
  • ГЛАВА 103
  • ГЛАВА 104
  • ГЛАВА 105
  • ГЛАВА 106
  • ГЛАВА 107
  • ГЛАВА 108
  • ГЛАВА 109
  • ГЛАВА 110
  • ГЛАВА 111
  • ГЛАВА 112
  • ГЛАВА 113
  • ГЛАВА 114
  • ГЛАВА 115
  • ГЛАВА 116
  • ГЛАВА 117
  • ГЛАВА 118
  • ГЛАВА 119
  • ГЛАВА 120
  • ГЛАВА 121
  • ГЛАВА 122
  • ГЛАВА 123
  • ГЛАВА 124
  • ГЛАВА 125
  • ГЛАВА 126
  • ГЛАВА 127
  • ГЛАВА 128
  • ГЛАВА 129
  • ГЛАВА 130
  • ГЛАВА 131
  • ГЛАВА 132
  • ГЛАВА 133
  • ГЛАВА 134
  • ГЛАВА 135
  • ГЛАВА 136
  • ГЛАВА 137
  • ГЛАВА 138
  • ГЛАВА 139
  • ГЛАВА 140
  • ГЛАВА 141
  • ГЛАВА 142
  • ГЛАВА 143
  • ГЛАВА 144
  • ГЛАВА 145
  • ГЛАВА 146
  • ГЛАВА 147
  • ГЛАВА 148
  • ГЛАВА 149
  • ГЛАВА 150
  • ГЛАВА 151
  • ГЛАВА 152
  • ЭПИЛОГ
  • Патрик Ротфусс
    СТРАХИ МУДРЕЦА
    Книга 2

    ГЛАВА 73
    КРОВЬ И ЧЕРНИЛА

    Теккам в «Теофании» называет тайны «мучительными сокровищами души». Он объясняет, что люди обычно неверно представляют себе, что такое тайны. К примеру, таинства и тайны — совсем не одно и то же. И ни таинства, ни тайны не имеют никакого отношения к малоизвестным фактам или забытым истинам. «Тайна же, — пишет Теккам, — есть подлинное знание, преднамеренно сокрытое».
    Философы веками обсасывали это определение. Они обсудили все его недостатки с точки зрения логики, все его пробелы, все исключения. Однако за все это время лучшего определения они так и не нашли. Пожалуй, это говорит нам куда больше, чем все их рассуждения вместе взятые.
    В одной из следующих глав, куда менее известной и не вызвавшей такого количества споров, Теккам уточняет, что тайны бывают двух видов. Существуют тайны уст и тайны сердца.
    Большинство тайн суть тайны уст. Слухи, сплетни, мелкие скандалы, сообщаемые шепотом на ухо. Эти тайны жаждут быть разглашенными. Тайна уст подобна камушку в башмаке. Поначалу его почти не замечаешь. Потом он начинает раздражать и под конец делается невыносим. Тайны уст становятся тем больше, чем дольше их хранишь, разбухают и давят изнутри на губы. Они рвутся на волю.
    Тайны сердца — дело иное. Это личные, болезненные тайны, и мы больше всего на свете стремимся сокрыть их от мира. Они не разбухают во рту, не просятся наружу. Они обитают в сердце, и чем дольше их хранишь, тем тяжелее они давят.
    Теккам утверждает, будто лучше иметь полный рот яда, нежели тайну сердца. Любой глупец, говорит он, способен выплюнуть яд, эти же мучительные сокровища мы заботливо бережем. Мы ежедневно давимся ими, загоняя их все глубже. И там они лежат, тяжелея и воспаляясь. Если дать им достаточно времени, они непременно раздавят сердце, в котором хранятся.
    Современные философы смеются над Теккамом, однако они не более чем стервятники, обдирающие остов великана. Что ни говори, а Теккам понимал, как устроен мир.
    * * *
    На следующий день после того, как я следил за Денной, она прислала мне записку, и я встретился с ней у входа в «Четыре свечки». За последние несколько оборотов мы встречались там десятки раз, но сегодня что-то изменилось. Сегодня на Денне было длинное элегантное платье, не многослойное, с высоким воротом, как требовала последняя мода, а облегающее, с открытыми плечами. Платье было темно-синее, и когда Денна делала шаг, в длинном разрезе мелькала обнаженная ножка.
    Ее футляр с арфой стоял, прислоненный к стене у нее за спиной, и в глазах застыло ожидание. Ее темные волосы блестели на солнце, ничем не украшенные, кроме трех тонких косичек, перевязанных синим шнурком. Денна была босиком, и ступни ее были вызеленены травой. Она улыбалась.
    — Готово! — воскликнула она. В ее голосе, точно дальний гром, рокотало возбуждение. — Ну, по крайней мере, достаточно готово, чтобы сыграть это тебе. Хочешь послушать?
    Я почувствовал в ее голосе нотки смущения.
    Поскольку оба мы работали на покровителей, которые ревниво хранили свои секреты, мы с Денной нечасто обсуждали свою работу. Демонстрировали друг другу перемазанные чернилами пальцы и жаловались на трудности, но все так, как бы между делом.
    — Еще бы! — воскликнул я. Денна взяла свою арфу и зашагала по улице. Я пошел рядом. — А твой покровитель не будет против?
    Денна пожала плечами — слишком небрежно.
    — Он говорит, пусть, мол, моя первая песня будет такой, чтобы люди пели ее и сто лет спустя. А стало быть, вряд ли он хочет, чтобы я вечно хранила ее в секрете!
    Она взглянула на меня искоса.
    — Пойдем куда-нибудь в уединенное место, и там я тебе ее спою. Если ты после этого не станешь распевать ее на крышах, думаю, все будет в порядке.
    Мы, не сговариваясь, повернули к западным воротам.
    — Я бы захватил лютню, — сказал я, — но я наконец нашел мастера по лютням, на которого можно положиться. Он обещал починить тот разболтавшийся колок.
    — Сегодня ты мне нужнее в качестве слушателя, — сказала Денна. — Будешь сидеть и восхищенно внимать. А завтра уже я буду смотреть на тебя, прослезившись от восхищения. И изумляться твоему искусству, остроумию и обаянию.
    Она перебросила арфу на другое плечо и улыбнулась мне.
    — Если, конечно, ты и их не сдал в починку.
    — Лично я за то, чтобы выступать дуэтом, — предложил я. — Арфа с лютней — сочетание редкое, но не неслыханное.
    — Эк ты изящно выразился! — она снова покосилась на меня. — Ну, я подумаю.
    Я, как и десять раз до того, подавил желание рассказать ей, что отобрал у Амброза ее кольцо. Мне хотелось рассказать ей всю историю с начала и до конца, со всеми своими ошибками и промахами. Однако я был практически уверен, что романтическое впечатление от моего поступка будет изрядно подпорчено концом истории, когда я заложил кольцо перед отъездом из Имре. Нет уж, подумал я, лучше пока сохранить это в тайне и сделать ей сюрприз, вручив ей само кольцо.
    — Так что бы ты сказала, — спросил я, — если бы твоим покровителем сделался сам маэр Алверон?
    Денна остановилась, обернулась и уставилась на меня.
    — Что?!
    — Ну, я сейчас у него в фаворе, — сказал я. — И он мне кое-чем обязан. А я знаю, что ты искала покровителя.
    — У меня есть покровитель, — твердо ответила Денна. — И я его сама себе нашла.
    — Да какой же это покровитель! — возразил я. — Где твое письмо о покровительстве? Может, твой мастер Ясень и обеспечивает тебе материальную поддержку, но ведь имя покровителя даже важнее денег! Это все равно что доспех. Все равно что ключ, открывающий…
    — Я прекрасно знаю, что такое покровитель! — перебила Денна.
    — Тогда ты знаешь, что твой покровитель тебя обделяет, — ответил я. — Например, будь твоим покровителем маэр, тогда, на той свадьбе, когда дело обернулось плохо, никто в этом паршивом городишке не решился бы на тебя даже голос повысить, не то что руку поднять. Имя маэра защитило бы тебя даже за полторы тысячи километров. Ты могла бы чувствовать себя в безопасности.
    — Покровитель может дать не только имя и деньги, но и нечто большее, — резко ответила Денна. — Я прекрасно себя чувствую, не прячась за чужим титулом, и, по правде говоря, рассержусь, если кто-нибудь вздумает обрядить меня в свои цвета. Мой покровитель дает мне другое. Он знает то, что нужно знать мне.
    Она раздраженно зыркнула на меня глазами, откидывая волосы на спину.
    — И я тебе все это уже говорила. Пока что он меня вполне устраивает.
    — Но отчего бы не использовать их обоих? — предложил я. — Маэра — на публике и твоего мастера Ясеня — втайне. Он наверняка не сможет ничего сказать против. Алверон, вероятно, мог бы даже разузнать для тебя, кто он такой, удостовериться, что он не пытается заманить тебя ложными…
    Денна взглянула на меня с ужасом.
    — Нет! Господи, нет, не надо!
    Она обернулась ко мне, лицо ее посуровело.
    — Обещай, что не станешь пытаться ничего о нем разузнать! Это может все погубить. Ты вообще единственный, кто о нем знает, я больше никому на свете не говорила, но он и так пришел бы в ярость, если бы узнал, что я сказала о нем хоть кому-то.
    Услышав это, я ощутил непонятный прилив гордости.
    — Ну, если ты предпочитаешь, чтобы я не…
    Денна остановилась и поставила на мостовую свой футляр с арфой, отозвавшийся гулким стуком. Ее лицо было убийственно серьезным.
    — Поклянись!
    Я бы, может, и не согласился, если бы не провел половину минувшей ночи, гоняясь за нею по городу в надежде выяснить именно это. А так я сначала подсматривал за ней, а потом еще и подслушивал… Поэтому сегодня я буквально обливался потом от сознания собственной вины.
    — Честное слово! — сказал я. И, видя, что она смотрит на меня по-прежнему встревоженно, добавил: — Ты что, мне не веришь? Хорошо, клянусь — если это тебя успокоит.
    — А чем именно ты клянешься? — спросила она, мало-помалу начиная по-прежнему улыбаться. — Что для тебя достаточно важно, чтобы это помешало тебе нарушить слово?
    — Своим именем и своей силой! — предложил я.
    — Кто бы ты ни был, — сухо возразила она, — ты все же не Таборлин Великий!
    — Своей правой рукой! — сказал я.
    — Только одной? — переспросила Денна. Ее тон мало-помалу снова становился игривым. Она взяла обе мои руки в свои и принялась их вертеть и осматривать, как будто приценивалась. — Левая мне нравится больше! — решила она. — Клянись левой!
    — Ну как же так — левой? — усомнился я. — Кто же левой рукой клянется?
    — Ну хорошо! — вздохнула она. — Клянись правой. Экий ты приверженец традиций!
    — Клянусь, что не стану пытаться узнать, кто твой покровитель, — с горечью начал я. — Клянусь в этом своим именем и своей силой. Клянусь своей левой рукой. Клянусь переменчивой луной.
    Денна смотрела на меня пристально, как будто не была уверена, не издеваюсь ли я.
    — Ну ладно! — сказала она, пожав плечами, и снова взяла арфу. — Считай, что ты меня успокоил.
    Мы пошли дальше, миновали западные ворота и очутились за городом. Наступившее между нами молчание затянулось, начиная становиться неловким.
    Озабоченный нарастающим напряжением, я ляпнул первое, что пришло мне в голову:
    — Ну что, не появились ли у тебя новые знакомые мужчины?
    Денна хохотнула.
    — Ой, ты сейчас говоришь совсем как мастер Ясень! Он все время об этом расспрашивает. Ему кажется, будто мои поклонники недостаточно хороши для меня.
    Я был с этим как нельзя более согласен, но решил, что говорить это вслух будет неразумно.
    — А про меня он что думает?
    — Чего? — растерянно переспросила Денна. — А-а! Про тебя он не знает. Зачем бы это ему?
    Я попытался небрежно пожать плечами, но, видно, вышло неубедительно, потому что она расхохоталась.
    — Бедный Квоут! Да я шучу. Я рассказываю ему только о тех, что бродят вокруг меня, пыхтя и принюхиваясь, словно собаки. А ты же не такой. Ты всегда был другим.
    — Да, я всегда особенно гордился тем, что не пыхчу и не принюхиваюсь!
    Денна дернула плечом и шутливо стукнула меня футляром арфы.
    — Ну ты же понимаешь, что я имею в виду! Они приходят и уходят, ничего особенного не теряя и не выигрывая. А ты — как золото под слоем пыли, гонимой ветром. Может, мастер Ясень и думает, будто имеет право знать все обо мне и о моих личных делах, — она слегка насупилась. — Но это не так. Положим, кое-что я ему открою, уж так и быть… Но на тебя, — она протянула руку и властно взяла меня за локоть, — сделка не распространяется! — сказала она почти свирепо. — Ты — мой. И только мой. Тобой я делиться не намерена.
    Мимолетное напряжение миновало, и мы, смеясь и болтая о пустяках, зашагали по широкому тракту, что вел из Северена на запад. Меньше чем в километре за последним пригородным трактиром росла тихая рощица, в центре которой гнездился одинокий высокий серовик. Мы нашли это место, когда собирали землянику, и с тех пор оно стало одним из наших излюбленных укрытий от городского шума и смрада.
    Денна села у основания серовика, прислонившись к нему спиной. Она достала из футляра арфу и поставила ее на колени. Юбка у нее задралась, обнажив ногу по самое дальше некуда. Денна посмотрела на меня, приподняла бровь и ухмыльнулась, словно точно знала, о чем я думаю.
    — Недурная арфа, — непринужденно заметил я.
    Она неизящно фыркнула.
    Я сел, где стоял, удобно развалившись в высокой прохладной траве. Выдернув несколько стебельков, я принялся рассеянно заплетать их в косичку.
    Честно говоря, мне было не по себе. Несмотря на то что в течение последнего времени мы немало времени проводили вместе, я еще никогда не слышал, чтобы Денна играла что-то своего сочинения. Петь вместе нам случалось, и я знал, что голос у нее — как мед по теплому хлебу. Я знал, что пальцы у нее уверенные и что у нее есть чувство ритма истинного музыканта…
    Однако написать песню — совсем не то же самое, что ее сыграть. А вдруг ее песня никуда не годится? И что я тогда ей скажу?
    Денна коснулась пальцами струн, и страхи мои отошли в тень. Мне почему-то всегда казалось чрезвычайно эротичным то, как женщина играет на арфе. Сначала она прошлась по всем струнам, от верхов к низам. Это звучало как перезвон колокольчиков, как журчание ручья по камням, как пение жаворонка в небе.
    Она остановилась, подтянула струну. Попробовала, подтянула еще. Взяла ноту на полтона выше, взяла аккорд, резко, потом плавно, потом обернулась ко мне, нервно разминая пальцы.
    — Ну что, готов?
    — Ты великолепна! — сказал я.
    Я увидел, как она слегка покраснела, потом откинула волосы на спину, чтобы скрыть свое смущение.
    — Дурак! Я же даже еще ничего не сыграла.
    — Ты все равно великолепна.
    — Цыц!
    Она взяла аккорд, дала ему утихнуть и негромко заиграла мелодию. В такт мелодии зазвучало вступление к песне. Меня удивило, что она выбрала такое традиционное начало. Удивило и порадовало. Старые пути всегда самые лучшие.
    Послушайте скорбную песню мою,
    Я вам о последнем герое спою,
    Про то, как спустилась коварная мгла,
    Про славного Ланре былые дела.

    Немногим такая отвага дана —
    Потеряно всё, жизнь, и честь, и жена,
    Но он непреклонно преследовал цель,
    Пошел против всех — и был предан в конце.

    (Стихи в переводе Вадима Ингвалла Барановского)
    Поначалу у меня захватило дух от ее голоса, потом — от ее музыки.
    Но после первых десяти строк я был ошеломлен совсем по другой причине. Она пела о падении Мир Тариниэля. О предательстве Ланре. Это была та самая история, что я слышал от Скарпи в Тарбеане.
    Но версия Денны была иной. В ее песне Ланре сделался трагической личностью, оклеветанным героем. Речи Селитоса оказались жестоки и безжалостны, Мир Тариниэль стал муравейником, не заслуживающим ничего, кроме очистительного пламени. Ланре был не предатель, но павший герой.
    Многое зависит от того, на чем ты остановишься. Ее песня кончалась на том моменте, когда Селитос проклял Ланре. Это был идеальный конец для трагедии. В ее истории Ланре был оболган, не понят. А Селитос стал тираном, чудовищным безумцем, который сам вырвал себе глаз от ярости, что Ланре сумел его провести. Все это было ужасно, мучительно несправедливо.
    И все же, несмотря на это, в песне были проблески красоты. Аккорды удачно подобраны. Слова красивые и запоминающиеся. Песня была очень свежа, и, хотя в ней хватало шероховатостей, я все же чувствовал ее очертания. Я видел, чем она может стать. Да, она будет влиять на умы. Люди будут петь ее и сто лет спустя.
    Да вы ее, наверно, слышали. Ее почти все слышали. В конце концов она дала ей название «Песнь о семи печалях». Да-да. Ее сложила Денна, и я был первым, кто слышал ее целиком, с начала до конца.
    Когда последние ноты растаяли в воздухе, Денна опустила руки, не желая встречаться со мной глазами.
    Я сидел на траве, молча и неподвижно.
    Вам это, должно быть, непонятно, — я объясню вам то, что знает всякий музыкант. Когда поешь новую песню — всегда нервничаешь. Нет, более того. Спеть новую песню — это серьезное испытание. Это все равно как впервые раздеться перед новой возлюбленной. Это деликатный момент.
    Надо было что-нибудь сказать. Сделать комплимент. Высказать мнение. Пошутить. Соврать что-нибудь. Все, что угодно, только не молчать.
    Но я не был бы так ошеломлен, даже если бы она написала гимн, восхваляющий герцога Гибеи. Это потрясение было чересчур велико для меня. Я чувствовал себя свежевыскобленным пергаментом, как будто каждая нота ее песни была ударом ножа, соскребающим слово за словом, пока я не остался пустым и бессловесным.
    Я тупо смотрел на свои руки. Они по-прежнему сжимали недоплетенный венок из зеленой травы, который я принялся было вязать, когда началась песня. Это была широкая, плоская косица, которая уже начала сворачиваться в кольцо.
    Не поднимая глаз, я услышал шелест юбок Денны — она шевельнулась. Надо было что-то сказать. Я и так уже молчал слишком долго. В воздухе повисло слишком долгое молчание.
    — Город назывался не Миринитель, — сказал я, глядя в землю. Это было не худшее, что я мог бы сказать. Но сказать следовало совсем не это.
    Пауза.
    — Что?
    — Не Миринитель, — повторил я. — Город, который сжег Ланре, назывался Мир Тариниэль. Ты извини, что я тебе это говорю. Менять имена — тяжелая работа. Размер полетит в каждом третьем куплете…
    Я сам удивился, как тихо я говорю, как плоско и безжизненно звучит мой собственный голос.
    Я услышал, как она изумленно ахнула.
    — Так ты уже слышал эту историю прежде?
    Я поднял взгляд на Денну. Она смотрела на меня горящими глазами. Я кивнул, по-прежнему чувствуя себя странно безжизненным. Пустым, точно выдолбленная тыква.
    — Отчего ты выбрала для песни именно эту тему? — спросил я.
    И этого тоже говорить не следовало. Мне до сих пор кажется, что, скажи я тогда именно то, что следовало, все обернулось бы иначе. Но даже теперь, после того как я размышлял об этом в течение многих лет, я не могу представить, что можно было сказать такого, чтобы все исправить.
    Ее возбуждение мало-помалу угасало.
    — Я нашла ее вариант в одной старой книге, когда занималась генеалогическими изысканиями по просьбе своего покровителя, — ответила она. — Ее почти никто не помнит, идеальный сюжет для песни. Вряд ли мир нуждается в новой истории про Орена Велсайтера. Я никогда не добьюсь цели, повторяя то, что уже перепевали по сто раз другие музыканты.
    Денна с любопытством взглянула на меня.
    — Я-то думала, что сумею удивить тебя чем-то новеньким. Ни за что бы не подумала, что ты слышал о Ланре.
    — Слышал, много лет назад, — оцепенело ответил я. — От старого сказителя в Тарбеане.
    — Ну и везучий же ты!.. — Денна в замешательстве покачала головой. — Мне-то пришлось собирать ее по кусочкам в сотне разных мест.
    Она сделала примирительный жест.
    — Точнее, нам с моим покровителем. Он мне помогал.
    — С твоим покровителем… — повторил я. Когда она упомянула его, я ощутил проблеск эмоций. При том, что я чувствовал себя абсолютно опустошенным, злоба разлилась по моему нутру на удивление стремительно, как будто во мне костер разожгли.
    Денна кивнула.
    — Он себя воображает кем-то вроде историка, — сказала она. — По-моему, он метит на место при дворе. Он будет не первым, кому удалось войти в милость, пролив свет на судьбу чьего-нибудь давно забытого героического предка. А может, он пытается найти героического предка самому себе… Это объяснило бы наши усиленные изыскания в старых генеалогиях.
    Она поколебалась, кусая губы.
    — По правде говоря, — сказала она, словно решившись сделать признание, — я сильно подозреваю, что песня эта предназначается для самого Алверона. Мастер Ясень намекал, что у него свои дела с маэром.
    Она озорно усмехнулась.
    — Кто знает? В тех кругах, где ты вращаешься, ты, быть может, уже встречался с моим покровителем, и даже не подозреваешь об этом.
    Я принялся лихорадочно перебирать сотни аристократов и придворных, с которыми встречался мимоходом за последний месяц, но мне было трудно сосредоточиться на их лицах. Пламя во мне разгоралось все сильнее и наконец охватило мою грудь целиком.
    — Но довольно об этом! — сказала Денна, нетерпеливо взмахнув руками. Она отодвинула арфу и уселась на траве, скрестив ноги. — Ты меня нарочно мучаешь. Скажи, что ты думаешь?
    Я смотрел на свои руки, рассеянно теребя плоскую косицу из зеленой травы, которую я сплел. Косица была гладкая и прохладная на ощупь. Я уже не помнил, как именно я собирался соединить ее концы в кольцо. Я слышал, как Денна говорит:
    — Я знаю, там еще есть шероховатости! — в ее голосе звучало нервозное возбуждение. — Придется исправить то название, о котором ты говорил, если ты точно уверен, что оно правильное. Начало немного корявое, а седьмая строчка вообще кошмарная, это я знаю. Надо будет еще расширить описания битв и его отношений с Лирой. И финал надо сделать менее рыхлым. Но в целом как она тебе?
    Когда она ее отшлифует, песня выйдет блестящая. Ничем не хуже той, которую могли бы написать мои родители. И от этого все выглядело еще ужаснее.
    Руки у меня тряслись, я сам удивился, как трудно оказалось сдержать дрожь. Я отвел от них взгляд и посмотрел на Денну. Ее возбуждение развеялось, когда она увидела мое лицо.
    — Тебе придется переделать не только название, — я старался, чтобы голос мой звучал ровно. — Ланре не был героем.
    Она смотрела на меня странно, словно не могла понять, шучу я или нет.
    — Что-что?
    — Все было не так, с начала до конца, — сказал я. — Ланре был чудовищем. Предателем. Песню надо переделать.
    Денна запрокинула голову и расхохоталась. Видя, что я не смеюсь вместе с ней, она озадаченно склонила голову набок.
    — Ты что, серьезно?
    Я кивнул.
    Лицо у Денны окаменело. Она сердито сощурила глаза и поджала губы.
    — Ты, верно, шутишь?
    Она молча пошевелила губами, потом покачала головой.
    — Нет, это совершенно немыслимо. Ведь если Ланре — не герой, вся история разваливается.
    — Тут речь не о том, хорошая это история или нет, — сказал я. — Речь о том, что было на самом деле, а что нет.
    — На самом деле? — она уставилась на меня, не веря своим ушам. — Да ведь это просто какая-то древняя сказка! Все названия в ней вымышленные. Все герои вымышленные. Ты с тем же успехом мог бы огорчиться, если бы я выдумала новый куплет для «Лудильщика да дубильщика»!
    Я почувствовал, как с моих губ рвутся слова, жаркие, как огонь в печи. Я судорожно проглотил их.
    — Некоторые истории — просто истории, — согласился я. — Но не эта. Ты тут ни при чем. Ты никак не могла…
    — Ну, спасибо! — ядовито отозвалась она. — Я тут, значит, ни при чем? Как это мило!
    — Ну ладно! — резко ответил я. — Раз так, то ты тоже виновата. Надо было провести более тщательные изыскания!
    — Да что ты можешь знать о моих изысканиях?! — осведомилась она. — Ты о них вообще представления не имеешь! Я объехала весь мир, раскапывая это предание по кусочкам!
    То же самое сделал и мой отец. Он начал писать песню о Ланре, но изыскания привели его к чандрианам. Он потратил годы, охотясь за полузабытыми преданиями и раскапывая смутные слухи. Он хотел рассказать в своей песне правду о них, и они убили всю мою труппу, чтобы положить этому конец.
    Я опустил глаза в траву и подумал о тайне, которую хранил так долго. Подумал о запахе крови и паленых волос. О ржавчине, о синем огне, об изломанных телах моих родителей. Как выразить нечто столь огромное и ужасное? С чего начать? Я чувствовал внутри себя тайну, огромную и тяжкую, как камень.
    — В той версии истории, что слышал я, — сказал я, коснувшись дальнего конца тайны, — Ланре сделался одним из чандриан. Ты бы поосторожнее. Некоторые истории опасны.
    Денна уставилась на меня.
    — Чандрианы?! — переспросила она. И расхохоталась. Нет, не своим обычным радостным смехом. Это был резкий, насмешливый хохот. — Ты что, маленький, что ли?
    Да, я прекрасно понимал, как по-детски это звучит. Я вспыхнул от стыда и внезапно вспотел всем телом. Открыв рот, чтобы заговорить, я почувствовал, как будто отворяю дверцу топки.
    — Ах, это я маленький, да? — бросил я. — Да что ты вообще понимаешь, ты, тупая…
    Я себе едва язык не откусил, чтобы не договорить то, что собирался сказать.
    — А ты, значит, все на свете понимаешь, да? — осведомилась Денна. — Ты же у нас в Университете учился, значит, мы, все остальные, по-твоему…
    — Прекрати искать повод для злости и выслушай меня! — рявкнул я. Слова хлынули из меня наружу расплавленным железом. — Ты выходишь из себя, как избалованная девчонка!
    — Не смей! — она ткнула в меня пальцем. — Не смей со мной говорить так, словно я безмозглая деревенская дурочка! Я много такого знаю, чему в вашем драгоценном Университете не учат! Мне ведомы многие тайны! И я не дура!
    — А ведешь себя как дура! — заорал я, срывая голос. — Ты даже не можешь заткнуться и выслушать меня! Я тебе помочь хочу!
    Денна сидела, отгородившись ледяным молчанием. Взгляд у нее сделался жесткий и непроницаемый.
    — Так вот в чем дело, да? — холодно сказала она. Ее пальцы теребили волосы, напряженные и неловкие от гнева. Она расплела косички, разгладила волосы, потом рассеянно принялась заплетать их снова, уже по-новому. — Тебя бесит, что я не хочу принимать твою помощь! Тебе кажется невыносимым, что я не позволяю тебе устраивать мою жизнь так, как ты считаешь нужным, да?
    — Не знаю, может быть, тебе бы и не помешало, чтобы кто-то устроил твою жизнь! — отрезал я. — Сама ты до сих пор делала все сикось-накось!
    Она по-прежнему сидела неподвижно, глаза у нее сделались бешеные.
    — С чего это ты взял, что ты что-то знаешь о моей жизни, а?
    — Я знаю, что ты так боишься подпустить кого-нибудь к себе вплотную, что не ночуешь в одной постели больше трех раз подряд! — сказал я, не соображая, что несу. Злые слова хлестали из меня, как кровь из открытой раны. — Я знаю, что ты всю жизнь только и делаешь, что сжигаешь за собой мосты! Я знаю, что ты решаешь все проблемы тем, что убегаешь прочь…
    — А с чего ты взял, что твои советы стоят дороже ломаного гроша? — взорвалась Денна. — Полгода назад ты стоял одной ногой в канаве! С растрепанными волосами и тремя поношенными рубашками! На полтораста километров от Имре не найдется ни одного знатного человека, который согласился бы помочиться на тебя, если ты загоришься! Тебе пришлось проехать полторы тыщи километров, чтобы отыскать себе хоть какого-нибудь покровителя!
    Лицо у меня вспыхнуло от стыда, от того, что она упомянула про эти три рубашки, и я снова взорвался.
    — Да уж, ты права! — уничтожающе бросил я. — Ты-то устроилась куда как лучше! Уверен, твой покровитель на тебя охотно помочится…
    — Ну, наконец-то мы дошли до сути дела! — воскликнула Денна, вскинув руки к небу. — Тебе не нравится мой покровитель, потому что ты можешь найти мне покровителя получше! Тебе не нравится моя песня, потому что она не такая, как та, которую ты знаешь!
    Она потянулась за футляром от арфы. Движения ее были резкими и сердитыми.
    — Ты такой же, как и все!
    — Я просто хочу тебе помочь!
    — Ты хочешь меня исправить! — отрезала Денна, убирая арфу в футляр. — Ты пытаешься меня купить. Устроить мою жизнь. Ты хочешь держать меня при себе, как ручную зверушку. Как собачку.
    — У тебя нет ничего общего с собакой! — ответил я, улыбаясь ей ослепительно и враждебно. — Собака умеет слушать. Собаке хватает ума не кусать руку, предлагающую помощь!
    Ну, и дальше наш разговор покатился под откос.
    * * *
    Тут я испытываю искушение солгать. Сказать, что все это я говорил в припадке неудержимого гнева. Что меня охватило горе от воспоминаний о моей погибшей семье. Я испытываю искушение сказать, что я ощутил вкус мускатного ореха и коринки. Все это могло бы послужить оправданием…
    Но это были мои слова. В конечном счете, это я все наговорил. Я, и никто другой.
    Денна отвечала мне тем же. Она была так же разгневана, уязвлена и злоязычна, как и я сам. Оба мы были горды, и рассержены, и переполнены несокрушимой юношеской самоуверенностью. Мы говорили такое, чего ни за что не сказали бы в других обстоятельствах, и, уходя оттуда, мы ушли разными дорогами.
    Сердце у меня было огненное и жгучее, как раскаленный металл. Оно жгло меня изнутри, пока я возвращался в Северен. Оно пылало во мне, пока я шел через город и ждал грузового подъемника. Оно мрачно тлело, когда я прошел через дворец маэра и захлопнул за собой дверь своих апартаментов.
    Лишь несколько часов спустя я остыл достаточно, чтобы пожалеть о своих словах. Я задумался о том, что я мог бы сказать Денне. Я подумал, что надо объяснить ей, как погибла вся моя труппа, о чандрианах…
    Я решил написать ей письмо. Я все объясню, как бы глупо или невероятно оно ни звучало. Я достал перо, чернила и положил на стол лист хорошей белой бумаги.
    Я обмакнул перо в чернильницу и попытался решить, с чего начать.
    Мои родители погибли, когда мне было одиннадцать. Это была такая колоссальная, жуткая катастрофа, что она едва не свела меня с ума. За все эти годы я не рассказывал об этих событиях ни единой живой душе. Я даже ни разу не прошептал это вслух в пустой комнате. Я хранил эту тайну долго и ревниво, и теперь стоило мне подумать об этом, как она столь тяжко начинала давить мне на грудь, что я едва мог дышать.
    Я снова обмакнул перо, но слова не шли на ум. Я откупорил бутылку вина, думая, что оно поможет мне высвободить тайну. Даст какую-нибудь зацепку, за которую можно будет вытянуть ее наружу. Я пил и пил, пока комната не пошла кругом, а кончик пера не покрылся коркой засохших чернил.
    Несколько часов спустя на меня по-прежнему смотрел чистый лист бумаги, и я в ярости и отчаянии колотил кулаком по столу, пока не расшиб руку до крови. Вот как тяжела может быть тайна. Доходит до того, что кровь льется легче чернил.

    ГЛАВА 74
    СЛУХИ

    На следующий день после того, как я поссорился с Денной, я проснулся после обеда, чувствуя себя ужасно несчастным по всем очевидным причинам. Я поел, принял ванну, однако гордость помешала мне спуститься в Северен-Нижний и отыскать Денну. Я отправил кольцо Бредону, однако посыльный вернулся с известием, что Бредон еще не вернулся.
    Поэтому я откупорил бутылку вина и принялся листать кипу историй, которые мало-помалу копились у меня в комнате. Большинство из них представляли собой злобные кляузы. Однако их мелочная склочность соответствовала моему душевному состоянию и помогала отвлечься от собственных несчастий.
    Так я узнал, что прежний граф Бэнбрайд умер вовсе не от чахотки, а от сифилиса, который подцепил от любвеобильного конюха. Лорд Вестон питает пристрастие к смоле деннера, и все деньги, предназначенные на ремонт королевского тракта, уходят на это дело.
    Барону Джакису пришлось заплатить нескольким чиновникам, чтобы избежать скандала, когда его младшую дочку обнаружили в борделе. Эта история существовала в двух версиях: согласно одной, она торговала собой, согласно другой — покупала. Эти сведения я отложил для дальнейшего использования.
    Я откупорил вторую бутылку к тому времени, как прочел, что юная Неталия Лэклесс сбежала с труппой бродячих актеров. Родители от нее, разумеется, отреклись, и Мелуан осталась единственной наследницей владений Лэклессов. Это объясняло, отчего Мелуан так ненавидит эдема руэ, и заставило меня лишний раз порадоваться, что я не стал афишировать свое происхождение здесь, в Северене.
    Трое, независимо друг от друга, поведали мне, что герцог Кормисант, напившись пьян, разъярился и отколотил всех, кто подвернулся под руку, включая собственную жену, сына и нескольких гостей, приехавших отобедать. Еще там было краткое и рискованное повествование о том, что король с королевой устраивают в своих личных садах, вдали от глаз придворных, разнузданные оргии.
    Фигурировал там даже Бредон. О нем писали, что он проводил в глухих лесах за пределами своих северных поместий языческие ритуалы. Описание ритуалов было исполнено столь экстравагантных мелких подробностей, что я заподозрил, что его содрали из какого-нибудь старинного атуранского романа.
    Я читал до темноты и не успел одолеть и половины той кипы, когда у меня закончилась вторая бутылка. Я собирался уже отправить посыльного за новой, как вдруг услышал слабый шелест воздуха из соседней комнаты, говорящий о том, что Алверон вошел ко мне через потайной ход.
    Когда он появился в комнате, я сделал вид, будто удивился.
    — Добрый вечер, ваша светлость, — сказал я, поднимаясь на ноги.
    — Сидите, если вам угодно, — коротко ответил он.
    Я остался почтительно стоять: я уже успел убедиться, что с маэром лучше перегнуть с церемониями, чем наоборот.
    — Как идут дела с вашей дамой? — поинтересовался я. Из взбудораженной болтовни Стейпса я знал, что роман стремительно близится к цели.
    — Мы сегодня заключили официальную помолвку, — рассеянно отвечал он. — Подписали бумаги и так далее. Так что дело сделано.
    — Прошу прощения, что я так говорю, ваша светлость, но, сдается мне, вы не в восторге.
    Он кисло улыбнулся в ответ.
    — Полагаю, вы слыхали о недавних неприятностях на дорогах?
    — Только слухи, ваша светлость.
    Он фыркнул.
    — А ведь я изо всех сил старался эти слухи прекратить! Кто-то подстерегает на северном тракте моих сборщиков налогов.
    Это было серьезно…
    — Сборщиков, ваша светлость? — переспросил я, напирая на множественное число. — Скольких же они сумели перехватить?
    Маэр бросил на меня суровый взгляд, давая понять, что вопрос мой неуместен.
    — Достаточно. Более чем достаточно. На днях пропал уже четвертый. Более половины налогов с моих северных земель досталось разбойникам с большой дороги.
    Он пристально взглянул на меня.
    — А земли Лэклессов как раз на севере, вы же знаете.
    — Вы думаете, что это Лэклессы перехватывают ваших сборщиков налогов?
    Он взглянул на меня изумленно.
    — Что-о? Нет-нет! Это разбойники из Эльда.
    Я смущенно покраснел.
    — А дозоры вы выслали, ваша светлость?
    — Ну разумеется, выслал! — бросил он. — Целый десяток. Дозоры ничего не нашли, ни единой брошенной стоянки.
    Он помолчал и взглянул на меня.
    — Я подозреваю, что кто-то из моей стражи с ними заодно.
    Лицо его выглядело суровым.
    — Я так понимаю, что ваши сборщики налогов путешествовали с охраной?
    — По два человека на каждого, — ответил он. — Вы знаете, чего стоит заменить десяток стражников? Доспехи, оружие, кони?
    Он вздохнул.
    — А главное, из пропавших налогов лишь часть была моей. Остальное принадлежит королю.
    Я понимающе кивнул.
    — Думаю, он не в восторге.
    Алверон только рукой махнул.
    — О, Родерик-то свои деньги все равно получит. Он считает, что я перед ним лично в ответе за его десятину. Так что мне придется отправить новых сборщиков налогов, чтобы во второй раз собрать королевскую долю.
    — Полагаю, большинству людей это придется не по душе, — заметил я.
    — Да уж!
    Он уселся в мягкое кресло и устало потер лицо.
    — Просто ума не приложу, что делать. Если я не могу обеспечить безопасность на своих дорогах, как это будет выглядеть в глазах Мелуан?
    Я сел напротив.
    — А что Дагон? — спросил я. — Он не может их отыскать?
    Алверон ответил мне коротким невеселым смешком.
    — О, уж Дагон-то их отыщет! Не пройдет и десяти дней, как их головы будут торчать на кольях!
    — Так почему бы не отправить его? — удивился я.
    — Потому что Дагон склонен к решительным действиям. Чтобы найти разбойников, он сровняет с землей десяток деревень и выжжет дотла пятьсот гектаров Эльда.
    Он мрачно покачал головой.
    — И даже если бы я думал, что он годится для такого дела, в данный момент он занят поисками Кавдикуса. Кроме того, я полагаю, что в Эльде не обошлось без магии, а магия Дагону не по зубам.
    Я подозревал, что единственная магия, без которой тут не обошлось, — это полдюжины крепких модеганских ростовых луков. Однако людям вообще свойственно кричать о магии, когда они сталкиваются с чем-то, чего не могут объяснить с ходу. Особенно в Винтасе.
    Алверон подался вперед.
    — Я могу рассчитывать на вашу помощь в этом деле?
    Ну что я мог ответить?
    — Разумеется, ваша светлость!
    — Умеете ли вы ориентироваться в лесу?
    — В юности я одно время ходил в учениках у егеря.
    Я счел за лучшее немного приврать, подозревая, что он ищет человека, который придумает, как лучше защитить его сборщиков налогов.
    — Так что я сумею и выследить человека, и спрятаться сам.
    Услышав это, Алверон вскинул бровь.
    — Вот как? Я смотрю, вы получили более чем разностороннее образование.
    — Я прожил интересную жизнь, ваша светлость.
    Выпитое вино сделало меня более нахальным, чем обычно, и я добавил:
    — У меня есть пара-тройка идей, которые, возможно, помогут вам покончить с разбойниками.
    Он подался вперед.
    — Ну-ка, ну-ка?
    — Я мог бы обеспечить ваших людей арканической защитой.
    Я пошевелил длинными пальцами правой руки, надеясь, что этот жест выглядит достаточно торжественно и загадочно. Сам я тем временем мысленно проводил расчеты и прикидывал, сколько времени уйдет на то, чтобы изготовить стрелохват, используя только то оборудование, что имеется в башне Кавдикуса.
    Алверон задумчиво кивнул.
    — Этого было бы достаточно, если бы меня волновала только безопасность моих сборщиков налогов. Однако же это королевский тракт, главная торговая артерия страны. Нужно избавиться от самих разбойников.
    — В таком случае, — сказал я, — я собрал бы небольшой отряд людей, умеющих незаметно ходить по лесу. Вряд ли им будет так уж сложно обнаружить ваших разбойников. Ну а когда они это сделают, останется только послать стражу и переловить их.
    — Не проще ли будет устроить засаду и перебить их, а? — медленно осведомился Алверон, как бы выжидая, что я отвечу.
    — Ну, или так, — согласился я. — Закон в руках вашей светлости.
    — Разбой карается смертью. Тем более на королевском тракте, — твердо ответил Алверон. — Вам кажется, что это чересчур сурово?
    — Ничуть, — ответил я, глядя ему в глаза. — Безопасные дороги — это артерии цивилизации.
    Алверон неожиданно улыбнулся в ответ.
    — Ваш план — точная копия моего собственного. Я собрал кучку наемников, чтобы сделать именно так, как вы предложили. Мне пришлось действовать тайно: я ведь не знаю, кто именно предупреждает этих разбойников. Однако я нашел четырех надежных людей, и они выступают завтра: следопыт, двое наемников, которые немного знают лес, и наемник из адемов. Надо сказать, последний обошелся мне недешево.
    Я одобрительно кивнул.
    — Ваша светлость, вы уже спланировали все куда лучше, чем это мог бы сделать я. Мне кажется, что моя помощь вам и ни к чему.
    — Напротив, — ответил он. — Мне еще осталось найти человека с мозгами, который мог бы их возглавить.
    Он многозначительно взглянул на меня.
    — Человека, разбирающегося в магии. Человека, на которого я могу положиться.
    Сердце у меня упало.
    Алверон поднялся на ноги и дружески улыбнулся.
    — Вы уже два раза сослужили мне службу превыше любых ожиданий. Знаете такое выражение: «Бог троицу любит»?
    И снова мне ничего не оставалось, как ответить:
    — Да, ваша светлость.
    * * *
    Алверон отвел меня к себе, и мы изучили карты местности, где исчезли его люди. Это был протяженный участок королевского тракта, идущий сквозь ту часть Эльда, которая была древней еще в те времена, когда Винтас был не более чем горсткой враждующих морских королей. До тех мест было чуть больше ста двадцати километров. Четыре дня быстрой ходьбы.
    Стейпс снабдил меня новым дорожным мешком, и я подготовился так хорошо, как только мог. Взял из гардероба одежду что попроще, хотя и она больше годилась для бала, нежели для похода. Упаковал кое-какое добро, которое потихоньку натаскал из лаборатории Кавдикуса за последний оборот, выдал Стейпсу список некоторых важных предметов и ингредиентов, которых мне недоставало, и он раздобыл все нужное проворней, чем бакалейщик из кладовой.
    И наконец, в час, когда все, кроме самых отчаянных и бесчестных, давно уже спят без задних ног, Алверон вручил мне кошелек с сотней серебряных битов.
    — Не очень-то удобный способ, — заметил он. — В обычных обстоятельствах я просто выдал бы вам бумагу, предписывающую гражданам предоставить вам любую необходимую помощь.
    Он вздохнул.
    — Но использовать в пути подобное предписание — все равно что протрубить в рог, возвещая о своем прибытии.
    Я кивнул.
    — Если уж они ухитрились внедрить шпиона в вашу стражу, надежней предположить, что у них есть связи и с местным населением тоже, ваша светлость.
    — Возможно, это и есть местное население, — мрачно заметил маэр.
    Стейпс вывел меня из дворца тем самым потайным ходом, которым маэр проходил ко мне в комнаты. Освещая путь занавешенной воровской лампой, он провел меня несколькими извилистыми коридорами, а потом — вниз по длинной и темной лестнице, вырубленной в самой толще Крути.
    Так я очутился один в холодной кладовке заброшенной лавки в Северене-Нижнем. Лавка находилась в той части города, которую несколько лет назад опустошил пожар, и немногие уцелевшие балки торчали на фоне бледного рассветного неба, точно черные кости.
    Я вышел наружу из обугленного остова здания. Надо мной хищной птицей громоздился на краю Крути дворец маэра.
    Я сплюнул. Мне совсем не нравилось, что из меня помимо моей воли сделали наемника. Глаза слезились после бессонной ночи и долгого путешествия по извилистым каменным коридорам внутри Крути. Выпитое вино дела тоже не улучшило. В последние несколько часов я отчетливо ощущал, как опьянение постепенно сменяется похмельем. Прежде мне не доводилось переносить весь этот процесс на ногах, и приятного тут было мало. В присутствии Алверона и Стейпса я держался молодцом, но на самом деле меня мутило и мысли путались.
    От холодного предутреннего воздуха в голове немного прояснилось, и шагов через сто я начал вспоминать обо всем, что забыл включить в список, выданный Стейпсу. Вино и тут сыграло со мной дурную шутку. Ни огнива, ни соли, ни ножа…
    Лютня! Я ведь так и не забрал ее у мастера, который чинил разболтавшийся колок! А кто знает, сколько времени мне придется ловить этих маэровых разбойников? И как скоро мастер решит, что лютня осталась бесхозной и пора ее продать?
    Я сделал трехкилометровый крюк, но в мастерской было темно и тихо. Стучался-стучался — все без толку. Я немного поколебался, потом вломился внутрь и украл ее. Хотя, по правде говоря, это была никакая не кража: лютня-то была моя собственная, и за починку я уже уплатил…
    Мне пришлось перемахнуть через стену, залезть в окно и вскрыть два замка. Ничего особенно сложного, но после бессонной ночи, с похмельной головой, мне, пожалуй, повезло, что я не свалился с крыши и не свернул себе шею. Однако все прошло гладко, если не считать упавшей плитки шифера, от которой у меня заколотилось сердце. Через двадцать минут я отправился своей дорогой.
    Четверо наемников, которых собрал Алверон, ждали в кабаке в трех километрах к северу от Северена. Мы коротко представились друг другу и тотчас же двинулись в путь на север по королевскому тракту.
    Я соображал так туго, что мы очутились в нескольких километрах к северу от Северена прежде, чем я кое о чем задумался. Мне только теперь пришло на ум, что, возможно, в нашем давешнем разговоре маэр был не вполне искренен.
    Неужто я и в самом деле самый подходящий человек для того, чтобы возглавить горстку следопытов, которым предстоит в незнакомом лесу выследить и перебить банду разбойников? Неужели маэр в самом деле столь высокого обо мне мнения?
    Нет. Конечно, нет. Лестно, но это не может быть правдой. У маэра под рукой есть куда более опытные люди. Правда в том, что он, по всей вероятности, попросту предпочел убрать подальше своего сладкоязычного помощника теперь, когда с леди Лэклесс все улажено. Ну и дурак же я был, что не сообразил это сразу!
    И вот, значит, он отправил меня туда, не знаю куда, чтобы я не путался под ногами. Он рассчитывает, что я буду целый месяц гоняться по чащам Эльда за его несуществующими разбойниками, а потом вернусь с пустыми руками. Тогда становилось понятней и то, для чего понадобился кошелек. Сотни битов нам как раз хватит на то, чтобы прокормиться около месяца. А потом, когда у меня кончатся деньги, мне поневоле придется вернуться в Северен, маэр разочарованно поцокает языком и воспользуется моим промахом как предлогом, чтобы забыть о некоторых услугах, которые я оказал ему прежде.
    С другой стороны, если мне повезет и я все же поймаю разбойников, тем лучше. Да, этот план совершенно в духе маэра, насколько я его знаю. Как бы ни обернулось дело, он в любом случае останется в выигрыше.
    Меня это разозлило. Но не мог же я вернуться в Северен и высказать ему свое негодование! Раз уж я взялся за это дело, оставалось только постараться выйти из ситуации с достоинством.
    Шагая на север, с гудящей головой и пересохшим ртом, я твердо решил еще раз удивить маэра. Я поймаю-таки его разбойников!
    Бог троицу любит. Тогда маэр Алверон станет моим должником, окончательно и бесповоротно.

    ГЛАВА 75
    ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

    В первые несколько часов нашего похода я сделал все, чтобы поближе познакомиться с парнями, которых Алверон усадил мне на загривок. В переносном, конечно, смысле: во-первых, все они шли своими ногами, а во-вторых, одна из них была женщиной.
    Первым привлек мое внимание Темпи, он же и удерживал его дольше всех, поскольку был первым наемником из адемов, которого я встретил. Темпи оказался вовсе не громилой-убийцей со стальным взглядом, как я думал, а довольно невзрачным мужичком, не очень-то высоким и не особенно крепко сбитым. Светлокожий, со светлыми волосами и светло-серыми глазами. Лицо его было пустым, как чистый лист бумаги. На удивление пустым. Нарочито пустым, я бы сказал.
    Я знал, что наемники из адемов носят кроваво-красные одежды, это у них вроде формы. Однако одежда Темпи выглядела совсем не так, как я ожидал. Его рубаха была притянута к телу десятком мягких кожаных ремней. Штаны тоже были туго перевязаны у бедер, лодыжек и колен. Все это было кроваво-красного цвета и сидело на нем так же туго, как перчатка на джентльмене.
    День выдался солнечный, и я увидел, как Темпи начал потеть. Он привык к холодному разреженному воздуху Штормвала, и в здешних краях ему, должно быть, было чересчур жарко. За час до полудня он распустил кожаные перевязи на рубашке, содрал ее с себя и принялся утирать ею лицо и руки. Похоже, его ничуть не смущало, что он идет по королевскому тракту голым до пояса.
    Кожа у Темпи была белая-белая, почти как сливки, а тело — тощее и поджарое, как у борзой, и мышцы переливались под кожей со звериной грацией. Я старался не пялиться на него, но глаз поневоле выхватывал узкие бледные шрамы, оплетающие плечи, грудь и спину.
    Он ни разу не пожаловался на жару. Он вообще говорил мало, а на вопросы чаще отвечал, кивая или качая головой. У него был дорожный мешок, такой же, как мой, а его меч выглядел ничуть не устрашающе — скорее, наоборот, он был довольно короткий и неброский.
    Дедан отличался от Темпи, насколько вообще один человек может отличаться от другого. Он был высок, широкоплеч, с мощной грудью и загривком. При нем был тяжелый меч, длинный кинжал, разрозненные доспехи вареной кожи, такой твердой, что ею можно было убить, и неоднократно чиненные. Короче, если вы хоть раз видели охранника при караване, значит, вы видели Дедана — или, по крайней мере, кого-то, скроенного из того же отреза ткани.
    Он жрал больше всех, больше всех ныл, больше всех бранился и был упрямей мореного дуба. Но, надо отдать ему должное, он держался дружелюбно и был смешлив. Я испытывал искушение счесть его глупцом за его рост и манеры, но на самом деле Дедан был далеко не глуп, когда давал себе труд пораскинуть мозгами.
    Геспе была женщиной-наемницей. Вовсе не такая редкая птица, как думают некоторые. По внешности и снаряжению она была почти точной копией Дедана. Кожаные доспехи, тяжелый меч, обветренный и многоопытный вид. У нее были широкие плечи, сильные руки и гордое лицо с квадратной челюстью. И красивые белокурые волосы — но подстриженные коротко, по-мужски.
    Однако считать ее женской версией Дедана было бы ошибкой. Она была настолько же сдержанна и замкнута, насколько он — болтлив и хвастлив. И, в то время как Дедан был легок в общении, когда не злился, Геспе все время держалась чуточку напряженно, как будто постоянно ожидала от кого-то неприятностей.
    Мартен, наш следопыт, был старшим из нас. Он тоже одевался в кожу, но более мягкую и ухоженную, чем доспехи Дедана и Геспе. Он носил при себе длинный кинжал, короткий нож и охотничий лук.
    Мартен служил егерем, пока не впал в немилость у баронета, чьи леса он охранял. Работа наемника была, конечно, гораздо хуже должности егеря, однако же она его кормила. Мартен хорошо стрелял из лука, так что в бою он тоже кое-чего стоил, хотя и не был так силен, как Дедан или Геспе.
    Эти трое заключили временный союз несколько месяцев тому назад и с тех пор нанимались на работу вместе. Мартен мне рассказал, что им и прежде доводилось работать на маэра: в последний раз их наняли обходить дозором земли неподалеку от Тинуэ.
    Мне потребовалось минут десять, чтобы сообразить, что по-настоящему походом должен был командовать Мартен. Он чувствовал себя в лесу куда уверенней, чем все мы вместе взятые, и ему даже пару раз доводилось охотиться на людей за вознаграждение. Когда я сказал об этом ему, он только покачал головой, улыбнулся и сказал, что уметь делать что-то и хотеть это делать — две большие разницы.
    Ну и, наконец, я — их отважный предводитель. В письме, которое вручил мне маэр, я описывался как «толковый юноша, хорошо образованный и обладающий множеством достоинств». Хотя это было чистой правдой, подобная характеристика заставляла меня чувствовать себя самым бесполезным из всех придворных фатов.
    Да и то, что я был намного моложе их всех и костюм мой годился скорее для вечеринки, чем для похода, делу отнюдь не помогало. У меня с собой была моя лютня и кошелек маэра. Ни меча, ни доспехов, ни даже ножа…
    Осмелюсь утверждать, они совершенно не понимали, что со мной таким делать.
    * * *
    Примерно за час до заката мы повстречали на дороге лудильщика. На нем был традиционный бурый балахон, подпоясанный веревкой. Тележки при нем не было: он вел под уздцы ослика, навьюченного узлами до такой степени, что животное походило на гриб.
    Лудильщик неторопливо шагал нам навстречу, напевая:
    Пускай повсюду благодать,
    Кругом весна и счастье,
    Не вечно солнышку сиять,
    Придет еще ненастье!

    Пускай на мелочи вам лень
    Сегодня деньги тратить —
    Но вот наступит черный день,
    И мелочей не хватит!

    На черный день, на черный час
    Всегда необходимо
    Иметь запас —
    А вот как раз
    Идет лудильщик мимо!

    (Стихи в переводе Вадима Ингвалла Барановского)
    Я рассмеялся и зааплодировал. Настоящий странствующий лудильщик — птица редкая, и я всегда рад подобной встрече. Мать говорила мне, что встреча с лудильщиком приносит удачу, а отец ценил их за новости, которые они разносят. Ну а то, что мне и вправду было необходимо кое-что прикупить, делало эту встречу втрое более желанной.
    — Эй, лудильщик! — с улыбкой окликнул его Дедан. — Мне требуется очаг и кружка пива. Далеко ли до ближайшего трактира?
    Лудильщик указал себе за спину.
    — Минут двадцать ходьбы, и того не будет.
    Он смерил взглядом Дедана.
    — Только не говорите, что вам больше ничего не требуется! — воскликнул он. — Всякому человеку что-нибудь да надо.
    Дедан вежливо покачал головой.
    — Извини, лудильщик. Я поиздержался.
    — А вы? — лудильщик окинул взглядом меня. — У вас вид молодого человека, которому точно что-то надо!
    — Да, мне и в самом деле кое-что требуется, — признался я. Видя, что остальные с тоской посматривают вперед, в сторону трактира, я махнул им рукой. — Ступайте вперед! Я сейчас догоню.
    Они зашагали дальше. Лудильщик, усмехаясь, потер руки.
    — Ну-с, так что же вам угодно?
    — Для начала — немного соли.
    — И коробочка для нее, — добавил лудильщик, принимаясь рыться в тюках, навьюченных на ослика.
    — И хорошо бы еще нож, если у вас найдется такой, который не слишком трудно достать.
    — Тем более что вы отправляетесь на север, — тут же подхватил лудильщик. — Дороги там опасные. Без ножа нехорошо.
    — А что, и у вас были неприятности? — спросил я, надеясь, что он может знать что-то, что помогло бы нам отыскать разбойников.
    — Да нет, — ответил он, копаясь в вещах. — Дела еще не настолько плохи, чтобы кому-то пришло в голову обидеть лудильщика. И все-таки дороги там опасные.
    Он вытащил длинный узкий нож в кожаных ножнах и протянул его мне.
    — Рамстонской стали!
    Я вытащил нож и оглядел клинок. Это и впрямь была рамстонская сталь.
    — Да нет, мне бы чего попроще, — сказал я, возвращая ему нож. — Мне в основном для повседневных нужд, колбаску там порезать…
    — А чем вам рамстонская сталь для повседневных нужд не годится? — возразил лудильщик, снова сунув мне нож. — Им можно лучину на растопку колоть, а потом сразу бриться! Заточку держит только так!
    — Мне может потребоваться его и на излом взять, — уточнил я. — А рамстонская сталь хрупкая.
    — Что есть, то есть, — охотно согласился лудильщик. — А как говаривал мой батюшка: «Лучшего ножа у вас не будет, пока этот не сломается!» Хотя это касается любого ножа. А по правде говоря, этот нож — единственный, что у меня есть.
    Я вздохнул. Я же вижу, когда деваться некуда.
    — И огниво.
    Он протянул мне огниво едва ли не прежде, чем я успел это сказать.
    — Я поневоле обратил внимание, что у вас пальцы в чернилах, — сказал он, указывая на мои руки. — У меня есть бумага, отличная бумага! И перья, и чернила тоже. Что может быть хуже, чем сочинить песню и не суметь ее записать?
    Он протянул мне кожаную папку с бумагой, перьями и чернильницей.
    Я покачал головой, помня, что кошелек маэра отнюдь не бездонный.
    — Да нет, лудильщик, сдается мне, песни писать я пока что бросил.
    Он пожал плечами, по-прежнему протягивая мне папку.
    — Ну, не песни, так письма! Я знаю одного парня, которому как-то раз пришлось вскрыть себе вены, чтобы написать записку возлюбленной. Это, конечно, весьма романтично. И очень символично. Но еще и весьма болезненно, негигиенично и смотрится жутковато, если честно. Так что теперь он всегда носит при себе перо и чернила!
    Я почувствовал, как кровь отхлынула от моего лица: слова лудильщика напомнили мне о том, о чем я совсем позабыл в спешке, уходя из Северена. Денна! После разговора с маэром о разбойниках, двух бутылок крепкого вина и бессонной ночи мысли о ней совершенно вылетели у меня из головы. И я ушел после нашей ужасной ссоры, не сказав ни слова! Что она подумает, раз я так жестоко разговаривал с ней, а потом взял и исчез?
    Я был уже в целом дне пути от Северена. Не мог же я вернуться только затем, чтобы предупредить ее, что ухожу? Я поразмыслил. Нет. А кроме того, Денна сама столько раз исчезала без предупреждения, не сказав ничего на прощание… Уж конечно, она меня поймет, если я поступлю так же…
    «Глупо… Глупо… Глупо…» Мои мысли метались по кругу: я пытался сделать выбор из нескольких равно неприятных вариантов.
    И тут хриплый рев лудильщикова осла навел меня на мысль.
    — Скажи, лудильщик, а ты, часом, не в Северен ли направляешься?
    — Скорее за Северен, чем в него, — сказал он. — Но и туда тоже.
    — Я только что вспомнил, что мне нужно отправить письмо. Если я тебе его дам, возьмешься ли ты отнести его в один трактир?
    Он медленно кивнул.
    — Возьмусь, — сказал он. — При условии, что вам понадобится бумага и чернила…
    Он улыбнулся и помахал папкой.
    Я поморщился.
    — Понадобится, лудильщик. Но сперва скажи, сколько ты с меня возьмешь за все вместе взятое?
    Он окинул взглядом разложенные товары.
    — Соль с коробочкой — четыре бита. Нож — пятнадцать битов. Бумага, перья и чернила — восемнадцать битов. Огниво — три бита.
    — И доставка письма, — добавил я.
    — Срочная доставка! — с улыбкой уточнил лудильщик. — Причем даме, судя по вашему выражению лица.
    Я кивнул.
    — Так-так… — лудильщик потер подбородок. — Ну, в других обстоятельствах я бы заломил тридцать пять, мы бы с вами как следует поторговались, и вы бы сбили цену до тридцати.
    Цена была разумная, особенно учитывая, как нелегко добыть хорошую бумагу. И тем не менее это была треть тех денег, что дал мне маэр. И эти деньги нам потребуются на еду, на ночлег, на другие нужды…
    Но не успел я что-нибудь ответить, как лудильщик продолжал:
    — Однако я вижу, что для вас это слишком дорого. А смею заметить, плащ на вас на диво хороший. Я лично всегда рад сторговаться и оказать человеку услугу…
    Я машинально плотней завернулся в свой красивый вишневый плащ.
    — Может, я бы и согласился с ним расстаться, — сказал я. Мне даже не пришлось изображать сожаление — оно было неподдельным. — Но тогда ведь я останусь без плаща! А ну как дождь пойдет, что же я стану делать?
    — Это не проблема! — сказал лудильщик. Он вытряхнул из мешка матерчатый сверток и показал его мне. Когда-то ткань была черной, но от времени и многочисленных стирок она вылиняла, сделавшись темно-зеленоватой.
    — Потрепанный малость, — заметил я, щупая расходящийся шов.
    — Да ладно, просто хорошо объезженный! — возразил лудильщик, набрасывая плащ мне на плечи. — А сидит-то как! И цвет вам идет, как раз глаза подчеркивает. К тому же на дороге, где полно разбойников, не стоит выглядеть чересчур богатым!
    Я вздохнул.
    — А что вы дадите мне в придачу? — спросил я, протягивая ему свой красивый плащ. — Этот плащ и месяц не ношен, заметьте себе, и под дождем ни разу не бывал!
    Лудильщик ощупал мой великолепный плащ.
    — Ого, сколько кармашков! — с восхищением сказал он. — Чудная вещь!
    Я пощупал потертую ткань плаща лудильщика.
    — Если дадите в придачу иголку с ниткой, я, так и быть, сменяю свой плащ на все это добро, — сказал я, внезапно охваченный вдохновением. — И вдобавок уплачу вам железный пенни, медный пенни и серебряный пенни!
    Я усмехнулся. Это были жалкие гроши. Но именно столько просят лудильщики в сказках, продавая какой-нибудь волшебный амулет ничего не подозревающему сыну вдовы, который отправился по свету искать счастья.
    Лудильщик расхохотался, запрокинув голову.
    — Я как раз собирался предложить то же самое! — сказал он. Потом закинул мой плащ на плечо и крепко пожал мне руку.
    Я порылся в своем кошельке и выудил железный драб, два винтийских полупенни и, к своему изумлению, атуранский твердый пенни. Последнее было большой удачей для меня: твердый пенни стоил всего лишь малую часть винтийского серебряного кругля. Я вытряхнул содержимое десятка карманов вишневого плаща в свой дорожный мешок и забрал у лудильщика свое новое имущество.
    Потом торопливо написал записку Денне, объяснив, что мой покровитель неожиданно отослал меня по делам. Извинился за все резкости, которые ей наговорил, и пообещал встретиться с нею сразу, как вернусь в Северен. Мне хотелось бы, чтобы у меня было побольше времени на то, чтобы составить это письмо. Мне хотелось бы подобрать более продуманные извинения, получше все объяснить, — но лудильщик уже упаковал мой красивый плащ, и ему явно не терпелось отправиться дальше.
    У меня не было воска, чтобы запечатать письмо, и я использовал уловку, которую придумал, когда писал письма для маэра. Я в несколько раз сложил лист бумаги, а потом свернул его так, что пришлось бы его разорвать, чтобы развернуть снова.
    Я протянул письмо лудильщику.
    — Его нужно отдать красивой черноволосой женщине по имени Денна. Она живет в «Четырех свечках» в Северене-Нижнем.
    — Ах да, совсем забыл! — воскликнул лудильщик, пряча письмо в карман. — Свечки!
    Он сунул руку во вьюк и вытащил пучок толстых сальных свечей.
    — Свечки-то точно всякому нужны!
    Как ни забавно, свечки мне действительно могли пригодиться, хотя и не затем, что он думал.
    — А еще у меня есть вакса для сапог, — продолжал он, роясь в тюках. — А то у нас тут знаете какие ливни бывают?
    Я рассмеялся и развел руками.
    — Я, пожалуй, куплю у вас четыре свечки за бит, но больше я себе ничего позволить не могу. А то, если так дальше пойдет, мне придется купить у вас вашего осла, чтобы увезти все мои покупки!
    — Ну, как желаете, — ответил он, легко пожав плечами. — Знаете, молодой господин, иметь с вами дело — одно удовольствие!

    ГЛАВА 76
    РАСТОПКА

    На второй день солнце уже садилось, когда мы наконец нашли хорошее место для лагеря. Дедан отправился собирать хворост. Мартен принялся чистить картошку и морковку, а Геспе отправился набрать воды в котелок. Я же взял лопатку Мартена и принялся копать яму под костер.
    Темпи, не дожидаясь просьбы, взял сук и мечом настругал сухих стружечек на растопку. Без ножен его меч тоже смотрелся не особенно впечатляюще. Однако, учитывая, как легко он снимал с дерева тонкую, как бумага, стружку, он, должно быть, был острее бритвы.
    Я как раз закончил обкладывать кострище камнями. Темпи молча протянул мне горсть растопки.
    Я кивнул.
    — Может, хочешь взять мой нож? — спросил я, надеясь втянуть его в разговор. За эти два дня я перекинулся с ним едва ли десятком слов.
    Светло-серые глаза Темпи взглянули на нож у меня на поясе, потом на его меч… Он покачал головой и нервно передернулся.
    — А разве это заточку не портит? — спросил я.
    Наемник пожал плечами, избегая смотреть мне в глаза.
    Я принялся раскладывать костер, и тут-то я допустил свою первую ошибку.
    Надо сказать, вечер был холодный, а все мы устали. Так что вместо того, чтобы в течение получаса заботливо колдовать над костром, раздувая из крохотной искры большое пламя, я обложил наструганную Темпи растопку прутиками, потом расставил вокруг чурочки побольше, соорудив плотный дровяной шалашик.
    Как раз когда я заканчивал, вернулся Дедан с очередной охапкой дров.
    — Чудесно! — буркнул он себе под нос, достаточно тихо, чтобы при случае сделать вид, будто разговаривал сам с собой, однако достаточно громко, чтобы слышали все. — И это наш старшой! Замечательно!
    — Что тебе теперь-то не по нраву? — устало осведомился Мартен.
    — Нам костер нужен, а мальчик тут деревянную крепость строит!
    Дедан театрально вздохнул, а потом обратился ко мне — он, вероятно, думал, что наставительно, а как по мне, то свысока:
    — Слушай, давай помогу, а? Так тебе костер нипочем не разжечь. У тебя есть кремень и огниво? Давай я научу тебя, как ими пользоваться.
    Никто не любит, когда с ним разговаривают таким тоном, но я этого просто не выношу. А Дедан уже два дня всячески пытался показать, что считает меня дураком.
    Я испустил усталый вздох — самый стариковский, самый усталый от жизни вздох, какой только мог изобразить. Нужно было разыграть все как по нотам. Он считает меня бестолковым сопляком. Надо ему показать, как он ошибается.
    — Дедан, — спросил я, — что ты обо мне знаешь?
    Он растерянно уставился на меня.
    — Ты знаешь обо мне только одно, — спокойно продолжал я. — Ты знаешь, что маэр назначил меня главным.
    Я посмотрел ему в глаза.
    — Как ты думаешь, маэр — он дурак?
    Дедан замахал руками.
    — Да нет, конечно, я просто…
    Я встал — и тут же пожалел об этом: так куда сильнее бросалась в глаза наша разница в росте.
    — Как ты думаешь, стал бы маэр назначать меня главным, будь я дураком?
    Дедан неискренне улыбнулся, пытаясь свести на нет два дня пренебрежительных замечаний в мою сторону.
    — Да нет, ты неправильно понял…
    Я поднял руку.
    — Это не твоя вина. Ты обо мне просто ничего не знаешь. Но давай не станем тратить на это время нынче вечером. Все мы устали. Просто прими к сведению, что я не сынок какого-нибудь богатея, отправившийся на прогулку.
    Я зажал между пальцами вытащенную из костра стружку и сосредоточился. Я вложил в это больше теплоты, чем требовалось, и почувствовал, как моя рука похолодела до самого плеча.
    — И можешь быть уверен — я умею разжигать огонь!
    Растопка воспламенилась, жаркое пламя взметнулось вверх, мгновенно охватив сложенные шалашиком дрова.
    Я просто хотел произвести впечатление, чтобы Дедан перестал считать меня бестолковым мальчишкой. Однако за время, проведенное в Университете, я несколько отвык общаться с обычными людьми. Развести костер таким образом для любого члена арканума было так же просто, как натянуть сапоги.
    А Дедан отродясь не встречал живого арканиста и, по всей вероятности, вообще не приближался к Университету ближе чем на тысячу километров. И все, что он знал о магии, сводилось к байкам, которых он наслушался у походных костров.
    Поэтому, когда костер вспыхнул, он побелел как простыня, и шарахнулся на несколько шагов назад. У него был такой вид, словно я внезапно вызвал стену бушующего пламени, подобно Таборлину Великому.
    Потом я увидел, что и у Мартена с Геспе точно такие же лица — на них было отчетливо написано природное винтийское суеверие. Они взглянули на костер, потом снова на меня… Я оказался одним из «этих». Я путаюсь с темными силами. Я призываю демонов. Я жру сырки вместе с корочкой.
    Глядя на их ошеломленные лица, я осознал, что не смогу сказать ничего такого, что бы их успокоило. По крайней мере, сейчас. Поэтому я только вздохнул и принялся раскатывать свой спальник на ночь.
    Надо сказать, что в тот вечер у костра не было слышно веселой болтовни — но зато и ворчания Дедана слышно не было. Мне нравится, когда меня уважают, но, за отсутствием уважения, немного здорового страха тоже сгодится для того, чтобы уладить определенные недоразумения.
    * * *
    Через два дня, видя, что я не собираюсь больше выкидывать ничего «эдакого», все мало-помалу расслабились. Дедан по-прежнему хвастался и важничал, однако же прекратил называть меня «мальчиком» и ныл теперь вдвое меньше прежнего, так что я считал это своей победой.
    Вдохновленный этим сомнительным успехом, я твердо решил разговорить наконец Темпи. Если уж я командир этого маленького отряда, мне нужно знать о своем подчиненном побольше! А главное, мне требовалось выяснить, способен ли он произнести больше пяти слов кряду.
    Так что днем, когда мы остановились на привал, я подошел к наемнику из адемов. Он сидел немного в стороне от остальных. Не то чтобы он нарочно противопоставлял себя остальным. Просто мы ели и болтали. А Темпи ел молча.
    Однако сегодня я нарочно уселся рядом с ним со своим обедом: куском вяленой колбасы и несколькими холодными картофелинами.
    — Эй, Темпи!
    Он поднял голову и кивнул. На миг я перехватил взгляд его светло-серых глаз. Он тут же отвернулся и нервно заерзал. Он взъерошил свои светлые волосы и на секунду напомнил мне Симмона. Они оба были хрупкие и светловолосые. Однако Симмон никогда не бывал так молчалив. В разговоре с Симом, бывало, насилу слово сумеешь вставить.
    Разумеется, я и прежде пытался поговорить с Темпи. Так, ни о чем: о погоде, пожаловаться на натертые ноги, что-нибудь насчет еды. Ничего из этого не выходило. В лучшем случае мне удавалось вытянуть из него пару слов. Чаще он просто кивал или пожимал плечами. Еще чаще он ничего не отвечал и принимался подергиваться, упорно отказываясь хотя бы посмотреть мне в глаза.
    Так что сегодня я рискнул пойти ва-банк.
    — Я много слышал про летани, — сказал я. — Мне хотелось бы узнать о нем побольше. Расскажи, а?
    Светлые глаза Темпи снова мельком скользнули по мне. Выражение его лица не изменилось. Он подергал красный кожаный ремень, которым была схвачена его рубаха, и принялся теребить свой рукав.
    — Нет. Я не стану говорить о летани. Это не для тебя. Не спрашивай.
    И снова отвернулся и уставился в землю.
    Я мысленно подсчитал: тринадцать слов! Ну что ж, хотя бы на один свой вопрос я ответ узнал.

    ГЛАВА 77
    «ПЕННИ И ГРОШ»

    Смеркалось. Мы миновали поворот дороги. Я издали услышал топанье и хлопанье, звуки музыки, крики, взрывы хохота. После десяти часов ходьбы этот шум заставил меня изрядно воспрянуть духом.
    Трактир «Пенни и грош», стоящий на последнем большом перекрестке дорог к югу от Эльда, был внушителен. Он был выстроен в два этажа, из грубо отесанных бревен, а под высокими крышами угадывался третий этаж, мансардный. В окнах мелькали силуэты пляшущих мужчин и женщин, невидимый скрипач наяривал какой-то бешеный, головокружительный танец.
    Дедан втянул в себя воздух.
    — О, чуете? Надо вам сказать, тут есть тетка, она может камень запечь так, что ты еще добавки попросишь! Милая Пегги! Клянусь вот этими своими руками, надеюсь, что она еще там работает!
    Он сделал выразительный жест, показывая, что рассчитывает не только на кормежку, и ткнул Мартена локтем в бок.
    Глаза у Геспе сузились, она принялась сверлить взглядом затылок Дедана.
    А Дедан, ничего не замечая, продолжал:
    — Уж сегодня-то я лягу спать, набив брюхо бараниной и напившись бренди! Да еще, пожалуй, и не один, если судить по прошлому разу!
    Я увидел по лицу Геспе, что назревает буря, и поспешил вмешаться.
    — То, что варится в котле, и ночлег для каждого из нас! — твердо сказал я. — Все остальное — за свой счет!
    Дедан словно не поверил своим ушам.
    — Да ладно тебе! Уж сколько дней мы под кустом ночуем! Все равно денежки-то не твои, нечего скряжничать, как шим последний!
    — Мы свою работу еще не сделали, — спокойно отвечал я. — Даже и не приступали. Я не знаю, сколько еще времени нам предстоит провести здесь, но знаю одно: денег у меня негусто. Если денежки маэра иссякнут раньше времени, придется нам добывать себе пропитание охотой.
    Я окинул взглядом всех присутствующих.
    — Разве что у кого-то из вас достаточно денег, чтобы содержать нас всех, и он готов поделиться?
    Мартен только грустно улыбнулся в ответ. Геспе не сводила глаз с Дедана, тот гневно пялился на меня.
    Темпи принялся подергиваться. Лицо его оставалось непроницаемым, как всегда. Избегая моего взгляда, он обвел глазами всех присутствующих. Взгляд его был устремлен не на лица, а ниже. Он взглянул на руки Дедана, потом на его ноги. Потом на ноги Мартена, на ноги Геспе, на мои… Он подступил на полшага ближе к Дедану.
    Надеясь развеять напряжение, сказал я, уже мягче:
    — Вот когда с делом управимся, тогда поделим поровну все, что останется в кошельке. Так у каждого из нас будет в кармане немного лишних денег, когда мы вернемся в Северен. И каждый сможет потратить их, как захочет. Потом.
    Я видел, что Дедан этим недоволен, и сделал паузу, выжидая, не попытается ли он настоять на своем.
    Но вместо него заговорил Мартен.
    — Целый день шли, — задумчиво произнес он, как бы разговаривая сам с собой. — Выпить-то не помешало бы…
    Дедан взглянул на товарища и снова выжидательно уставился на меня.
    — Ну, я думаю, немного выпивки маэров кошелек потянет, — улыбнулся я. — Вряд ли маэр надеется, что мы сделаемся священниками, а?
    Геспе зычно расхохоталась, Мартен с Деданом улыбнулись. Темпи взглянул на меня своими светлыми глазами, передернул плечами и отвернулся.
    * * *
    Лениво поторговавшись несколько минут, мы получили по койке в общей спальне, ужин и по кружке пива на пятерых, и все это за один серебряный бит. Управившись с этим, я нашел столик в уголке, где было потише, и спрятал лютню под лавку от греха подальше, сел, усталый как собака, и принялся размышлять, как бы отучить Дедана пыжиться на манер павлина.
    Погрузившись в эти думы, я очнулся, только когда на столе передо мной очутился ужин. Подняв голову, я увидел женское лицо, обрамленное копной ярко-рыжих кудряшек, и выставленный напоказ бюст. Кожа у нее была белая, как сливки, с редкими веснушками. Губы соблазнительного бледно-розового оттенка. Глаза сверкали опасной зеленью.
    — Спасибо! — сказал я наконец, несколько замешкавшись.
    — На здоровье, зайчик!
    Она игриво улыбнулась глазами и откинула волосы за спину с обнаженного плеча.
    — Ты как будто уснул прямо за столом!
    — Да, едва не уснул. День был долгий, дорога длинная…
    — Ой, жалость какая! — сказала она с шутливым сожалением, потирая затылок. — Будь я уверена, что ты еще останешься на ногах через час, уж я бы тебе уснуть не дала!
    Она протянула руку и запустила пальцы в волосы на моем затылке.
    — Ты да я, оба рыжие, — ух, мы бы с тобой зажгли!
    Я застыл, как испуганный олененок. Не могу сказать отчего — может, устал за несколько дней в пути. А может, оттого, что ко мне прежде никогда не приставали так открыто и бесстыдно. А может…
    Может быть, я был просто слишком молод и до ужаса неопытен. Сойдемся на этом.
    Я замешкался, пытаясь придумать, что ответить, но к тому времени, как я наконец обрел дар речи, она уже отступила на полшага и окинула меня проницательным взглядом. Я почувствовал, что краснею, отчего смутился еще больше и машинально опустил взгляд на стол и принесенный ею ужин. «Картофельная похлебка», — тупо подумал я.
    Она тихо хохотнула и дружески похлопала меня по плечу.
    — Извини, малыш. Мне было показалось, что ты немного…
    Она запнулась, словно передумала, и начала заново:
    — Мне понравился твой свеженький вид, но я не думала, что ты настолько молод.
    Она говорила ласково, но я по голосу слышал, что она улыбается. От этого лицо у меня вспыхнуло еще жарче, я залился краской до ушей. Наконец она, похоже, сообразила — что бы она ни сказала, это только смутит меня еще сильнее, и сняла руку с моего плеча.
    — Я потом вернусь, вдруг тебе еще чего понадобится.
    Я тупо кивнул и проводил ее взглядом. Не успев порадоваться, что она ушла, я услышал вокруг смешки. Оглядевшись, я увидел, что мужики, сидящие за длинными столами вокруг, насмешливо ухмыляются. Одна компашка приподняла свои кружки в молчаливом и ехидном приветствии. Еще один мужик наклонился и ободряюще похлопал меня по спине:
    — Не бери близко к сердцу, малый, она нам всем отказала!
    Чувствуя себя так, словно все присутствующие только на меня и пялятся, я потупился и принялся есть. Отламывая куски хлеба и макая их в похлебку, я мысленно составлял список собственных промахов. И исподволь наблюдал за тем, как рыжая служанка зубоскалит с постояльцами и отмахивается от их домогательств, разнося пиво.
    Я успел отчасти вернуть себе душевное равновесие к тому времени, как ко мне подсел Мартен.
    — Ты молодец, что сумел осадить Дедана, — сказал он без долгих вступлений.
    Я несколько воспрял духом.
    — Что, правда?
    Мартен чуть заметно кивнул. Его внимательные глаза тем временем блуждали по толпе постояльцев.
    — Большинство людей пытаются задирать его или выставлять его дураком. Если бы ты поступил так же, уж он бы тебе отплатил десятикратно!
    — Но ведь он же и вел себя по-дурацки, — возразил я. — И, если уж на то пошло, я действительно его задирал!
    Мартен пожал плечами.
    — Однако ты это сделал по-умному. Так что он все-таки будет тебя слушаться…
    Он отхлебнул пива, помолчал и сменил тему.
    — Геспе предложила ему ночевать в одной комнате, — заметил он как бы между делом.
    — В самом деле? — переспросил я, изрядно удивленный. — Надо же, как осмелела!
    Он медленно кивнул.
    — Ну и? — спросил я.
    — Ну и ничего. Дедан сказал, что пропади он пропадом, если станет платить деньги за комнату, которую должен был бы получить даром.
    Он искоса взглянул на меня и вскинул бровь.
    — Да ты, должно быть, шутишь, — сказал я. — Он не может не понимать. Он просто валяет дурака, потому что она ему не нравится.
    — Не думаю, — сказал Мартен, повернувшись ко мне и слегка понизив голос. — Три оборота тому назад мы привели караван из Ралиена. Поход был долгий, у нас с Деданом были полные карманы монет, а девать их было особо некуда, так что к утру мы сидели в зачуханном портовом кабаке, такие пьяные, что встать и уйти уже не могли. И он завел разговор о ней.
    Мартен медленно покачал головой.
    — Он распинался добрый час, и если не знать, то ни за что нельзя было подумать, что речь идет о нашей Геспе со стальным взглядом. Он о ней практически баллады слагал!
    Мартен вздохнул.
    — Просто ему кажется, что она слишком хороша для него. И к тому же он уверен, что, если он на нее не так посмотрит, она ему тут же руку сломает в трех местах.
    — А отчего ты ему не скажешь?
    — А что я ему скажу? Это ж было еще до того, как она принялась смотреть на него коровьими глазами! Тогда-то я думал, что его тревоги вполне обоснованны. Как ты думаешь, что сделает с тобой Геспе, если ты вздумаешь дружески похлопать ее по одной из наиболее дружественных частей тела?
    Я оглянулся на Геспе, сидящую у стойки. Она громко притопывала ногой в такт скрипке. В остальном вся ее поза: разворот плеч, взгляд, линия подбородка — все выглядело жестким, почти воинственным. Между нею и мужчинами, стоящими у стойки по обе стороны от нее, было небольшое, но заметное свободное пространство.
    — Да, я бы, пожалуй, тоже своей рукой рисковать не стал, — признался я. — Но ведь сейчас-то он наверняка уже все понял. Не слепой же он?
    — Ну, он ничем не хуже любого из нас.
    Я хотел было возразить, потом покосился на рыжую служанку.
    — Ну, мы могли бы ему сказать. Вот ты ему и скажи. Он тебе доверяет.
    Мартен цыкнул зубом.
    — Не-а, — сказал он, твердо поставив кружку на стол. — Это только все еще сильнее запутает. Либо он все поймет, либо нет. Всему свое время.
    Он пожал плечами.
    — Ну а не поймет — что ж тогда, солнце поутру не взойдет, что ли?
    Мы оба надолго умолкли. Мартен наблюдал за гудящим залом поверх своей кружки. Взгляд его сделался отстраненным. Я привалился к стенке и задремал, предоставив трактирному шуму превратиться в негромкий умиротворяющий гул.
    И как всегда, будучи предоставлены самим себе, мои мысли обратились к Денне. Я думал о ее запахе, об изгибе ее затылка возле уха, о том, как она жестикулирует во время разговора. Где она сейчас? Все ли с ней в порядке? И еще немного — о том, случается ли ей хоть иногда тепло вспоминать обо мне…
    * * *
    — …Разбойников отыскать будет несложно. Кроме того, приятно будет для разнообразия напасть на них, проклятых беззаконных плутов!
    Эти слова выдернули меня из теплой дремоты, точно рыбку из пруда. Скрипач сделал паузу, чтобы промочить горло, и в воцарившейся тишине голос Дедана звучал громко, как ослиный рев. Я открыл глаза и увидел, что Мартен тоже озирается в легкой тревоге — несомненно, его внимание привлекли те же самые слова.
    Мне потребовалось не больше секунды на то, чтобы найти Дедана. Он сидел через два стола от нас и болтал по пьяни с каким-то седым крестьянином.
    Мартен уже поднимался на ноги. Не желая привлекать лишнего внимания к ситуации, я прошипел: «Приведи его сюда!» — и заставил себя опуститься на лавку.
    Я скрипел зубами от нетерпения. Мартен проворно пробрался между столами, похлопал Дедана по плечу и большим пальцем указал в сторону стола, где сидел я. Дедан что-то буркнул — по счастью, я этого не слыхал, — и нехотя поднялся на ноги.
    Я заставил себя блуждать взглядом по комнате вместо того, чтобы неотрывно следить за Деданом. Темпи, в его красной одежде наемника, разглядеть было нетрудно. Он сидел лицом к очагу и смотрел, как скрипач настраивает свой инструмент. На столе перед ним стояло несколько пустых стаканов, и он распустил кожаные ремни на своей рубашке. На скрипача он смотрел странно: как-то чересчур пристально.
    Я увидел, как служанка принесла ему еще стакан. Он посмотрел на нее, подчеркнуто смерил ее взглядом. Она что-то сказала, и Темпи поцеловал ей руку, непринужденно, как придворный. Девушка покраснела и игриво толкнула его в плечо. Его рука непринужденно обняла ее за талию и осталась там. Девушка, похоже, не возражала.
    Дедан подошел к моему столу, загородив от меня Темпи как раз в тот момент, когда скрипач вскинул смычок и запиликал джигу. Десяток людей вскочили на ноги, собираясь пуститься в пляс.
    — Ну, чего? — осведомился Дедан, встав напротив. — Ты зачем меня позвал: сказать, что уже поздно? Что завтра нас ждет трудный день и мне пора спатеньки?
    Он оперся руками на стол и наклонился, чтобы заглянуть мне в глаза. От него разило кислым перегаром — дрег. Дешевое мерзкое пойло, которое лучше всего годится для того, чтобы разводить им костер.
    Я пренебрежительно расхохотался.
    — Черт возьми, что: я тебе, мамка, что ли?
    По правде говоря, я собирался сказать ему именно это и теперь лихорадочно искал, чем бы его отвлечь. На глаза мне попалась та рыженькая, что подавала мне на стол, и я подался вперед.
    — Я хотел у тебя кое-что спросить, — начал я своим лучшим заговорщицким тоном.
    Его раздражение уступило место любопытству, и я еще немного понизил голос.
    — Ты ведь уже бывал тут прежде, так?
    Он кивнул, подавшись поближе.
    — А ты не знаешь, как звать ту девчонку?
    Дедан с преувеличенной осторожностью оглянулся через плечо — это непременно привлекло бы ее внимание, если бы она не стояла к нам спиной.
    — Ту блондинку, что наш адем лапает? — спросил Дедан.
    — Нет, рыжую.
    Дедан наморщил лоб и сощурился, вглядываясь в дальний конец трактира.
    — Лозину-то? — вполголоса переспросил он. — Малютку Лози?
    Я пожал плечами, начиная сожалеть о своем выборе отвлекающего маневра.
    Здоровяк оглушительно расхохотался и отчасти рухнул, отчасти осел на лавку напротив.
    — Лози! — хмыкнул он несколько громче, чем мне хотелось бы. — Квоут, я тебя недооценивал!
    Он хлопнул ладонью по столу и снова расхохотался, едва не опрокинувшись на пол.
    — Да, парень, губа у тебя не дура, однако тебе не светит!
    Моя уязвленная гордость ощетинилась.
    — Отчего же? Разве она не… ну, это… — я умолк, сделав неопределенный жест.
    Он каким-то образом ухитрился понять, что я имею в виду.
    — Шлюха? — изумленно переспросил он. — Господи, нет, конечно! Есть тут парочка таких…
    Он взмахнул рукой над головой, потом понизил голос до более приличного уровня.
    — Не то чтобы прямо шлюхи, заметь себе. Просто девицы, которые не откажутся лишний раз подзаработать ночью.
    Он запнулся, поморгал.
    — Денег. Лишних денег. И еще кое-чего…
    Он фыркнул.
    — Я просто подумал… — робко начал я.
    — Ну да, любой мужик, у которого есть глаза и яйца, подумал бы про это!
    Он подался поближе.
    — Девка — огонь! Готова переспать с любым, который ей глянется, но с тем, который не глянулся, не пойдет ни за деньги, ни за так. Да если бы она захотела, она была бы богата, как винтийский король!
    Он оглянулся в ее сторону.
    — А ты бы ей сколько дал, а? Я бы…
    Он сощурился, глядя на нее, губы у него шевелились, точно производя какие-то сложные подсчеты. Через некоторое время он пожал плечами.
    — Больше, чем у меня есть!
    Он посмотрел на меня и снова пожал плечами.
    — Но все равно, без толку все это. Лучше и не трать времени. Коли хочешь, так у меня тут есть на примете дамочка, на которую тоже посмотреть не стыдно. Может, она и согласится скрасить тебе ночку!
    Он принялся озираться по сторонам.
    — Нет-нет! — я схватил его за руку. — Мне просто было интересно, вот и все!
    Прозвучало это неискренне, и я сам это понимал.
    — Спасибо, что объяснил!
    — Да не за что.
    Он осторожно поднялся на ноги.
    — Да, кстати, — сказал я, как будто мне это только что пришло на ум, — не мог бы ты оказать мне услугу?
    Он кивнул, и я поманил его поближе.
    — Я беспокоюсь, как бы Геспе не проболталась насчет работы, которую поручил нам маэр. Если разбойники прослышат, что мы за ними охотимся, дело станет в десять раз сложнее!
    На его лице промелькнуло виноватое выражение.
    — Я почти уверен, что она никому не скажет, но бабы — народ болтливый, ты же знаешь…
    — Ну да, понимаю! — торопливо ответил он, вставая. — Я с ней поговорю. Надо быть осторожнее!
    Скрипач с ястребиным лицом доиграл джигу, вокруг захлопали, затопали, застучали кружками по столам. Я перевел дух и потер лицо руками. Подняв голову, я увидел за соседним столом Мартена. Он прикоснулся пальцами ко лбу и одобрительно кивнул. Я слегка раскланялся, не вставая с места. Приятно все-таки иметь понимающую аудиторию.

    ГЛАВА 78
    ДРУГАЯ ДОРОГА, ДРУГОЙ ЛЕС

    Я получил некое мрачное удовольствие, наблюдая, как изрядно похмельный Дедан отправляется в путь еще до того, как солнце поднялось над горизонтом. Здоровяк двигался крайне осторожно, но, надо отдать ему должное, он не ныл и не жаловался, если не считать невольно вырывавшиеся периодические стоны.
    Теперь, присмотревшись внимательней, я приметил в Дедане признаки влюбленности. То, как он произносил имя Геспе. Неуклюжие шуточки, которые он отпускал, разговаривая с ней. Каждые несколько минут он поглядывал в ее сторону. Каждый раз как бы мимоходом: потягиваясь, окидывая взглядом дорогу, указывая на окружающие нас деревья.
    Но, несмотря на все это, Дедан совершенно не замечал ответного внимания Геспе. Иногда становилось даже смешно: все равно как смотреть хорошо отрежиссированную модеганскую трагедию. А иногда мне хотелось просто удавить обоих.
    Темпи бессловесно шагал рядом с нами, точно молчаливый, хорошо вышколенный щенок. Он следил сразу за всем: за деревьями, за дорогой, за облаками. Если бы не его взгляд, несомненно умный, я бы давно уже счел его дурачком. На те немногие вопросы, что я ему задавал, он по-прежнему отвечал, неуклюже подергиваясь, кивая, мотая головой или пожимая плечами.
    Меня продолжало мучить любопытство. Я знал, что летани не более чем детская сказка, и все же поневоле задавался вопросами. Правда ли, что он нарочно бережет слова? Правда ли, что он способен использовать свое молчание как доспех? А двигаться стремительно, как змея? По правде говоря, после того как я мельком видел, на что способны Элкса Дал и Фела с помощью имен огня и камня, мысль о том, что человек нарочно копит слова, чтобы потом использовать их как топливо, уже не казалась такой дурацкой, как прежде.
    * * *
    Мы пятеро мало-помалу знакомились и притирались друг к другу, привыкая мириться со странностями остальных. Дедан старательно расчищал то место, где собирался расстелить свой спальник, — не просто убирал сучки и камушки, но еще и вытаптывал каждый кустик травы или комок земли.
    Геспе беззвучно насвистывала, когда думала, что ее никто не слышит, и методично ковырялась в зубах после каждой еды. Мартен не ел мяса, если оно было хоть чуть-чуть розовое внутри, и воду пил только кипяченую или смешанную с вином. И нам не реже двух раз в день говорил, что мы глупцы, оттого что не делаем так же.
    Но по части странностей чемпионом среди нас был, конечно же, Темпи. Он не смотрел мне в глаза. Не улыбался. Не хмурился. Не говорил.
    С тех пор как мы покинули «Пенни и грош», он только раз сказал что-то по собственной инициативе. «После дождя эта дорога станет другой дорогой, этот лес — другим лесом». Он выговорил это старательно и отчетливо, как будто размышлял над этим утверждением весь день. Судя по всему, так оно и было.
    Он купался как одержимый. Мы тоже не отказывались от возможности принять ванну, когда ночевали в трактирах, но Темпи мылся каждый день. Если имелся ручей, он купался дважды: с вечера и еще утром, как проснется. Если ручья не было, он обмывался тряпочкой, смачивая ее питьевой водой.
    Он неизменно, дважды в день, совершал сложную ритуальную разминку, вычерчивая руками в воздухе замысловатые узоры. Это напоминало мне медленные придворные танцы, что танцуют в Модеге.
    Это явно помогало ему сохранять гибкость, но смотреть на это было странно. Геспе подшучивала над ним, говоря, что если разбойники пригласят нас потанцевать, то наш благоуханный наемник окажется как раз кстати. Однако говорила она это вполголоса, когда Темпи поблизости не было.
    Хотя, пожалуй, по части странностей я и сам был не в том положении, чтобы бросать камни. Я почти каждый вечер играл на лютне, если только не чувствовал себя слишком усталым. Смею сказать, что это не улучшило мнения остальных обо мне как командире и как арканисте.
    По мере приближения к цели похода я все сильнее нервничал. Мартен был единственным из нас, кто действительно годился для такой работы. Дедан и Геспе наверняка хороши в бою, но работать с ними было чересчур сложно. Дедан был упрям и любил поспорить. Геспе — ленива. Она редко помогала готовить еду или мыть посуду, пока не попросишь, и даже если попросить, помогала с такой неохотой, что лучше бы и не бралась.
    И еще Темпи, наемный убийца, который не смотрел мне в глаза и не поддерживал разговора. Наемник, который, как я был твердо уверен, может сделать отличную карьеру в модеганском театре…
    * * *
    Через пять дней после ухода из Северена мы наконец пришли в те места, где происходили нападения. Тридцатикилометровый участок извилистой дороги, ведущей через Эльд: ни деревень, ни трактиров, ни единого заброшенного хутора. Совершенно уединенный отрезок королевского тракта среди бескрайней реликтовой пущи. Естественная среда обитания медведей, безумных отшельников и браконьеров. Разбойничий рай.
    Мартен отправился на разведку, а мы остались разбивать лагерь. Через час он вынырнул из леса, запыхавшийся, но в отличном настроении. Он заверил нас, что поблизости ничьих следов не нашел.
    — Я собираюсь защищать сборщиков налогов! Просто не верится! — с отвращением буркнул Дедан. Геспе заржала.
    — Вы защищаете цивилизацию! — поправил я. — Вы заботитесь о том, чтобы дороги были безопасны. К тому же маэр Алверон тратит эти налоги на разные важные нужды. Например, платит нам, — я ухмыльнулся.
    — Ну да, лично я именно за это и сражаюсь, — сказал Мартен.
    Поужинав, я принялся излагать единственный план, который пришел мне на ум после пяти дней напряженных размышлений. Я взял палку и начертил на земле извилистую линию.
    — Так. Вот дорога, примерно тридцать километров.
    — Киломьер… — произнес тихий голос. Голос принадлежал Темпи.
    — Прошу прощения? — переспросил я. Это было первое, что я от него услышал за последние полтора дня.
    — Килёмер? — слово было ему незнакомо, и он произнес его с таким густым акцентом, что я только секунду спустя понял, что он говорит «километров».
    — Километров! — отчетливо повторил я. Я указал в сторону дороги и показал один палец. — Отсюда до дороги — один километр. Сегодня мы прошли двадцать два километра.
    Он кивнул.
    Я снова обернулся к чертежу.
    — Логично предположить, что разбойники не дальше пятнадцати километров от дороги.
    Я обвел извилистую линию прямоугольничком.
    — Значит, нам надо обыскать примерно девятьсот квадратных километров леса.
    Воцарилась тишина: все переваривали полученную информацию. Наконец Темпи произнес:
    — Это много.
    Я серьезно кивнул.
    — У нас уйдут месяцы на то, чтобы обыскать такую огромную территорию, но в этом нет необходимости.
    Я добавил к чертежу еще пару линий.
    — Каждый день мы будем высылать Мартена вперед, на разведку.
    Я поднял голову и посмотрел на него.
    — Какую территорию ты можешь обследовать за день?
    Он прикинул, огляделся по сторонам, посмотрел на деревья, обступившие поляну.
    — В этом лесу? С таким количеством подлеска? Где-то два с половиной квадратных километра.
    — А если очень тщательно?
    Он улыбнулся.
    — Я всегда работаю очень тщательно.
    Я кивнул и провел линию параллельно дороге.
    — Мартен будет обследовать полосу метров в семьсот шириной, в полутора километрах от дороги. И еще будет высматривать их лагерь или часовых, так чтобы нам на них случайно не напороться.
    Геспе покачала головой.
    — Так дело не пойдет! Не станут же они сидеть так близко к дороге. Если уж они хотят, чтобы их не нашли, они запрячутся подальше. Километра на три — на пять…
    Дедан кивнул.
    — Я бы устроился километрах в семи от дороги, прежде чем взяться убивать людей.
    — Я тоже так думаю, — согласился я. — Однако рано или поздно им придется выбраться на дорогу. Им нужно выставлять часовых, устраивать засады… Им нужно добывать провиант. Они торчат тут уже несколько месяцев, уж какие-нибудь тропы они наверняка протоптали.
    Я добавил к нарисованной на земле карте еще несколько деталей.
    — После того как Мартен разведает путь, еще двое из нас пойдут вслед за ним. Мы будем идти по узкой полоске леса и искать любые следы разбойников. А еще двое останутся охранять лагерь. Таким образом, мы сможем покрывать по три километра в день. Начнем с северной стороны дороги и двинемся с запада на восток. Если не найдем следов, перейдем на южную сторону дороги и двинемся обратно, с востока на запад.
    Я закончил чертить и отступил назад.
    — В течение оборота мы их след отыщем. Ну, самое большее через два оборота, смотря как повезет.
    Я наклонился и воткнул палку в землю.
    Дедан уставился на примитивную карту.
    — Припасов побольше понадобится…
    Я кивнул.
    — Через каждые пять дней будем переносить лагерь. Двое из нас будут ходить обратно в Кроссон за припасами. А еще двое займутся лагерем. Мартен будет отдыхать.
    Тут заговорил Мартен.
    — Впредь надо с костром поосторожней, — заметил он. — Запах дыма нас выдаст, если они с подветренной стороны.
    Я кивнул.
    — Надо будет каждый раз устраивать костровую яму и жечь только реннеловое дерево.
    Я взглянул на Мартена.
    — Ты ведь знаешь, как оно выглядит, да?
    На его лице отразилось удивление.
    Геспе обвела нас взглядом.
    — А что это за дерево такое? — спросила она.
    — Просто дерево, — сказал Мартен. — Из него выходят хорошие дрова. Горит жарко и чисто. Почти не дает дыма, и запаха дыма тоже.
    — Даже если древесина совсем сырая, — добавил я. — И листья реннела тоже. Полезная штука. Оно не везде растет, но я видел несколько реннелов неподалеку.
    — Откуда это городской парень знает такие вещи? — осведомился Дедан.
    — Я много чего знаю. Работа такая, — серьезно ответил я. — А с чего ты вообще взял, будто я вырос в городе?
    Дедан пожал плечами и отвернулся.
    — Короче, впредь будем жечь только реннел, — сказал я. — Если окажется, что его мало, будем разводить костер только затем, чтобы готовить. А если реннела не окажется вовсе, будем есть сырое. Так что смотрите в оба.
    Все кивнули, Темпи чуть замешкался.
    — Ну и, наконец, всем нужно заготовить легенду на случай, если они наткнутся на нас, пока мы ищем их.
    Я указал на Мартена.
    — Что ты станешь говорить, если кто-нибудь застигнет тебя, когда ты будешь в разведке?
    Он, похоже, удивился, но почти не колебался с ответом:
    — Я — браконьер.
    Он указал на свой ненатянутый лук, прислоненный к дереву.
    — И это будет недалеко от истины.
    — А откуда ты?
    Он на миг замялся.
    — Из Кроссона, в дне пути на запад.
    — А звать тебя как?
    — М… Мерис! — неуклюже ответил он. Дедан расхохотался.
    Я слегка улыбнулся.
    — Вот насчет имени лучше не врать. Это трудно сделать убедительно. Если они тебя поймают и отпустят — отлично. Главное, не приведи их к нашему лагерю. Если захотят взять тебя с собой — воспользуйся этим. Сделай вид, что хочешь вступить в их шайку. Сбежать не пытайся.
    Мартену явно сделалось не по себе.
    — Что, просто остаться с ними?
    Я кивнул.
    — Они будут рассчитывать, что ты попытаешься сбежать в первую ночь, если решат, что ты глуп. Если они сочтут тебя умным, они будут рассчитывать, что ты сбежишь во вторую ночь. Но к третьей ночи они уже станут немного тебе доверять. Дождись полуночи, потом устрой какой-нибудь переполох. Подпали пару палаток или что-нибудь в этом духе. А мы будем ждать, когда поднимется шум, и нападем на них снаружи.
    Я окинул взглядом трех остальных.
    — Этот же план касается каждого из вас. Ждите третьей ночи!
    — Но как же вы найдете их лагерь? — спросил Мартен. Лоб у него блестел от пота. Я его понимал. Мы вели опасную игру. — Ведь если они меня схватят, меня не будет с вами, чтобы помочь отыскать следы.
    — Я не стану искать их, — ответил я. — Я стану искать тебя. Я могу найти в лесу любого из вас.
    Я обвел взглядом сидящих вокруг костра, ожидая каких-нибудь возражений со стороны Дедана, но, похоже, в моих арканических способностях никто не усомнился. Я мимоходом задумался о том, на что же они считают меня способным.
    По правде говоря, за последние несколько дней я тайком добыл по волоску каждого из них. Так что я в минуту мог без труда изготовить импровизированный поисковый маятник для любого из членов группы. Но, учитывая винтийские суеверия, я сомневался, что им будет приятно знать эти подробности.
    — Ну а мы им что скажем? — Геспе ткнула Дедана в грудь тыльной стороной кисти, ее костяшки гулко стукнули по твердому кожаному нагруднику.
    — Как вы думаете, сумеете ли вы их убедить, что вы — охранники каравана, которые недовольны своей работой и решили пойти в разбойники?
    Дедан фыркнул.
    — Черт, да я и в самом деле пару раз об этом подумывал!
    Увидев лицо Геспе, он фыркнул еще раз:
    — Вот только не говори, будто сама никогда не думала о том же! Оборотами идти под дождем, жрать одни бобы, спать на земле — и все это за пенни в день? — он пожал плечами. — Зубы господни! Да я вообще удивляюсь, как половина из нас до сих пор не ушла в леса.
    Я улыбнулся.
    — У тебя неплохо получается.
    — А с ним что? — Геспе указала на Темпи. — Никто не поверит, что он решил податься на вольные хлеба! Адемам платят в десять раз больше, чем нам.
    — В двадцать! — буркнул Дедан.
    Я как раз думал о том же.
    — Темпи, что ты станешь делать, если тебя поймают разбойники?
    Темпи задергался, но ничего не ответил. На миг взглянул на меня, потом отвел глаза вниз и в сторону. Я не мог понять, то ли он размышляет, то ли попросту смутился.
    — Если бы не его красная одежда адема, ничего особенного в нем бы не было, — сказал Мартен. — Даже меч его в глаза не бросается.
    — Да уж, он не выглядит в двадцать раз лучше меня, это точно!
    Дедан сказал это вполголоса, но достаточно громко, чтобы услышали все.
    Меня тоже заботил внешний вид Темпи. Я несколько раз пытался втянуть адема в разговор, в надежде обсудить с ним эту проблему, но это было все равно что пытаться поболтать с кошкой.
    Однако тот факт, что Темпи не знал слова «километр», навел меня на мысль о том, о чем мне следовало подумать прежде. Атуранский язык для него не родной. После того как я сам еще недавно пытался освоить сиару в Университете, я прекрасно понимал того, кто предпочитает помалкивать, а не говорить, выставляя себя на посмешище.
    — Ну, он может попробовать им подыграть, так же как и мы, — неуверенно предложила Геспе.
    — Трудно убедительно врать на языке, который ты плохо знаешь, — сказал я.
    Светлые глаза Темпи устремлялись по очереди на каждого из говорящих, но сам он ничего не сказал.
    — Люди склонны недооценивать тех, кто плохо говорит, — сказала Геспе. — Может, ему попробовать просто… ну… притвориться дурачком? Сделать вид, будто он потерялся?
    — Притворяться-то ему особо не придется, — негромко пробубнил Дедан. — Достаточно просто быть дурачком.
    Темпи взглянул на Дедана, по-прежнему ничего не выражая, но более пристально, чем прежде. Он неторопливо вздохнул и заговорил.
    — Молчать не глупо, — сказал он ровным тоном. — А ты? Всегда говоришь. Ля-ля-ля-ля-ля-ля-ля.
    Он одной рукой изобразил открывающийся и закрывающийся рот.
    — Всегда. Как собака всю ночь лаять на дерево. Хочет быть большой. Нет. Просто шум. Просто собака.
    Мне, конечно, не стоило смеяться, но он застал меня врасплох. Отчасти потому, что я привык думать о Темпи как о человеке тихом и пассивном, а отчасти потому, что он был абсолютно прав. Если бы Дедан был собакой, то именно такой, которая непрерывно гавкает не по делу. Гавкает просто затем, чтобы слышать собственный лай.
    И все равно, не стоило мне смеяться. Но я рассмеялся. И Геспе тоже рассмеялась. Она попыталась это скрыть, вышло еще хуже.
    Лицо у Дедана потемнело от гнева, он вскочил на ноги.
    — Подойди-ка сюда и повтори свои слова!
    Темпи, все с тем же равнодушным лицом, встал, обошел костер и остановился напротив Дедана. Впрочем… если сказать, что он остановился напротив, вы получите неправильное впечатление. Обычно люди во время разговора стоят на расстоянии вытянутой руки. А Темпи подошел к Дедану буквально вплотную. Чтобы подойти еще ближе, ему пришлось бы обнять Дедана или взобраться на него.
    Я мог бы соврать, будто все произошло слишком быстро и я не успел вмешаться, но это было бы неправдой. Проще всего сказать, что я не сумел придумать простой способ развести ситуацию, и это будет правдой. Но на самом деле к этому времени я и сам был сыт Деданом по горло.
    А главное, за все время это была самая длинная речь, которую я слышал от Темпи. Впервые с тех пор, как я с ним познакомился, он вел себя как человек, а не как немая ходячая кукла.
    И мне было интересно посмотреть, как он дерется. Я был наслышан о ловкости легендарных адемов и надеялся, что он выбьет из тупой Дедановой башки часть его ворчливости и строптивости.
    Темпи подошел к Дедану вплотную, так близко, что мог бы его обнять. Дедан был на целую голову выше, шире в плечах и плотнее в груди. Темпи смотрел на него снизу вверх, без намека на какие-либо эмоции. Никакой бравады. Никакой насмешливой улыбочки. Ничего.
    — Просто собака, — негромко повторил Темпи, спокойно и без особого выражения. — Большой шумный собака.
    Он поднял руку и снова изобразил рот.
    — Ля-ля-ля.
    Дедан поднял руку и сильно толкнул Темпи в грудь. Я такое видел бесчисленное количество раз в кабаках возле Университета. Это был толчок, от которого человек должен отлететь назад, потерять равновесие, возможно, споткнуться и упасть.
    Вот только Темпи не упал. Он просто… отступил в сторону. Потом небрежно протянул руку и дал Дедану затрещину, какую отец мог бы отвесить расшалившемуся ребенку на рынке. Она даже не была достаточно сильной, чтобы голова Дедана дернулась, но все мы услышали негромкий хлопок, и волосы Дедана взметнулись вверх, как семена молочая, на которые кто-то дунул.
    Дедан немного постоял, словно не понимая, что произошло. Потом нахмурился и вскинул обе руки, чтобы толкнуть Темпи сильнее. Темпи снова отступил в сторону и отвесил Дедану вторую оплеуху, с другой стороны.
    Дедан насупился, крякнул и стиснул кулаки. Он был крупным мужчиной, и его кожаный доспех наемника заскрипел и растянулся на плечах, когда он поднял руки. Дедан выждал секунду, очевидно надеясь, что Темпи ударит первым, а потом шагнул вперед, занес руку и нанес удар, резко и тяжело, точно крестьянин, замахивающийся топором.
    Темпи отреагировал на удар и в третий раз шагнул в сторону. Однако на середине этого неуклюжего замаха Дедан внезапно преобразился. Он приподнялся на цыпочки, и крепкий крестьянский тумак почему-то не достиг цели. Дедан больше уже не походил на атакующего быка, вместо этого он устремился вперед и нанес три резких, коротких удара, стремительных, как взмах крыла.
    Темпи уклонился от первого, отвел в сторону второй, но третий угодил ему в плечо. Его слегка развернуло и отбросило назад. Он в два стремительных прыжка отскочил назад, на недосягаемое для Дедана расстояние, восстановил равновесие и слегка встряхнулся. И рассмеялся, звонко и радостно.
    Когда Дедан услышал этот смех, лицо его смягчилось, и он ухмыльнулся в ответ, однако рук не опустил и на всю стопу вставать не спешил. Несмотря на это, Темпи подступил к нему, увернулся от еще одного тычка и ударил Дедана по лицу ладонью. Не по щеке, как ссорящиеся любовники на сцене. Темпи нанес удар сверху вниз, и его рука прошлась по всему лицу, от лба до подбородка.
    — А, черт! — вскричал Дедан. — Ад и проклятье!
    Он отшатнулся, схватившись за нос.
    — Это что еще такое? Ты мне пощечину, что ли, дал?
    Он смотрел на Темпи из-за ладони.
    — Да ты дерешься как баба!
    На миг показалось, словно Темпи хотел возразить. А потом вместо этого он улыбнулся впервые за все время, что я был с ним знаком, слегка кивнул и пожал плечами.
    — Да. Я дерусь как баба.
    Дедан остановился в нерешительности, потом расхохотался и крепко хлопнул Темпи по плечу. Я думал было, что Темпи увернется, но нет — адем хлопнул его в ответ и даже стиснул плечо Дедана и шутливо встряхнул его.
    Все это показалось мне странным после того, как Темпи в течение нескольких дней вел себя так сдержанно и замкнуто, но я решил, что дареному коню в зубы не смотрят. Все, что угодно, лучше, чем это дерганое молчание адема.
    Более того, я теперь имел представление о боевых качествах Темпи. Признал это Дедан или нет, а Темпи явно взял над ним верх. Я подумал, что репутация адемов, пожалуй, все же не совсем дутая.
    Мартен проводил взглядом Темпи, вернувшегося на свое место.
    — Все-таки эта одежда опасна, — сказал следопыт, как будто ничего не произошло, глядя на кроваво-красную рубаху и штаны Темпи. — Расхаживать в этом по лесу — все равно что ходить со знаменем.
    — Я с ним поговорю об этом, — сказал я остальным. Если Темпи стесняется своего атуранского, пожалуй, разговор пойдет легче без свидетелей. — И заодно выясню, что он собирается делать, если наткнется на них. Ну а вы трое устраивайтесь на ночлег и готовьте обед.
    Они тут же разбежались подыскивать себе наиболее удобное место для спальника. Темпи проводил их взглядом и снова обернулся ко мне. Он опустил глаза и сделал маленький шаркающий шажок в сторону.
    — Темпи!
    Он склонил голову набок и взглянул в мою сторону.
    — Нам надо поговорить о твоей одежде.
    Ну вот, опять то же самое, стоило мне только заговорить. Его внимание мало-помалу ускользало, взгляд уходил в сторону. Как будто он не хотел меня слушать. Словно капризный ребенок.
    Думаю, вам не нужно объяснять, как неприятно разговаривать с человеком, который упорно не смотрит в глаза. Однако я не мог позволить себе роскоши взять и обидеться или отложить этот разговор на потом. Я и так слишком долго это оттягивал.
    — Темпи!
    Я с трудом сдержал желание щелкнуть пальцами у него перед носом, чтобы вернуть его внимание.
    — На тебе красная одежда, — сказал я, пытаясь сформулировать проблему как можно проще. — Ее хорошо видно. Опасно.
    Он долго ничего не отвечал. Потом его светлые глаза метнулись в мою сторону, и он кивнул: просто поднял и опустил голову.
    У меня возникло ужасное подозрение: а вдруг он вообще не понимает, что мы делаем тут, в Эльде?
    — Темпи, ты понимаешь, что мы делаем здесь, в лесу?
    Темпи посмотрел на мой грубый чертеж на земле, потом на меня. Пожал плечами и сделал неопределенный жест обеими руками.
    — Что такое много, но не все?
    Сначала я подумал было, что это какой-то странный философский вопрос, но потом сообразил, что он просто не знает нужного слова. Я поднял руку и взял два из своих пальцев.
    — Несколько?
    Потом взял три:
    — Большая часть?
    Темпи пристально вгляделся в мои руки и кивнул.
    — Большая часть, — сказал он и опять задергался. — Я понимаю большая часть. Говорят быстро.
    — Мы ищем людей.
    Как только я заговорил, его взгляд опять уплыл в сторону, и я с трудом сдержал раздраженный вздох.
    — Мы пытаемся найти людей.
    Кивок.
    — Да. Охотимся на людей.
    Он сделал ударение на слове «охотимся».
    — Охотимся на висанта.
    По крайней мере, он понимает, зачем мы здесь.
    — Красное? — я протянул руку и коснулся красного кожаного ремня, который прижимал ткань рубахи к телу. Ремень оказался на удивление мягким на ощупь. — Для охоты? У тебя есть другая одежда? Не красная?
    Темпи опустил глаза, посмотрел на свою одежду, подергался. Потом кивнул, отошел к своим вещам и достал из мешка простую серую домотканую рубаху. Он показал ее мне.
    — Для охоты. Не для боя.
    Я не был уверен, что означает это различие, однако решил пока не вдаваться в подробности.
    — Что ты будешь делать, если висанта найдут тебя в лесу? — спросил я. — Говорить или драться?
    Он как будто поразмыслил немного.
    — Я плохо говорить, — признался он. — Висанта? Драться.
    Я кивнул.
    — Один разбойник — драться. Два — говорить.
    Он пожал плечами.
    — Я могу драться два.
    — Драться и победить?
    Он снова небрежно пожал плечами и указал в сторону Дедана, который деловито выдергивал прутики из земли.
    — Как он? Три или четыре.
    Он протянул мне руку ладонью вверх, словно предлагал что-то.
    — Если три разбойник, я драться. Если четыре — я лучше говорить. Я ждать третий ночь. Тогда… — он сделал странный, замысловатый жест обеими руками. — Огонь в палатки.
    Я расслабился: значит, он все же слушал наш разговор!
    — Да. Хорошо. Спасибо.
    Мы впятером спокойно поужинали похлебкой, хлебом и довольно безвкусным липким сыром, который купили в Кроссоне. Дедан с Геспе по-дружески подкалывали друг друга, а мы с Мартеном рассуждали о том, какая погода нас ждет в ближайшие несколько дней.
    Об остальном мы почти не разговаривали. Двое из нас уже успели подраться. От Северена нас отделяло полторы согни километров, и все мы понимали, какая нелегкая работа нас ждет.
    — Погоди-ка! — сказал Мартен. — А что, если они схватят тебя?
    Он посмотрел на меня.
    — У нас у всех есть план на случай, если нас поймают разбойники. Мы отправимся с ними в их лагерь, а на третий день ты нас выследишь.
    Я кивнул.
    — И не забывайте про отвлекающий маневр!
    Мартен выглядел встревоженным.
    — Но что, если поймают тебя? Я лично магией не владею. И не могу гарантировать, что сумею выследить их к третьей ночи. Может, конечно, и сумею. Но ремесло следопыта — дело ненадежное…
    — А я просто безобидный музыкант, — успокоил его я. — У меня неприятности из-за племянницы баронета Бэнбрайда, и я решил, что мне лучше будет ненадолго удрать в лес.
    Я ухмыльнулся.
    — Конечно, они могут меня ограбить, но, поскольку взять с меня особо нечего, скорее всего, меня просто отпустят. Язык у меня хорошо подвешен, я сумею отболтаться, а особо опасным я не выгляжу.
    Дедан пробормотал что-то себе под нос — по счастью, я не расслышал, что именно.
    — Но все-таки что, если нет? — не отступала Геспе. — Мартен прав. Что, если они уведут тебя к себе?
    Этого я пока не придумал, но мне не хотелось заканчивать вечер на такой минорной ноте, и потому я улыбнулся своей самой уверенной улыбкой.
    — Ну, если они уведут меня в лагерь, я сумею их перебить в одиночку без особых хлопот!
    Я пожал плечами с наигранной беспечностью.
    — Так что встретимся в лагере после того, как дело будет сделано!
    Я хлопнул ладонью по земле и улыбнулся.
    Я, собственно, думал пошутить, рассчитывая, что как минимум Мартен посмеется над моим легкомысленным бахвальством. Однако я недоучел глубины винтийских суеверий. Ответом мне было лишь тревожное молчание.
    После этого разговор сошел на нет. Мы вытянули жребий, кто за кем дежурит, потушили костер и один за другим уснули.

    ГЛАВА 79
    СЛЕДЫ

    После завтрака Мартен принялся учить нас с Темпи искать следы разбойников.
    Лоскут порванной рубахи, свисающий с ветки, или отпечаток ноги в грязи может углядеть всякий, но в жизни такого никогда не бывает. Такое встречается в пьесах для развития сюжета, но скажите, часто ли вам доводится так сильно порвать одежду, чтобы ее клок остался висеть на суку?
    Да никогда. Люди, за которыми мы охотились, были умны и опытны, и нам не приходилось рассчитывать, что они станут совершать настолько очевидные ошибки. Это означало, что Мартен был единственным из нас, кто имел представление, что именно мы ищем.
    — Любые обломанные прутики, — говорил он. — Ищите прежде всего там, где густой подлесок со спутанными ветвями, на уровне пояса или колена.
    Он жестами продемонстрировал, как человек продирается через кусты, отпихивая ветки ногами и раздвигая их руками.
    — Саму сломанную ветку разглядеть непросто. Смотрите на листья.
    Он указал на ближайший куст.
    — Что вы видите?
    Темпи указал на нижнюю ветку. Сегодня на нем была простая домотканая рубаха, и без своей красной одежды наемника он выглядел еще менее внушительно.
    Я посмотрел туда, куда указывал Темпи, и увидел, что ветка надломлена, но не сломана до конца.
    — Так здесь кто-то проходил? — спросил я.
    Мартен вскинул свой лук повыше на плечо.
    — Это я. Я сломал ее вчера вечером.
    Он посмотрел на нас.
    — Видите, как даже те листья, что не висят под неправильным углом, начинают увядать?
    Я кивнул.
    — Это значит, что тут кто-то проходил не далее чем вчера. Если прошло два или три дня, листья побуреют и засохнут. А если ты видишь и то и другое поблизости друг от друга…
    Он взглянул на меня.
    — Это значит, что тут кто-то проходил несколько раз, с промежутком в несколько дней.
    Он кивнул.
    — Поскольку я отправляюсь на разведку и буду высматривать разбойников, именно вам придется рыть носом землю. Когда найдете что-то похожее, позовите меня.
    — Позовите?
    Темпи сложил руки рупором, поднес их ко рту и повертел головой в разных направлениях. Потом развел руками, указывая на деревья, и приложил руку к уху, делая вид, будто прислушивается.
    Мартен нахмурился.
    — Да, ты прав… Нельзя же просто кричать!
    Он растерянно почесал в затылке.
    — Черт, этого мы не продумали!
    Я улыбнулся в ответ.
    — Я все продумал! — сказал я и достал грубую деревянную свистульку, которую вырезал вчера вечером. Она играла всего две ноты, но нам больше и не требовалось. Я приложил ее к губам и сыграл: «Тю-тю-ди-и! Тю-тю-ди-и!»
    Мартен ухмыльнулся.
    — Козодой, да? Просто как живой.
    Я кивнул.
    — Я старался.
    Он кашлянул.
    — Видишь ли, к несчастью, козодоя зовут еще «полуночником».
    Он скроил извиняющуюся гримасу.
    — Полуночником, понимаешь? Любой опытный охотник или следопыт сразу насторожится, если ты будешь свистеть в нее каждый раз, как захочешь меня позвать.
    Я посмотрел на свистульку.
    — Обожженные руки! — выругался я. — Об этом-то я и не подумал!
    — Да нет, идея-то хорошая, — сказал он. — Просто нужен голос дневной птицы. Может быть, золотушки.
    Он насвистел две ноты.
    — Это будет несложно.
    — Ладно, вечером вырежу новую, — сказал я и поднял с земли прутик. Переломил его пополам и протянул половинку Мартену: — А сегодня будем подавать сигнал вот этим.
    Он недоверчиво посмотрел на веточку.
    — А чем она нам поможет?
    — Когда нам понадобится узнать твое мнение насчет того, что мы нашли, я сделаю вот так.
    Я сосредоточился, пробормотал связывание и повернул свою половинку веточки.
    Мартен подпрыгнул на полметра в высоту и на полтора в сторону и выронил веточку. Надо отдать ему должное: он не завопил.
    — Десять кругов ада! Это что еще такое? — прошипел он, разминая руку.
    Его реакция напугала меня, у меня у самого сердце отчаянно колотилось.
    — Извини, Мартен. Это просто симпатия.
    Он насупил брови, и я сменил тактику.
    — Просто чуть-чуть магии. Я как бы протягиваю волшебную ниточку, которая связывает эти два предмета.
    Элкса Дал проглотил бы язык от такого объяснения, но я продолжал:
    — Я могу связать эти две веточки, так что когда я потяну за свою…
    Я подошел к его половинке прутика, лежащей на земле. Я поднял свою половинку, и второй прутик тоже поднялся в воздух.
    Демонстрация произвела желаемый эффект. Две половинки прутика, движущиеся вместе, выглядели как самая примитивная марионетка на свете. Ничего страшного.
    — Это совсем как невидимая веревочка, только она ни за что не зацепится и не запутается.
    — А сильно ли она будет меня тянуть? — опасливо спросил Мартен. — Мне не хочется, чтобы она сдернула меня с дерева, когда я буду в разведке!
    — Но на другом-то конце — всего лишь я, — ответил я. — И я не стану сильно тянуть, только чуть-чуть подергаю. Как поплавок на леске.
    Мартен перестал крутить рукой и несколько расслабился.
    — Это я просто от неожиданности, — сказал он.
    — Это я виноват, — сказал я. — Надо было тебя предупредить.
    Я подобрал веточку, обращаясь с ней нарочито небрежно. Как будто это была обычная палочка. Разумеется, это и была всего лишь обычная палочка, но Мартена необходимо было успокоить на этот счет. Как сказал Теккам, нет в мире ничего сложнее, чем убедить кого-то в непривычной истине.
    * * *
    Мартен научил нас обращать внимание на потревоженную листву или иголки, находить камни, на которые кто-то наступил, видеть поврежденный мох или лишайник.
    Старый следопыт оказался на удивление хорошим учителем. Он не перегружал нас бесполезной информацией, не разговаривал с нами свысока и не имел ничего против, когда мы задавал и вопросы. Даже то, что Темпи плохо владел языком, его не смущало.
    И все равно на это ушло несколько часов. Добрых полдня. А потом, когда я думал, что мы наконец закончили, Мартен повернул назад и повел нас обратно к лагерю.
    — Мы же тут уже проходили, — сказал я. — Если уж практиковаться, давайте практиковаться в нужном направлении!
    Мартен не обратил внимания на мои слова и пошел дальше.
    — Говорите, что вы видите.
    Шагов через двадцать Темпи указал пальцем.
    — Мох. Мой нога. Я шел.
    Только тут до меня дошло, и я начал обращать внимание на следы, оставленные мной и Темпи. В течение следующих трех часов Мартен вел нас через лес шаг за шагом, тыкая носом во все, что мы оставили за собой, выдавая свое присутствие: содранный лишайник на стволе, сдвинувшийся под ногой камень, светлое пятно на потревоженной лесной подстилке…
    Хуже всего были полдюжины ярких зеленых листиков, изодранных в клочья и разбросанных ровным полукругом. Мартен вскинул бровь, я покраснел. Я сорвал их с соседнего куста и машинально изорвал, слушая объяснения Мартена.
    — Думайте дважды, ходите с оглядкой, — говорил Мартен. — И присматривайте друг за другом!
    Он окинул взглядом нас с Темпи.
    — Мы затеяли опасную игру!
    Потом Мартен научил нас прятать следы. Быстро стало очевидно, что плохо спрятанный след зачастую сильнее бросается в глаза, чем обычный. Так что следующие два часа мы учились скрывать свои ошибки и распознавать ошибки, которые пытались скрыть другие.
    И только когда день уже клонился к вечеру, мы с Темпи начали наконец обыскивать этот участок леса, площадью побольше многих баронских владений. Мы шли челноком, вплотную друг к дружке, высматривая любые знаки разбойничьей тропы.
    Я думал о долгих днях, которые ожидали нас впереди. А я-то думал, будто поиски в архивах скучны и утомительны! Да по сравнению с поисками сломанного сучка в этой чаще поиски схемы грэма — это все равно что за булочкой к пекарю сбегать!
    В архивах у меня был шанс найти мимоходом что-то интересное. В архивах были мои друзья: болтовня, шутки, теплые отношения… Покосившись на Темпи, я подумал, что могу пересчитать все слова, которые он произнес за сегодня, — ровно двадцать четыре — и все те случаи, когда он встретился со мной взглядом, — ровно три.
    И сколько времени на это уйдет? Десять дней? Двадцать? Тейлу милосердный, а если придется проторчать тут целый месяц? Не сойду ли я с ума?
    И когда, поглощенный этими размышлениями, я внезапно увидел кусок коры, сбитый с дерева, и подозрительно примятую траву, я ощутил огромный прилив облегчения.
    Не желая обнадеживать себя прежде времени, я жестом подозвал Темпи.
    — Ты что-нибудь видишь?
    Он кивнул, потянул себя за ворот рубахи и указал на замеченную мною траву. И потом еще на ободранный корень, торчащий из земли, которого я не приметил.
    У меня аж голова пошла кругом от облегчения. Я подергал дубовый прутик, посылая сигнал Мартену. Подергал я его очень аккуратно, не желая снова вогнать его в панику.
    Не прошло и двух минут, как из-за деревьев показался Мартен, а я уже успел составить три плана, как мы выследим и убьем разбойников, пять торжественных извинений перед Денной и решил, что, когда вернусь в Северен, пожертвую деньги тейлинской церкви в благодарность за это зримое чудо.
    Я ожидал, что Мартен рассердится оттого, что мы вызвали его так скоро. Но он подошел и остановился рядом с нами, как будто так и надо.
    Я указал на траву, на кору и на корень.
    — Корень нашел Темпи, — уточнил я, не желая присваивать себе чужие заслуги.
    — Отлично, — серьезно сказал Мартен. — Молодцы. А вон еще погнутая ветка, — он указал на несколько шагов вправо.
    Я повернулся в том направлении, куда указывали следы.
    — Судя по всему, они где-то к северу отсюда, — сказал я. — Дальше от дороги. Как ты думаешь, что лучше: пойти на разведку до завтра или взяться за дело завтра, на свежую голову?
    Мартен прищурился, глядя на меня.
    — Господи, мальчик! Это не настоящие следы! Так много сразу и так бросаются в глаза…
    Он пристально посмотрел на меня.
    — Это я их оставил. Мне нужно было удостовериться, что у вас глаз не замылится через несколько минут поисков.
    Радостное возбуждение покинуло мою грудь и упало куда-то в пятки, разлетевшись вдребезги, как стеклянная банка, которую уронили с верхней полки. Должно быть, вид у меня был очень несчастный, потому что Мартен виновато улыбнулся.
    — Извини. Надо было вас предупредить. Я буду время от времени это делать каждый день. Это единственный способ заставить нас держаться начеку. Видишь ли, я уже не первый раз ищу иголку в стогу сена.
    * * *
    Когда мы вызвали Мартена в третий раз, он предложил сделку. Мы с Темпи получаем полпенни за каждый след, который мы обнаружим, а он — серебряный бит за каждый след, который мы прозевали. Я с радостью ухватился за это предложение. Мало того, что это заставит нас смотреть в оба, шансы пять к одному казались мне довольно щедрыми.
    Благодаря этому остаток дня пролетел незаметно. Мы с Темпи прозевали несколько следов: сдвинутое с места бревно, сбитые листья, порванную паутину. Лично я счел, что последнее было немного нечестно, но все равно к вечеру, когда мы вернулись в лагерь, мы с Темпи были впереди на целых два пенни.
    За ужином Мартен рассказал сказку про молодого сына вдовы, который ушел из дома искать по миру счастья. Лудильщик продал ему пару волшебных сапог, которые помогли ему спасти принцессу из башни высоко в горах.
    Дедан ел, слушал и кивал, улыбаясь, как будто уже слышал эту историю прежде. Геспе местами хохотала, местами ахала — идеальная слушательница. Темпи сидел совершенно неподвижно, сцепив руки на коленях, не дергаясь и не ерзая, как обычно. Он просидел так до самого конца, внимательно слушая, пока его ужин стыл.
    Это была хорошая сказка. Там был и голодный великан, и игра в загадки. Но сын вдовы был ловок и умен и под конец сумел освободить принцессу и жениться на ней. История была знакомая, и, слушая ее, я вспоминал далекие дни, когда у меня был и дом, и семья…

    ГЛАВА 80
    ТОН

    На следующий день Мартен ушел в лес с Геспе и Деданом, а мы с Темпи остались присматривать за лагерем.
    Поскольку делать было больше нечего, я принялся собирать дрова про запас. Потом поискал в подлеске полезных травок и принес воды из соседнего источника. Потом принялся перебирать, сортировать и перекладывать все, что было у меня в дорожном мешке.
    Темпи разобрал свой меч и методично чистил и смазывал все его детали. Судя по его виду, скуки он не испытывал, но, с другой стороны, если судить по виду, он вообще никогда ничего не испытывал.
    К полудню я уже практически озверел от скуки. Я мог бы почитать, но я не взял с собой никакой книги. Можно было бы пришить карманы к своему поношенному плащу, но запасной ткани у меня с собой тоже не было. Можно было бы поиграть на лютне, но дорожная лютня нарочно устроена так, чтобы ее было хорошо слышно в любом шумном трактире. Здесь, в лесу, ее звук разносился бы на километры.
    Можно было бы поболтать с Темпи, но болтать с ним было все равно что играть в мяч с колодцем.
    Тем не менее, похоже, другого выхода не было. Я подошел к Темпи. Он закончил чистить свой меч и теперь поправлял кожаную рукоять.
    — Темпи!
    Темпи отложил в сторону свой меч и вскочил на ноги. Он оказался слишком близко ко мне, и это было неприятно: между нами оставалось не более двадцати сантиметров. Потом он замешкался и нахмурился. Не то чтобы даже нахмурился — так, слегка сжал губы, да между бровями пролегла еле заметная складочка. Но на лице Темпи, напоминающем чистый лист бумаги, эта гримаса выделялась, как слово, написанное красными чернилами.
    Он отступил назад, на два нормальных шага, потом взглядом промерил расстояние между нами и подступил чуть ближе.
    И тут меня осенило.
    — Темпи, а как близко стоят друг к другу адемы?
    Темпи секунду тупо смотрел на меня, а потом расхохотался. От улыбки его лицо сделалось очень юным. Он тут же напустил на себя серьезный вид, но улыбка задержалась в морщинках вокруг глаз.
    — Умный. Да. У адемов иначе. Для тебя — близко.
    Он снова подступил совсем вплотную, потом отошел.
    — Для меня? — переспросил я. — А для других людей — иначе?
    Он кивнул.
    — Да.
    — А для Дедана — близко?
    Он дернулся.
    — Сложно.
    Я почувствовал знакомый укол любопытства.
    — Темпи, — спросил я, — а ты не сможешь мне все это объяснить? Научишь меня вашему языку?
    — Да, — сказал он. И, хотя его лицо ничем не выдавало его чувств, я по голосу понял, какое облегчение он испытывает. — Да. Пожалуйста. Да.
    * * *
    К вечеру я уже знал довольно много разрозненных адемских слов. Грамматика по-прежнему оставалась для меня загадкой, но так всегда бывает поначалу. К счастью, языки как музыкальные инструменты: чем больше ты их знаешь, тем легче осваивать новый. Адемский был у меня четвертым.
    Главной нашей проблемой было то, что Темпи сам не очень-то хорошо говорил по-атурански, так что нам не на что было опереться. Поэтому мы много рисовали на земле, тыкали пальцем и размахивали руками. Несколько раз, когда языка жестов оказывалось недостаточно, мы изображали нечто вроде пантомимы, пытаясь донести смысл сказанного. Это оказалось куда забавнее, чем я предполагал.
    В первый день обнаружился один камень преткновения. Я уже узнал десяток слов и подумал, что полезно будет узнать еще одно. Я сжал кулак и сделал вид, что хочу ударить Темпи.
    — «Фреахт», — сказал он.
    — «Фреахт», — повторил я.
    Он покачал головой.
    — Нет. «Фреахт»!
    — «Фреахт», — старательно повторил я.
    — Нет, — твердо возразил он. — «Фреахт» — это…
    Он оскалил зубы и подвигал челюстью, как будто что-то кусал.
    — А это — «фреахт»!
    И он ударил кулаком по ладони.
    — «Фреахт»… — повторил я.
    — Нет!
    Я был изумлен тем, какое презрение слышалось в его голосе.
    — «Фреахт»!
    Щеки у меня вспыхнули.
    — Да я же так и говорю! «Фреахт»! «Фреахт»! «Фре…»
    Темпи протянул руку и отвесил мне затрещину. Так же, как давеча Дедану. Как делал мой отец, когда я начинал неприлично себя вести на людях. Это было не больно, просто неожиданно. Со мной уже никто много лет такого не поступал.
    А самым неожиданным было то, что я даже не заметил, как он это сделал. Движение было плавным, ленивым и более стремительным, чем щелчок пальцами. Он, похоже, не хотел меня обидеть или оскорбить. Он просто стремился привлечь мое внимание.
    Он поднял свои светлые волосы и указал пальцем на ухо.
    — Слушай! — твердо сказал он. — «Фреахт»!
    Он снова оскалил зубы и щелкнул ими.
    — «Фреахт»! — он показал кулак. — «Фреахт»! «Фреахт».
    И тут я услышал. Дело было не в звуках самого слова, а в изменении тона голоса.
    — «Фреахт»? — переспросил я.
    Он одарил меня короткой улыбкой.
    — Да. Молодец.
    И мне пришлось начать сначала и заново выучить все слова, обращая внимание на тон. Я ведь прежде этого не слышал, просто повторял за Темпи, воспроизводя его интонацию. Мало-помалу я выяснил, что каждое слово может иметь несколько разных значений в зависимости от тона, с каким произносятся входящие в него гласные.
    Я выучил нужнейшие фразы — «Что это значит?», «Повторите помедленнее!» и еще пару десятков слов — «драться», «смотри», «меч», «рука», «танец». Чтобы объяснить последнее слово, мне пришлось разыграть такую сцену, что под конец мы оба покатились от хохота.
    Это было захватывающе. То, что у каждого слова имеется свой тон, означало, что в самом языке присутствует своего рода музыка. Я поневоле задался вопросом…
    — Темпи! — спросил я. — А какие песни вы поете?
    Он непонимающе уставился на меня. Я подумал — может, он не понимает абстрактных вопросов?
    — Спой мне адемскую песню!
    — Что есть «песня»? — спросил он. За последний час Темпи усвоил вдвое больше слов, чем я сам.
    Я прокашлялся и запел:
    Малютка Дженни босиком
    Гуляла вслед за ветерком,
    Просила Джен у ветерка
    Послать ей милого дружка.
    На шляпке перья у нее,
    А в пальцах дудочка поет,
    Уста ее сладки как мед,
    Язык же спуску не дает!

    Когда я запел, глаза у Темпи расширились. Он уставился на меня как завороженный.
    — Ну а ты? — сказал я, ткнув его в грудь. — Ты можешь спеть адемскую песню?
    Он густо залился краской, и на его лице отразилось сразу множество неприкрытых чувств: ошеломление, ужас, смятение, шок, отвращение. Он поднялся на ноги, отвернулся и пробурчал что-то по-адемски, слишком быстро, так что я не понял ни слова. Можно было подумать, будто я попросил его сплясать нагишом.
    — Нет, — сказал он наконец, сумев кое-как взять себя в руки. Его лицо снова сделалось бесстрастным, но светлая кожа по-прежнему была залита румянцем. — Нельзя.
    Он, глядя в землю, ткнул себя в грудь и помотал головой.
    — Нельзя песня. Нельзя адемская песня.
    Я тоже вскочил, не понимая, что я сделал не так.
    — Извини, Темпи!
    Темпи покачал головой.
    — Нет. Ничего извини.
    Он перевел дух, помотал головой и пошел прочь.
    — Это сложно.

    ГЛАВА 81
    РЕВНИВАЯ ЛУНА

    В тот вечер Мартен подстрелил трех жирных кроликов. Я накопал корешков, набрал кое-каких травок, и еще до того, как село солнце, мы впятером уселись за трапезу. Ужин вышел идеальный: у нас было еще два больших каравая свежего хлеба, масло и крошащийся сыр, слишком местный, чтобы иметь особое название.
    Денек выдался погожий, все мы были в хорошем настроении и после ужина снова принялись рассказывать сказки.
    Геспе рассказала удивительно романтичную историю о королеве, которая влюбилась в пажа. Геспе вложила в рассказ подлинную нежную страсть. А если этого было недостаточно, взгляды, которые она бросала на Дедана, рассказывая о любви королевы, были сами по себе достаточно красноречивы.
    Дедан, однако, упорно не замечал признаков ее влюбленности. Мало того, он продемонстрировал редкую глупость, принявшись рассказывать историю, которую слышал в трактире «Пенни и грош». Повесть о Фелуриан.
    — Парнишка, который мне это рассказывал, был еще моложе нашего Квоута, — говорил Дедан. — И если бы вы сами его слышали, то увидели бы, что он не из тех, кто способен выдумать такое.
    Наемник многозначительно постучал себя по лбу.
    — Впрочем, послушайте и сами посудите, стоит ли этому верить или нет.
    Как я уже говорил, язык у Дедана был подвешен неплохо, да и сам он, когда давал себе труд подумать головой, был куда умнее, чем казалось на первый взгляд. Увы, сейчас был как раз тот случай, когда язык он в ход пустил, а голову нет.
    — Здешних лесов люди остерегаются с незапамятных времен. И не из страха перед разбойниками или потому, что боятся заблудиться. Нет! — Дедан покачал головой. — Рассказывают, будто тут водится дивный народ.
    Духи с раздвоенными копытами, пляшущие при полной луне. Темные длиннопалые твари, что крадут детей из колыбелек. Здешние бабы, старухи и молодухи, оставляют на ночь хлеб и молоко. А многие мужики строят дома непременно так, чтобы все двери были друг напротив друга.
    Кое-кто мог бы назвать этих людей суеверными, но они-то знают, что к чему. Безопаснее всего вообще не встречаться с фейе, но, если что, лучше уж с ними не ссориться.
    Это история о Фелуриан. Владычице Сумерек. Владычице Изначальной Тишины. Фелуриан, что несет смерть мужам. Однако смерть эта сладка, и они охотно идут ей навстречу.
    Темпи втянул в себя воздух. Он сделал это почти незаметно, однако это бросилось в глаза, потому что до сих пор он, как и прежде во время вечерних рассказов, сидел абсолютно неподвижно. Теперь я лучше понимал почему. Он хранил тишину.
    — Фелуриан? — спросил Темпи. — Смерть мужам. Она… — он запнулся, — она — сентин?
    Он поднял руки и сделал хватающий жест. И выжидательно уставился на нас. Потом, видя, что мы не поняли, коснулся своего меча, лежащего рядом.
    Я понял.
    — Нет, — сказал я. — Она не из адемов.
    Темпи покачал головой и указал на лук Мартена.
    Я покачал головой.
    — Нет. Она вообще не воин. Она…
    Я запнулся, не сумев сообразить, как ему объяснить, каким образом Фелуриан убивает мужчин, тем более что мы были вынуждены объясняться жестами. Я беспомощно оглянулся на Дедана.
    Дедан не раздумывал долго.
    — Секс, — сказал он напрямик. — Секс, понимаешь?
    Темпи поморгал, потом запрокинул голову и расхохотался. У Дедана был такой вид, словно он не может решить, обижаться ему или нет. Вскоре Темпи перевел дух.
    — Да, — сказал он. — Да. Секс — я понимаю.
    Дедан улыбнулся.
    — Вот этим-то она мужиков и убивает.
    На секунду лицо Темпи стало еще более непроницаемым, чем обычно, а потом оно мало-помалу исполнилось ужаса. Нет, не ужаса — чистого отвращения и гадливости, еще более впечатляющего оттого, что обычно его лицо выглядело таким бесстрастным. Его рука сделала несколько непонятных жестов.
    — Как? — выдавил он.
    Дедан начал было что-то говорить, потом остановился. Хотел было объяснить жестом, потом снова остановился и смущенно поглядел на Геспе.
    Геспе гыгыкнула и обернулась к Темпи. Секунду поразмыслила, потом сделала вид, будто держит кого-то в объятиях и целует. Потом принялась ритмично постукивать себя по груди, имитируя сердцебиение. Она стучала все чаще и чаще, а потом стук прервался, Геспе стиснула руку в кулак и широко раскрыла глаза. Напряглась всем телом, потом обмякла и уронила голову набок.
    Дедан расхохотался и зааплодировал.
    — Да, именно так. Но иногда…
    Он постучал себя по виску, щелкнул пальцами, скосил глаза и высунул язык.
    — С ума сходят!
    Темпи расслабился.
    — А-а! — сказал он явно с облегчением. — Хорошо. Да.
    Дедан кивнул и снова принялся рассказывать:
    — Так вот, Фелуриан. Тайная мечта всех мужчин. Красота несравненная.
    Чтобы Темпи было понятнее, он сделал жест, как бы поправляя длинные волосы.
    — Двадцать лет тому назад отец и дядя того парнишки были на охоте в этом самом лесу. Солнце как раз уже садилось. Они припозднились и решили пойти домой напрямик через лес, а не дорогой, как все разумные люди.
    Шли они, шли, как вдруг слышат — вдалеке поет кто-то. Они свернули туда, подумав, что близко дорога, но вместо этого очутились на краю небольшой поляны. А на поляне стояла Фелуриан и вполголоса пела:
    Каэ-Ланион Лухиал
    Ди мари Фелануа
    Креата Ту сиар
    Ту аларан ди
    Дирелла. Амауен.
    Лоеси ан делан
    Ту ниа вор рухлан
    Фелуриан тае.

    Хотя Дедан напел мелодию весьма приблизительно, я содрогнулся от этих звуков. Мелодия была странная, влекущая и совершенно незнакомая. И языка я тоже не понимал. Не понимал ни слова.
    Дедан заметил мою реакцию и кивнул.
    — Да, эта песня более, чем что бы то ни было, говорит о том, что парнишка не врал. Я не понимаю в ней ни слова, но она так и засела у меня в голове, хотя он спел ее всего один раз.
    Так вот, братья стояли на краю поляны, прижавшись друг к другу. Взошла луна, и видно все было так хорошо, как будто стоял ясный день, а не ночь. На ней не было ни единой нитки, и, хотя волосы ее ниспадали ниже пояса, видно было, что она нагая как луна.
    Мне всегда нравились истории про Фелуриан, но я взглянул на Геспе, и предвкушение мое поувяло. Она пристально смотрела на Дедана, и глаза ее сужались все сильнее.
    Дедан же ничего не замечал.
    — Она была высокая, с длинными стройными ногами. Талия у нее была тонкая, а бедра крутые, так и манили к ним прикоснуться. Живот у нее был ровный и гладкий, как хороший кусок бересты, а ямочка пупка, казалось, нарочно была создана затем, чтобы его целовать.
    Глаза Геспе к тому времени превратились в узкие опасные щелки. Но еще более выразительно выглядел ее рот: он сжался в тонкую прямую линию. Мой вам совет: если увидите у женщины такое лицо, немедленно заткнитесь и суньте руки себе под задницу. Дела это, может, и не исправит, но помешает вам испортить ситуацию еще больше.
    К несчастью, Дедан продолжал говорить. Его массивные руки жестикулировали в свете костра.
    — Груди у нее были полные и круглые, точно персики, которые только и ждут, чтобы их сорвали с ветки. И даже ревнивая луна, которая похищает все цвета, не могла скрыть ее розовых…
    Геспе с отвращением фыркнула и поднялась на ноги.
    — Ну ладно, я пошла, — сказала она. Голос у нее был такой ледяной, что даже Дедан заметил.
    — Чегой-то? — спросил он, подняв голову. Руки он по-прежнему держал перед собой, словно сжимая воображаемые груди.
    Геспе вихрем умчалась в темноту, что-то бормоча себе под нос.
    Дедан тяжело уронил руки на колени. Лицо его стало растерянным, потом обиженным, потом сердитым, и все это — в одно мгновение. Потом он поднялся на ноги, кое-как отряхнул штаны от налипших веточек и листьев, тоже что-то бормоча. Он собрал свои одеяла и пошел на другой конец нашей маленькой поляны.
    — Ну, и чем дело кончилось? Оба брата бросились следом за ней и отец того парнишки отстал? — спросил я.
    Дедан обернулся.
    — Так ты уже слышал эту историю? Мог бы и остановить меня, раз ты…
    — Да нет, я просто догадался! — поспешно ответил я. — Терпеть не могу, когда истории бросают на полуслове.
    — Его отец угодил ногой в кроличью нору, — коротко сказал Дедан. — Растянул лодыжку. А дядю так больше никто и не видел.
    И ушел из круга света с мрачным выражением на лице.
    Я умоляюще взглянул на Мартена. Тот покачал головой.
    — Нет, — вполголоса сказал он. — Я не желаю в это ввязываться. Ни за что на свете. Попытаться помочь им сейчас — это все равно что тушить огонь голыми руками. И больно, и без толку.
    Темпи принялся устраиваться на ночь. Мартен сделал круг пальцем и вопросительно взглянул на меня, спрашивая, хочу ли я дежурить первым. Я кивнул, и он взял свой спальник, сказав:
    — Некоторые вещи выглядят привлекательно, но всегда надо взвешивать риск. Так ли сильно тебе этого хочется и готов ли ты обжечься?
    Я раскидал костер, и вскоре поляну объяла глубокая тьма. Я лег на спину и стал смотреть на звезды и думать о Денне.

    ГЛАВА 82
    ВАРВАРЫ

    На следующий день мы с Темпи переносили лагерь, а Дедан с Геспе отправились обратно в Кроссон за припасами. Мартен осмотрел уединенную ровную площадку недалеко от воды. Потом мы собрали и перенесли вещи, вырыли отхожую яму, организовали костер и обустроились на новом месте.
    Темпи был не прочь поболтать за работой, но я нервничал. Прежде я задел его своим вопросом про летани, так что теперь знал, что этой темы следует избегать. Но если его так вывел из себя простейший вопрос о песнях, как угадать, что еще его может задеть?
    Кроме того, его лицо, лишенное выражения, и нежелание смотреть в глаза представляли для меня серьезную проблему. Как можно вести умные разговоры с человеком, когда не знаешь, как он реагирует? Все равно что бродить по незнакомому дому с завязанными глазами!
    Так что я избрал самый безопасный путь и, пока мы работали, просто спрашивал его о новых словах. В основном о предметах — руки у обоих были заняты, и нам было не до пантомим.
    А главное, пока я расширял свой адемский словарный запас, Темпи тем временем получал возможность упражняться в атуранском. Я обнаружил, что чем больше ошибок я делаю, говоря на его языке, тем увереннее он чувствует себя в своих попытках объясняться.
    Конечно, я стал делать много ошибок. Иногда я бывал настолько туп, что Темпи приходилось объяснять мне одно и то же по нескольку раз, разными способами. И все это, естественно, по-атурански.
    Разбивать лагерь мы закончили около полудня. Мартен ушел на охоту, а Темпи потянулся и принялся исполнять свой медленный танец. Он станцевал его два раза кряду, и я начал подозревать, что ему и самому несколько прискучило. К тому времени, как он закончил, его тело блестело от пота. Темпи сказал мне, что пойдет купаться.
    Оставшись в лагере один, я расплавил купленные у лудильщика свечи и изготовил две маленькие куколки. Мне хотелось сделать это уже несколько дней, но изготовление восковой куклы даже в Университете считалось занятием сомнительным. А уж тут, в Винтасе… довольно будет сказать, что я счел за лучшее это не афишировать.
    Получилось не особенно изящно. Свечное сало далеко не так удобно лепить, как симпатический воск. Однако даже самая грубая кукла может стать страшным оружием. И со временем, как в моей дорожной сумке окажется пара таких кукол, я буду куда лучше готов ко всяким неожиданностям.
    Я стирал с пальцев остатки свечного сала, когда Темпи вернулся после купания, голенький, в чем мать родила. Годы актерской выучки помогли мне сохранить невозмутимое выражение лица, но я еле сдержался.
    Темпи развесил мокрую одежду на ближайшем суку и подошел ко мне, нимало не смущаясь и не стыдясь.
    Он протянул мне правую руку, большой и указательный палец которой были собраны в щепоть.
    — Что это?
    Он чуть раздвинул пальцы, чтобы мне было виднее.
    Я пригляделся, радуясь, что мне есть на что отвлечься.
    — Это клещ.
    Оказавшись так близко, я невольно снова обратил внимание на его шрамы: еле заметные линии, исчертившие руки и грудь. После обучения в медике я научился определять происхождение шрамов и видел, что шрамы Темпи не имеют ничего общего с широкими розовыми полосами, какие остаются после глубокой раны, рассекшей все слои кожи, подкожного жира и мышцы под кожей. Эти раны были поверхностными. Но их было множество. Я невольно спросил себя, сколько же лет он служит в наемниках, что шрамы у него такие старые. Он выглядел немногим старше двадцати.
    Темпи разглядывал тварь, зажатую между пальцами, не замечая, что я разглядываю него.
    — Оно кусает. Меня кусает. Кусает — и остается!
    Его лицо оставалось бесстрастным, как всегда, но в тоне слышался легкий оттенок отвращения. И левая рука подергивалась.
    — А что, в Адемре клещей нет?
    — Нет.
    Он попытался растереть клеща между пальцами.
    — Не давить!
    Я жестами показал ему, как раздавить клеща между ногтями, что Темпи и проделал с некоторым злорадством. Он выбросил клеща и побрел к своему спальнику. Не давая себе труда одеться, он принялся вытаскивать и перетрясать всю свою одежду.
    Я старался не смотреть на него, в глубине души подозревая, что именно сейчас вернутся из Кроссона Дедан и Геспе.
    По счастью, они не вернулись. Минут через пятнадцать Темпи достал сухие штаны и натянул их, предварительно тщательно осмотрев.
    Не надевая рубашки, он подошел ко мне.
    — Ненавижу клещ! — объявил он.
    Говоря это, Темпи сделал левой рукой резкий жест, как будто отряхивал крошки с подола рубахи у бедра. Если не считать того, что рубахи на нем не было и отряхивать было нечего. Более того, я осознал, что он уже делал этот жест раньше.
    На самом деле теперь, когда я об этом задумался, то понял, что за последние несколько дней минимум раз шесть замечал этот жест, хотя он никогда не проделывал его столь энергично.
    Меня внезапно осенило.
    — Темпи! А что это значит?
    Я изобразил тот же жест.
    Он кивнул.
    — Вот это!
    Он скорчил мину, изображающую преувеличенное отвращение.
    У меня голова пошла кругом, когда я вспомнил последние несколько дней и подумал о том, что Темпи непрерывно подергивался во время разговора. С ума сойти!
    — Темпи, — спросил я, — а что, все вот это, — я указал на свое лицо и улыбнулся, потом нахмурился, потом закатил глаза, — это все по-адемски показывают руками?
    Он кивнул и одновременно с этим сделал незнакомый жест.
    — Вот это! — я указал на его руку. — Это что значит?
    Он замялся, потом улыбнулся натянутой, неуклюжей улыбкой.
    Я повторил жест: слегка растопырил пальцы и прижал большой палец изнутри к среднему.
    — Нет, — сказал он. — Другая рука. Левая.
    — Почему?
    Он протянул руку и принялся постукивать меня по груди, слева от грудины: тук-тук. Тук-тук. Потом провел пальцем до левой руки. Я кивнул, показывая, что понял. Так ближе к сердцу. Темпи поднял правую руку, стиснул кулак.
    — Эта рука — сильная.
    Он поднял левую руку.
    — Эта рука — умная.
    Логично. Вот почему большинство лютнистов зажимают струны левой рукой, а перебирают струны — правой. Левая рука, как правило, действительно ловчее.
    Я повторил этот жест левой рукой, растопырив пальцы. Темпи покачал головой.
    — Это вот, — сказал он и криво улыбнулся.
    Это выражение выглядело на его лице настолько противоестественно, что я с трудом сдержался, чтобы не уставиться на него, разинув рот. Потом я повнимательнее присмотрелся к его руке и слегка переменил положение пальцев.
    Он одобрительно кивнул. Лицо его осталось бесстрастным, но теперь я впервые понимал почему.
    В следующие несколько часов я узнал, что адемские жесты рук не полностью соответствуют выражению лица. Все было далеко не так просто. Например, улыбка может означать, что вам весело, вы счастливы, вы испытываете благодарность или вы довольны. Вы можете улыбнуться, успокаивая кого-то. Вы можете улыбаться оттого, что вам хорошо или что вы влюблены. Ухмылка или усмешка тоже похожа на улыбку, но означает совсем иное.
    Представьте, что вы пытаетесь научить кого-то улыбаться. Представьте, что вы пытаетесь описать, что означает та или иная улыбка и когда именно ее следует использовать в разговоре. Это будет потрудней, чем учиться ходить!
    Внезапно многое сделалось понятным. Разумеется, Темпи не смотрел мне в глаза. Какой смысл смотреть в глаза человеку, с которым ты разговариваешь? Надо слушать, что он говорит, а смотреть надо на руки.
    В течение следующих нескольких часов я пытался запомнить хотя бы основы, но все это было безумно сложно. Со словами куда проще. На камень можно показать пальцем. Можно изобразить, как ты бежишь или прыгаешь. Но вы когда-нибудь пробовали изобразить жестами согласие? Почтение? Сарказм? Сомневаюсь, что даже мой отец был способен на такое.
    Из-за этого я продвигался мучительно медленно. И все же это занятие поневоле захватило меня. Казалось, будто я вдруг обрел второй язык.
    А кроме того, это была своего рода тайна. Я всегда питал слабость к тайнам.
    Мне потребовалось три часа, чтобы выучить горстку жестов — извините за каламбур. Мне казалось, что я продвигаюсь черепашьим шагом, но когда я наконец выучил жестовое обозначение «преуменьшения», я ощутил неописуемую гордость.
    Думаю, Темпи тоже это почувствовал.
    — Хорошо! — сказал он и распрямил ладонь жестом, который наверняка означал одобрение. Он повел плечами, поднялся на ноги, потянулся. Посмотрел на солнце сквозь ветви над головой. — Теперь еда?
    — Сейчас.
    Оставался еще один вопрос, который все время меня терзал.
    — Темпи, а зачем столько возни? — спросил я. — Улыбнуться легко. Зачем улыбаться руками?
    — Руками тоже легко. Лучше. И еще…
    Он повторил тот отряхивающий жест, который использовал прежде, но слегка видоизмененный. Нет, не отвращение… раздражение?
    — Как называется, что люди жить вместе? Дороги. Правильные вещи.
    Он провел большим пальцем вдоль ключицы — что это было, бессилие?
    — Как называется, что хорошо жить вместе? Никто не гадить в колодец?
    Я расхохотался.
    — Культура, да?
    Он кивнул, растопырил пальцы — веселье.
    — Да, — сказал он. — Говорить руками — это культура.
    — Но улыбаться же естественно! — возразил я. — Все люди улыбаются!
    — Естественно — не культура, — сказал Темпи. — Жарить мясо — культура. Смывать вонь — культура.
    — Так значит, вы в Адемре всегда улыбаетесь руками?
    Я пожалел, что не знаю жеста для испуга.
    — Нет. Улыбаться лицом хорошо с семья. Хорошо с друзья, некоторые.
    — Почему только в семье?
    Темпи снова провел большим пальцем вдоль ключицы.
    — Когда ты делать так, — он прижал ладонь к щеке и подул в нее, издав громкий неприличный звук, — это естественно, но ты не делать так с чужие. Грубо. В семье…
    Он пожал плечами. Веселье.
    — …Не важно культура. В семье — больше естественно.
    — А как же смех? — спросил я. — Я видел, как ты смеешься!
    И добавил «ха-ха!», чтобы он понял, о чем я говорю.
    Он пожал плечами.
    — Смех да.
    Я немного подождал, но продолжать он, похоже, не собирался. Я попробовал еще раз.
    — Почему не смеяться руками?
    Темпи покачал головой.
    — Нет. Смех — другое.
    Он подступил ближе и двумя пальцами постучал меня по груди напротив сердца.
    — Улыбка? — он провел пальцем вдоль моей левой руки. — Сердитый? — он снова постучал меня по сердцу. Потом сделал испуганное лицо, смущенное, выпятил губу в дурацкой обиженной гримасе. Каждый раз он постукивал меня по груди.
    — Смех — нет!
    Он прижал ладонь к моему животу.
    — Смех живет тут.
    Он провел пальцем от живота к моему рту и растопырил пальцы.
    — Сдерживать смех — нехорошо. Вредно.
    — И плач тоже? — спросил я. И изобразил пальцем невидимую слезу, стекающую по щеке.
    — И плач тоже.
    Он положил ладонь себе на живот.
    — Ха-ха-ха! — сказал он, демонстрируя мне, как движется брюшной пресс. Потом сделал печальное лицо. — Хнык, хнык, хнык! — он сотрясался от преувеличенных рыданий, держа ладонь на животе. — То же место. Вредно сдерживать.
    Я медленно кивнул, пытаясь представить себе, каково Темпи жить в окружении людей, слишком грубых, чтобы не демонстрировать окружающим выражение своего лица. Людей, чьи руки постоянно делают жесты, которые ничего не значат.
    — Тяжело тебе, наверно, тут, у нас.
    — Не так тяжело.
    Преуменьшение.
    — Когда я уходить из Адемре, я это знать. Нет культура. Варвары грубые.
    — Варвары?
    Он развел руками, указывая на поляну, на лес, на весь Винтас.
    — Тут все — как собаки.
    Он изобразил гротескно преувеличенную ярость: оскалил зубы, зарычал и выпучил глаза.
    — Вы не знать другое.
    Он небрежно пожал плечами, как бы говоря, что не ставит это нам в вину.
    — А как же дети? — спросил я. — Дети улыбаются прежде, чем научатся говорить. Это плохо?
    Темпи покачал головой.
    — Дети все варвары. Все улыбаются лицом. Все дети грубый. Но они стать большой. Смотреть. Учиться.
    Он умолк, задумался, подбирая слова.
    — У варваров нет женщина, нет учить их культура. Варвары не могут учиться.
    Я понимал, что он не хотел меня обидеть, но это лишний раз укрепило мою решимость выучить жестовый язык адемов.
    Темпи встал и принялся разминаться, делая растяжку наподобие той, которую делали акробаты у нас в труппе. Потянувшись так минут пятнадцать, он начал свою медленную, похожую на танец пантомиму. Это называется «кетан», хотя тогда я этого не знал.
    Я все еще чувствовал себя уязвленным замечанием Темпи насчет того, что варвары, мол, не могут учиться, и решил, что начну повторять его движения. В конце концов, делать все равно было больше нечего.
    Начав подражать ему, я обнаружил, что эти упражнения дьявольски сложные: складывать руки надо именно так, а не эдак, ноги ставить непременно под нужным углом, на нужном расстоянии. Несмотря на то что Темпи двигался со скоростью улитки, я понял, что не могу выполнять эти движения с тем же плавным изяществом. Темпи ни разу не остановился и не взглянул в мою сторону, не сказал ни единого одобрительного слова и ничего не посоветовал.
    Упражнения были утомительные, и я обрадовался, когда они наконец закончились. Потом я развел костер и поставил треногу. Темпи молча достал копченую колбасу, несколько картофелин и принялся аккуратно их чистить мечом.
    Это меня удивило: Темпи же носился со своим мечом не меньше, чем я со своей лютней. Как-то раз, когда Дедан взял его в руки, адем отреагировал довольно бурно. Ну, для Темпи это было довольно бурно. Он произнес целых две фразы и слегка нахмурился.
    Темпи увидел, что я смотрю на него, и вопросительно склонил голову набок.
    Я указал пальцем.
    — Твой меч! Ты мечом картошку чистишь?
    Темпи посмотрел на недочищенную картофелину в одной руке и меч в другой и пожал плечами.
    — Он острый. Он чистый.
    Я тоже пожал плечами, не желая развивать эту тему. Пока мы возились с обедом, я выучил слова «железо», «узел», «лист», «искра» и «соль».
    Дожидаясь, пока закипит вода, Темпи встал, встряхнулся и снова приступил к растяжке. Я вновь стал повторять за ним. Во второй раз было тяжелее. Мышцы рук и ног еще подрагивали после предыдущей тренировки. Под конец мне приходилось прилагать усилия, чтобы не трястись всем телом, зато я подметил еще кое-какие секреты.
    Темпи по-прежнему не обращал внимания на мои усилия, но это меня не пугало. Я всегда любил преодолевать трудности.

    ГЛАВА 83
    СЛЕПОТА

    — …И Таборлин оказался заточен глубоко под землей, — рассказывал Мартен. — Не оставили ему ничего, кроме одежды, что была на нем, да еще свечного огарка в два пальца длиной, чтобы разгонять тьму.
    Король-колдун намеревался держать Таборлина в заточении, покуда голод и жажда не сломят его волю. Скифус знал, что, если уж волшебник поклянется ему помогать, клятву свою он сдержит, потому что Таборлин никогда не нарушал данного слова.
    А что хуже всего, Скифус отобрал у Таборлина его посох и меч, а без них его могущество потускнело и увяло. Он отобрал у Таборлина даже его плащ, не имеющий цвета. Однако он… гр-рх… Извините. Однако он… кхе-кхе… Геспе, будь так добра, передай мне, пожалуйста, мех!
    Геспе бросила Мартену мех с водой, он напился.
    — Вот так-то лучше!
    Он прокашлялся.
    — Так о чем, бишь, я?
    Мы провели в Эльде уже двенадцать дней, и наша жизнь вошла в колею. Мартен дважды менял уговор, по мере того как мы оттачивали свое мастерство. Сначала на десять к одному, потом на пятнадцать к одному. С Деданом и Геспе уговор был тот же.
    Я мало-помалу осваивал жестовый язык адемов, и в результате Темпи все больше превращался для меня из раздражающего воплощения неведомого в нормального человека. По мере того как я учился читать язык его тела, его персона постепенно расцвечивалась живыми красками.
    Он был задумчив и мягок по натуре. Дедан его раздражал. Он любил шутки, хотя многих моих шуток он не понимал, а его адемские шутки неизменно теряли смысл в переводе.
    Это не значит, что между нами все шло как по маслу. Я по-прежнему время от времени задевал Темпи, совершая недопустимые промахи, которых я не мог понять даже задним числом. Я по-прежнему каждый день пытался подражать его странному танцу, и он по-прежнему упорно меня игнорировал.
    — Так вот, Таборлину надо было сбежать оттуда, — продолжал свой рассказ Мартен, — но, оглядевшись, он увидел, что в подземелье нет дверей. И окон тоже нет. Вокруг только гладкий твердый камень.
    Но Таборлин Великий знал имена всех вещей, и потому все вещи его слушались. Он сказал стене: «Откройся!» — и стена открылась. Порвалась, словно бумага. Через дыру Таборлин увидел небо и вдохнул сладкий весенний воздух.
    Таборлин выбрался из подземелья, вошел в замок и достиг дверей тронного зала. Двери были заперты на засов, и потому он сказал: «Сгорите!», и двери вспыхнули пламенем и вскоре рассыпались серым пеплом.
    Таборлин вошел в зал, и там сидел король Скифус с пятью десятками стражников. «Схватить его!» — вскричал король. Но стражники своими глазами видели, как двери сгорели и рассыпались пеплом, и оттого они хоть и бросились на Таборлина, однако схватить его не решился ни один.
    «Трусы! — воскликнул король Скифус. — Я поражу Таборлина своей магией и одолею его!» Он и сам боялся Таборлина, но умело это скрывал. К тому же у Скифуса при себе был посох, а у Таборлина посоха не было.
    Тут Таборлин говорит: «Раз ты такой смелый, верни мне мой посох прежде, чем мы начнем поединок!»
    «Да-да, конечно, — отвечает Скифус, хотя на самом деле никакого посоха он ему возвращать не собирался, сами понимаете. — Твой посох рядом с тобой, вон в том сундуке».
    Мартен с заговорщицким видом обвел нас взглядом.
    — Понимаете, Скифус-то знал, что сундук заперт на замок и у замка того всего один ключ, а ключ этот был у него в кармане. И вот Таборлин подходит к сундуку, а сундук-то на запоре! Тут Скифус расхохотался, и кое-кто из стражников расхохотался тоже.
    Ух и разозлился же Таборлин! И не успел никто из них ничего сделать, как он хлопнул ладонью по крышке сундука и вскричал: «Эдро!» Сундук вмиг распахнулся, Таборлин схватил свой плащ, не имеющий цвета, и закутался в него…
    Мартен снова закашлялся.
    — Извиняюсь, — сказал он и опять сделал паузу, чтобы напиться.
    Геспе обернулась к Дедану.
    — А как ты думаешь, какого цвета был Таборлинов плащ?
    Дедан слегка наморщил лоб, как будто нахмурившись.
    — То есть как это какого цвета? Сказано же тебе: «Не имеющий цвета».
    Геспе поджала губы.
    — Да нет, я знаю! Но вот как ты его себе представляешь? Ведь когда ты пытаешься его вообразить, он же должен как-то выглядеть?
    Дедан призадумался.
    — Я всегда представлял его таким, блескучим, — сказал он. — Вроде как мостовая у салотопки после ливня.
    — А я всегда представляла его грязно-серым, — сказала Геспе. — Ну, как будто он вылинял. Таборлин же всегда в дороге.
    — Ну да, тоже верно, — сказал Дедан, и я увидел, как лицо Геспе снова смягчилось.
    — Белый, — вмешался Темпи. — Я думать — белый. Бесцветный.
    — А мне всегда казалось, что он был бледно-голубой, — признался Мартен и пожал плечами: — Да, это совершенно нелогично, я знаю. Просто мне так кажется.
    И все обернулись ко мне.
    — Иногда он представляется мне чем-то вроде лоскутного одеяла, — сказал я. — Россыпь разноцветных лоскутков и обрывков. Но чаще мне кажется, что он был темный. Как будто он имеет цвет, но вокруг слишком темно, чтобы разглядеть, какой именно.
    Когда я был помоложе, я неизменно слушал истории о Таборлине, разинув рот. Теперь, когда я знал, какова магия на самом деле, они по-прежнему нравились мне, но уже по-другому: отчасти вызывали ностальгию, отчасти просто казались забавными.
    Но Таборлинов плащ, не имеющий цвета, занимал в моем сердце особое место. Его посох хранил в себе большую часть его могущества. Его меч был грозен. Его ключ, монетка и свеча были ценными инструментами. Но плащ был самой сутью Таборлина. Он позволял ему сменить облик, когда было надо, помогал спрятаться, когда Таборлину грозила опасность. Плащ защищал его. От дождя. От стрел. От огня.
    Таборлин мог спрятать под ним все, что надо, и плащ имел множество карманов, где хранились удивительные сокровища. Нож. Игрушка для ребенка. Цветок для дамы. Все, что только требовалось Таборлину, имелось в одном из карманов плаща, не имеющего цвета. Именно эти истории заставили меня выпросить у матери мой первый плащ, когда я был ребенком…
    Я плотнее закутался в свой собственный плащ. Гадкий, потертый, вылинявший плащ, который продал мне лудильщик. В один из наших походов в Кроссон за припасами я купил отрез ткани и пришил к нему изнутри несколько неуклюжих карманов. Но все равно он был жалкой заменой моему роскошному вишневому плащу или тому чудному черно-зеленому плащу, который подарила мне Фела.
    Мартен снова откашлялся и пустился рассказывать дальше:
    — Так вот, Таборлин хлопнул ладонью по крышке сундука и вскричал: «Эдро!» Сундук вмиг распахнулся, и Таборлин схватил свой плащ, не имеющий цвета, и свой волшебный посох. Он вызвал целый пучок молний и убил на месте два десятка стражников. Потом вызвал стену огня и убил еще два десятка. Те же, что остались в живых, побросали мечи и взмолились о пощаде.
    Тут Таборлин забрал из сундука остальные свои вещи. Он достал свой ключ и монетку и запрятал их подальше. Под конец он вытащил свой медный меч, Скьялдрин, и опоясался…
    — Что-что? — смеясь, перебил его Дедан. — Дурак! Меч Таборлина не был медным!
    — Заткнись, Дан! — огрызнулся Мартен, уязвленный этим замечанием. — Медный он был!
    — Сам заткнись! — возразил Дедан. — Медных мечей вообще не бывает. Медь же заточку не держит. Это все равно что пытаться убить человека монетой!
    Геспе расхохоталась.
    — Может, все-таки серебряный, а, Мартен?
    — Медный он был! — стоял на своем Мартен.
    — Может, это было в самом начале странствий Таборлина, — громким шепотом сказал Дедан Геспе. — И он тогда не мог себе позволить другого меча, кроме медного!
    Мартен метнул в их сторону гневный взгляд.
    — Медный, черт бы вас побрал! А коли вам это не нравится, тогда сами придумывайте, что было дальше!
    И он надменно скрестил руки на груди.
    — Ладно, — сказал Дедан. — Пускай вон Квоут что-нибудь расскажет. Он хоть и пацан, а байки рассказывать умеет. Медный меч! Подумать только!
    — По правде говоря, — сказал я, — я бы предпочел дослушать Мартена.
    — Да нет уж, валяй, — с горечью ответил старый следопыт. — У меня вся охота пропала рассказывать. Лучше уж ты что-нибудь расскажешь, чем слушать, как блеет этот баран, пытаясь связать два слова!
    Вечерние разговоры у костра были одним из немногих моментов, когда мы могли собраться все вместе, не переходя тотчас на мелкие раздоры. А теперь вот даже эти посиделки начинали становиться напряженными. А главное, остальные начали рассчитывать на то, что именно я обеспечу им развлечение на весь вечер. Надеясь положить конец этой тенденции, я заранее продумал, что именно стану рассказывать сегодня вечером.
    — В некотором царстве, в некотором государстве, — начал я, — в одном городке родился мальчик. Мальчик был чудо как хорош, по крайней мере, так полагала его мать. Одно в нем было не так: в пупке у него был золотой винтик. Его шляпка немного торчала наружу.
    Мать мальчика была довольна уже тем, что у него все руки-ноги на месте. Однако, когда мальчик подрос, он понял, что далеко не у всех людей в пупке имеются винтики, тем более золотые. Он спросил у своей матушки, для чего у него этот винтик, но матушка этого не знала. Мальчик спросил об этом у батюшки, но и батюшка этого не знал. Он спросил у дедушки с бабушкой, но и они ему ничего ответить не смогли.
    Тогда он на время успокоился, и все-таки этот вопрос не давал ему покоя. И вот, наконец, когда мальчик подрос, он собрал котомку и отправился в путь, надеясь отыскать кого-нибудь, кто знает, в чем тут дело.
    Он ходил по городам и весям и спрашивал об этом всякого, кто хоть что-нибудь в чем-то смыслил. Он расспрашивал повитух и лекарей, но они ничего понять не могли. Мальчик расспрашивал арканистов, лудильщиков, старых отшельников, живущих в лесной чащобе, но никто из них отродясь не видывал ничего подобного.
    Тогда он отправился к сильдийским купцам, полагая, что уж они-то наверняка знают все о золоте. Однако и сильдийские купцы этого не знали. Тогда он отправился в Университет к тамошним арканистам, полагая, что уж они-то наверняка знают все о винтиках и шпунтиках и о том, для чего они нужны. Однако и арканисты этого не знали. Тогда мальчик отправился за Штормвал, чтобы задать вопрос тальским колдуньям, но никто из них так ему ничего толком и не ответил.
    Наконец он отправился к винтийскому королю, самому богатому королю на свете. Но и король этого не знал. Побывал он и у атуранского императора, но и император ему ничего не ответил, невзирая на все свое могущество. Он обошел, одно за другим, все Малые королевства, но никто-никто не знал ответа на его вопрос.
    И вот в конце концов мальчик отправился к верховному королю Модега, мудрейшему из всех королей на свете. Верховный король пристально посмотрел на золотой винтик, торчащий у мальчика в пупке. Потом верховный король махнул рукой, и его сенешаль принес подушечку золотого шелка. На подушечке покоилась золотая шкатулка. Верховный король снял золотой ключик, который носил на шее, и отпер им шкатулку. Внутри шкатулки лежала золотая отвертка.
    Верховный король взял отвертку и сделал мальчику знак подойти поближе. Мальчик повиновался, трепеща от возбуждения. Верховный король взял золотую отвертку и вставил ее мальчику в пупок.
    Я выдержал паузу, отхлебнул воды. Я чувствовал, что моя небольшая аудитория с нетерпением ждет продолжения.
    — Верховный король аккуратно повернул золотую отвертку. Раз — ничего. Два — ничего. Потом король повернул отвертку в третий раз, и… у мальчика отвалилась задница!
    Воцарилось ошеломленное молчание.
    — Чего? — недоверчиво переспросила Геспе.
    — У мальчика отвалилась задница, — повторил я совершенно бесстрастно.
    Все надолго замолчали. Слушатели не сводили с меня глаз. Треснуло полено, красный уголек отлетел в сторону.
    — И что было потом? — спросила наконец Геспе.
    — Ничего, — ответил я. — Это все. Конец.
    — То есть как? — снова спросила она. — Ну что это за история такая?
    Я уже собирался было ответить — и тут Темпи расхохотался. Он ржал как сумасшедший, задыхаясь от хохота. Вскоре я и сам расхохотался, отчасти заразившись от Темпи, отчасти потому, что эта история мне и самому всегда казалась ужасно смешной, хотя и дурацкой.
    Геспе грозно нахмурилась, словно смеялись над ней.
    Дедан заговорил первым:
    — Я чего-то не понял. Но почему?.. — он не договорил.
    — Ну а задницу-то мальчику потом назад приделали? — перебила Геспе.
    Я пожал плечами.
    — В истории об этом ничего не говорится.
    Дедан взмахнул руками, лицо у него сделалось расстроенное.
    — А в чем тогда смысл?
    Я скроил невинную мину.
    — Ну, я думал, мы просто так байки рассказываем…
    Верзила сердито насупился.
    — Нормальные байки! Со смыслом! Чтобы они заканчивались как полагается! А не такие, в которых у мальчика отвалилась задница!..
    Он потряс головой.
    — Чушь какая-то. Я спать пошел!
    И он ушел раскладывать спальник. Геспе удалилась в другую сторону.
    Я ухмыльнулся: теперь я мог быть уверен, что они не станут просить меня рассказывать истории чаще, чем мне самому того захочется.
    Темпи тоже поднялся на ноги. Проходя мимо, он улыбнулся и вдруг обнял меня. Еще оборот тому назад меня бы это шокировало, но теперь я знал, что адемы не относятся к прикосновениям как к чему-то особенному.
    И тем не менее меня удивило, что он сделал это при посторонних. Я тоже обнял его в ответ, как сумел, и почувствовал, что его грудь все еще содрогается от смеха.
    — Задница отвалилась! — вполголоса повторил он и ушел спать.
    Мартен проводил глазами Темпи, потом смерил меня долгим, задумчивым взглядом.
    — Где это ты слышал такую историю? — спросил он.
    — Папа рассказывал, когда я маленьким был, — ответил я.
    — Странная сказка, детям таких обычно не рассказывают.
    — А я был странным ребенком, — ответил я. — Когда я подрос, отец признался, что нарочно сочинял истории, только чтобы я заткнулся. А то я засыпал его вопросами. Я мог задавать вопросы часами. Он говорил, единственное, что могло заставить меня замолчать, была какая-нибудь загадка. Но обычные загадки я щелкал как орешки, и они у него быстро кончились.
    Я пожал плечами и принялся раскатывать свой спальник.
    — И тогда он принялся сочинять истории, которые выглядели как загадки, и спрашивать у меня, понял ли я, о чем эта история.
    Я грустно улыбнулся.
    — Как сейчас помню: про этого мальчика с винтиком в пупке я размышлял несколько дней подряд, пытаясь понять, какой в этой истории смысл.
    Мартен нахмурился.
    — По-моему, это несколько жестоко по отношению к ребенку.
    Его замечание меня удивило.
    — То есть?
    — Ну, обманывать тебя только ради того, чтобы немного отдохнуть. Нехорошо как-то.
    Это застигло меня врасплох.
    — Так ведь он же не со зла! Мне это нравилось. Это давало мне пищу для ума.
    — Но ведь это же бессмысленно! На этот вопрос невозможно ответить.
    — Вовсе не бессмысленно! — возразил я. — Именно те вопросы, на которые мы не можем дать ответа, и есть самые полезные. Они учат нас думать. Если дать человеку ответ, что он узнает? Какой-нибудь факт, и все. А вот если дать ему вопрос, тогда он сам примется искать ответы.
    Я расстелил одеяло на земле и сложил потертый плащ лудильщика, чтобы укрыться им.
    — И вот тогда ответы, которые он отыщет, будут для него бесценны. Чем сложнее вопрос, тем старательнее мы ищем ответ. А чем старательнее мы ищем ответ, тем больше мы узнаем. Вопрос, не имеющий ответа…
    Я осекся. Меня внезапно осенило. Элодин! Так вот что он делал! Все, чем он занимался в классе. Все эти игры, все эти намеки, все неразрешимые загадки… Все это были своего рода вопросы.
    Мартен покачал головой и побрел в темноту, но я был так поглощен своими мыслями, что даже не заметил этого. Я хотел ответов, и, что бы я там ни думал, Элодин все это время пытался мне их дать! То, что я принимал за его злонамеренное коварство и скрытность, было на деле не чем иным, как непрерывным подталкиванием в сторону истины. Я сидел безмолвный, ошеломленный размахом его наставлений и глубиной собственного непонимания. Собственной слепоты.

    ГЛАВА 84
    НА КРАЮ КАРТЫ

    Мы мало-помалу продвигались сквозь Эльд. Каждое утро мы надеялись отыскать наконец признаки тропы. И каждый вечер нас ждало разочарование.
    Яблочко определенно теряло свою свежесть, и наш отряд постепенно захлестывали раздражение и склоки. Страх, который Дедан некогда испытывал передо мной, постепенно иссяк, и теперь он непрерывно на меня давил. Он желал купить на деньги маэра бутылку бренди. Я отказывался. Он считал, что нам незачем дежурить по ночам, достаточно будет натянуть сигнальную веревку. Я считал иначе.
    И каждый раз, как я одерживал очередную маленькую победу, он все сильнее на меня злился. По мере того как продвигались наши поиски, он ворчал все громче. До прямого противостояния дело не доходило, пока все ограничивалось ехидными замечаниями и угрюмым неповиновением.
    С другой стороны, у нас с Темпи мало-помалу зарождалось нечто вроде дружбы. Он все лучше говорил по-атурански, а мой адемский из ничего стал кое-чем.
    Я по-прежнему подражал Темпи, когда он исполнял свой танец, а он по-прежнему меня игнорировал. Теперь, после того как я исполнял танец в течение нескольких дней, я начал узнавать в нем отдаленное сходство с боем. Медленное движение руки походило на удар кулаком, плавный взмах ноги напоминал удар. Руки и ноги у меня уже не тряслись от напряжения, когда я медленно двигался одновременно с ним, однако меня по-прежнему злило то, какой я неуклюжий. Больше всего на свете ненавижу делать что-то плохо.
    Например, была там одна связка в середине танца, она выглядела простой, как дыхание. Темпи разворачивался, округлял руки и делал маленький шажок. Но когда это движение пытался повторить я, то каждый раз спотыкался. Я пробовал ставить ноги полудюжиной возможных способов — ничего не помогало.
    Но на следующий день после того, как я рассказал свою «сказку про открученный винтик», как стал называть ее Дедан, Темпи наконец обратил на меня внимание. Когда я споткнулся, он остановился и обернулся ко мне лицом. И сделал жест — неодобрение, раздражение.
    — Повтори, — сказал он и встал в стойку, предшествующую тому месту, где я спотыкался.
    Я встал в прежнюю позицию и попытался повторить за ним. Я опять потерял равновесие, и мне пришлось шаркнуть ногой, чтобы не упасть.
    — Глупые у меня ноги! — пробормотал я по-адемски и поджал пальцы на левой руке — смущение.
    — Нет.
    Темпи схватил меня за бедра и чуть развернул их. Потом отвел назад мои плечи и стукнул меня по колену, заставив согнуть его.
    — Да.
    Я попытался еще раз повторить движение и почувствовал разницу. Я по-прежнему терял равновесие, но гораздо меньше.
    — Нет, — сказал Темпи. — Смотри.
    Он постучал себя по плечу.
    — Это.
    Он встал напротив меня, буквально сантиметрах в тридцати, и повторил движение. Он развернулся, его руки описали круг в сторону, а плечом он толкнул меня в грудь. Примерно такое движение вы могли бы сделать, если бы пытались выбить дверь плечом.
    Темпи двигался не особенно быстро, однако его плечо уверенно оттолкнуло меня в сторону. Это движение не было грубым или внезапным, но устоять на месте было невозможно, все равно как когда тебя задевает лошадь на людной улице.
    Я повторил движение снова, сосредоточившись на плече. И на этот раз не споткнулся.
    Поскольку мы были в лагере одни, я сдержал улыбку и сделал жест счастье.
    — Спасибо.
    Преуменьшение.
    Темпи ничего не ответил. Лицо его было непроницаемо, и руки неподвижны. Он просто вернулся на то место, где стоял прежде, и начал исполнять весь танец с начала, глядя в другую сторону.
    Я старался относиться к произошедшему невозмутимо, но воспринял это как серьезный комплимент. Если бы я больше знал об адемах, то понял бы, что это было нечто куда большее.
    * * *
    Мы с Темпи перевалили через холмик и увидели ожидающего нас Мартена. Обедать было рановато, и в груди у меня вспыхнула надежда: я подумал, что вот наконец-то, после всех этих многодневных поисков, он напал на след разбойников!
    — Хотел показать вам эту штуку, — сказал Мартен, указывая на высокое, раскидистое, похожее на папоротник растение метрах в четырех от себя. — Довольно редкое растение. Много лет такого не видел.
    — А что это?
    — Оно называется «Анов клинок», — гордо ответил Мартен, разглядывая растение. — Теперь смотрите в оба! Мало кто про него знает, так что оно способно нам подсказать, есть ли в округе другие люди.
    Мартен возбужденно обвел нас взглядом.
    — Ну? — сказал он наконец.
    — А что в нем такого особенного? — послушно спросил я.
    Мартен улыбнулся.
    — Анов клинок интересен тем, что не терпит людей, — сказал он. — Если какая-то часть растения коснется твоей кожи, через пару часов она сделается красной, как осенняя листва. Нет, еще краснее. Вот как твоя одежда наемника, — Мартен указал на Темпи. — А потом все растение засохнет и умрет.
    — Что, правда? — переспросил я. Мне уже не было нужды изображать интерес.
    Мартен кивнул.
    — Капля пота убьет его точно так же. Это значит, что обычно оно умирает от одного прикосновения к одежде человека. И к доспехам тоже. И к палке, за которую ты подержался. Или к мечу, — он указал на бок Темпи. — Некоторые говорят, будто оно умрет, даже если на него подуешь. Но лично я не знаю, правда ли это.
    Мартен повернулся и повел нас прочь от Анова клинка.
    — Это древняя, очень древняя пуща. Поблизости от тех мест, где живут люди, клинок не растет. Мы теперь, считай, шагнули за край карты.
    — Ну почему же, — возразил я. — Мы же точно знаем, где мы находимся!
    Мартен фыркнул.
    — У карт есть не только внешние края, но и внутренние. В картах имеются дыры. Люди любят делать вид, будто знают о мире все. Особенно богатые. Карты для этого отлично подходят. По эту сторону черты поле барона Тришкуры, а по ту — земли графа Деринос.
    Мартен сплюнул.
    — На карте нельзя оставлять белые пятна, поэтому те, кто их рисует, заштриховывают кусок земли и пишут: «Эльд».
    Он покачал головой.
    — С тем же успехом можно прожечь в карте дыру, толку будет столько же. Этот лес обширен, как Винтас. Он никому не принадлежит. Если сбиться с пути и пойти не в ту сторону, можно пройти сто километров и не выйти ни на одну дорогу, не говоря уже о домах или возделанных полях. Здесь есть такие места, где не ступала нога человека, где никогда не слышали человеческого голоса.
    Я огляделся.
    — Ну, выглядит он так же, как большинство других лесов, что довелось мне видеть.
    — Волк выглядит как собака, — коротко ответил Мартен. — Но волк — не собака. Собака — она…
    Он запнулся.
    — Ну, как называются звери, которые живут при людях? Коровы, овцы и так далее?
    — Одомашненные?
    — Во-во, — сказал Мартен, озираясь по сторонам. — Ферма — она одомашненная. И сад. И парк. И большинство лесов тоже. Люди собирают там грибы, рубят дрова, водят туда своих зазнобушек пообниматься и пошалить.
    Он покачал головой и коснулся грубой коры ближайшего дерева. Жест был странно ласковый, почти любовный.
    — А эта чаща — нет. Этот лес — древний и дикий. На нас ему наплевать. Если те ребята, за которыми мы охотимся, набросятся на нас, им не придется даже зарывать трупы. Мы пролежим тут сотню лет, и никто наших косточек не сыщет.
    Я обернулся и посмотрел назад, на холм, оставшийся за спиной. Растрескавшиеся камни, бесконечные ряды деревьев… Я старался не думать о том, как маэр отправил меня сюда, словно переставил камушек на доске для игры в тэк. Он отправил меня в дыру на карте. В место, где никто моих косточек не сыщет…

    ГЛАВА 85
    ИНТЕРЛЮДИЯ
    ЗАБОР

    Квоут внезапно выпрямился и вытянул шею, чтобы посмотреть в окно. Он едва успел вскинуть руку, подавая знак Хронисту, как они услышали стремительный, легкий топоток на деревянном крыльце. Шаги были слишком проворны и мягки, чтобы принадлежать фермерам, обутым в тяжелые сапоги, и вслед за ними раздался взрыв звонкого детского смеха.
    Хронист торопливо промокнул страницу, которую писал, и сунул ее под стопу чистой бумаги. Квоут встал на ноги и пошел к стойке. Баст принялся раскачиваться на стуле.
    Дверь распахнулась, и в трактир вошел широкоплечий молодой человек с жидкой бородкой, бережно подталкивая перед собой белокурую девчушку. Следом за ним шла молодая женщина, несущая на руках младенца.
    Трактирщик расплылся в улыбке, вскинул руку.
    — Мэри! Хэп!
    Молодая пара перекинулась парой слов, и высокий фермер подошел к Хронисту, по-прежнему мягко подталкивая вперед девчушку. Баст вскочил на ноги и предложил свой стул Хэпу.
    Мэри подошла к стойке, мимоходом отцепляя ручонку малыша, схватившего ее за волосы. Она была молодая и милая, с улыбчивым ртом и усталыми глазами.
    — Привет, Коут!
    — Давненько вас не было видно, — сказал трактирщик. — Сидру налить? Свежий, только утром отжал!
    Она кивнула, и трактирщик налил три кружки. Баст отнес две из них Хэпу и его дочке. Хэп кружку взял, а девочка спряталась за отца, застенчиво выглядывая из-за его плеча.
    — А юному Бену налить кружечку? — спросил Коут.
    — Налить-то можно, — сказала Мэри, улыбаясь малышу, сосущему собственные пальчики. — Но я бы не стала, а то пол мыть придется.
    Она полезла в карман.
    Коут поднял руку и твердо покачал головой.
    — Даже и не думайте, — сказал он. — Хэп и так мне тогда за полцены забор починил.
    Мэри улыбнулась усталой, встревоженной улыбкой и взяла свою кружку.
    — Спасибо большое, Коут!
    Она отошла туда, где сидел ее муж, разговаривая с Хронистом. Она заговорила с писцом, слегка покачиваясь из стороны в сторону, укачивая младенца на бедре. Муж кивал, время от времени вставляя пару слов. Хронист обмакнул перо и принялся писать.
    Баст вернулся к стойке и прислонился к ней, с любопытством глядя в сторону дальнего стола.
    — Все равно не понимаю, — сказал он. — Я точно знаю, что Мэри умеет писать. Она мне записочки посылала.
    Квоут с любопытством взглянул на своего ученика, потом пожал плечами.
    — Думаю, он пишет завещания и доверенности, а не записочки. Такая бумага должна быть написана чисто, разборчиво и без ошибок.
    Он указал на Хрониста, который прикладывал к листу бумаги тяжелую печать.
    — Видишь? Значит, он — судебный чиновник. Бумага, заверенная им, имеет юридическую силу.
    — Но это же и священник может! — возразил Баст. — Аббат Граймс — он тоже вроде чиновника. Он ведет записи о браках и составляет расписки, когда кто-то покупает землю. Ты же сам говорил, они любят свои записи.
    Квоут кивнул.
    — Это верно. Но священники любят, когда ты оставляешь денежки церкви. Если он возьмется составлять тебе завещание, а ты не оставишь церкви ни единого ломаного пенни…
    Он пожал плечами.
    — После этого твоя жизнь в таком маленьком городке, как этот, может сделаться весьма неприятной. А уж если ты не умеешь читать, тогда священник может написать вообще все, что угодно, верно? И кто решится с ним спорить, когда ты помрешь?
    Баст был шокирован.
    — Аббат Граймс такого нипочем не сделает!
    — Вероятно, нет, — согласился Квоут. — Для священника он вполне порядочный. Но вдруг тебе захочется оставить клочок земли молодой вдовушке, что живет дальше по улице, и немного денег ее младшему сыну?
    Квоут многозначительно вскинул бровь.
    — Это одна из тех вещей, которые не хочется доверять священнику. Лучше, чтобы об этом сделалось известно уже после того, как ты помрешь и тебя закопают.
    В глазах Баста отразилось понимание, и он взглянул на молодую пару, словно пытался угадать, какие же тайны они пытаются скрыть.
    Квоут достал белую тряпочку и принялся рассеянно натирать стойку.
    — Но в большинстве случаев все гораздо проще. Многие просто хотят оставить музыкальную шкатулку Элли и не слушать в течение ближайших десяти лет, как другие сестры хнычут по этому поводу.
    — Это как когда вдова Грейден померла?
    — Вот именно, как когда померла вдова Грейден. Ты же видел, как вся семья перегрызлась из-за ее пожитков. Многие из них до сих пор друг с другом не разговаривают.
    На другом конце зала девчушка подошла к матери и принялась настойчиво дергать ее за юбку. Мэри подошла к стойке, ведя девочку за собой.
    — Малютке Сил срочно надо по делу, — виновато сказала она. — Можно?..
    Коут кивнул и указал на дверку рядом с лестницей.
    Мэри обернулась и протянула малыша Басту.
    — Можно вас попросить?..
    Баст чисто машинально протянул руки, взял мальчика и остался стоять в растерянности. Мэри увела дочку.
    Малыш с улыбкой огляделся по сторонам, еще не зная, как себя вести в этой новой ситуации. Баст повернулся к Квоуту, крепко прижимая к себе младенца. Личико малыша постепенно из любопытного сделалось неуверенным, а из неуверенного — несчастным. Наконец он принялся тихо, испуганно всхлипывать. Казалось, будто он никак не мог решить, заплакать ему или нет, и мало-помалу приходил к выводу, что, пожалуй, все-таки стоит заплакать.
    — Ох, Баст, ради всего святого! — сказал Квоут раздраженным тоном. — Дай сюда.
    Он шагнул вперед, взял малыша и усадил его на стойку, крепко держа его обеими руками.
    Мальчишка повеселел. Он с любопытством потер ладошкой отполированную стойку, оставив на ней пятно. Потом посмотрел на Баста и улыбнулся.
    — Коёва, — сказал он.
    — Очаровательно, — сухо сказал Баст.
    Маленький Бен сунул пальцы в рот и огляделся по сторонам, уже более целеустремленно.
    — Мам! — сказал он. — Ма-ма-ма-ма!
    Вид у него сделался озабоченный, и он снова тихо, испуганно захныкал.
    — Подержи-ка его, — сказал Квоут и встал напротив малыша. Баст подхватил малыша сзади, а трактирщик ухватил мальчика за ножки и нараспев заговорил:
    Сапоги, сапожник, шей!
    Пахарь, в поле рожь посей!
    Пекарь, сыпь на булку мак,
    А портняжка — шей колпак!

    (Стихи в переводе Вадима Ингвалла Барановского)
    Малыш внимательно смотрел, как Квоут делает движения, соответствующие каждой строчке: то «сеет хлеб», то «сыпет мак». На последней строчке малыш расхохотался радостным, булькающим смехом и «надел колпак» вслед за рыжим трактирщиком.
    Ты лепи горшок, гончар,
    Сыпь в чан солод, пивовар!
    Мельник, на весы не жми!
    Детка, папку обними!

    На последней строчке Квоут никакого движения не сделал, а вместо этого склонил голову набок и выжидательно уставился на Баста.
    Баст стоял в растерянности. Потом до него, очевидно, дошло.
    — Реши, ну как ты мог подумать! — воскликнул он, слегка обиженный. Он указал на малыша. — Он же беленький!
    Мальчишка обвел их взглядом и решил, что пора наконец поплакать. Личико его насупилось, и он завопил.
    — Это все ты! — заявил Баст.
    Квоут снял малыша со стойки и принялся его трясти, пытаясь успокоить. Ему это даже отчасти удалось. Но когда в зал вернулась Мэри, мальчонка взвыл еще отчаяннее и изо всех сил потянулся к ней.
    — Извините, — сказал Квоут, явно пристыженный.
    Мэри взяла ребенка, и тот мгновенно затих. В глазах у него по-прежнему стояли слезы.
    — Да нет, вы тут ни при чем, — сказала она. — Он просто в последнее время все к мамочке просится.
    Она потерлась носом об носик младенца, улыбнулась ему, и малыш снова расхохотался своим радостным, булькающим смехом.
    * * *
    — И сколько ты с них взял? — спросил Квоут, возвращаясь к столу Хрониста.
    Хронист пожал плечами.
    — Полтора пенни.
    Квоут собирался сесть, но, услышав это, остановился, прищурив глаза.
    — Да там одна бумага дороже стоила!
    — Ты думаешь, я глухой? — возразил Хронист. — Ученик кузнеца упоминал о том, что у Бентли трудные времена. А даже если бы он об этом и не сказал, так я же и не слепой. У мужика штаны на коленях заштопаны и сапоги заношены до дыр. Девчушке платьице мало, да и то все в заплатах.
    Квоут кивнул. Лицо у него сделалось мрачным.
    — Их южное поле затапливало два года кряду. А весной у них обе их козы пали. Даже в самые лучшие времена для них этот год выдался бы тяжелым. А они еще второго ребенка завели…
    Квоут набрал воздуху и медленно, задумчиво выдохнул.
    — Это все поборы на армию. В этот год их было уже два.
    — Реши, давай я опять этот забор сломаю, хочешь? — радостно предложил Баст.
    — Помалкивай, Баст! — в уголках губ Квоута мелькнула улыбка. — Нет, на этот раз надо будет выдумать что-нибудь другое.
    Улыбка исчезла.
    — Пока не назначили новый побор.
    — Да может, еще и не назначат, — сказал Хронист.
    Квоут покачал головой.
    — До конца сбора урожая новых налогов не будет, но потом будет непременно. Обычные сборщики налогов тоже не подарок, но они хоть соображают, на что следует смотреть сквозь пальцы. Им же сюда еще на будущий год возвращаться и через год. А эти кровососы…
    Хронист кивнул.
    — Да, они другие, — угрюмо согласился он. И процитировал: — «Заберут от бочки дно, денег нет — возьмут зерно».
    Квоут ухмыльнулся и продолжил:
    Нет зерна — возьмут козу
    И дровишки увезут,
    Нету пса — уйдут с котом,
    А в конце отнимут дом!

    — Кровососов все ненавидят, — мрачно кивнул Хронист. — Аристократы, пожалуй, ненавидят их еще вдвое сильнее, чем крестьяне.
    — Ну, уж это вряд ли! — сказал Квоут. — Слышал бы ты здешние разговоры! Если бы последний явился сюда без вооруженного отряда, живым бы он из нашего городка не ушел.
    Хронист криво улыбнулся.
    — А слышал бы ты, какими словами обзывал их мой отец! — сказал он. — А ведь на его долю досталось всего два неурочных налога за двадцать лет. Он говаривал, что предпочел бы саранчу, а вслед за ней пожар, чем приезд королевского кровососа.
    Хронист оглянулся на дверь трактира.
    — Они слишком горды, чтобы просить помощи?
    — Еще более горды, чем ты думаешь, — сказал Квоут. — Чем ты бедней, тем дороже тебе твоя гордость. Я понимаю их чувства. Я бы никогда не попросил у друга денег, скорей бы с голоду умер.
    — А занять? — спросил Хронист.
    — А у кого сейчас есть деньги, чтобы давать их взаймы? — мрачно осведомился Квоут. — Для большинства людей зима и так будет голодная. А после третьего побора Бентли придется всей семьей спать под одним одеялом и питаться семенным зерном еще до того, как стает снег. Это если они сумеют сохранить хотя бы свой дом…
    Трактирщик посмотрел на свои руки, лежащие на столе, и, похоже, удивился, увидев, что одна из них сжата в кулак. Он медленно разжал ее и положил обе ладони на стол. Потом взглянул на Хрониста и печально улыбнулся.
    — А ты знаешь, что я никогда в жизни не платил налогов до того, как поселился здесь? Эдема ведь, как правило, не владеют никакой собственностью.
    Он жестом обвел трактир.
    — Я даже не подозревал, как это бесит! Какой-то самодовольный ублюдок с конторской книгой приезжает к тебе в городок и заставляет платить за привилегию чем-то владеть!
    Квоут дал знак Хронисту, чтобы тот снова взялся за перо.
    — Теперь-то я, конечно, знаю, почем фунт лиха. Я знаю, какие темные побуждения заставляют людей устраивать засады у дорог и убивать сборщиков налогов, бросая вызов королю.

    ГЛАВА 86
    РАЗБИТАЯ ДОРОГА

    Мы завершили поиски к северу от королевского тракта и перешли на его южную сторону. Зачастую единственным примечательным событием за весь день становились истории, которые мы рассказывали вечерами у костра. Истории об Орене Велсайтере, Ланиэль Вновь Юной и Иллиене. Истории о находчивых свинопасах и удачливых сыновьях лудильщиков. Истории о демонах и феях, о загадках и курганных жителях.
    Эдема руэ знают все истории на свете, а я — эдема до мозга костей. Когда я был маленьким, мои родители каждый вечер рассказывали у костра истории. Я видел истории в пантомимах, слышал их в песнях, разыгрывал их на сцене.
    После всего этого неудивительно, что я знал все те истории, которые рассказывали по вечерам Дедан, Геспе и Мартен. Не во всех подробностях, но основной костяк знал. Как пойдет дело и чем все закончится.
    Поймите меня правильно. Они мне все равно нравились. Истории не обязательно быть новой, чтобы порадовать тебя. Одни истории — все равно что старые друзья. Другие — привычны и надежны, как хлеб.
    И все равно история, которой я не слышал прежде, была для меня редкой драгоценностью. И вот, после того как мы провели двадцать дней, обшаривая Эльд, я наконец был вознагражден такой историей.
    * * *
    — Давным-давно, далеко-далеко отсюда, — начала Геспе, когда все мы расселись у костра после ужина, — жил да был на свете мальчик по имени Джакс, который влюбился в луну.
    Джакс был странный мальчик. Задумчивый. Одинокий. Жил он в старом доме в конце разбитой дороги. Он…
    — Как ты сказала? — перебил ее Дедан. — Разбитой дороги?
    Геспе поджала губы. Не то чтобы она помрачнела, но лицо у нее сделалось такое, словно она припрятала обиду, на тот случай, если вдруг та срочно понадобится.
    — Именно так. Разбитой дороги. Так рассказывала мне эту историю мама, когда я была маленькая. Я ее раз сто слышала.
    Сначала казалось, что Дедан вот-вот задаст еще один вопрос. Но вместо этого он проявил редкое благоразумие и только кивнул.
    Геспе нехотя отложила обиду на другой случай. Опустила глаза, нахмурила брови, беззвучно пошевелила губами, потом кивнула и продолжила.
    * * *
    — Все, кто встречал Джакса, сразу понимали, что он не такой, как другие. Он не играл в игры. Не носился там и сям, влипая в неприятности. И никогда не смеялся.
    Некоторые говорили: «Ну а что вы хотите от мальчишки, который живет один в старом доме в конце разбитой дороги?» Некоторые говорили, что вся беда в том, что у него никогда не было родителей. Некоторые говорили, будто в жилах у него течет капля крови фейе и оттого-то его сердце никогда не ведало радости.
    Парень он был невезучий, этого отрицать нельзя. Уж если достанется ему новая рубашка, он непременно тут же ее порвет. Если дать ему конфету, он тотчас уронит ее в грязь.
    Некоторые говорили, будто парень родился под несчастливой звездой, будто он проклят, будто его тень оседлал демон. Другие его просто жалели, однако не так сильно, чтобы чем-нибудь ему помочь.
    И вот как-то раз у дома Джакса появился лудильщик. Это само по себе было удивительно, потому что дорога, ведущая к дому, была разбитая и никто по ней не ездил.
    — Эй, малый! — крикнул лудильщик, опираясь на свой посох. — Не вынесешь ли старику напиться?
    Джакс принес ему воды в треснутой глиняной кружке. Лудильщик напился и посмотрел на мальчика.
    — Что-то вид у тебя несчастный, сынок. Что с тобой приключилось?
    — Да ничего, — ответил Джакс. — Мне кажется, что у человека должна быть причина, чтобы радоваться, а у меня никаких причин радоваться нет.
    Джакс сказал это таким унылым и безнадежным тоном, что у лудильщика заныло сердце.
    — Могу поручиться, у меня в мешке найдется кое-что, что тебя порадует! — говорит он мальчику. — Что ты на это скажешь, а?
    — Я скажу, что, если ты сумеешь меня обрадовать, я буду тебе очень признателен, — говорит Джакс. — Однако у меня нет денег, ни единого пенни, и ни занять, ни выпросить мне их не у кого.
    — Да-а, это плохо, — говорит лудильщик. — Я ведь торгую, ты же понимаешь.
    — Ну, если ты найдешь в своем мешке что-нибудь такое, что меня обрадует, — говорит Джакс, — я отдам тебе свой дом! Он старый и разбитый, но уж на что-нибудь да сгодится.
    Лудильщик посмотрел на огромный старый дом, почти что замок.
    — Что ж, идет! — говорит он.
    Тут Джакс посмотрел на лудильщика снизу вверх. Его личико было очень серьезным.
    — Ну а если ты не сможешь меня обрадовать, что тогда? Отдашь ли ты мне мешки, которые несешь на спине, и посох в твоей руке, и шляпу с головы?
    А надо сказать, что лудильщик любил биться об заклад и сразу понял, что сделка выгодная. К тому же мешки его были битком набиты сокровищами со всех четырех концов света, и он был уверен, что сумеет поразить мальчика. И вот лудильщик согласился, и они ударили по рукам.
    Сначала лудильщик достал мешочек шариков всех цветов радуги. Но они не обрадовали Джакса. Потом лудильщик достал бильбоке. Но и бильбоке его не обрадовало.
    — Да кого оно может обрадовать! — проворчал Мартен. — Самая дурацкая игрушка, какая только может быть. Ни одного нормального человека она не порадует.
    — Лудильщик перерыл свой первый мешок, — продолжала Геспе. — Там было полно обыкновенных вещей, которые наверняка порадовали бы обыкновенного мальчика: и шашки, и марионетки, и складной ножик, и резиновый мячик. Но Джаксу все это было не по душе.
    Лудильщик взялся за второй мешок. Там хранились более редкие вещицы. Заводной солдатик, который умел маршировать. Набор ярких красок с четырьмя разными кисточками. Книжка с секретами. Кусок железа, упавший с неба…
    Лудильщик раскладывал товары весь день и далеко за полночь и под конец начал тревожиться. Не то чтобы он боялся лишиться посоха. Однако своими мешками он зарабатывал себе на жизнь, да и шляпа ему очень нравилась.
    И вот наконец лудильщик понял, что придется ему развязать третий мешок. Мешок был маленький, и в нем было всего три вещи. Однако то были вещи, которые он показывал только самым богатым покупателям. Каждая из них стоила куда больше разбитого дома. Но все равно он подумал, что лучше уж лишиться одной из них, чем всего сразу и шляпы в придачу.
    Но как только лудильщик взялся за третий мешок, Джакс указал пальцем:
    — Что это такое?
    — Это — очки, — объяснил лудильщик. — Вторая пара глаз, которая помогает человеку лучше видеть.
    Он взял их и надел на Джакса.
    Джакс огляделся.
    — Да нет, все такое же, как и было, — сказал он. А потом он поднял голову. — Ой, а это что такое?
    — Это — звезды, — сказал лудильщик.
    — Я никогда их раньше не видел…
    Джакс повернулся, по-прежнему глядя вверх. И застыл на месте как вкопанный.
    — А это что такое?
    — Это — луна, — сказал лудильщик.
    — Вот, я думаю, что она меня обрадует, — сказал Джакс.
    — Ну что ж, значит, так тому и быть, — вздохнул с облегчением лудильщик. — Забирай свои очки, и…
    — Да нет, мне мало просто смотреть на нее! — возразил Джакс. — Это все равно что смотреть на еду — ведь это не сделает меня сытым? Я хочу ее! Я хочу ее себе.
    — Ну, луну я тебе дать не могу, — сказал лудильщик. — Луна не моя. Она своя собственная.
    — Но мне нужна только луна! — сказал Джакс.
    — Этого я тебе дать не могу, — тяжело вздохнул лудильщик. — Что ж, забирай тогда мои мешки со всем моим добром.
    Джакс кивнул, не улыбаясь.
    — И вот тебе мой посох. Хороший, крепкий посох!
    Джакс взял в руку посох.
    — Ну, может, хоть шляпу-то мне оставишь? — нехотя сказал лудильщик. — Она мне так нравится.
    — Шляпа моя по праву! — возразил Джакс. — Если ты ее так любил, не следовало тебе ставить ее в заклад!
    Лудильщик насупился и отдал свою шляпу.
    * * *
    Темпи хмыкнул и покачал головой. Геспе улыбнулась и кивнула. Очевидно, даже адемы знают, что обижать лудильщика — дурная примета.
    * * *
    — И вот Джакс надел на голову шляпу, взял в руку посох и собрал мешки лудильщика. Увидев третий, еще не развязанный, он спросил:
    — А что там?
    — А это тебе, чтоб ты подавился! — бросил лудильщик.
    — Нечего так злиться из-за шляпы, — возразил мальчик. — Мне она нужнее, чем тебе. Мне ведь предстоит долгий путь, мне нужно отыскать луну и сделать ее своей!
    — Если бы ты оставил мне шляпу, я бы помог тебе ее раздобыть! — сказал лудильщик.
    — Тебе остается старый дом, — говорит Джакс. — Это уже кое-что. Правда, тебе еще придется его починить!
    Джакс нацепил очки и пошел по дороге в сторону луны. Шел он всю ночь и остановился лишь тогда, когда луна скрылась из виду за горами.
    Так он шел день за днем в бесконечных поисках…
    * * *
    Дедан фыркнул.
    — Что-то мне это напоминает, а? — буркнул он себе под нос достаточно громко, чтобы слышали все. — Уж не тратил ли он свое время псу под хвост, как мы в этом лесу?
    Геспе зыркнула на него исподлобья, на скулах у нее заиграли желваки.
    Я вздохнул про себя.
    — Ну что, все сказал? — осведомилась наконец Геспе после того, как долго смотрела на Дедана исподлобья.
    — А что такое? — спросил Дедан.
    — Помалкивай, пока я рассказываю, вот что! — сказала Геспе.
    — Да ладно, остальные вон говорят, и ничего! — Дедан негодующе вскочил на ноги. — Даже наш молчун и то что-то вякнул. Отчего ты на меня-то расшипелась?
    Геспе зыркнула на него глазами и сказала:
    — Потому что ты пытаешься затеять ссору посреди моего рассказа, вот отчего!
    — Я всего лишь говорю правду, отчего сразу ссору-то? — пробурчал Дедан. — Хоть кто-то здесь должен говорить разумные вещи?
    Геспе воздела руки к небу.
    — Ну вот, опять! Можешь ты посидеть тихо хотя бы один вечер? Ты при любом удобном случае устраиваешь свары и дрязги!
    — Я, по крайней мере, прямо говорю, когда я с чем-то не согласен! — сказал Дедан. — А не молчу в тряпочку, как последний трус!
    Геспе сверкнула глазами, и я, вопреки здравому смыслу, решил вмешаться.
    — Ладно, — перебил я, глядя на Дедана. — Если у тебя есть идеи получше насчет того, как найти этих разбойников, — выкладывай. Поговорим как взрослые люди.
    Мое вмешательство Дедана не остановило. Я лишь вызвал огонь на себя.
    — Да что ты знаешь о взрослых людях?! — воскликнул он. — Меня лично уже тошнит от того, что со мной разговаривает свысока мальчишка, у которого небось еще волосы на яйцах не выросли!
    — Я уверен, что, если бы маэр знал, какие волосатые у тебя яйца, он непременно назначил бы главным именно тебя, — ответил я убийственно спокойным тоном (по крайней мере, я надеялся, что это звучит именно так). — К несчастью, он этого не знал и потому выбрал меня.
    Дедан было вздохнул, но прежде, чем он успел что-то сказать, вмешался Темпи.
    — Яйца, — с любопытством спросил адем, — что такое «яйца»?
    Дедан с шумом выдохнул, развернулся и уставился на Темпи, не зная, то ли рассердиться, то ли рассмеяться. Верзила-наемник хохотнул и весьма наглядно указал себе между ног.
    — Ну, яйца! Понимаешь? — сказал он, ничуть не смущаясь.
    У него за спиной Геспе закатила глаза и покачала головой.
    — Ага! — сказал Темпи и кивнул, чтобы показать, что понял. — А зачем маэр смотрит на волосатые яйца?
    Повисла пауза, а затем весь лагерь разразился хохотом, со всей силой нараставшего напряжения, которое грозило вот-вот вылиться в драку. Геспе задыхалась от хохота, схватившись за живот. Мартен утирал слезы. Дедан так ржал, что не устоял на ногах и плюхнулся на землю, опираясь на руку, чтобы не упасть на спину.
    Под конец все снова расселись вокруг костра, тяжело дыша и ухмыляясь, как дураки. Напряжение, густое, как зимний туман, развеялось, впервые за много дней. И только тогда Темпи на миг перехватил мой взгляд и незаметно потер большой и указательный палец. Радость? Нет. Удовлетворение… Я снова встретился с ним глазами — и только тут до меня дошло. Его лицо было непроницаемым, как всегда. Подчеркнуто непроницаемым. Почти самодовольным.
    — Ну что, радость моя, может, все же доскажешь свою историю? — обратился Дедан к Геспе. — Я бы все же хотел узнать, как мальчишке удалось затащить в постель луну!
    Геспе улыбнулась ему — я уже несколько дней не видел, чтобы она по-настоящему улыбалась Дедану.
    — Ой, а я и забыла, на чем остановилась, — сказала она. — Там же все одно за другое цепляется, все равно как в песне. Я могу рассказать все с самого начала, но если я начну заново с середины, то непременно запутаюсь и собьюсь.
    — Ну ладно, а завтра начнешь сначала, если я пообещаю помалкивать?
    — Начну, — согласилась она, — только уж ты обещай!

    ГЛАВА 87
    ЛЕТАНИ

    На следующий день мы с Темпи пошли в Кроссон за припасами. До Кроссона был целый день пути, но, поскольку нам не приходилось на каждом шагу высматривать следы, мне казалось, будто мы не шли, а летели.
    По пути мы с Темпи обменивались словами. Я выучил слова «сон», «запах» и «кость». Еще я узнал, что в адемском языке обычное железо и железо, из которого куют мечи, называются разными словами.
    Потом был длинный бесплодный разговор: Темпи битый час пытался мне объяснить, что означает жест, когда потирают пальцем бровь. Мне казалось, что это то же самое, как когда мы пожимаем плечами, однако Темпи дал понять, что это не одно и то же. Что же это было? Равнодушие? Уклончивость?
    — Это чувство, которое ты испытываешь, когда тебе предлагают выбирать? — попробовал я еще раз. — Например, когда тебе предлагают яблоко или сливу?
    Я протянул обе руки.
    — А тебе одинаково нравится и то и другое.
    Я свел пальцы вместе и дважды погладил бровь.
    — Вот это чувство?
    Темпи покачал головой.
    — Нет.
    Он остановился на мгновение, потом зашагал дальше. Его левая рука, прижатая к боку, сделала жест: скрытность.
    — А что такое слива?
    Внимание.
    Я растерянно посмотрел на него.
    — Что?
    — Что значит «слива»?
    Он снова сделал жест: очень серьезно. Внимание!
    Я прислушался к тому, что происходит в лесу, и тотчас услышал — движение в подлеске.
    Шум доносился с южной стороны дороги. Той стороны, которую мы еще не осматривали. Разбойники! Я чувствовал нарастающее возбуждение и страх. Станут ли они нападать? Я в своем потрепанном плаще вряд ли выглядел завидной добычей, однако на плече у меня висела лютня в темном дорогом футляре.
    Для похода в городок Темпи снова переоделся в свою красную одежду наемника. Но отпугнет ли это человека с боевым луком? Или, напротив, даст понять, что я — менестрель, достаточно богатый, чтобы нанять себе охранника из адемов? Возможно, мы выглядим как спелый плод, который только и ждет, чтобы его сорвали…
    Я с тоской подумал о стрелохвате, который продал Килвину, и понял, что магистр был прав: люди станут дорого платить за такое устройство. Вот прямо сейчас я бы отдал за него все до единого пенни.
    Я ответил Темпи жестами: понимание. Скрытность. Согласие.
    — Слива — это такой сладкий фрукт, — сказал я, насторожив уши и прислушиваясь к предательским звукам, доносящимся из-за деревьев.
    Как лучше поступить: убежать в лес и спрятаться там или сделать вид, будто мы их не замечаем? А что я могу сделать, если на нас нападут? У меня на поясе был нож, купленный у лудильщика, но я понятия не имел, что с ним делать. Я внезапно осознал, насколько я ни на что не годен. Господи помилуй, что я вообще тут делаю? Это же совершенно не моя работа. Зачем маэр меня сюда отправил?
    И как только я всерьез покрылся холодным потом, в подлеске что-то хрустнуло и зашуршало. Могучий олень с ветвистыми рогами выбежал из леса и пересек дорогу тремя легкими скачками. Секунду спустя за ним выбежали две оленихи. Одна застыла на середине дороги, обернулась и с любопытством уставилась на нас, подергивая длинным ухом. Потом рванулась вперед и скрылась в лесу.
    Сердце у меня отчаянно колотилось, я рассмеялся негромким нервным смешком. Посмотрев на Темпи, я увидел, что он выхватил меч. Пальцы его левой руки поджались, выражая смущение, потом сделали несколько быстрых жестов, которых я не понял.
    Он убрал меч в ножны — безо всякого пафоса, небрежным, привычным жестом, все равно что руку в карман сунул. Разочарование.
    Я кивнул. Я был, конечно, рад, что спина у меня не утыкана стрелами, однако засада, по крайней мере, дала бы нам понять, где искать разбойников. Согласие. Преуменьшение.
    И мы молча зашагали дальше в сторону Кроссона.
    * * *
    Кроссон был так себе городок. Домов двадцать-тридцать и густой лес вокруг. Кабы он не стоял на королевском тракте, у него, пожалуй, и названия-то бы не было.
    Однако, поскольку Кроссон стоял на королевском тракте, там имелась довольно приличная лавка, снабжающая всем необходимым проезжих путников и окрестные хутора. Была там и небольшая почтовая станция, по совместительству конюшня для наемных лошадей, и кузня, а также небольшая церковь, по совместительству — пивоварня.
    Ну и, конечно же, трактир. Хотя «Смеющаяся луна» была чуть ли не втрое меньше «Пенни и гроша», она все-таки была на несколько ступенек выше, чем то, на что обычно можно рассчитывать в подобном городишке, — в два этажа, с тремя отдельными спальнями и баней. На большой вывеске, намалеванной местным маляром, была изображена растущая луна в жилетке, которая покатывалась от смеха, держась за живот.
    В тот день я захватил с собой лютню, надеясь, что, возможно, мне удастся игрой заработать себе на обед. Но это был только повод. Я хватался за любую возможность поиграть. Вынужденное молчание томило меня не меньше, чем брюзжание Дедана. Мне еще не приходилось так долго обходиться без музыки с тех пор, как я бродяжничал в Тарбеане.
    Мы с Темпи отнесли список нужных припасов пожилой тетке, которая торговала в лавке. Четыре больших каравая дорожного хлеба, двести граммов сливочного масла, сто граммов соли, мука, сушеные яблоки, колбаса, шмат грудинки, мешок репы, шесть яиц, две пуговицы, перья для охотничьих стрел Мартена, шнурки для башмаков, мыло и новое точило взамен того, которое разбил Дедан. На круг товару выходило на восемь серебряных битов из быстро худеющего кошелька маэра.
    Мы с Темпи отправились обедать в трактир, зная, что все необходимое соберут не раньше, чем часа через два. Как ни странно, я уже с противоположной стороны улицы услышал шум из зала. Обычно в подобных трактирах становится шумно по вечерам, когда там собираются путники, остановившиеся на ночлег, а не среди дня, когда все либо в поле, либо в дороге.
    Когда мы отворили дверь, в трактире воцарилась тишина. Поначалу я понадеялся было, что посетители обрадовались, увидев музыканта, но потом я увидел, что все уставились на Темпи в его красной наемничьей одежде.
    В общем зале трактира бездельничали человек пятнадцать-двадцать. Некоторые сутулились у стойки, другие расселись вокруг столов. Было еще не так людно, чтобы не найти, где сесть, однако же нам пришлось подождать пару минут, прежде чем единственная замотавшаяся служанка подошла к нашему столику.
    — Что кушать будете? — спросила она, отбрасывая со лба потную прядь волос. — Есть гороховый суп с грудинкой и хлебный пудинг.
    — Звучит недурно, — сказал я. — Можно нам еще яблок и сыру?
    — А пить что будете?
    — Мне свежего сидру, — сказал я.
    — Пиво, — сказал Темпи и положил на стол два пальца. — Маленький виски. Хороший виски.
    Она кивнула.
    — Деньги вперед!
    Я вскинул бровь.
    — А что, бывают проблемы?
    Она вздохнула и закатила глаза.
    Я отдал ей три полпенни, и она убежала прочь. Теперь я был уверен, что мне не померещилось: люди, сидящие в зале, действительно смотрели на Темпи неприязненно.
    Я обернулся к мужику, который сидел за соседним столиком и молча уплетал свой суп.
    — У вас сегодня что, ярмарочный день, что ли?
    Он посмотрел на меня как на придурка, и я увидел у него на скуле свежий синяк.
    — В Кроссоне ярмарочных дней не бывает. Тут ярмарки нету.
    — Я тут был недавно, все было тихо. Что делают все эти люди?
    — Да то же, что и всегда, — сказал он. — Работу ждут. Кроссон же последняя остановка на тракте, прежде чем начнется настоящий Эльд. И небольшие караваны обычно нанимают пару лишних охранников.
    Он приложился к кружке.
    — Но в последнее время в этих лесах слишком много народу ощипали. И караваны теперь ходят редко.
    Я окинул взглядом зал. На присутствующих не было доспехов, но теперь, приглядевшись, я разглядел в них признаки ремесла наемника. Их вид был грубее, чем у обычных поселян. Больше шрамов, больше перебитых носов, больше ножей, больше наглости и развязности.
    Мужик бросил ложку в опустевшую миску и встал.
    — Можете забирать мое место себе, мне плевать, — сказал он. — Я торчу тут седьмой день, и за все время тут проехало всего четыре телеги. К тому же надо быть дураком, чтобы наняться отсюда на север за поденную оплату.
    Он поднял большой заплечный мешок и вскинул его на плечи.
    — А сейчас, когда столько народу пропало с концами, надо быть дураком, чтобы нанимать лишних охранников в таком месте, как это. Я вам это забесплатно говорю: половина этих вонючих ублюдков наверняка перережет вам глотку в первую же ночь в дороге!
    Широкоплечий мужик с лохматой черной бородой, стоящий у стойки, насмешливо расхохотался.
    — Ежли ты не могешь выкинуть дубля, это еще не значит, что я бандюк, паря! — сказал он с густым северным выговором. — А ишшо тако скажешь — получишь вдвое против вечорашнего. С процентами.
    Человек, с которым я разговаривал, сделал выразительный жест — не нужно было быть адемом, чтобы его понять, — и направился к дверям. Бородач расхохотался.
    Тут нам принесли заказанные напитки. Темпи единым духом выпил половину виски, испустил долгий удовлетворенный вздох и расслабился. Я принялся прихлебывать сидр. Я-то рассчитывал поиграть пару часов и тем расплатиться за обед. Но я не настолько глуп, чтобы браться за лютню в трактире, полном безработных наемников.
    Не то чтобы это не имело смысла. Через час они бы уже хохотали и подпевали мне. Через два они роняли бы слезы в пиво и просили прощения у служанки. Но делать это ради обеда не стоит. Разве что другого выхода нет. В трактире пахло неприятностями. Еще немного, и вспыхнет драка. Ни один бродячий актер, который недаром ест свою соль, не мог ошибиться в таком деле.
    Широкоплечий взял со стойки свою деревянную кружку и с наигранной небрежностью направился к нашему столу. Он выдвинул стул, сел, улыбнулся себе в бороду широкой неискренней улыбкой и протянул руку в сторону Темпи.
    — Здоров! — сказал он достаточно громко, чтобы слышали все присутствующие. — Меня Тэм звать. А ты хто?
    Темпи пожал протянутую руку Его собственная рука выглядела тонкой и бледной в волосатой лапище бородача.
    — Темпи.
    Тэм осклабился в улыбке.
    — А сюда пошто пожаловал?
    — Мы так, прохожие, — сказал я. — Встретились на дороге, и Темпи был столь любезен, что согласился меня проводить.
    Тэм пренебрежительно смерил меня взглядом.
    — Я, малой, не с тобой толкую, — проворчал он. — Не лезь, когда старшие базарят.
    Темпи молчал, глядя на верзилу со своим обычным безмятежным выражением лица. Я увидел, как его левая рука коснулась мочки уха — жест, которого я не знал.
    Тэм стал пить из кружки, не сводя глаз с Темпи. Когда он поставил кружку на стол, черная борода возле губ была мокрой, и он утерся рукавом.
    — Вот всегда мне было любопытственно, — сказал он громко, так, что его голос был слышен на весь трактир. — Вот вы, адемы. Скока ж вы, красавчики, зашибаете, а?
    Темпи обернулся ко мне, слегка склонив голову набок. Я осознал, что он, скорее всего, не понимает этого верзилу с его непривычным говором.
    — Он хочет знать, сколько денег ты зарабатываешь, — пояснил я.
    Темпи сделал рукой колебательное движение.
    — Это сложно.
    Тэм наклонился к нему через стол.
    — Ну а как наймут тебя караван сторожить? Скока ты возьмешь за день?
    Темпи пожал плечами.
    — Две йоты. Три.
    Тэм расхохотался напоказ, так зычно, что до меня донеслось его дыхание. Я думал, что от него разит перегаром, но нет. От него пахло сладким сидром с пряностями.
    — Чо, парни, слыхали? — гаркнул он через плечо. — Три йоты в день! А он и говорить-то толком не могет!
    Большинство присутствующих и так слушали в оба уха, а от этой новости по залу прокатился негромкий злобный ропот.
    Тэм снова обернулся к столу.
    — Мы тута большей частью получам по пенни в день, и то када работа есть. Мне вот два платят, потому как я управляться с лошадьми умею и телегу из грязи выволоку, если чо.
    Он повел широкими плечами.
    — А ты чо? Неужто ты в драке стоишь двадесяти мужиков, а?
    Не знаю, что из этого понял Темпи, но последний вопрос до него, видимо, дошел.
    — Двадцати? — задумчиво переспросил он. — Нет. Четыре.
    Потом неуверенно помахал растопыренной пятерней.
    — Пять.
    Это отнюдь не улучшило атмосферу в трактире. Тэм покачал головой с преувеличенным изумлением.
    — Положим даже, я тебе хочь на секунду поверил, — сказал он, — ну дык ладно, четыре или пять пенни в день. Но не двадесять же! Чо…
    Я улыбнулся своей самой обезоруживающей улыбкой и подался вперед, собираясь вмешаться в беседу.
    — Послушайте, я…
    Тэм изо всех сил стукнул кружкой по столу, сидр в ней подпрыгнул. Он бросил на меня грозный взгляд, в котором не было ни следа той фальшивой шутливости, с которой он разговаривал с Темпи.
    — Слышь, малой, — сказал он. — Вот щас ишшо раз влезешь, я те все зубы вышибу.
    Он сказал это даже без особого нажима, так, словно информировал, что если я прыгну в речку, то точно промокну.
    И снова обернулся к Темпи.
    — Так чо ж ты думаешь, бутто стоишь три йоты в день, а?
    — Кто покупает меня, покупает это, — Темпи поднял руку. — И это, — он указал на эфес своего меча. — И это, — он похлопал по кожаному ремню, который притягивал к груди его приметную алую рубаху наемника из адемов.
    Верзила хлопнул ладонью по столу.
    — Ах вон оно чо! — воскликнул он. — Нать мне и себе красную рубаху купить!
    По залу прокатился смешок.
    Темпи покачал головой.
    — Нет.
    Тэм подался вперед и ткнул толстым пальцем в один из ремней у плеча Темпи.
    — Чо, я, сталбыть, не так хорош, шоб такую красивую рубашечку носить, а?
    Темпи уверенно кивнул.
    — Да. Ты не так хорош.
    Тэм свирепо ухмыльнулся.
    — А чо, коли я скажу, что твоя маманя была шлюха?
    Зал затих. Темпи обернулся ко мне. Любопытство.
    — Что такое шлюха?
    Неудивительно, что этого слова не было среди тех, которыми мы обменивались в течение последнего оборота. На миг я призадумался, не стоит ли соврать, но у меня не было такой возможности.
    — Он говорит, что твоя мать — одна из тех женщин, которым мужчины платят деньги, чтобы заняться с ними сексом.
    Темпи обернулся к наемнику и дружелюбно кивнул.
    — Ты очень добрый. Благодарю.
    Лицо Тэма помрачнело, словно он подозревал, что над ним потешаются.
    — Да ты ссыкло! Я тебе за ломаный пенни таких навешаю, что хер на задницу уедет!
    Темпи снова обернулся ко мне.
    — Я не понимаю этого человека, — сказал он. — Он хочет заняться со мной сексом за деньги? Или он хочет подраться?
    Трактир взорвался хохотом, Тэм побагровел.
    — Я практически уверен, что он хочет подраться, — сказал я, сам с трудом сдерживая смех.
    — А-а, — сказал Темпи. — Почему он не скажет об этом прямо? Зачем он вот так?.. — он помахал пальцами и посмотрел на меня вопросительно.
    — Ходит вокруг да около? — предположил я. Уверенность Темпи меня успокоила, и я был не прочь подлить немного масла в огонь. После того как адем так легко управился с Деданом, я был бы только рад посмотреть, как он повышибет нахальство из этой конской задницы.
    Темпи снова обернулся к верзиле.
    — Если ты хочешь драться, перестань ходить вокруг да около.
    Адем широким жестом указал на присутствующих.
    — Поди и найди других, кто с тобой драться. Позови достаточно женщин, чтобы быть безопасно. Хорошо?
    Мое спокойствие улетучилось. Темпи обернулся ко мне. Его голос был полон раздражения.
    — Ваши люди так много болтаете!
    Тэм затопал обратно к столу, за которым сидели его приятели, играющие в кости.
    — Ну, чо, слыхали? Этот мелкий говнюк бает, что стоит четверых из нас. Пошли покажем ему, чо могут сделать четверо таких, как мы! Бренден, Вен, Джейн, идете?
    Лысый мужчина и высокая женщина, улыбаясь, поднялись на ноги. Но третий отмахнулся.
    — Не, Тэм, я слишком пьян, чтоб драться. Но еще не настолько пьян, чтобы лезть в драку с кровавой рубахой. В драке они сущий кошмар. Я такое видел.
    Я повидал достаточно кабацких драк. Вы, возможно, думаете, будто в таком месте, как Университет, драки редкость, но алкоголь — великий уравнитель. После шестого-седьмого стакана разница между мельником, что повздорил с женой, и юным алхимиком, который плохо сдал экзамен, совсем невелика. Обоим не терпится ободрать кулаки о чьи-нибудь зубы.
    Даже в «Эолиане», на что культурное место, а и там случались потасовки. Если засидеться допоздна, вполне можно было увидеть, как парочка аристократов в расшитых камзолах обменивается пощечинами.
    Короче, к чему это я: будучи музыкантом, ты непременно навидаешься драк. Некоторые ходят в трактир, чтобы пить. Некоторые — играть в кости. А многие ходят, чтобы подраться, а другие — в надежде посмотреть драку.
    В таких драках серьезно пострадавших обычно не бывает. Как правило, дело обходится синяками да рассаженной губой. Ну, если очень не повезет, тебе вышибут зуб или сломают руку, но все равно дружеская потасовка в кабаке не имеет ничего общего с побоищем в темном переулке. Кабацкая драка проходит по определенным правилам, и вокруг стоит толпа самозваных судей, которые внимательно следят за тем, чтобы правила соблюдались. Если дело заходит чересчур далеко, зрители всегда готовы вмешаться и растащить драчунов, потому что всякий рассчитывает, что и для него в свое время сделают то же самое.
    Разумеется, исключения бывают. Всякое может случиться, а я со времен обучения в медике прекрасно знал, как легко растянуть запястье или вывихнуть палец. Конечно, для погонщика скота или трактирщика эта травма пустяковая, но меня, человека, зарабатывающего себе на жизнь почти исключительно ловкими и умелыми руками, мысль о сломанном пальце пугала до чрезвычайности.
    У меня засосало под ложечкой, когда я увидел, как Темпи отхлебнул еще виски и встал на ноги. Проблема в том, что мы здесь были чужаки. И если дело примет дурной оборот, могу ли я рассчитывать, что разозленные наемники вмешаются и остановят потеху? Трое на одного — это нельзя назвать честной дракой, и, если дело таки примет дурной оборот, это произойдет быстро.
    Темпи глотнул пива и спокойно посмотрел на меня.
    — Следи за моей спиной! — сказал он и направился туда, где стояли другие наемники.
    Для начала я просто удивился, как хорошо он говорит по-атурански. За время нашего знакомства Темпи, который прежде был почти безъязыким, заговорил правильными фразами. Но моя гордость быстро развеялась: я отчаянно пытался придумать, что я могу сделать, если драка вдруг зайдет чересчур далеко.
    И ни черта придумать не смог. Я не предвидел такой ситуации и не заготовил заранее никаких хитрых уловок. За неимением другого выхода я достал из ножен свой нож и стал держать его наготове, пряча руки под столом. Мне меньше всего хотелось кого-нибудь пырнуть, однако я, по крайней мере, мог пригрозить им ножом и выиграть, таким образом, время, чтобы мы успели добежать до выхода.
    Темпи окинул троих наемников оценивающим взглядом. Тэм был гораздо выше его, с бычьими плечами. Рядом с ним стоял лысый мужик со шрамами на лице и кровожадной ухмылкой. И, наконец, белокурая женщина, на добрую ладонь выше самого Темпи.
    — С вами только одна женщина, — сказал Темпи, глядя в глаза Тэму. — Достаточно ли этого? Можете позвать еще одну.
    Наемница ощетинилась.
    — Не размахивай своим членом! — бросила она. — Я тебе покажу, на что способна баба в бою!
    Темпи вежливо кивнул.
    Видя, что он совершенно не тревожится, я вновь начал успокаиваться. Разумеется, я наслушался историй о том, как один-единственный наемник из адемов уложил дюжину солдат. Может, Темпи и впрямь способен управиться с ними троими одновременно? По крайней мере, сам он явно в этом уверен…
    Темпи обвел их взглядом.
    — Я в первый раз так дерусь. Как положено начинать?
    Моя ладонь, сжимавшая рукоять ножа, внезапно вспотела.
    Тэм подступил к нему вплотную. Он горой нависал над Темпи.
    — Начнем мы с того, что отлупим тебя до крови! Потом отпинаем ногами! А потом повторим все сначала, чтобы убедиться, что ничего не упустили!
    Сказав так, он с размаху боднул Темпи в лицо.
    У меня перехватило дыхание. Драка кончилась прежде, чем я успел его восстановить.
    Когда бородатый наемник резко опустил голову и подался вперед, я ожидал увидеть, что Темпи отлетит назад с разбитым носом, обливаясь кровью. Но вместо этого назад отшатнулся Тэм. Он выл, закрывая лицо руками, и между пальцами у него хлестала кровь.
    Темпи шагнул вперед, ухватил верзилу за загривок и без труда уложил его на пол нескладной кучей.
    Затем Темпи, не мешкая, с разворота ударил белокурую женщину ногой в бедро так, что она пошатнулась. Пока она пыталась восстановить равновесие, Темпи врезал ей кулаком в висок, и она мешком свалилась на пол.
    Тут в дело включился лысый. Он шагнул вперед, растопырив руки, как борец. Стремительно, как змея, он ухватил Темпи одной рукой за плечо, а второй — за шею.
    По правде говоря, я не знаю, что произошло дальше. Я увидел лишь размытое движение, а потом Темпи, который держал противника за плечо и запястье. Лысый рычал и вырывался. Но Темпи просто вывернул ему руку, и лысый согнулся в три погибели, глядя в пол. Затем Темпи вышиб из-под него ноги, и мужик рухнул на землю.
    И все это заняло меньше времени, чем я об этом рассказывал. Не будь я так ошеломлен, я бы зааплодировал.
    Тэм и блондинка лежали абсолютно неподвижно, как могут лежать только люди, потерявшие сознание. Однако лысый взревел и принялся неуверенно, но решительно подниматься на ноги. Темпи подступил к нему, стукнул его по голове с небрежной точностью, и мужик обмяк.
    Я мимоходом подумал, что это самый любезный удар, какой я когда-либо видел. Таким аккуратным ударом искусный плотник забивает гвоздь: достаточно сильно, чтобы гвоздь вошел по самую шляпку, но не так сильно, чтобы повредить доску.
    В трактире воцарилась гробовая тишина. Потом высокий мужик, который с самого начала отказался драться, приветственно вскинул свою кружку, пролив немного пива.
    — Молодец, парень! — со смехом крикнул он Темпи. — Никто тебя не упрекнет, если ты угостишь Тэма башмаком под ребра! Видит бог, он сам всегда так делал.
    Темпи посмотрел на пол, словно обдумывая предложение, потом покачал головой и молча вернулся за стол. Все присутствующие по-прежнему следили за ним, однако взгляды были уже не такие враждебные, как прежде.
    Темпи снова сел за стол.
    — Ты следил за моей спиной?
    Я тупо уставился на него, потом кивнул.
    — И что ты видел?
    Я только теперь сообразил, что он имел в виду на самом деле.
    — Ты держал спину очень прямо.
    Одобрение.
    — У тебя спина неровная.
    Он поднял распрямленную ладонь и склонил ее вбок.
    — Вот почему ты спотыкаешься в кетане. Это…
    Он опустил глаза и осекся, заметив мой нож, спрятанный в складках плаща. Темпи нахмурился. В самом деле, нахмурился лицом. Я впервые видел, чтобы он так хмурился, и это выглядело на удивление устрашающе.
    — Мы поговорим об этом позже, — сказал он. И сделал жест: сильное неодобрение.
    Чувствуя себя более пристыженным, чем если бы мне довелось провести час «на рогах», я потупился и спрятал нож.
    * * *
    Мы уже несколько часов шагали молча, неся тяжелые мешки с припасами, когда Темпи наконец заговорил:
    — Есть одна вещь, которой я должен тебя научить.
    Серьезно.
    — Я всегда рад учиться, — ответил я, делая жест, который, как я надеялся, означал вдумчивость.
    Темпи отошел на край дороги, сбросил с плеча тяжелый мешок и уселся на траву.
    — Нам нужно поговорить о летани.
    Мне потребовалось все мое самообладание, чтобы не расплыться в идиотской улыбке. У меня давно уже чесался язык завести разговор на эту тему, поскольку мы теперь были куда более близки, чем тогда, когда я впервые спросил его о летани. Однако я не решался, опасаясь снова его задеть.
    Я некоторое время помолчал, отчасти для того, чтобы взять себя в руки, отчасти для того, чтобы дать Темпи понять, что я с достаточным уважением отношусь к этой теме.
    — О летани, — осторожно повторил я. — Ты говорил, что мне не следует об этом спрашивать.
    — Тогда не следует. Теперь — может быть. Я…
    Неуверенность.
    — Меня тянет в разные стороны. Но теперь спрашивать да.
    Я выждал еще немного — вдруг он продолжит сам. Но, видя, что он молчит, я задал вопрос, который напрашивался сам собой:
    — Что такое летани?
    Серьезность. Темпи долго смотрел на меня, потом внезапно расхохотался.
    — Я не знаю. И не могу сказать тебе.
    Он снова рассмеялся. Преуменьшение.
    — И все-таки нам нужно о ней поговорить.
    Я заколебался — быть может, это одна из его странных шуток, которых я никогда не понимал?
    — Сложно, — сказал он. — Даже на моем языке — трудно. А на твоем?
    Бессилие.
    — Скажи мне, что ты знаешь о летани.
    Я задумался: как описать то, что я слышал о летани, используя только те слова, которые он знает?
    — Я слышал, что летани — тайная штука, которая делает адемов сильными.
    Темпи кивнул.
    — Да. Это правда.
    — Говорят, что если знаешь летани, то становишься непобедимым в бою.
    Снова кивок.
    Я покачал головой, понимая, что никак не могу донести свою мысль.
    — Говорят, что летани — это тайная сила. Адемы держат свои слова внутри.
    Я сделал жест, как будто подгребал что-то поближе к себе и прятал его внутри своего тела.
    — И тогда эти слова становятся как дрова в костре. И этот костер из слов делает адемов очень сильными. Очень быстрыми. Кожу делает прочной, как железо. Вот почему вы можете сражаться в одиночку со многими и побеждать.
    Темпи пристально смотрел на меня. Он сделал жест, которого я не понял.
    — Это безумные разговоры, — сказал он наконец. — Это правильное слово — безумные?
    Он высунул язык, закатил глаза и покрутил пальцем у виска.
    Я невольно рассмеялся нервным смехом.
    — Да. Безумные — правильное слово. Еще можно сказать «сумасшедшие».
    — Тогда то, что ты сказал, — это безумные разговоры, и сумасшедшие тоже.
    — Но как же то, что я видел сегодня? — спросил я. — Твой нос ударился о голову того мужика и не сломался. Так ведь не бывает.
    Темпи покачал головой и поднялся на ноги.
    — Давай. Встань.
    Я встал, и Темпи подступил ко мне вплотную.
    — Ударить головой — это умно. Это быстро. Можно застать врасплох, если противник не готов. Но я не не готов.
    Он подступил еще ближе, так что мы почти соприкасались грудью.
    — Ты — громкий человек, — сказал он. — Твоя голова твердая. Мой нос мягкий.
    Он обеими руками взялся за мою голову.
    — Ты хочешь сделать так.
    Он медленно наклонил мою голову, пока мой лоб не уперся в его нос.
    Темпи отпустил мою голову.
    — Ударить головой — быстро. У меня мало время. Могу я отодвинуться?
    Он снова наклонил мою голову, отшатнувшись при этом назад, и на этот раз мой лоб коснулся его губ, словно он собирался меня поцеловать.
    — Так нехорошо. Рот мягкий.
    Он снова отодвинул мою голову назад.
    — Если я очень быстрый…
    Он сделал шаг назад и опустил мою голову еще ниже, пока мой лоб не коснулся его груди. Потом отпустил меня, и я выпрямился.
    — Тоже нехорошо. Моя грудь не мягкая. Но голова этого человека тверже, чем у других.
    Его глаза чуть заметно блеснули, и я хмыкнул, сообразив, что это была шутка.
    — Итак, — сказал Темпи, вновь встав на прежнее место. — Что может сделать Темпи?
    Он махнул рукой.
    — Ударь меня головой. Медленно. Я покажу.
    Слегка нервничая, я медленно опустил голову, словно собираясь сломать ему нос.
    Темпи так же медленно наклонился вперед, упершись подбородком в грудь. Казалось бы, разница невелика, но на этот раз, когда я наклонил голову, мой нос уперся в его макушку.
    Темпи отступил назад.
    — Видишь? Хитрость. Не безумные мысли, не костер из слов.
    — Там все было очень быстро, — сказал я, слегка сконфуженный. — Я не успел разглядеть.
    — Да. Драться быстро. Заниматься, чтобы быть быстрым. Заниматься, а не костер из слов.
    Он сделал жест вдумчивость и посмотрел мне в глаза, что было для него редкостью.
    — Я говорю это потому, что ты командир. Тебе нужно понимать. Если ты думаешь, что у меня есть тайная сила и кожа как железо…
    Он отвернулся и покачал головой. Опасно.
    Мы сели рядом со своими мешками.
    — Я об этом слышал в историях, — сказал я в качестве объяснения. — В таких историях, как те, что мы рассказываем по вечерам у костра.
    — Но ты, — он указал на меня, — у тебя огонь в руках. У тебя…
    Он щелкнул пальцами и жестом изобразил внезапно вспыхнувший костер.
    — Ты умеешь делать так, и ты думаешь, что у адемов внутри костер из слов?
    Я пожал плечами.
    — Потому я и спросил про летани. Это кажется безумным, но я видел, как безумные вещи происходят на самом деле, и мне интересно.
    Я поколебался, но все же задал еще один вопрос:
    — Ты сказал, кто знает летани, становится непобедим в бою.
    — Да. Но не от костра из слов. Летани — это такое знание.
    Темпи помолчал, очевидно тщательно обдумывая свои слова.
    — Летани — очень важная вещь. Все адемы учатся. Наемник учится дважды. Шехин учится трижды. Очень важная. Но сложная. Летани — это… это много разное. Нельзя потрогать или указать что. Адемы проводят всю жизнь, думая о летани. Очень трудно.
    — Проблема, — сказал он. — Не мое дело обучать моего командира. Но ты мой ученик в языке. Женщины обучают летани. Я не женщина. Это часть культуры, а ты — варвар.
    Сдержанная печаль.
    — Но ты хочешь культуру. И тебе нужна летани.
    — Объясни, — сказал я. — Я постараюсь понять.
    Он кивнул.
    — Летани — это поступать правильно.
    Я терпеливо ждал, что будет дальше. Минуту спустя он сделал жест бессилие.
    — Теперь ты спрашивай.
    Он перевел дух и повторил еще раз:
    — Летани — это поступать правильно.
    Я попытался придумать какой-нибудь классический пример хорошего поступка.
    — Накормить голодного ребенка — это летани?
    Он сделал колеблющийся жест, означающий «и да и нет».
    — Летани не в том, чтобы что-то делать. Летани показывает, как делать.
    — Летани — это правила? Законы?
    Темпи покачал головой.
    — Нет.
    Он указал на лес вокруг.
    — Закон снаружи, он управляет. Это… металл во рту лошади. И ремни на голове.
    Вопрос.
    — Удила и уздечка? — предположил я. И сделал жест, как будто натягиваю поводья.
    — Да. Закон — это удила и уздечка. Он управляет снаружи. А летани…
    Он указал себе между глаз, потом на грудь.
    — …Летани живет внутри. Летани помогает решать. Закон сделали потому, что многие не понимают летани.
    — Значит, зная летани, человеку не обязательно соблюдать законы?
    Пауза.
    — Может быть.
    Бессилие. Он обнажил меч и протянул его параллельно земле, лезвием кверху.
    — Если бы ты был маленьким и мог идти по этому мечу — это было бы похоже на летани.
    — Ногам больно? — спросил я, пытаясь немного развеять напряжение. Улыбка.
    Гнев. Неодобрение.
    — Нет. Трудно идти. Легко упасть в сторону. Трудно стоять.
    — Летани очень прямая?
    — Нет.
    Пауза.
    — Как называется, когда много гор и только одно место, где идти?
    — Тропа? Перевал?
    — Перевал, — Темпи кивнул. — Летани — как перевал в горах. Извилистый. Сложный. Это легкая дорога. Единственная дорога через горы. Только нелегко увидеть. Гораздо легкая тропа часто не идет через горы. Иногда никуда не идет. Голодный. Упасть в яму.
    — То есть летани — верный путь через горы.
    Частичное согласие. Возбуждение.
    — Это верный путь через горы. Но летани — это еще знать верный путь. Оба. И горы — не просто горы. Горы — это все.
    — Значит, летани — это культура.
    Пауза. И да и нет. Темпи покачал головой. Бессилие.
    Я вспомнил, как он сказал, что наемникам приходится учиться летани дважды.
    — Летани — это умение драться? — спросил я.
    — Нет.
    Он сказал это с такой неколебимой уверенностью, что мне пришлось тотчас задать противоположный вопрос, чтобы убедиться:
    — Летани — это умение не драться?
    — Нет. Тот, кто знает летани, знает, когда драться, когда не драться:
    Очень важно.
    Я решил сменить направление:
    — А то, что ты дрался сегодня, — это летани?
    — Да. Показать, что адемы не боятся. Мы знаем, что у варваров не драться — это трус. Трус слабый. Плохо, если они так думают. Так много людей смотрели, драться. И еще показать, что один адем стоит многих.
    — А если бы они тебя одолели?
    — Тогда варвары знают, что Темпи не стоит многих.
    Едва заметная улыбка.
    — А если бы они тебя одолели, тогда сегодняшняя драка не была бы летани?
    — Нет. Если ты упал и сломал ногу на горном перевале, он все равно перевал. Если я неудачно следую летани, она все равно летани.
    Серьезно.
    — Вот почему мы разговариваем сейчас. Сегодня. С твоим ножом. Это не летани. Это было неправильно.
    — Я боялся, что тебя ранят.
    — Летани не растет из страха, — сказал он, как будто цитировал кого-то.
    — А позволить тебя искалечить — это летани?
    Он пожал плечами.
    — Может быть.
    — То есть летани — это позволить, чтобы тебя искалечили?
    Большой нажим.
    — Может быть, нет. Но они это не сделали. А первым достать нож — не летани. Если ты победил и первым достал нож — ты не победил.
    Сильное неодобрение.
    Я не мог понять, что означает последняя фраза.
    — Не понимаю, — сказал я.
    — Летани — это правильный поступок. Правильный способ. Правильное время.
    Темпи внезапно просиял.
    — Старый торговец! — сказал он с заметным воодушевлением. — В истории с мешками. Как это называется?
    — Лудильщик?
    — Да. Лудильщик. Как надо обращаться с такими людьми?
    Я знал, но мне хотелось узнать, что об этом думают адемы.
    — Как?
    Он посмотрел на меня и стиснул пальцы — раздражение.
    — Надо быть добрым и помогать им. И говорить хорошо. Всегда вежливо. Всегда!
    Я кивнул.
    — И если они что-то предложат, надо подумать и, может быть, купить.
    Темпи сделал торжествующий жест.
    — Да! Ты можешь сделать много вещей, когда встречаешь лудильщика, но правильным будет только одно.
    Он немного успокоился. Предупреждение.
    — Но только делать — это не летани. Сначала знать, потом делать. Это летани.
    Я немного поразмыслил.
    — То есть быть вежливым — это летани?
    — Не вежливый. Не добрый. Не хороший. Не долг. Летани — не что-то из этого. Каждый раз. Каждый выбор. Все другое.
    Он устремил на меня пронзительный взгляд.
    — Ты понимаешь?
    — Нет.
    Удовлетворение. Одобрение. Темпи встал и кивнул.
    — Это хорошо, что ты знаешь, что не понимаешь. Хорошо, что ты говоришь. Это тоже летани.

    ГЛАВА 88
    СЛУШАНИЕ

    Вернувшись, мы с Темпи обнаружили, что в лагере все пребывают в удивительно хорошем настроении. Дедан с Геспе улыбались друг другу, а Мартен сумел подстрелить на ужин дикую индейку.
    Мы ели и шутили. После того как мы помыли миски и котелок, Геспе заново принялась рассказывать историю про мальчика, который влюбился в луну. Дедан, как ни странно, действительно помалкивал, и я позволил себе надеяться, что наша маленькая компания наконец-то начинает превращаться в полноценную команду.
    * * *
    — Джаксу нетрудно было идти вслед за луной, потому что в те времена луна всегда оставалась полной. Она висела в небе, круглая, словно чашка, яркая, словно свечка, и никогда не менялась.
    Джакс шагал много дней подряд, пока не стер себе все ноги. Он шел много месяцев подряд, и спина у него болела от мешков. Он шел много лет подряд и вырос высоким, тощим, жилистым и голодным.
    Когда он хотел есть, он продавал что-нибудь из того, что было в мешках лудильщика. Когда у него снашивались башмаки, он поступал так же. Джакс шел своим путем и сделался хитрым и ловким.
    И все это время Джакс думал о луне. Когда ему начинало казаться, будто он не в силах сделать больше ни шагу, он надевал очки и смотрел на нее, светлую и круглобокую. И каждый раз, как он ее видел, что-то шевелилось у него в груди. Со временем он начал думать, что это любовь.
    И вот наконец дорога, которой шел Джакс, миновала Тинуэ, как случается со всеми дорогами. А он все шел и шел по широкому мощеному тракту, на восток, в сторону гор.
    Дорога взбиралась все выше. Он доел весь хлеб и сыр, что у него были. Он допил всю воду и все вино. Он уже несколько дней ничего не ел и не пил, но шел все дальше и дальше, и луна, висящая над ним в ночном небе, становилась все больше и больше.
    И вот, когда силы Джакса уже были на исходе, он поднялся на вершину горы и нашел там старика, сидящего у входа в пещеру. У старика была длинная седая борода, и одет он был в длинную серую мантию. У него не было ни волос на голове, ни обуви на ногах. Глаза его были открыты, а рот закрыт.
    Увидев Джакса, старик просиял. Он поднялся на ноги и улыбнулся.
    — Привет, привет! — сказал он. Голос у него был сильный и звучный. — Далеконько ты забрел! Какова дорога до Тинуэ?
    — Очень долгая, — сказал Джакс. — Тяжелая и утомительная.
    Старик предложил Джаксу сесть. Он принес ему воды, и козьего молока, и фруктов. Джакс принялся жадно есть, потом предложил старику в уплату пару туфель из своего мешка.
    — Незачем, незачем! — весело сказал старик, шевеля пальцами на ногах. — Но все равно спасибо, что предложил.
    Джакс пожал плечами.
    — Что ж, как хочешь. Но что ты делаешь здесь, так далеко от всего на свете?
    — Я нашел эту пещеру, когда странствовал в погоне за ветром, — сказал старик. — И решил остаться тут, потому что это место идеально подходит для моего занятия.
    — А чем ты занимаешься? — спросил Джакс.
    — Я — слушатель, — ответил старик. — Я прислушиваюсь к вещам, чтобы узнать, о чем они говорят.
    — А-а! — осторожно сказал Джакс. — И что же, тут хорошее место для твоего занятия?
    — Очень хорошее. Просто превосходное, — сказал старик. — Нужно уйти подальше от людей, чтобы научиться слушать как следует.
    Он улыбнулся.
    — Ну а тебя что привело сюда, в мой маленький уголок неба?
    — Я пытаюсь найти луну.
    — О, это довольно просто, — сказал старик, указывая на небо. — Ее видно почти каждую ночь, если погода позволяет.
    — Нет. Я хочу ее поймать. Мне кажется, что если я повстречаюсь с ней, то буду счастлив.
    Старик серьезно посмотрел на него.
    — Так ты хочешь поймать луну? И давно ты за ней гоняешься?
    — О, столько лет и дорог — я уже и со счета сбился.
    Старик на миг зажмурил глаза, а потом кивнул.
    — Да, я слышу это в твоем голосе. Это не мимолетная прихоть.
    Он подался ближе и прижался ухом к груди Джакса. Зажмурился снова, теперь надолго, и застыл.
    — О-о… — тихо сказал он. — Как это печально! Твое сердце разбито, и ты никогда больше не сможешь им воспользоваться.
    Джакс заерзал — ему сделалось несколько неуютно.
    — Разреши спросить, — сказал Джакс, — а как твое имя?
    — Разрешаю спросить, — сказал старик, — только разреши уж и ты мне не отвечать. Ведь, если ты узнаешь мое имя, я окажусь в твоей власти, не так ли?
    — Неужели? — сказал Джакс.
    — Ну конечно! — старик нахмурился. — Так уж устроен мир. Ты, кажется, не очень хороший слушатель, однако лучше быть осторожным. Если ты сумеешь уловить хотя бы часть моего имени, ты получишь надо мной огромную власть!
    Джакс подумал, что, возможно, этот человек сумеет ему помочь. Он, правда, выглядел довольно необычно, но ведь и дело у Джакса было необычное. Если бы он пытался поймать корову, он попросил бы помощи у пастуха. А чтобы поймать луну, наверное, нужна помощь странного старика…
    — Ты говорил, что гонялся за ветром, — сказал Джакс. — И что же, поймал ты его?
    — Отчасти да, — ответил старик. — А отчасти нет. Видишь ли, все зависит от того, с какой стороны посмотреть.
    — А не поможешь ли ты мне поймать луну?
    — Возможно, я мог бы дать тебе совет, как это сделать, — нехотя ответил старик. — Но ты сначала подумай, мальчик. Ведь, когда ты кого-то любишь, надо сначала убедиться, любят ли тебя, а то от такой погони будет больше вреда, чем толку.
    * * *
    Говоря это, Геспе не посмотрела на Дедана. Она смотрела куда угодно, только не на него. А потому и не увидела его лица, ошеломленного и беспомощного.
    * * *
    — Но как же мне узнать, любит ли она меня? — спросил Джакс.
    — Попробуй прислушаться, — сказал старик едва ли не застенчиво. — Слушание творит чудеса, знаешь ли. Я мог бы научить тебя, как это делать.
    — А сколько времени это займет?
    — Пару лет, — сказал старик. — Может, больше, может, меньше. Все зависит от того, есть ли у тебя способности к слушанию. Слушать по-настоящему — дело непростое. Но как только ты этому научишься, ты будешь знать луну как облупленную.
    Джакс покачал головой.
    — Нет, это чересчур долго. Вот когда я ее поймаю, тогда и поговорю с ней. Я могу…
    — Видишь ли, в этом-то как раз и есть часть твоей проблемы, — сказал старик. — Тебе не нужно ее ловить. Да-да! Что же ты, будешь гоняться за ней по всему небу? Нет, конечно. Тебе надо с нею встретиться. А это значит, что тебе нужно, чтобы луна сама спустилась к тебе.
    — Но как же это сделать? — говорит Джакс.
    Старик улыбнулся.
    — А-а, в этом-то и весь вопрос, верно? Что у тебя есть такого, что могло бы понравиться луне? Что ты можешь ей предложить?
    — Только то, что есть у меня в этих мешках.
    — Я не совсем то имел в виду, — пробормотал старик. — Но так и быть, давай посмотрим, что у тебя там.
    Старый отшельник перебрал первый мешок и нашел много полезных вещей. Во втором мешке были более дорогие и редкостные вещицы, но не особенно нужные.
    И тут старик увидал третий мешок.
    — А там у тебя что?
    — А его я так и не сумел развязать, — сказал Джакс. — Узел слишком тугой.
    Отшельник на миг закрыл глаза и прислушался. Потом открыл глаза и сурово посмотрел на Джакса.
    — Узел говорит, что ты его дергал. Тыкал ножом. Рвал зубами.
    Джакс удивился.
    — Ну да! — признался он. — Я же тебе говорю, чего я только не делал, чтобы его развязать!
    — Кое-что ты все-таки сделать забыл, — презрительно бросил отшельник. Он поднес мешок с узлом к лицу. — Прошу прощения, — сказал он, — не будешь ли ты так любезен развязаться?
    Он сделал паузу.
    — Да. Я прошу прощения. Он так больше не будет.
    Узел развязался, и отшельник заглянул в мешок. Увидев, что находится внутри, он сделал большие глаза и присвистнул.
    Однако, когда старик разложил раскрытый мешок на земле, Джакс сник. Он-то надеялся, что там внутри деньги или самоцветы, какое-нибудь сокровище, которое он мог бы поднести в дар луне. А там были всего-навсего кривая деревяшка, каменная дудочка да маленькая железная шкатулка.
    Из всех этих вещей внимание Джакса привлекла лишь дудочка. Она была сделана из бледно-зеленого камня.
    — У меня была дудочка, когда я был маленький, — сказал Джакс. — Но потом она сломалась, и я так и не сумел ее починить.
    — Надо же, какие замечательные вещи! — молвил отшельник.
    — Дудочка и впрямь славная, — ответил Джакс, пожав плечами. — Но что проку в деревяшке и шкатулке, такой маленькой, что в нее ничего полезного и не положишь?
    Отшельник покачал головой.
    — Ну, как же ты не слышишь? Большинство вещей могут лишь тихо шептать. А эти буквально кричат.
    Он указал на гнутую деревяшку.
    — Вот это, если я не ошибаюсь, складной дом. И довольно славный.
    — Что еще за дом такой?
    — Ну знаешь, как лист бумаги складывают, так что он с каждым разом становится все меньше и меньше? Так вот, складной дом — что-то в том же духе. Только это, разумеется, дом.
    Джакс взял в руки кривую деревяшку и попытался ее распрямить. И вдруг в руках у него оказались два куска дерева, напоминающие недоделанный дверной косяк.
    — Эй, не вздумай разложить его прямо тут! — воскликнул старик. — Не хватало еще, чтобы напротив входа в мою пещеру появился дом! Я хочу видеть солнце!
    Джакс попытался сложить два куска дерева в один.
    — А почему он обратно не складывается?
    — Наверно, потому, что ты не умеешь его складывать! — отрубил старик. — Подожди, пока не найдешь место, где тебе захочется его поставить, а потом уж раскладывай дальше.
    Джакс осторожно положил деревяшки на землю и взял в руки дудочку.
    — А в ней тоже есть что-нибудь особенное?
    Он поднес дудочку к губам, и она издала простенькую трель, похожую на песенку козодоя.
    * * *
    Геспе лукаво улыбнулась, поднесла к губам знакомую деревянную свистульку и просвистела: «Тю-тю-ди-и! Тю-тю-ди-и!»
    * * *
    — Ну а ведь всякий знает, что козодоя зовут еще полуночником. Когда светит солнце, козодои спят. Но, несмотря на это, к Джаксу тотчас слетелась целая дюжина козодоев. Птички уселись вокруг и уставились на него с любопытством, жмурясь от яркого солнца.
    — Да, похоже, что это не обычная дудочка! — сказал старик.
    — Ну а шкатулка?
    Джакс взял ее в руки. Шкатулка была черная, холодная и такая маленькая, что ее можно было спрятать в кулаке.
    Старик содрогнулся и отвел взгляд от шкатулки.
    — Она пустая.
    — А ты откуда знаешь? Ты же внутрь не заглядывал.
    — На слух, — ответил старик. — Даже удивительно, как ты сам этого не слышишь. Это самая пустая вещь, какую я когда-либо слышал. Там, внутри, гулкое эхо. Эта шкатулка предназначена для того, чтобы что-нибудь в ней хранить.
    — Ну, все шкатулки предназначены для того, чтобы что-нибудь в них хранить.
    — А все дудочки предназначены для того, чтобы играть что-нибудь приятное, — возразил старик. — Однако эта дудочка — не просто дудочка. А эта шкатулка — не просто шкатулка.
    Джакс посмотрел на шкатулку, потом бережно положил ее обратно и принялся завязывать третий мешок с тремя сокровищами.
    — Ну что ж, я, пожалуй, пойду, — сказал Джакс.
    — Ты уверен, что не хочешь пожить тут месяц-другой? — спросил старик. — Ты мог бы научиться слушать хоть чуть-чуть повнимательнее. Это полезное умение слушать.
    — Ты сказал мне кое-что, над чем стоит поразмыслить, — ответил Джакс. — И я думаю, что ты прав: не стоит мне гоняться за луной. Надо заставить луну спуститься ко мне.
    — Вообще-то я сказал не совсем то, — проворчал старик. Но сказал он это без особой надежды. Он был искусный слушатель и прекрасно понимал, когда его не слышат.
    Джакс отправился в путь на следующее утро, следуя за луной все дальше в горы. Наконец он нашел ровную долину, раскинувшуюся среди самых высоких пиков.
    Джакс достал свою кривую деревяшку и принялся мало-помалу раскладывать дом. Впереди у него была целая ночь, и он надеялся управиться задолго до того, как взойдет луна.
    Но дом оказался куда больше, чем он думал, скорее замок, чем скромная хижина. А главное, разложить его оказалось не так-то просто. Луна уже взошла в самый зенит, а Джакс все еще возился с домом.
    Может быть, он из-за этого поторопился. Может, поступил опрометчиво. А может, Джаксу просто не повезло, как всегда.
    Но, как бы то ни было, под конец все вышло наперекосяк. У него получился великолепный замок, высокий и просторный. Но он был какой-то странный. Там были лестницы, которые ввели не вверх, а вбок. В некоторых комнатах недоставало стен, в других, наоборот, оказались лишние стены. Многие комнаты оказались без потолка, и, если зайти внутрь, над ними виднелось странное небо с незнакомыми звездами.
    Короче, все в этом доме было чуточку не так, как следует. В одной комнате из окна были видны весенние цветы, а в другой, напротив, окна затягивали морозные узоры. В бальном зале стояло время завтрака, а неподалеку, в спальне, уже сгущались сумерки.
    А поскольку дом был весь наперекосяк, ни одна дверь, ни одно окно не закрывалось как следует. Их можно было закрыть и даже запереть, но все это было очень ненадежно. А поскольку дом был большой, то и дверей, и окон в нем было видимо-невидимо, так что там оказалось слишком много входов и выходов.
    Однако Джакс не обратил внимания на все это. Нет, он взбежал на вершину самой высокой башни и поднес к губам дудочку.
    В ясное ночное небо полетела сладкозвучная мелодия. То была не просто птичья трель, а настоящая песня, изливавшаяся из глубины его разбитого сердца. Песня вышла могучей и грустной. Она металась и билась, точно птица со сломанным крылом.
    Луна услышала ее — и спустилась на башню. Бледная, круглая и прекрасная, она предстала перед Джаксом во всем своем великолепии, и впервые в своей жизни он ощутил слабое дуновение радости.
    Они завели беседу там, на вершине башни. Джакс поведал ей о своей жизни, о сделке с лудильщиком и о долгих одиноких скитаниях. Луна слушала, и смеялась, и улыбалась.
    Но под конец она с тоской посмотрела на небо.
    Джакс понял, что это предвещает.
    — Останься со мной! — взмолился он. — Я не могу быть счастлив, если ты не станешь моею!
    — Мне надо идти, — сказала она. — Мой дом — небо.
    — А я построил тебе новый дом! — сказал Джакс, указывая на просторный замок, раскинувшийся внизу. — Тут и так достаточно неба. Просторного, пустынного неба, и все оно твое.
    — Мне надо идти, — сказала она. — Меня и так не было слишком долго.
    Он поднял руку, словно хотел схватить ее, потом сдержался.
    — Здесь, в этом доме, времени сколько угодно! — сказал он. — В твоей спальне может быть зима, а может весна, все как ты захочешь.
    — Мне надо идти, — сказала она, глядя вверх. — Но я вернусь. Я вечная и неизменная. И если ты будешь играть мне на флейте, я буду навещать тебя.
    — Я отдал тебе три вещи, — сказал Джакс. — Песню, дом и свое сердце. Если уж тебе надо уйти, не отдашь ли ты мне три вещи взамен?
    Луна рассмеялась и развела руками. Она была нагая, как луна.
    — Что же у меня есть такого, что я могла бы тебе отдать? Если что-то в моей власти — попроси, и я тебе это отдам!
    Джакс почувствовал, что во рту у него пересохло.
    — Во-первых, я хотел бы попросить у тебя прикосновение руки.
    — Одна рука сжимает другую — ты получишь то, чего просишь.
    Луна протянула ему руку — рука оказалась гладкая и сильная. Поначалу она показалась Джаксу прохладной, а потом удивительно теплой. По рукам у Джакса побежали мурашки.
    — Во-вторых, я молю о поцелуе, — сказал он.
    — Одни уста касаются других — ты получишь то, чего просишь.
    И луна наклонилась к нему. Дыхание ее было душистым, губы упругими, точно яблоки. У Джакса захватило дух, и на лице его впервые в жизни появилось слабое подобие улыбки.
    — Ну а третье? — спросила луна. Глаза ее были темными и мудрыми, улыбка — открытой и всеведущей.
    — Твое имя! — выдохнул Джакс. — Чтобы я мог тебя позвать.
    — Одно тело… — начала было луна, в нетерпении шагнув вперед. И остановилась. — Всего лишь имя? — переспросила она и обняла его за талию.
    Джакс кивнул.
    Она подалась ближе и тепло выдохнула ему в ухо:
    — Лудис!
    И тут Джакс достал черную железную шкатулку и захлопнул крышку, закрыв внутри имя луны.
    — Теперь у меня есть твое имя! — твердо сказал он. — А значит, я имею власть над тобой. И я приказываю тебе: останься со мной навеки, чтобы я был счастлив!
    Так и случилось. Шкатулка у него в руке уже не была холодной. Она потеплела, и Джакс чувствовал, как имя луны порхает внутри, точно бабочка, бьющаяся об оконное стекло.
    Быть может, Джакс недостаточно проворно захлопнул шкатулку. Может быть, он слишком долго провозился с замком. А может быть, ему опять не повезло, как всегда. Но, как бы то ни было, он сумел поймать лишь часть имени луны, а не все имя целиком.
    Поэтому Джакс может удерживать ее некоторое время, но она всякий раз от него ускользает. Она уходит из его разбитого замка и является в наш мир. Но все же часть имени остается у него, и потому ей всякий раз приходится возвращаться.
    * * *
    Геспе обвела нас взглядом и улыбнулась.
    — И вот почему луна все время меняется. В этом-то замке и держит ее Джакс, когда она уходит с нашего неба. Он поймал ее и держит у себя до сих пор. Но счастлив ли он — этого никто, кроме него, не ведает.
    Воцарилось долгое молчание.
    — Вот история так история! — сказал Дедан.
    Геспе потупилась, и, хотя при свете костра сказать наверняка было трудно, я готов был побиться об заклад на пенни, что она покраснела. Это наша-то суровая Геспе, я и подумать не мог, что она умеет краснеть!
    — О, мне потребовалось много времени, чтобы выучить ее наизусть, — сказала она. — Мне ее мама рассказывала, когда я была маленькая. Каждый вечер, одними и теми же словами. Она говорила, что знает ее от своей матери.
    — Ну, значит, тебе придется передать эту историю своим дочерям, — сказал Дедан. — Эта история слишком хороша, чтобы бросить ее валяться у дороги.
    Геспе улыбнулась.
    * * *
    Увы, тот мирный вечер был не более чем затишьем, какое наступает в разгар бури. На следующий же день Геспе сказала что-то, что задело Дедана за живое, и прошло часа два, прежде чем они перестали шипеть друг на друга, точно рассерженные кошки.
    Дедан пытался убедить всех остальных, что нам следует бросить поиски и наняться вместо этого охранниками каравана с расчетом на то, что разбойники нападут на нас. Мартен заметил, что это не более разумно, чем пытаться отыскать медвежий капкан, сунув в него ногу. Мартен был прав, но это не помешало Дедану и следопыту огрызаться друг на друга в течение ближайшей пары дней.
    Еще через пару дней Геспе пошла купаться и внезапно завизжала, как девчонка. Мы кинулись ее спасать, думая, что на нее напали разбойники, а вместо этого нашли только Темпи, который стоял по колено в ручье, совершенно голый. Геспе стояла на берегу, мокрая и полуодетая. Мартен нашел все это ужасно забавным. Геспе думала иначе. Единственное, что помешало Дедану разъяриться и наброситься на Темпи, — это то, что он никак не мог придумать, как наброситься на голого человека, не глядя в его сторону и не дотрагиваясь до него.
    А на следующий день сделалось туманно и сыро. Все приуныли, и поиски стали еще более вялыми.
    А потом пошел дождь.

    ГЛАВА 89
    СВЕТ УХОДИТ

    Последние четыре дня небо было сплошь затянуто тучами, из которых то и дело сыпал дождь. Поначалу мы прятались под деревьями, но вскоре выяснилось, что листва не защищает от дождя, а только удерживает воду, и при любом порыве ветра на нас обрушивался град тяжелых капель, которые часами скапливались в кроне. Таким образом, мы были постоянно мокрые, независимо от того, шел в данный момент дождь или нет.
    Историй после ужина уже никто не рассказывал. Мартен простыл, и по мере того как его состояние ухудшалось, делался все мрачнее и язвительнее. А два дня назад у нас промок хлеб. Может показаться, будто это пустяк, но если вы когда-нибудь пытались поужинать куском размокшего хлеба после того, как целый день бродили под дождем, вы поймете, как это портит настроение.
    Дедан сделался абсолютно неуправляемым. Он при любом удобном случае увиливал от самых простых поручений либо принимался ныть. В последний раз, когда он ходил в городок за припасами, он вместо картошки, масла и тетив для лука купил бутылку дрега. Геспе бросила его в Кроссоне одного, и он приполз в лагерь едва ли не за полночь, воняя перегаром и распевая так громко, что и мертвый бы уши заткнул.
    Я не стал читать ему нотации. Как ни востер я был на язык, он, скорее всего, все равно не стал бы меня слушать. Вместо этого я подождал, пока он задрыхнет, вылил остатки дрега в костер и оставил бутылку воткнутой в угли, чтобы он нашел ее поутру. После этого Дедан перестал отпускать уничижительные замечания на мой счет и погрузился в ледяное молчание. Разумеется, это было большим облегчением, но тем не менее я понимал, что это дурной знак.
    Приняв в расчет нарастающее раздражение, я распорядился, чтобы теперь все искали следы в одиночку. Отчасти я принял такое решение, потому что ходить по мокрой земле след в след — надежный способ нарушить почвенный покров и оставить за собой заметную тропу. Однако, помимо этого, я понимал, что если отправить Дедана вместе с Геспе, то рано или поздно они перегрызутся и поднимут такой хай, что их услышат все разбойники на десять километров в округе.
    * * *
    Я вернулся в лагерь, промокший и несчастный. Как выяснилось, башмаки, что я купил в Северене, не были ничем промазаны и впитывали воду, как губка. По вечерам я их быстро просушивал при помощи костра и аккуратно использованной симпатии. Но стоило мне пройти хотя бы три шага, как башмаки тотчас промокали снова. Так что я, помимо всего прочего, целый день вынужден был таскаться с мокрыми ногами.
    Шел двадцать девятый день нашего пребывания в Эльде, и, поднявшись на холмик, за которым скрывалась наша очередная стоянка, я увидел, что Дедан с Геспе сидят по разные стороны от костра, старательно игнорируя друг друга. Геспе смазывала свой меч. Дедан от нечего делать ковырял землю заостренной палкой.
    Мне и самому было не до разговоров. Надеясь, что они и дальше будут молчать, я, не здороваясь, подошел к огню.
    Огонь потух.
    — Эй, а что у нас с костром?
    Дурацкий вопрос. Что с костром, было и так очевидно. Костер прогорел до мелких угольков и сырого пепла, потому что никто его не поддерживал.
    — Сейчас не моя очередь за дровами идти! — подчеркнуто сказала Геспе.
    Дедан снова ткнул палкой в землю. Я обнаружил у него под глазом наливающийся синяк.
    Больше всего на свете мне сейчас хотелось похлебать чего-нибудь горячего и десять минут посидеть у костра, чтобы просушить ноги. Это не сделало бы меня счастливым, но это позволило бы мне почувствовать себя куда лучше, чем я чувствовал себя весь этот день.
    — По-моему, вы двое даже в кусты сходить не можете без посторонней помощи! — бросил я.
    Дедан зыркнул на меня исподлобья.
    — Это ты к чему?
    — Когда Алверон поручал мне это дело, он дал понять, что отправляет со мной взрослых людей, а не бестолковых школяров!
    — А че она!.. — вскинулся Дедан.
    Я оборвал его на полуслове:
    — Мне плевать, «че она»! Мне плевать, из-за чего вы повздорили! Мне плевать, чем она в тебя кинула! Мне не плевать, что у вас костер погас! Тейлу всевышний, да от ученой собаки и то проку было бы больше!
    На физиономии Дедана застыла знакомая воинственная мина.
    — А может, если бы…
    — Заткнись! — рявкнул я. — Я лучше стану слушать ослиный рев, чем тратить время на твои сказки! Когда я возвращаюсь в лагерь, я рассчитываю найти костер и горячий ужин! Если вам это не по силам — что ж, я пойду в Кроссон и найму там какого-нибудь пятилетнего малыша, чтобы он за вами присматривал!
    Дедан вскочил на ноги. В кронах над нами зашумел ветер, по земле забарабанили тяжелые капли.
    — Слышь, детка, ты напрашиваешься на угощение, которого тебе не переварить!
    Он стиснул кулаки. Я сунул руку в карман и нащупал восковую куклу Дедана, которую изготовил несколько дней тому назад. Под ложечкой у меня засосало от страха и ярости.
    — Вот что, Дедан: попробуй сделать хотя бы шаг в мою сторону, и я нашлю на тебя такие муки, что ты станешь молить меня о смерти!
    Я смотрел ему прямо в глаза.
    — Сейчас ты меня только рассердил. Лучше не пробуй разозлить меня всерьез!
    Он остановился. Я буквально слышал, как он припоминает все когда-либо слышанные истории о Таборлине Великом. Огонь и молнии… Повисло тяжелое молчание. Мы, не мигая, смотрели друг на друга.
    По счастью, тут в лагерь вернулся Темпи, и это разрядило напряжение. Я, чувствуя себя несколько глупо, подошел к потухшему костру, посмотреть, сумею ли я разжечь его заново. Дедан потопал в лес, хорошо, если за дровами. Сейчас мне было уже все равно, что он там принесет, реннел или что другое.
    Темпи сел у потухшего костра. Быть может, не будь я так озабочен, я бы и заметил, что он ведет себя как-то странно. А может, и нет. Настроение адема угадывать трудно, даже такому полуобученному варвару, каким был я.
    Мало-помалу возвращая костер к жизни, я начал жалеть о том, как повел себя. Это было единственное, что помешало мне наорать на Дедана, который приволок охапку мокрого хвороста, швырнул его рядом с еле воскрешенным мною костром и все разворотил.
    Вскоре после того, как я во второй раз заново развел костер, вернулся Мартен. Он сел у костра и протянул руки к огню. Глаза у него потемнели и запали.
    — Тебе не полегчало? — спросил я.
    — Ага, как же!
    В груди у него слышались влажные хрипы, хуже, чем с утра. Мне не нравилось, как он дышит. А вдруг у него воспаление легких? А вдруг начнется лихорадка?
    — Давай я тебе травок заварю, дышать легче станет, — предложил я без особой надежды. До сих пор Мартен неизменно отвергал все мои попытки помочь.
    Он поколебался, потом кивнул. Пока я грел воду, Мартена начал бить кашель, и кашлял он почти минуту. Если дождь сегодня не перестанет, придется нам вернуться в городок и ждать, пока он не оправится. Нельзя допустить, чтобы он свалился с воспалением легких или выдал нас своим кашлем разбойничьим часовым.
    Я протянул ему отвар. Темпи, сидевший у костра, пошевелился.
    — Я сегодня убил двух людей, — сказал он.
    Воцарилось ошеломленное молчание. По земле вокруг нас барабанил дождь. Костер шипел и плевался.
    — Чего? — переспросил я, не поверив своим ушам.
    — На меня напали два люди из-за леса, — спокойно сказал Темпи.
    Я потер затылок.
    — Черт тебя побери, Темпи, что ж ты сразу-то не сказал?
    Он посмотрел мне в глаза и очертил пальцами непонятный кружок.
    — Нелегко убить двух людей, — сказал он.
    — Ты что, ранен? — спросила Геспе.
    Темпи так же невозмутимо посмотрел на нее. Оскорблен. Я неправильно понял его предыдущее замечание. Схватка сама по себе не была трудной. Его тревожила мысль о том, что он убил двоих людей.
    — Мне нужно было время, чтобы собрать мысли. И еще я ждал, когда все будут здесь.
    Я попытался вспомнить жест, обозначающий извинения, но пришлось обойтись печалью.
    — Как это вышло? — спросил я ровным тоном, ощупывая обтрепанные края своего терпения.
    Темпи помолчал, подбирая слова.
    — Я искал след, два люди прыгать из деревьев.
    — Как они выглядели? — спросил Дедан, опередив мой вопрос.
    Снова пауза.
    — Один как ты, руки длиннее, чем мои, сильнее меня, но медленный. Медленнее тебя.
    Дедан нахмурился, словно не мог решить, обидеться или не стоит.
    — Второй был поменьше и пошустрее. Мечи у обоих широкие и массивные. Обоюдоострые. Вот такой длины, — он раздвинул руки где-то на метр.
    Я подумал, что это описание куда больше говорит о самом Темпи, чем о тех, с кем он сражался.
    — Где это было? Давно?
    Он указал в том направлении, где мы искали.
    — Примерно километр. Меньше часа.
    — Как ты думаешь, они нарочно поджидали тебя?
    — Когда я там проходил, их не было! — поспешно сказал Мартен. Он раскашлялся влажным, хриплым кашлем и выплюнул на землю плотный комок мокроты. — Если они его и ждали, они не могли просидеть там долго.
    Темпи выразительно пожал плечами.
    — А доспехи у них какие были? — спросил Дедан.
    Темпи помолчал, потом наклонился и ткнул пальцем в мой сапог.
    — Это?
    — Кожа? — предположил я.
    Он кивнул.
    — Кожа. Твердая, с металлом.
    Дедан немного расслабился.
    — Ну, хоть что-то!
    Он призадумался, потом сердито взглянул на Геспе.
    — Чего? Чего ты на меня так посмотрела?
    — Я и не думала на тебя смотреть, — ответила Геспе ледяным тоном.
    — Нет, ты посмотрела! И еще глаза закатила.
    Он перевел взгляд на Мартена.
    — Вот ты же видел, как она сейчас глаза закатила, верно?
    — Молчать! — рявкнул я на обоих. Как ни странно, все притихли. Я прижал ладони к глазам и наконец-то поразмыслил спокойно, никем не прерываемый.
    — Мартен, сколько у нас еще времени до тех пор, как стемнеет?
    Мартен посмотрел в небо, серое как шифер.
    — Еще часа полтора будет как сейчас, — прохрипел он. — Достаточно светло, чтобы идти по следу. И потом, наверно, с четверть часа сумерек. При такой облачности быстро стемнеет.
    — Ты не против еще немного побегать? — спросил я.
    Мартен неожиданно улыбнулся.
    — Если получится отыскать этих ублюдков сегодня, лучше сделать это сегодня. Я и так уже из-за них находился по этому забытому Богом лесу.
    Я кивнул и достал из нашего жалкого костерка щепотку сырого пепла. Задумчиво растер пепел в пальцах, высыпал его на тряпочку и сунул тряпочку под плащ. Конечно, так себе грелка, но все же лучше, чем ничего.
    — Ладно, — сказал я. — Темпи отведет нас туда, где лежат трупы, и мы попробуем отыскать следы, ведущие в их лагерь.
    Я встал.
    — Эй! — воскликнул Дедан, протянув руки. — А мы?
    — А вы с Геспе останетесь здесь охранять лагерь.
    Я вовремя прикусил язык, чтобы не добавить: «И смотрите, чтобы костер не погас снова!»
    — Чего это? Пошли все вместе. Нынче же вечером с ними и разберемся!
    Он встал.
    — А если их там дюжина? — поинтересовался я своим лучшим уничижительным тоном.
    Он замялся, но не отступился.
    — Зато мы сможем застигнуть их врасплох!
    — Если мы будем ломиться туда впятером, никого мы врасплох не застигнем! — с жаром возразил я.
    — А чего тогда ты-то попрешься? — осведомился Дедан. — Могли бы пойти только Темпи с Мартеном!
    — Я попрусь, потому что мне нужно лично выяснить, с чем мы имеем дело. И именно мне придется разрабатывать план, который позволит нам выжить!
    — А чего это вообще такой желторотик, как ты, будет разрабатывать план?
    — Свет уходит! — устало заметил Мартен.
    — Слава Тейлу, наконец-то я слышу голос разума! — я посмотрел на Дедана. — Мы уходим. Вы остаетесь. Это приказ.
    — Прика-аз? — переспросил Дедан, угрюмо и недоверчиво.
    Мы еще раз грозно переглянулись, а потом я повернулся и нырнул в лес следом за Темпи. В небе рокотал гром. Над лесом пронесся ветер, разгоняя бесконечную унылую морось. Вместо нее полил настоящий ливень.

    ГЛАВА 90
    ДОСТОИН ПЕСНИ

    Темпи приподнял сосновые лапы, которыми были завалены два трупа. Оба были аккуратно уложены на спину и выглядели так, будто просто спали. Я опустился на колени рядом с тем, что побольше, но прежде, чем я успел как следует вглядеться, на плечо мне легла рука. Я обернулся — Темпи покачал головой.
    — Что такое? — спросил я. У нас оставалось меньше часа светлого времени. Отыскать разбойничий лагерь и не попасться им в лапы и без того будет нелегко. А делать это ночью, в грозу, — сущий кошмар.
    — Не надо, — сказал он. Твердо. Серьезно. — Тревожить мертвых — это не летани.
    — Но мне же надо знать, кто наши враги. Я могу узнать от них что-нибудь такое, что нам поможет.
    Он поджал губы, жестом показал неодобрение.
    — Магия?
    Я покачал головой.
    — Я только посмотрю.
    Показал на глаза, потом постучал себя по виску.
    — И подумаю.
    Темпи кивнул. Но, когда я снова обернулся к трупам, он опять положил руку мне на плечо.
    — Надо спрашивать. Это мои мертвые.
    — Ты же уже согласился! — возразил я.
    — Все равно, спрашивать — правильно.
    Я перевел дух.
    — Темпи, можно мне посмотреть на твоих мертвых?
    Он торжественно кивнул.
    Я посмотрел на Мартена — тот спрятался под соседним деревом и внимательно изучал свою тетиву.
    — Ты не посмотришь, сумеешь ли отыскать их следы?
    Мартен кивнул и оторвался от ствола.
    — Я бы начал с той стороны, — добавил я, указывая на юг, между двух холмов.
    — Не учи ученого! — буркнул Мартен и побрел прочь, вскинув на плечо свой лук.
    Темпи отошел на пару шагов, и я снова занялся трупами. Один был на самом деле куда крупнее Дедана, прямо бык, а не человек. Оба были старше, чем я думал, и на руках у них были мозоли, говорящие о том, что они много лет подряд имели дело с оружием. Нет, это тебе не беглые батраки с фермы. То были настоящие ветераны.
    — Я нашел их след, — сказал Мартен, застав меня врасплох. Я не услышал его шагов за монотонным шумом дождя. — След ясный, как божий день. По нему и пьяный поп прошел бы.
    В небе сверкнула молния, прогремел гром. Ливень хлынул с новой силой. Я нахмурился и плотнее закутался в промокший до нитки плащ лудильщика.
    Мартен задрал голову, подставив лицо дождю.
    — Наконец-то нам хоть какая-то польза от этой погоды! — сказал он. — Чем сильнее льет, тем легче нам будет подкрасться к лагерю и уйти незамеченными.
    Он вытер руки о мокрую насквозь рубашку и пожал плечами.
    — К тому же промокнуть сильнее, чем теперь, мы все равно не можем — сильнее некуда.
    — Тоже верно, — сказал я и встал.
    Темпи накрыл трупы ветками, и Мартен повел нас на юг.
    * * *
    Мартен опустился на колени, чтобы что-то разглядеть, и я воспользовался случаем, чтобы его нагнать.
    — Нас преследуют, — сказал я, не давая себе труда понизить голос. Они были минимум в двадцати метрах позади, а дождь шумел в ветвях, как прибой, набегающий на берег.
    Он кивнул и сделал вид, что показывает мне что-то на земле.
    — Я думал, ты их не заметил.
    Я улыбнулся и стер воду с лица мокрой ладонью.
    — Ну, ты же не единственный зрячий среди нас! Как ты думаешь, сколько их?
    — Двое, может быть, трое.
    К нам подошел Темпи.
    — Двое, — уверенно сообщил он.
    — Я видел только одного, — признался я. — А далеко ли их лагерь?
    — Понятия не имею. Возможно, за соседним холмом. А возможно, до него еще несколько километров. Других следов, кроме этих двух, пока не видно, и запаха дыма я не чувствую.
    Он выпрямился и пошел дальше по следу, не оглядываясь назад.
    Я отвел нависшую ветку, пока Темпи проходил мимо, и заметил позади нас движение, явно не имеющее отношения ни к ветру, ни к дождю.
    — Давайте перевалим за холм и устроим им сюрприз!
    — По-моему, это самое разумное, — согласился Мартен.
    Сделав нам знак подождать, Мартен пригнулся и подобрался к макушке небольшого холмика. Я с трудом подавил желание оглянуться. Мартен выглянул за гребень холма и принялся осматриваться.
    Поблизости полыхнула молния. Гром ударил, как в грудь кулаком. Я вздрогнул. Темпи не шелохнулся.
    — Словно как я дома, — сказал он, еле заметно улыбаясь. Он даже не пытался смахнуть воду с лица.
    Мартен махнул рукой, и мы стали подниматься на холм. Скрывшись из вида своих преследователей, я быстро огляделся.
    — Идем по следу вон до той кривой ели, а потом возвращаемся назад, — указал я. — Темпи спрячется здесь. Мартен вон за тем поваленным стволом. А я за этим камнем. Мартен нападает первым. Смотри по ситуации, но я бы на твоем месте пропустил их до того треснутого пня. Постарайтесь одного захватить живым, но главное, чтобы никто из них не ушел и не поднял шуму.
    — А ты что будешь делать? — спросил Мартен, пока мы прокладывали свежий след до кривой ели.
    — Постараюсь не путаться под ногами. Вы с Темпи для такой работы приспособлены лучше, чем я. Но у меня тоже есть в запасе пара уловок, если до этого дойдет.
    Мы подошли к дереву.
    — Готовы?
    Мартен, похоже, был слегка ошарашен тем, что я так раскомандовался, но оба кивнули и разбежались по местам.
    Я заложил петлю и спрятался за большим валуном. С этой выгодной позиции мне были отлично видны грязные отпечатки наших ног поверх тех следов, по которым мы шли. Чуть дальше Темпи укрылся за массивным узловатым стволом дуба. Справа от него Мартен наложил стрелу, оттянул тетиву до плеча и застыл, точно статуя.
    Я приготовил тряпицу со следами пепла и тонкую полоску железа. У меня сосало под ложечкой при мысли о том, зачем нас сюда отправили: охотиться на людей и убивать их. Да, конечно, они изгои и убийцы, но все равно же люди! Я стал дышать глубже и постарался расслабиться.
    Поверхность камня, к которой я припал щекой, была холодная и корявая. Я напрягал слух, но не мог ничего расслышать за ровным шумом дождя. Я с трудом сдерживал желание высунуться подальше, чтобы лучше видеть. Снова вспыхнула молния, я принялся считать секунды до грома, и тут в поле моего зрения появились две фигуры.
    В груди у меня полыхнул пожар.
    — Давай, Мартен, стреляй! — сказал я вслух.
    Дедан стремительно развернулся и к тому времени, как я вышел из-за валуна, уже стоял ко мне лицом, выхватив меч. Геспе была сдержанней: она всего лишь до половины вытянула меч из ножен.
    Я подошел к Дедану шагов на шесть. Над головой у нас прогремел гром — в тот самый миг, как я перехватил его взгляд. Он смотрел вызывающе, а я не пытался скрывать своего гнева. После долгой, мучительной паузы он отвернулся, сделав вид, что ему надо протереть глаза.
    — Спрячь! — кивнул я на меч. Дедан поколебался секунду и повиновался. Только тогда я убрал в складки плаща свой нож, который сжимал в руке. — Будь на нашем месте разбойники, вы уже были бы мертвы.
    Я обвел их взглядом.
    — Возвращайтесь в лагерь.
    Лицо Дедана исказилось злобой.
    — Меня достало, что ты говоришь со мной словно с мальчишкой!
    Он ткнул в меня пальцем.
    — Я на свете-то подольше твоего живу! Я тоже не дурак!
    Я прикусил язык — мне пришло на ум сразу несколько резких ответов, но все они только ухудшили бы дело.
    — Мне некогда с тобой спорить. Свет уходит, вы подвергаете нас опасности. Возвращайтесь в лагерь.
    — С этим надо покончить сегодня же! — сказал Дедан. — Мы уже уложили двоих, там осталось самое большее пятеро или шестеро. В темноте, в разгар грозы, мы застанем их врасплох. Бац-хряц — и все. Завтра мы уже обедаем в Кроссоне.
    — А если их там дюжина? А если их два десятка? А если они окопались на каком-нибудь хуторе? А если они отыщут наш лагерь, пока там никого нет? Там все наши припасы, вся еда и моя лютня! — и все это пропадет, а когда мы вернемся, нас будет ждать засада. И все это — только потому, что вам не сидится на месте!
    Лицо Дедана угрожающе побагровело, и я отвернулся.
    — Возвращайтесь в лагерь. Вечером поговорим.
    — Нет уж, черт побери! Я иду с вами, и ни черта ты мне не сделаешь!
    Я скрипнул зубами. Хуже всего то, что это была правда. Я действительно ничего не мог сделать, чтобы заставить его подчиняться приказам. Единственное, что я мог, — это воздействовать на него с помощью восковой куклы, которую я заготовил заранее. А я понимал, что это будет худший выход из всех возможных. Мало того что после этого Дедан станет моим заклятым врагом — это наверняка настроит против меня и Геспе с Мартеном.
    Я посмотрел на Геспе.
    — Почему вы здесь?
    Она бросила взгляд на Дедана.
    — Он собирался идти один. Я решила, что нам лучше оставаться вместе. И мы все продумали. Лагеря никто не найдет. Мы перед уходом попрятали все вещи и потушили костер.
    Я тяжко вздохнул и сунул в карман плаща бесполезную тряпицу с пеплом. Ну да, разумеется…
    — Но я с ним согласна, — сказала она. — Надо попытаться закончить дело сегодня.
    Я взглянул на Мартена.
    Он посмотрел на меня виновато.
    — Не стану врать: мне тоже хочется покончить с этим как можно быстрее, — сказал он, потом торопливо добавил: — Если только получится сделать это как следует.
    Мартен добавил бы что-то еще, но тут у него перехватило горло, и он закашлялся.
    Я посмотрел на Темпи. Темпи смотрел на меня.
    Хуже всего то, что в глубине души я был согласен с Деданом. Я хотел с этим покончить. Я мечтал о теплой постели и нормальном ужине. Мне хотелось увести Мартена туда, где сухо. Мне хотелось вернуться в Северен и упиваться благодарностью Алверона. Хотелось разыскать Денну, извиниться и объяснить, почему я уехал, не сказав ни слова.
    Надо быть глупцом, чтобы плыть против течения.
    — Ну, хорошо.
    Я посмотрел на Дедана.
    — Если кто-то из твоих друзей при этом погибнет, виноват будешь ты.
    Я видел, как в его глазах мелькнула неуверенность, мелькнула — и исчезла. Дедан стиснул зубы. Он наговорил слишком много, и теперь гордость не позволяла ему отступить.
    Я указал на него пальцем.
    — Но впредь каждый из вас делает то, что говорю я. Я готов выслушать ваши предложения, но командовать буду я.
    Я окинул взглядом свой отряд. Мартен с Темпи кивнули сразу, Геспе всего лишь секунду спустя. Дедан медленно наклонил голову.
    Я посмотрел на него.
    — Поклянись!
    Глаза у него сузились.
    — Если ты устроишь еще один подобный сюрприз, когда мы их атакуем, ты можешь погубить нас всех. Я тебе не доверяю. Я лучше все брошу и уйду, чем идти в бой с человеком, на которого я не могу положиться.
    Снова воцарилось напряженное молчание, но прежде, чем пауза затянулась, вмешался Мартен:
    — Брось, Дан! У парня голова-то варит. Эту засаду он спланировал секунды за четыре.
    Он перешел на шутливый тон:
    — К тому же он далеко не так плох, как этот ублюдок Бренве, а за те пляски на дроте нам платили куда хуже, чем теперь!
    Дедан чуть заметно улыбнулся.
    — Ну да, пожалуй, ты прав. Главное, чтоб сегодня все закончилось.
    Я ни на миг не сомневался, что Дедан все равно сделает, как захочет, если сочтет нужным.
    — Дай клятву, что будешь выполнять мои приказы!
    Он пожал плечами и отвел взгляд.
    — Ну ладно, клянусь!
    Нет, этого мало.
    — Именем своим поклянись!
    Он стер с лица дождевые капли и непонимающе уставился на меня.
    — Чего?
    Я посмотрел ему в глаза и торжественно начал:
    — Дедан, будешь ли ты сегодня вечером выполнять все, что я скажу, не задавая вопросов и не мешкая? Дедан, клянешься ли ты в этом своим именем?
    Он немного помялся, потом расправил плечи.
    — Да, я клянусь в этом своим именем!
    Я подступил к нему ближе и шепнул: «Дедан». Одновременно с этим я передал восковой кукле, которую держал в кармане, слабую вспышку жара. Этого было мало, чтобы причинить хоть какой-то вред, однако достаточно, чтобы Дедан почувствовал воздействие всего на миг.
    Я увидел, как его глаза расширились, и улыбнулся ему улыбкой, достойной Таборлина Великого. Улыбка вышла таинственной, широкой, уверенной и более чем самодовольной. Эта улыбка сама по себе стоила целой истории.
    — Теперь у меня есть твое имя, — негромко произнес я. — Я имею власть над тобой.
    Какое у него стало лицо! Это искупило все его брюзжание. Я отступил на шаг, и улыбка исчезла, стремительно, как молния. Легко, как сброшенная маска. Пусть теперь гадает, какое из моих лиц истинное: зеленого юнца или мелькнувшего из-под него Таборлина?
    Я отвернулся, не давая ему времени опомниться.
    — Мартен пойдет вперед, на разведку. Мы с Темпи — следом за ним пять минут спустя. Это даст ему время выследить их часовых и вернуться, чтобы предупредить нас. А вы пойдете за нами еще через десять минут.
    Я пристально взглянул на Дедана и показал ему две руки с растопыренными пальцами.
    — Ровно через десять минут! Так будет дольше. Но зато безопаснее. Вопросы есть?
    Никто ничего не сказал.
    — Отлично. Мартен, сейчас твой выход. Если что-то пойдет не так, возвращайся.
    — Вернусь, куда ж деваться, — сказал он и вскоре исчез из виду, затерявшись в размытой зелено-бурой пелене листвы, коры, камней и дождя.
    * * *
    Дождь все лил и лил. К тому времени, как мы с Темпи двинулись по следу, перебегая от укрытия к укрытию, начало смеркаться. Что ж, по крайней мере, можно было не опасаться наделать шуму: в небе то и дело грохотал гром.
    Мартен без предупреждения вынырнул из кустов и отозвал нас к наклоненному клену, под которым было относительно сухо.
    — Лагерь поблизости, — сказал он. — Там везде следы, и я видел свет их костра.
    — Сколько их там?
    Мартен покачал головой.
    — Я так близко не подходил. Как увидел другие следы, так сразу и вернулся. Боялся, что вы собьетесь со следа и заблудитесь.
    — Далеко отсюда?
    — Минута осторожной ходьбы. Отсветы костра и отсюда видны, но сам лагерь за холмом.
    Я обвел взглядом лица товарищей, освещенные тускнеющим светом. Оба они, похоже, нисколько не нервничали. Они-то были готовы к такой работе, приучены к ней. Мартен — следопыт и лучник. Темпи владеет легендарным искусством адемов.
    Я бы, наверно, тоже чувствовал себя спокойно, если бы у меня была возможность заранее подготовить план, какую-нибудь симпатическую уловку, которая склонила бы чашу весов в нашу пользу. Но Дедан лишил меня такой возможности, настояв на том, чтобы мы атаковали разбойников сегодня же. У меня не было ничего, даже скверной связи с далеким костром.
    Я запретил себе думать об этом, пока не ударился в панику.
    — Ну что ж, идем, — сказал я, довольный ровным тоном своего голоса.
    Мы крались вперед. Небо постепенно лишалось последних проблесков света. В серых сумерках Мартена с Темпи было почти не видно, это меня обнадеживало. Если уж я их вблизи почти не вижу, часовые издали и подавно не углядят.
    Вскоре я увидел отблески костра, которые озаряли снизу сучья на вершинах деревьев. Пригнувшись, я крался следом за Мартеном и Темпи вверх по крутому склону, скользкому от дождя. Мне померещилось, что впереди что-то шевельнулось.
    А потом сверкнула молния. В наступившей темноте она почти ослепила меня, но прежде я успел увидеть глинистый склон, залитый ярко-белым светом.
    На гребне холма стоял высокий человек с натянутым луком. В паре метров выше меня пригнулся Темпи, который так и застыл, осторожно делая шаг. Еще выше стоял Мартен. Старый следопыт припал на одно колено и тоже натянул лук. Все это я увидел при свете молнии в одно мгновение, а потом ослеп. В следующий миг грянул гром, и я еще и оглох. Я рухнул наземь и покатился вниз. Мокрые листья и грязь липли к лицу.
    Открыв глаза, я ничего не увидел, кроме голубых призраков молнии, пляшущих перед глазами. Все было тихо. Если часовой и успел поднять крик, его заглушил раскат грома. Я полежал неподвижно, пока глаза не привыкли к темноте. Потом, затаив дыхание, принялся искать Темпи. Он стоял на холме, метрах в пяти надо мной, преклонив колени над темной фигурой. Часовой…
    Я подошел к нему, пробираясь сквозь мокрый папоротник и грязные листья. Над нами снова сверкнула молния, на этот раз не так ярко, и я увидел, что из груди часового торчит наискосок древко Мартеновой стрелы. Оперение оборвалось и трепетало на ветру крохотным мокрым флажком.
    — Убит, — сказал Темпи, когда мы с Мартеном подошли достаточно близко, чтобы его услышать.
    Я ему не поверил. Даже глубокая рана в груди человека так быстро убить не может. Но, подойдя ближе, я увидел, куда вошла стрела. Она попала точно в сердце. Я с изумлением посмотрел на Мартена.
    — Вот это выстрел! Он и впрямь достоин песни! — вполголоса сказал я.
    Мартен только рукой махнул.
    — Повезло!
    Он перевел взгляд на вершину холма в паре метров над нами.
    — Будем надеяться, что у меня еще остались стрелы, — сказал он и полез наверх.
    Взбираясь следом за ним, я мельком заметил, что Темпи по-прежнему стоит на коленях над убитым. Он наклонился к нему вплотную, словно шептал что-то на ухо трупу.
    А потом я увидел лагерь, и невнятные мысли о странных обычаях адемов вылетели у меня из головы.

    ГЛАВА 91
    ПЛАМЯ, ГРОМ, СЛОМАННОЕ ДЕРЕВО

    Холм, на который мы взобрались, выгибался широким полукругом, полумесяцем обнимая разбойничий лагерь. Таким образом, лагерь находился как бы на дне просторной неглубокой чаши. С места, где мы находились, мне было видно, что вдоль открытого края чаши вьется ручей.
    В центре чаши подобно колонне вздымался ствол громадного дуба, укрывающего лагерь своими развесистыми ветвями. По обе стороны от ствола угрюмо горели два костра. Если бы не дождь, они полыхали бы ярко, как праздничные костры в деревне. А так они едва давали достаточно света, чтобы разглядеть лагерь.
    И это была не какая-нибудь временная стоянка, а настоящий военный лагерь. Там стояли шесть армейских палаток, коротких и приземистых, предназначенных в основном для сна и хранения вещей. Седьмая же палатка представляла собой почти что шатер, прямоугольный, достаточно просторный, чтобы несколько мужчин могли стоять внутри, вытянувшись во весь рост.
    У костров, на импровизированных скамейках, сидели, плотно сбившись в кучу, шестеро людей. Все они кутались в плащи, спасаясь от дождя, и у всех был жесткий взгляд и усталые лица опытных солдат.
    Я нырнул обратно за гребень холма и с изумлением обнаружил, что совершенно не испытываю страха. Обернувшись к Мартену, я увидел, что глаза у него слегка безумные.
    — Как ты думаешь, сколько их там? — спросил я.
    Он задумчиво поморгал.
    — Минимум двое на палатку. Если их главарь живет в большой палатке один, значит, всего тринадцать, и трех мы уже убили. Значит, десять. Десять — это минимум.
    Он нервно облизнул губы.
    — Но в такой палатке можно жить и по четверо, а в большой, кроме главаря, могут улечься еще пятеро. Тогда получается тридцать — минус три.
    — Стало быть, в лучшем случае их двое на одного, — сказал я. — И как тебе это нравится?
    Он бросил взгляд на гребень холма, потом снова посмотрел на меня.
    — Двое на одного — это еще ничего. Мы застанем их врасплох, и позиция у нас удобная.
    Он умолк и закашлялся, зажимая рот рукавом, потом сплюнул.
    — Но их там, внизу, человек двадцать. Нутром чую.
    — Дедана убедить сумеешь?
    Мартен кивнул.
    — Мне он поверит. Он и вполовину не такой осел, каким кажется большую часть времени.
    — Хорошо…
    Я ненадолго задумался. События развивались куда быстрее, чем я об этом рассказываю. Так что, несмотря на все, что произошло, Дедан и Геспе должны были подойти не раньше, чем минут через пять-шесть.
    — Ступай скажи им возвращаться назад, — приказал я Мартену. — А потом приходи сюда, за нами с Темпи.
    Мартен неуверенно посмотрел на меня.
    — Ты точно не хочешь уйти прямо сейчас? Мы же не знаем, когда они сменяют стражу.
    — Со мной останется Темпи. К тому же тебе на это потребуется всего пара минут. А я хочу попробовать получше их пересчитать.
    Мартен торопливо удалился, а мы с Темпи снова выбрались на гребень холма. Через некоторое время он подвинулся ближе, прижавшись левым боком к моему правому боку.
    Тут я обратил внимание на то, чего не заметил прежде. По всему лагерю были вкопаны внушительные деревянные столбы, как для забора.
    — Столбы? — спросил я у Темпи и воткнул палец в землю, чтобы показать, что я имею в виду.
    Он кивнул, показывая, что понял, и пожал плечами.
    Может, коновязи, может, они на них одежду сушат. Я выкинул это из головы — у нас были более важные дела.
    — Как ты думаешь, что нам делать?
    Темпи долго молчал.
    — Убить несколько. Уйти. Ждать. Другие приходить. Мы…
    Он сделал характерную паузу — ему снова не хватало нужного слова.
    — Прыгать за деревьями?
    — Застанем их врасплох.
    Он кивнуть.
    — Застанем врасплох. Ждать. Охота отдыхать. Сказать маэру.
    Я кивнул. Отнюдь не стремительная победа, на которую мы надеялись, но это было единственное разумное решение при таком количестве противников. Когда вернется Мартен, мы втроем нанесем им первый удар. На нашей стороне будет преимущество внезапности, Мартен, пожалуй, сумеет подстрелить из лука троих-четверых, прежде чем нам придется обратиться в бегство. Вряд ли он сумеет убить наповал их всех, но даже раненые представляют для нас меньшую угрозу.
    — А другие пути есть?
    Долгая пауза.
    — Все другие пути — не летани, — ответил он.
    Я успел увидеть достаточно и осторожно соскользнул на пару метров вниз по склону, так чтобы меня не было видно. Меня передернуло от холода: дождь все лил и лил. Мне сделалось холоднее, чем пару минут назад, и я начал тревожиться, не подхватил ли я простуду, как Мартен. Только этого сейчас не хватало.
    Я увидел приближающегося Мартена и собирался уже изложить наш план, когда увидел, что лицо у него перепуганное.
    — Я не могу их найти! — отчаянно зашептал он. — Я вернулся по следам туда, где они должны были быть. Но их там нет! То ли они по своей воле отправились обратно — но этого они бы не сделали, — то ли они пошли следом за нами и в темноте взяли не тот след.
    Я ощутил холод, не имеющий никакого отношения к продолжающемуся ливню.
    — А по следам ты их найти не можешь?
    — Кабы мог, уже бы нашел! Но в темноте все следы выглядят одинаково. Что же делать-то, а?
    Он стиснул мою руку. Я по глазам видел, что он близок к панике.
    — Они же осторожничать не станут! Они-то думают, что мы тут уже все разведали заранее. Что же нам делать?!
    Я сунул руку в карман, где лежало изображение Дедана.
    — Я могу их найти.
    Но не успел я сделать и шагу, как на восточном конце лагеря поднялся шум. Секунду спустя раздались яростные вопли и многоэтажная брань.
    — Это Дедан? — спросил я.
    Мартен кивнул. За холмом слышалась суета. Мы настолько торопливо, насколько позволяла осторожность, выползли на гребень холма и посмотрели вниз.
    Из приземистых палаток, точно шершни из гнезда, хлынули наружу люди. Теперь их было не меньше дюжины, и четверо из них — с натянутыми луками. Откуда ни возьмись, появились длинные дощатые щиты, которые поспешно прислоняли к столбам, возводя примитивные стены высотой метра в полтора. В несколько секунд уязвимый, открытый со всех сторон лагерь превратился в настоящую крепость. Я насчитал минимум шестнадцать человек, но теперь отдельные части лагеря были полностью скрыты от глаз. К тому же сделалось темнее: импровизированные стены загородили от нас костры и отбрасывали вовне густые тени.
    Мартен бранился не переставая, и я его понимал: от его лука теперь было мало толку. Он все же стремительно наложил стрелу на тетиву и уже хотел было выстрелить, но я удержал его руку.
    — Постой.
    Он нахмурился, потом кивнул, понимая, что на каждый его выстрел в ответ прилетит полдюжины стрел. И от Темпи теперь тоже толку было мало. Его утыкают стрелами задолго до того, как он подберется к лагерю.
    Единственным светлым моментом было то, что в нашу сторону никто не глядел. Все внимание было обращено на восток, откуда донесся крик часового и брань Дедана. Мы втроем могли бы уйти прежде, чем нас обнаружат, но это означало бросить на произвол судьбы Дедана и Геспе.
    В такой момент искусный арканист мог бы склонить чашу весов и если не обеспечить нам преимущество, то, по крайней мере, позволить всем бежать. Но у меня не было ни огня, ни связи. Я был достаточно искусен, чтобы обойтись без того или другого, но, не имея ни того, ни этого, был практически беспомощен.
    Дождь припустил еще сильнее. Рокотал гром. Разбойники скоро сообразят, что там всего лишь двое, ринутся за пределы лагеря и прикончат наших товарищей. Это был всего лишь вопрос времени. А если мы трое привлечем их внимание, с нами все равно расправятся…
    Раздался негромкий слаженный гул, и в сторону восточного гребня холма устремился залп стрел. Мартен перестал браниться и затаил дыхание. Он посмотрел на меня.
    — Что же делать-то, а? — настойчиво повторил он. Из лагеря что-то крикнули, и, когда ответа не последовало, в сторону восточного гребня устремился новый залп: лучники пристреливались.
    — Что же делать-то, а? — повторил Мартен. — А вдруг их уже ранили?
    «А вдруг их уже убили?» Я зажмурился и соскользнул ниже по склону, пытаясь выиграть несколько секунд, чтобы как следует поразмыслить. Нога уперлась во что-то мягкое и тяжелое. Убитый часовой. Мне пришла в голову мрачная идея. Я перевел дух и погрузился в «каменное сердце». Глубоко погрузился. Глубже, чем когда бы то ни было. Все страхи ушли, я больше не испытывал колебаний.
    Я ухватил тело за запястье и поволок его к вершине холма. Мужик был тяжелый, но я этого почти не замечал.
    — Мартен, можно воспользоваться твоим мертвым? — машинально спросил я. Я произнес это приятным баритоном, самым ровным тоном, какой я слышал в своей жизни.
    Не дожидаясь ответа, я выглянул из-за холма и посмотрел на лагерь. Я увидел, как один из разбойников за стеной натягивает лук для нового выстрела. Я обнажил свой длинный и узкий нож доброй рамстонской стали и мысленно сосредоточился на образе лучника. Стиснул зубы и ударил мертвого часового ножом в почку. Нож вошел в тело медленно, как будто я тыкал не плоть, а тяжелую глину.
    Раздавшийся вопль перекрыл раскат грома. Человек рухнул наземь, лук вылетел у него из рук. Другой наемник наклонился, чтобы посмотреть на товарища. Я переключил фокус и пырнул часового в другую почку, на этот раз обеими руками. Раздался второй вопль, еще пронзительнее первого. «Не столько вопль, сколько предсмертный вой», — отстраненно подумал я.
    — Не стреляй пока, — спокойно предупредил я Мартена, не отводя глаз от лагеря. — Они еще не знают, где мы.
    Я вытащил нож, переключил фокус и хладнокровно вонзил его часовому в глаз. Один из людей за деревянной стеной вскинулся, зажимая лицо руками, из-под пальцев хлестала кровь. Двое его товарищей вскочили, пытаясь утащить его обратно за щиты. Я взмахнул ножом, и один из них рухнул наземь, вскидывая руки к окровавленному лицу.
    — Боже милосердный! — ахнул Мартен. — Боже мой, Боже мой!
    Я приставил нож к горлу часового и окинул лагерь взглядом. Они быстро теряли боеспособность: их охватывала паника. Один из раненых продолжал визжать, тонко и пронзительно, его было слышно даже сквозь раскаты грома.
    Я увидел, как один из лучников пристальным взглядом обшаривает гребень холма. Я провел ножом по горлу часового — ничего не произошло. Потом вид у лучника сделался озадаченный, он потрогал свое горло. Глаза у него расширились, он заорал. Он бросил свой лук и метнулся на противоположную сторону лагеря, потом обратно, явно пытаясь бежать, но не зная куда.
    Однако потом он взял себя в руки и принялся упорно всматриваться в гребень холма вокруг всего лагеря. Падать он не собирался. Я нахмурился, упер нож в горло убитого часового и что было сил налег на него. Руки у меня тряслись, однако же нож вошел в тело, только медленно, как будто я пытался разрезать глыбу льда. Лучник обеими руками ухватился за шею, по рукам заструилась кровь. Он зашатался, споткнулся и рухнул в один из костров. Он бешено заметался, разбрасывая горящие угли, что только усилило всеобщее смятение.
    Я прикидывал, куда нанести следующий удар, когда сверкнула молния, ярко озарившая труп. Струи дождя смешались со струями крови, кровь была повсюду. Руки у меня потемнели от крови.
    Не желая калечить ему руки, я перевалил тело на живот и принялся стаскивать с него сапоги. Потом снова переключил фокус и принялся резать толстые связки под лодыжками и под коленом. Это искалечило еще двоих человек. Однако нож двигался все медленнее, и руки у меня ныли от напряжения. Труп представлял собой превосходную связь, но единственный источник энергии, который имелся в моем распоряжении, были мои собственные силы. В таких условиях я чувствовал себя, словно режу ножом дерево, а не плоть.
    Прошло никак не более двух минут с тех пор, как в лагере поднялась тревога. Я выплюнул воду и позволил своим трясущимся рукам и изможденному разуму немного отдохнуть. Я смотрел на разбойничий лагерь, наблюдая, как нарастают смятение и паника.
    Из большой палатки у подножия дуба выбрался еще один человек. Он был одет иначе, чем остальные: на нем была блестящая кольчуга, доходившая почти до колен, и кольчужный капюшон на голове. Он выступил в этот хаос с элегантным бесстрашием, с первого взгляда оценив обстановку. Он принялся отдавать приказы — какие именно, мне было не слышно за шумом дождя и раскатами грома. Его люди успокоились, разошлись по местам, снова взялись за мечи и луки.
    Я смотрел, как он шагает по лагерю, и что-то мне это напоминало, а что — непонятно. Он стоял на виду, не трудясь прятаться за спасительными щитами. Он взмахнул рукой, отдавая приказ, и что-то в этом движении показалось мне ужасно знакомым.
    — Квоут! — прошипел Мартен. Я обернулся и увидел, что следопыт натянул лук до самого уха. — Я могу подстрелить главаря!
    — Давай!
    Пропела тетива, и стрела вонзилась главарю в ногу выше колена, пронзила кольчугу, ногу и вышла сквозь кольчугу с другой стороны. Краем глаза я видел, как Мартен плавным движением достал вторую стрелу и наложил ее на тетиву, но не успел он выстрелить, как главарь наклонился. Нет, не согнулся пополам от боли. Просто наклонил голову, чтобы поглядеть на стрелу, что пронзила ему ногу.
    Полюбовавшись на нее с секунду, он зажал стрелу в кулаке и обломил оперенный конец древка. Потом протянул руку назад и вытянул стрелу из ноги. Я застыл: он посмотрел прямо на нас и указал в нашу сторону рукой с зажатым в ней обломком стрелы. Отдал короткий приказ, кинул стрелу в костер и непринужденной походкой отправился на другой конец лагеря.
    — Тейлу великий, осени меня крылами своими! — забормотал Мартен, уронив руку, державшую тетиву. — Оборони меня от демонов и тварей, что бродят в ночи!
    И только «каменное сердце», в котором я пребывал, помешало мне отреагировать подобным же образом. Я снова посмотрел на лагерь — как раз вовремя, чтобы увидеть несколько ощетинившихся луков, направленных в нашу сторону. Я пригнулся и пнул очумевшего следопыта, сбив его с ног в тот момент, когда стрелы прогудели у нас над головой. Мартен упал, стрелы из его колчана рассыпались по грязному склону.
    — Темпи! — окликнул я.
    — Здесь, — откликнулся он слева. — Аэш. Нет стрела.
    Над головой снова пропели стрелы, несколько из них вонзились в деревья. Скоро лучники пристреляются и начнут стрелять навесом, так что стрелы посыплются нам на головы. Мне в голову пришла мысль — спокойно, точно пузырь, всплывший на поверхность пруда.
    — Темпи, принеси мне лук этого человека.
    — Йа.
    Я слышал, что Мартен что-то бормочет, тихо, упорно и невнятно. Поначалу я думал было, что его подстрелили, потом понял, что он молится.
    — Оборони меня, Тейлу, от железа и гнева! — бубнил он. — Храни меня, Тейлу, от демонов полунощных!
    Темпи сунул мне в руку лук. Я перевел дух и разделил свой разум надвое, потом натрое, потом начетверо. И в каждой частице своего разума я держал тетиву. Я заставил себя расслабиться и разделил свой разум еще раз, на пять частей. Попробовал еще раз — ничего не вышло. Усталый, мокрый, промерзший — я достиг предела своих сил. Тетивы пропели еще раз, и стрелы тяжким ливнем посыпались на землю вокруг нас. Я почувствовал, как что-то дернуло меня за руку возле плеча: одна из стрел оцарапала меня, прежде чем вонзиться в грязь. Плечо сначала защипало, потом обожгло болью.
    Я задвинул боль подальше и стиснул зубы. Ничего, пяти должно хватить… Я легонько провел ножом по запястью, чтобы выступило немного крови, потом произнес нужные связывания и сильно резанул ножом по тетиве.
    Был жуткий миг, когда тетива сопротивлялась, но потом она все же лопнула. Лук дернулся у меня в руке, рванул раненую руку и упал на землю. Из-за холма послышались крики боли и ярости, и я понял, что хотя бы отчасти преуспел. Есть надежда, что лопнули все пять тетив, так что нам придется иметь дело всего с одним-двумя лучниками.
    Но в тот самый миг, когда лук вылетел у меня из руки, я ощутил, как в меня проникает леденящий холод. Он пронизывал не только руки, но и все тело: живот, грудь, горло. Я знал, что силы одной моей руки будет недостаточно, чтобы порвать пять тетив за один раз. И я использовал тот единственный огонь, который доступен арканисту в любое время: жар собственной крови. Скоро меня охватит заклинательский озноб. Если я не найду способа согреться, меня ждет шок, потом переохлаждение, потом смерть.
    Я выпал из «каменного сердца» и позволил частицам своего разума вновь собраться воедино. Голова у меня слегка пошла кругом. Продрогший, мокрый, с кружащейся головой, я выполз обратно на гребень холма. Дождь, хлещущий в лицо, казался холодным как лед.
    Лучника я увидел только одного. Увы, он сохранил присутствие духа, и как только мое лицо показалось из-за холма, он плавно натянул лук и выстрелил.
    Меня спас порыв ветра. Стрела ударилась о камень в полуметре от моей головы, брызнули желтые искры. В лицо мне хлестал дождь, в небе пауком растопырилась молния. Я нырнул обратно за холм и принялся яростно тыкать ножом труп часового.
    Наконец нож угодил в пряжку и сломался. Задыхаясь, я отбросил его в сторону и очнулся. В ушах стояло унылое бормотание — Мартен все молился. Руки и ноги у меня сделались холодными как свинец, тяжелыми и неуклюжими.
    А хуже всего, я чувствовал, как по телу мало-помалу распространяется холодное онемение, вызванное переохлаждением. Я обнаружил, что уже не дрожу, — это был дурной знак. Я промок насквозь, и поблизости не было огня, у которого я мог бы согреться.
    Небо снова расколола молния. Меня осенило. Я расхохотался ужасным смехом.
    Выглянув за холм, я с удовлетворением обнаружил, что лучников там не осталось. Однако главарь выкрикивал новые приказы, и я не сомневался, что они вот-вот найдут новые луки или заменят тетивы. Хуже того: они могут просто выйти из своего убежища и тупо задавить нас числом. Там все еще было никак не меньше дюжины бойцов.
    Мартен по-прежнему молился, лежа ничком.
    — Тейлу, в пламени не сгоревший, храни меня среди пламени!
    Я пнул его ногой.
    — Вставай, черт бы тебя побрал, а не то нам всем конец!
    Он перестал молиться и поднял голову. Я крикнул что-то невнятное и наклонился, чтобы поднять его на ноги за ворот рубахи. Сильно встряхнул его и свободной рукой сунул ему его собственный лук, не понимая, как он тут оказался.
    Снова полыхнула молния, и я увидел то, что видел он. Мои руки были по локоть измазаны кровью часового. Струи дождя размыли ее, но не смыли до конца. В короткой, ослепительной вспышке света кровь выглядела черной.
    Мартен машинально взял лук.
    — Стреляй в дерево! — крикнул я, перекрывая гром. Мартен уставился на меня так, словно я сошел с ума. — Стреляй!
    Должно быть, в моем лице было нечто такое, что его убедило. Однако стрелы у него рассыпались, и, наклонившись, чтобы найти стрелу, он снова завел свою молитву.
    — Тейлу, Энканиса к колесу приковавший, не остави меня во тьме кромешной!
    После долгих поисков он наконец отыскал стрелу и трясущимися руками принялся накладывать ее на тетиву, не переставая молиться. Я снова стал смотреть на лагерь. Главарь сумел восстановить порядок. Я видел, как его губы шевелятся, отдавая приказы, но не слышал ничего, кроме дрожащего голоса Мартена:
    Тейлу, чей взор ясен и верен,
    Воззри на меня!

    Внезапно предводитель остановился и склонил голову набок. Он застыл неподвижно, как бы прислушиваясь. Мартен продолжал молиться:
    Тейлу, свой собственный сын,
    Воззри на меня!

    Главарь быстро огляделся по сторонам, словно услышал нечто, что его встревожило, и снова склонил голову набок.
    — Он тебя слышит! — яростно зашептал я Мартену. — Стреляй! Он их к чему-то готовит!
    Мартен прицелился в дерево в центре лагеря. Ветер хлестал его, а он все молился:
    Тейлу, тот, что был Мендом, коим был ты,
    Воззри на меня во имя Менда,
    Во имя Периаль,
    Во имя Ордаль,
    Во имя Андана —
    Воззри на меня!

    Главарь разбойников запрокинул голову, словно искал что-то в небе. Что-то в этом движении показалось ужасно знакомым, однако мысли у меня путались: заклинательский озноб сжимал свои когти. Разбойничий главарь повернулся, устремился к своей палатке и исчез внутри.
    — Стреляй в дерево! — заорал я.
    Он выпустил стрелу, и я увидел, как она крепко вонзилась в ствол громадного дуба, что возвышался в центре разбойничьего лагеря. Я нащупал в грязи одну из рассыпавшихся Мартеновых стрел и расхохотался при мысли о том, что я затеял. Из этого могло ничего не выйти. Это могло меня убить. Всего одна ошибка. Плевать! Я все равно уже покойник, если не найду способа согреться и обсохнуть. Скоро наступит шок. Может быть, я уже в шоке.
    Моя рука стиснула стрелу. Я разделил свой разум на шесть частей, выкрикнул связывание и вонзил стрелу в мокрую землю. «Что наверху, то и внизу!» — вскричал я: это была шутка, понятная лишь тому, кто учился в Университете.
    Миновала секунда. Ветер улегся.
    Все стало белым. Вспышка. Грохот. Я почувствовал, что падаю…
    И все.

    ГЛАВА 92
    ТАБОРЛИН ВЕЛИКИЙ

    Я очнулся. Мне было тепло и сухо. Было темно.
    Знакомый голос задал вопрос. Мартен ответил:
    — Это все он! Это он все сделал.
    Вопрос.
    — Ох, Дан, об этом я говорить не стану! Богом клянусь, не стану. Даже и думать об этом не хочется. Сам у него спрашивай, коли хочешь.
    Вопрос.
    — Ты бы понял, кабы сам видел. И тогда бы ты не захотел ничего знать. Не вставай ему поперек дороги! Я видел, каков он в гневе. Вот и все, что я тебе скажу. Не вставай ему поперек дороги!
    Вопрос.
    — Брось, Дан. Он убивал их, одного за другим. А потом малость спятил. Он… Нет, нет. Больше ничего говорить не стану. По-моему, он призвал молнию. Точно сам Господь.
    «Точно Таборлин Великий», — подумал я. Улыбнулся и уснул.

    ГЛАВА 93
    ВСЕ МЫ НАЕМНИКИ

    Я проспал четырнадцать часов и проснулся здоровеньким, как огурчик. Моих товарищей это, видимо, удивило: они-то обнаружили меня без сознания, холодным на ощупь и окровавленным. Они меня раздели, немного растерли мне руки и ноги, потом завернули в одеяла и положили в единственную уцелевшую разбойничью палатку. Остальные пять либо сгорели, либо были завалены, либо исчезли бесследно, когда огромная белая молния ударила в высокий дуб, стоявший в центре разбойничьего лагеря.
    Следующий день выдался пасмурным, но, по счастью, без дождя. Для начала мы занялись своими ранами. Геспе попала в ногу стрела, когда они наткнулись на часового. Дедана рубанули вдоль плеча — надо сказать, ему еще повезло, учитывая, что он накинулся на часового с голыми руками. Когда я спросил его зачем, он ответил, мол, у него просто не было времени обнажить меч.
    У Мартена на лбу была внушительная багровая шишка: то ли он приложился, когда я его повалил на землю, то ли потом, когда я волочил его на холм. Шишка была болезненной на ощупь, но Мартен уверял, что ему не раз случалось получать шишки похуже в кабацких драках.
    Я же, оправившись от озноба, чувствовал себя превосходно. Я видел, что товарищи мои изумлены этим внезапным возвращением из самых врат смерти, и решил их не разочаровывать. Немного таинственности моей репутации не повредит.
    Я перевязал рваную рану, оставленную стрелой, которая задела мне плечо, и обработал несколько ссадин и царапин, которые даже не помнил, как и где заработал. Кроме того, был еще длинный неглубокий порез на запястье, который я сам же и сделал, но с ним и возиться не стоило.
    Темпи был невредим, невозмутим, непроницаем.
    Управившись с ранами, мы занялись покойниками. Пока я валялся без сознания, остальные сволокли большую часть обгорелых, безжизненных тел на край поляны. На круг получилось так:
    Один часовой, убитый Деданом.
    Двое — те, что напали на Темпи в лесу.
    Трое, которые выжили после удара молнии и попытались бежать. Одного застрелил Мартен, еще двое были на счету Темпи.
    Семнадцать обугленных, изломанных или как-либо еще поврежденных тел — последствия удара молнии. Из этих семнадцати восемь еще до молнии были мертвы либо смертельно ранены.
    Нашлись следы еще одного часового, который наблюдал за происходящим с северо-восточного края холма. К тому времени, как мы их обнаружили, следы были уже суточной давности, и никто не испытывал ни малейшего желания за ним гоняться. Дедан заметил, что так оно, может, и лучше: пусть разнесет слухи об этом впечатляющем разгроме, чтобы те, кто подумывает зарабатывать на жизнь разбоем, передумали. В кои-то веки мы с ним были одного мнения.
    Трупа главаря среди убитых не нашлось. Большую палатку, куда он шмыгнул, раздавило обломками ствола огромного дуба. Мы пока решили оставить его останки в покое — нам и без того было чем заняться.
    Вместо того чтобы рыть двадцать три отдельные могилы или братскую могилу на двадцать три тела, мы сложили погребальный костер и подожгли его, хотя лес был еще сырой. Я пустил в ход свое искусство, чтобы костер горел долго и жарко.
    Оставался еще один труп: тот часовой, которого убил Мартен и которым потом воспользовался я. Пока мои товарищи собирали дрова для погребального костра, я отправился на южный гребень холма и нашел его там: Темпи спрятал его под большой еловой лапой.
    Я долго смотрел на тело, потом оттащил его на юг. Я отыскал укромное местечко под ивой и сложил над ним курган из камней. А потом забрался в кусты и как следует проблевался.
    * * *
    Молния? Ну да, молнию объяснить непросто. Гроза прямо над головой. Фульманическое связывание между двумя одинаковыми стрелами. Попытка заземлить дерево сильнее, чем любой громоотвод. Честно говоря, не знаю, моя ли заслуга в том, что молния ударила именно там и тогда. Но, если верить историям, я призвал молнию, и молния ударила.
    Судя по тому, что рассказывали остальные, молния была не одна, а несколько, одна за другой. Дедан описывал это как «столп белого огня» и говорил, что земля содрогнулась так сильно, что он не устоял на ногах.
    Как бы то ни было, от могучего дуба остался только горелый пень высотой примерно с серовик. Вокруг валялись громадные обломки. Деревья поменьше и кустарники тоже занялись, но их потушило дождем. Большая часть дощатых щитов, которые разбойники использовали в качестве укрепления, разлетелась в щепки размером не больше фаланги пальца либо сгорели до углей. От ствола разбегались полосы развороченной земли, и поляна выглядела так, словно ее перепахал какой-то сумасшедший пахарь или разодрал когтями некий гигантский зверь.
    Несмотря на все это, мы в течение трех дней после победы оставались в разбойничьем лагере. Рядом был ручей с чистой водой, а то, что оставалось от разбойничьей провизии, было куда лучше нашей. Более того: после того как мы спасли некоторое количество досок и парусины, все мы смогли позволить себе роскошь разместиться в палатках или под навесами.
    Теперь, когда работа была выполнена, напряжение в отряде спало. Дождь перестал, а нам больше не требовалось прятать свой костер, так что Мартен быстро пошел на поправку. Дедан и Геспе разговаривали друг с другом вежливо, и Дедан теперь нес в мой адрес вчетверо меньше глупостей, чем прежде.
    Но, невзирая на облегчение, которое мы испытывали, выполнив работу, сказать, что теперь все было в порядке, было никак нельзя. Историй по вечерам больше никто не рассказывал, и Мартен старался держаться от меня как можно дальше. И я его не винил, принимая во внимание, чего он насмотрелся.
    Поэтому я при первой же возможности тайком уничтожил изготовленные мной восковые куклы. Теперь они мне были ни к чему, и неизвестно, что могло произойти, если бы кто-то из моих спутников случайно обнаружил их у меня в сумке.
    Темпи ни словом не обмолвился о том, что я сотворил с трупом разбойника, и по тому, как он себя вел, я сделал вывод, что он не ставит мне это в вину. Оглядываясь назад, я сознаю, как мало я тогда понимал адемов. Но в то время я заметил лишь, что Темпи теперь меньше времени проводит, помогая мне обучаться кетану, и больше времени посвящает обучению нашему языку и обсуждению запутанного понятия «летани».
    На второй день мы сходили на прежнюю стоянку за своими вещами. Я испытал большое облегчение, получив назад свою лютню, и особенно обрадовался, увидев, что чудесный футляр, подарок Денны, остался сухим внутри, невзирая на бесконечный дождь.
    И, поскольку прятаться было больше не от кого, я принялся играть. Целый день напролет я почти ничего не делал, только играл. Я почти месяц провел без музыки, и мне ее так не хватало — вы себе и представить не можете.
    Поначалу я думал, что Темпи моя игра не нравится. Кроме того, что я прежде каким-то образом задел его своим пением, я видел, что он всегда уходит из лагеря, как только я берусь за лютню. Потом я начал замечать, что он наблюдает за мной, но всегда издали и стараясь не попадаться на глаза. И как только мне пришло в голову обратить на это внимание, я обнаружил, что он всегда слушает, как я играю, выпучив глаза, как сова, и замерев, как камень.
    На третий день Геспе решила, что ее нога, пожалуй, способна выдержать небольшой переход. Пришлось решать, что мы берем с собой, а что оставляем.
    Это оказалось не так сложно, как могло бы быть. Большая часть разбойничьего добра была уничтожена молнией, падающим деревом или просто размокла под дождем. Однако в разоренном лагере все-таки осталось чем поживиться.
    Обыскать как следует палатку главаря нам прежде не удалось: ее придавило огромным суком упавшего дуба. Упавший сук был крупнее иных деревьев, почти метровой толщины. Однако же на третий день мы наконец сумели перерубить его в нескольких местах и стащить его с останков палатки.
    Мне не терпелось поближе взглянуть на труп главаря: было в этом человеке нечто смутно знакомое, что не давало мне покоя с тех самых пор, как он показался из палатки. Ну и, помимо всего прочего, я знал, что его кольчуга стоит никак не меньше дюжины талантов.
    Однако главаря и след простыл. Над этим нам пришлось немало поломать голову. Мартен нашел только один след, ведущий прочь от лагеря, — след сбежавшего часового. Никто из нас не представлял, куда же делся главарь.
    Для меня это была досадная загадка — очень мне хотелось взглянуть на него поближе. Дедан с Геспе полагали, что он просто-напросто сумел сбежать среди смятения, которое последовало за ударом молнии, — может быть, ушел по ручью, чтобы замести следы.
    А вот Мартену, когда мы не нашли тела главаря, явно сделалось не по себе. Он бормотал что-то насчет демонов и наотрез отказывался приближаться к останкам палатки. Я лично думал, что он суеверный глупец, хотя, не стану отрицать, исчезновение тела и самого меня изрядно нервировало.
    Внутри палатки обнаружился обеденный стол, койка, письменный стол и пара стульев, все разбитое в щепки и бесполезное. В обломках стола имелись какие-то бумаги — дорого бы я дал, чтобы их прочесть, но они слишком много времени пролежали в сырости, и чернила все растеклись. Кроме того, там нашлась тяжелая шкатулка из твердого дерева, величиной чуть поменьше буханки. На крышке красовался эмалевый герб Алверонов, и сама шкатулка была крепко заперта на замок.
    Геспе с Мартеном признались, что немного умеют открывать замки, и, поскольку мне было любопытно, что там внутри, я предоставил им возиться с замком при условии, что они не станут его ломать. Они по очереди долго корпели над шкатулкой, но у них ничего не вышло.
    Минут через двадцать безуспешных стараний Мартен развел руками.
    — Нет, никак не пойму, где тут секрет, — сказал он и распрямился, упираясь руками в поясницу.
    — Ну, давайте, что ли, я попробую, — вызвался я. Я-то надеялся, что шкатулку откроет кто-нибудь из них. Умение взламывать замки — совсем не то искусство, которым стоит гордиться арканисту. Оно не соответствовало репутации, которую я надеялся себе создать.
    — Да ну? — Геспе приподняла бровь. — Да ты и впрямь юный Таборлин!
    Я вспомнил историю, которую рассказывал Мартен несколько дней назад.
    — А то как же! — рассмеялся я, воскликнул «Эдро!» самым что ни на есть звучным голосом, достойным самого Таборлина Великого, и хлопнул ладонью по крышке.
    Шкатулка раскрылась.
    Я был удивлен не менее прочих, но лучше сумел это скрыть. Очевидно, вышло так, что кто-то из них сумел-таки отпереть замок, но крышка застряла. Может, дерево разбухло за то время, что шкатулка пролежала в сырости. А когда я ударил по крышке, она и открылась.
    Но они-то этого не знали. Судя по их виду, можно было подумать, будто я у них на глазах произвел трансмутацию золота. Даже Темпи, и тот приподнял бровь.
    — Молодец, Таборлин! — сказала Геспе так, словно не была уверена, не разыгрываю ли я их.
    Я решил промолчать и сунул свой набор импровизированных отмычек обратно в карман плаща. Если уж я собираюсь стать арканистом, лучше стать знаменитым арканистом!
    Напустив на себя торжественный и властный вид, я поднял крышку и заглянул внутрь. И первое, что я увидел, был сложенный в несколько раз лист плотной бумаги. Я достал его.
    — Что это? — спросил Дедан.
    Я показал лист им всем. Это была тщательно выполненная карта окрестностей, и на ней был подробно вычерчен не только изгиб тракта, но и расположение всех соседних хуторов и ручьев. На тракте были отмечены и надписаны Кроссон, Фенхилл и трактир «Пенни и грош».
    — А это что? — спросил Дедан, ткнув толстым пальцем в неподписанный крестик в чаще леса, к югу от дороги.
    — Думаю, это и есть этот самый лагерь, — сказал Мартен. — Вон и ручей рядом.
    Я кивнул.
    — Верно. Мы ближе к Кроссону, чем я думал. Можем двинуться отсюда прямо на юго-восток и выиграть больше дня пути.
    Я взглянул на Мартена.
    — Как тебе кажется?
    — Сейчас. Дай погляжу.
    Я протянул ему карту, он изучил ее.
    — Похоже на то, — согласился он. — Я и не думал, что мы забрались так далеко на юг. Если пойти в ту сторону, мы выиграем больше тридцати километров.
    — Хорошо бы! — сказала Геспе, потирая перевязанную ногу. — Если, конечно, кто-нибудь из вас, господа, соизволит меня донести.
    Я снова занялся шкатулкой. Шкатулка была набита тугими матерчатыми свертками. Я взял один из них в руки и увидел блеск золота.
    Я услышал ропот присутствующих. Заглянул в остальные свертки, маленькие, но тяжелые, — всюду были монеты, сплошь золотые. Я прикинул, что там должно быть больше двухсот роялов. Сам я роялов никогда в руках не держал, однако знал, что один роял стоит восемьдесят битов — почти столько же, сколько маэр выдал мне на весь поход. Неудивительно, что маэр так стремился положить конец грабежам своих сборщиков налогов.
    Я прикинул в голове, переведя содержимое шкатулки в более привычную монету, — у меня вышло более пятисот серебряных талантов. Достаточно денег, чтобы купить приличный придорожный трактир или целую ферму со всем скотом и скарбом. На такие деньги можно приобрести скромный титул, должность при дворе, офицерский чин…
    Я видел, что все остальные тоже производят подсчеты.
    — Как насчет того, чтобы поделить хотя бы часть? — спросил Дедан без особой надежды.
    Я поколебался, потом сунул руку в шкатулку.
    — Как по-вашему, по роялу на каждого будет справедливо?
    Никто не ответил. Я развернул один из свертков. Дедан недоверчиво взглянул на меня.
    — Ты что, шутишь?
    Я протянул ему тяжелую монету.
    — Я по этому поводу думаю так: менее щепетильные ребята, чем мы, могли бы и забыть сообщить Алверону о шкатулке. А то, пожалуй, и вовсе не вернулись бы к Алверону. Я думаю, по роялу на каждого — справедливое вознаграждение за честность.
    Я перебросил Мартену и Геспе по сверкающей золотой монете.
    — К тому же, — добавил я, бросая роял Темпи, — меня нанимали искать разбойничью шайку, а не ликвидировать небольшой военный лагерь.
    Я взял один роял себе.
    — Так что это — наш бонус за то, что мы сделали больше, чем было поручено.
    Я сунул монету в карман и похлопал по нему.
    — Алверону об этом знать не обязательно!
    Дедан расхохотался и хлопнул меня по спине.
    — А ты все-таки не настолько уж отличаешься от всех нас! — сказал он.
    Я улыбнулся ему в ответ и захлопнул крышку шкатулки. Щелкнул замок.
    Я не упомянул еще двух причин, по которым я это сделал. Во-первых, я таким образом фактически покупал их верность. Они не могли не понимать, как просто было бы схватить шкатулку и сделать ноги. Такая мысль и мне тоже приходила в голову. Пятисот талантов с лихвой хватило бы, чтобы оплатить мое обучение в Университете в течение ближайших десяти лет.
    Однако теперь все они сделались существенно богаче, этого они отрицать не могли. Увесистая золотая монета поможет им не думать о тех деньгах, которые хранятся у меня. Хотя я все равно собирался на ночь класть шкатулку под подушку.
    Кроме того, мне и самому пригодятся эти деньги. Как тот роял, который я открыто положил в карман, так и остальные три, которые я прибрал к рукам, пока передавал монеты остальным. Как я и говорил, Алверон об этом все равно не узнает, а четырех роялов хватит на целую четверть обучения в Университете.
    * * *
    После того как я спрятал шкатулку маэра на дне своего дорожного мешка, мы принялись решать, что возьмем с собой из разбойничьего добра.
    Палатки бросили по той же самой причине, по какой не взяли их с собой в поход. Слишком уж они громоздкие. Мы захватили столько припасов, сколько могли унести, понимая, что чем больше возьмешь, тем меньше придется покупать.
    Я решил взять себе один из разбойничьих мечей. Тратить деньги на меч я бы не стал, я все равно не умел им владеть, но раз уж можно добыть меч бесплатно…
    Когда я перебирал разложенное оружие, подошел Темпи и принялся давать советы. После того как мы свели выбор до двух мечей, Темпи наконец высказал то, что было у него на уме:
    — Ты не умей владеть меч.
    Вопрос. Смущение.
    У меня создалось впечатление, что ему неумение владеть мечом представляется чем-то постыдным. Все равно как не уметь пользоваться ножом и вилкой.
    — Нет, — подумав, ответил я. — Но я надеялся, что ты меня научишь.
    Темпи застыл в молчании. Я мог бы принять это за отказ, но я уже достаточно хорошо его знал. Такое поведение означало, что он размышляет.
    В беседе адемов паузы являются ключевым моментом, так что я терпеливо ждал ответа. Мы простояли молча минуту. Две. Пять. Десять. Я изо всех сил старался сохранять молчание и неподвижность. Может, это все-таки и есть вежливый отказ?
    Видите ли, я же считал себя ужасно осведомленным. Я был знаком с Темпи почти целый месяц, выучил целую тысячу слов адемского языка и добрых пятьдесят жестов. Я уже знал, что адемы не стыдятся наготы, не стесняются прикосновений, и даже начинал постигать тайну, именуемую «летани».
    О да, мне казалось, что я ужасно толковый парень. Если бы я на самом деле знал что-то об адемах, я бы ни за что не решился задать Темпи подобный вопрос.
    — А ты научишь меня это?
    Он указал на другой конец лагеря, где стоял мой футляр с лютней, прислоненный к дереву.
    Этот вопрос застал меня врасплох. Я никогда еще не пробовал учить кого-то играть на лютне. Может быть, Темпи это понимает и имеет в виду, что и он тоже никогда никого не учил? Я знал, что он склонен изъясняться обиняками…
    Справедливая сделка. Я кивнул.
    — Попробую.
    Темпи кивнул и указал на один из двух мечей.
    — Возьми его. Но не сражаться.
    С этими словами он повернулся и ушел. Тогда я приписал это его обычной краткости.
    На разбор трофеев ушел целый день. Мартен собрал изрядный пук стрел и все тетивы, какие нашел. Потом, убедившись, что никто больше на них не претендует, забрал четыре боевых лука, которые уцелели после удара молнии. Сверток вышел неухватистый, но Мартен заявил, что в Кроссоне продаст это за хорошие деньги.
    Дедан прихватил пару сапог и бронированный нагрудник, куда лучше его собственного. Кроме того, он взял себе колоду карт и игральные фишки слоновой кости.
    Геспе взяла изящную пастушью свирель и запихала на дно своего мешка едва ли не дюжину ножей, в надежде потом их продать.
    И даже Темпи нашел кое-что, что ему понравилось: точильный камень, латунную солонку и пару полотняных штанов, которые он утащил к ручью и выкрасил в привычный багрово-красный цвет.
    Я взял меньше всех. Короткий ножичек взамен того, который сломал, и небольшую бритву с роговой рукояткой. Мне не так уж часто приходилось бриться, однако я приучился к этому, пока жил при дворе маэра. Я мог бы последовать примеру Геспе и тоже набрать несколько ножей, но мешок у меня и так уже вышел чересчур тяжелым из-за шкатулки маэра с деньгами.
    Может быть, все это мародерство выглядит мерзко, но так уж устроен мир. Грабителей грабят самих, а судьба всех нас время от времени делает наемниками.

    ГЛАВА 94
    ПО КАМНЯМ И КОРНЯМ

    Мы решились положиться на карту, которую нашли, и двинулись через лес точно на запад, в сторону Кроссона. Даже если мы промахнемся мимо городка, рано или поздно мы упремся в дорогу и избавим себя от необходимости делать крюк в несколько километров.
    Из-за раненой ноги Геспе шли мы медленно и в первый день преодолели не более десяти-двенадцати километров. И во время одного из наших многочисленных привалов Темпи принялся всерьез обучать меня кетану.
    Я по глупости полагал, будто он давно уже меня учит. На самом же деле он просто поправлял мои наиболее вопиющие ошибки, потому что они его раздражали. Это точно так же, как у меня чесались руки настроить чужую лютню, когда я слышал рядом с собой фальшиво звучащий инструмент.
    Обучение выглядело совсем иначе. Мы начали кетан сначала, и Темпи принялся поправлять мои ошибки. Все мои ошибки. Он насчитал их восемнадцать в одном только первом движении, а в кетане движений больше сотни. Я быстро начал сомневаться, так ли мне нужно это обучение.
    Кроме того, я начал обучать Темпи игре на лютне. Я на ходу играл разные ноты и говорил ему их названия, потом показал ему несколько аккордов. Надо же было с чего-то начинать.
    Мы надеялись дойти до Кроссона к полудню следующего дня. Но часам к десяти утра мы забрели в жуткое вонючее болото, которое не было отмечено на карте.
    Так начался поистине кошмарный день. На каждом шагу приходилось нащупывать, куда наступаешь, и ползли мы с черепашьей скоростью. Один раз Дедан шарахнулся, упал и принялся барахтаться, забрызгивая нас густой жижей. Он объяснил, что увидел комара длиной в собственный палец, с хоботком как женская шпилька для волос. Я предположил, что он видел капелюшку. Дедан посоветовал мне при первой же возможности совершить над собой ряд действий, весьма неприятных и негигиеничных.
    К середине дня мы отчаялись выбраться на дорогу и сосредоточились на более неотложных нуждах, как то — отыскать пятачок сухой земли, где можно было бы устроить привал, не опасаясь утонуть. Но впереди были все новые топи, бочаги и тучи назойливых комаров и кусачих мух.
    Солнце начало садиться прежде, чем мы окончательно выбрались из болота, и воздух из жаркого и душного быстро сделался холодным и сырым. Мы брели, пока местность не начала понемногу подниматься вверх. И, хотя все устали и промокли, мы единодушно решили пройти еще немного вперед, чтобы уйти подальше от насекомых и вони гниющих растений.
    Луна была полная, света, для того чтобы пробираться между стволами, она давала более чем достаточно. Несмотря на утомительный день, мы постепенно воспрянули духом. Геспе так устала, что оперлась на Дедана, и, когда грязный по уши наемник обнял ее за талию, она сказала ему, что давно от него так хорошо не пахло. Он ответил, что не смеет спорить со столь изысканной дамой.
    Я напрягся, ожидая, что их болтовня вот-вот превратится в ядовитую перепалку. Но, шагая позади них, я увидел, как бережно он ее обнимает. А Геспе опиралась на него так ласково, что дело явно было не в ноге. Я покосился на Мартена — старый следопыт улыбнулся, сверкнув зубами в лунном свете.
    Вскоре мы нашли чистый ручей и кое-как отмылись от вони и тины, простирнули одежду, переоделись в сухое. Я вытащил из мешка свой потрепанный плащ и закутался в него, тщетно надеясь, что он хотя бы отчасти защитит меня от вечерней прохлады.
    Когда мы уже почти покончили с этим, выше по ручью послышалось слабое пение. Все насторожили уши, но журчание ручья мешало расслышать как следует.
    Однако же где поют — там люди, а раз там люди — значит, близко Кроссон, а может, и «Пенни и грош», если болото завело нас дальше на юг. Да что там: пусть это даже какой-нибудь хутор, все лучше, чем еще одну ночь провести в чащобе!
    И вот, невзирая на усталость и ноющие ноги, надежда на мягкую постель, горячий ужин и холодную выпивку придала нам сил собрать вещи и двинуться дальше.
    Мы пошли вдоль ручья. Дедан с Геспе по-прежнему шагали под ручку. Пение то слышалось громче, то затихало. После дождей вода в ручье поднялась, и шум потока, бегущего по камням и корням, временами заглушал даже шорох наших собственных шагов.
    Наконец ручей сделался широким и спокойным, подлесок поредел, и мы увидели просторную поляну.
    Пение смолкло. Не видно было ни дороги, ни трактира, ни костра, ни огонька. Только просторная поляна, ярко озаренная луной. Ручей разлился блестящим лесным озером. А у озера, на гладком валуне, сидела…
    — Господь Тейлу, оборони меня от демонов полунощных! — охрипшим голосом пробормотал Мартен. Но его голос звучал скорее завороженно, чем испуганно. И глаз он не отвел.
    — Но это же… — слабым голосом проговорил Дедан. — Это же…
    «Я не верю в фейри!» — попытался было сказать я, но не сумел выдавить ни звука.
    Это была Фелуриан.

    ГЛАВА 95
    ПРЕСЛЕДОВАНИЕ

    Все мы на миг застыли. По озеру бежала мелкая зыбь, и ее отблески играли на прекрасном теле Фелуриан. Обнаженная в лунном свете, она пела:
    каэ-ланион лухиал
    ди мари фелануа
    креата ту сиар
    ту аларан ди
    дирелла, амауен.
    лоеси ан делан
    ту ниа вор рухлан
    Фелуриан тае.

    Голос ее звучал странно. Он был тих и нежен, слишком тих, чтобы мы могли слышать его с другого конца поляны. Слишком слаб, чтобы мы слышали его за шумом бегущей воды и шелестящих листьев. И все-таки я его слышал. Ее слова были чисты и нежны, как пение далекой свирели. Они о чем-то напоминали, только я никак не мог вспомнить о чем.
    Мелодия была та самая, которую пел Дедан, рассказывая историю. Я не понимал ни слова, кроме имени «Фелуриан» в последней строке. И тем не менее песня тянула меня к себе, необъяснимо и настойчиво. Как будто незримая рука проникла в мою грудь и пыталась вытащить меня на поляну, ухватив за сердце.
    Я воспротивился. Я отвел взгляд и ухватился за ближайшее дерево.
    Я слышал, как Мартен у меня за спиной бормочет.
    — Нет, нет, нет! — бубнил он себе под нос, словно сам себя уговаривал. — Нет-нет-нет-нет-нет! Ни за что, ни за какие деньги!
    Я оглянулся через плечо. Лихорадочный взгляд следопыта был устремлен вперед, на поляну, но он, казалось, был скорее напуган, чем возбужден. Темпи стоял, и на его лице, обычно бесстрастном, отчетливо отражалось изумление. Дедан напряженно застыл, лицо у него вытянулось, в то время как Геспе стреляла глазами то на него, то на поляну.
    А Фелуриан запела снова. Ее пение было как обещание теплого очага в холодную ночь. Как улыбка юной девушки. Я помимо своей воли вспомнил Лози из «Пенни и гроша», ее рыжие кудряшки как языки пламени. Я вспомнил, как вздымалась ее упругая грудь и как ее рука коснулась моих волос.
    Фелуриан пела, и меня тянуло туда. Влечение было сильным, но не настолько, чтобы я не мог удержаться. Я снова посмотрел на поляну и увидел ее, ее кожу, серебристо-белую под вечерними небесами. Она наклонилась, зачерпнула воды изящней любой танцовщицы.
    Внезапно меня посетила ясная, отчетливая мысль. А чего я, собственно, боюсь? Сказок? Это же магия, подлинная магия. Более того — это магия пения. Если я упущу такую возможность, я себе этого никогда не прощу!
    Я еще раз окинул взглядом своих спутников. Мартен заметно дрожал. Темпи потихоньку отступал назад. Дедан стиснул кулаки. Что же я, буду вести себя как они, суеверные и боязливые? Нет! Никогда. Я член арканума. Я мастер имен. Я из эдема руэ!
    Я почувствовал, как в груди у меня поднимается безумный хохот.
    — Встретимся через три дня в «Пенни и гроше»! — сказал я и шагнул на поляну.
    Теперь притяжение Фелуриан ощущалось куда сильнее. Кожа ее сияла под луной. Длинные волосы окутывали ее, точно тень.
    — Да пошло оно все! — буркнул у меня за спиной Дедан. — Если уж этот идет, тогда и я…
    Послышалась короткая возня, что-то рухнуло наземь. Оглянувшись через плечо, я увидел, что Дедан валяется ничком в невысокой траве. Геспе упиралась коленом ему в поясницу, заломив руку за спину. Дедан слабо сопротивлялся и яростно бранился.
    Темпи смотрел на них бесстрастно, словно судил борцовский поединок. Мартен бешено размахивал руками.
    — Парень! — настойчиво шипел он. — Уходи оттуда! Парень, вернись!
    Я снова обернулся к озеру. Фелуриан смотрела на меня. Даже отсюда, метров с тридцати, я видел ее глаза, темные, исполненные любопытства. Ее губы растянулись в широкой зловещей улыбке. Она расхохоталась. Смех был звонкий и радостный. Нечеловеческий смех.
    А потом она бросилась бегом через поляну, проворная как воробей, грациозная как лань. Я устремился в погоню, и, несмотря на тяжелый мешок за плечами и меч на поясе, я мчался так стремительно, что мой плащ развевался у меня за спиной точно знамя. Никогда прежде я так не бегал и никогда после тоже. Я бежал, как бегают дети, легко и быстро, ничуть не боясь упасть.
    Фелуриан неслась впереди. Нырнула в кусты. Смутно припоминаю деревья — запах земли, серый монолит, освещенный луной… Ее смех. Она уворачивается, пляшет, манит вперед. Ждет, пока я подбегу так близко, что еще чуть-чуть — и дотянусь до нее, потом убегает прочь. Она сияет в лунном свете. Цепкие ветви, брызги, теплый ветер…
    И я хватаю ее. Ее руки зарываются в мои волосы, привлекают меня поближе. Ее жадные губы. Ее язычок, застенчивый и проворный. Ее дыхание проникает ко мне в рот, ударяет в голову. Жаркие соски упираются мне в грудь. От нее пахнет клевером, мускусом, спелыми яблоками, попадавшими на землю…
    Никаких колебаний. Никаких сомнений. Я точно знаю, что делать. Мои руки оплетают ее шею. Касаются ее лица. Зарываются в ее волосы. Скользят вдоль шелковистого бедра. Стискивают ее бока. Обвивают ее тонкую талию. Приподнимают ее. Укладывают на землю…
    И она извивается подо мной, гибкая и томная. Медленно, со вздохами. Ее ноги охватывают меня. Спина выгибается. Жаркие пальцы вцепляются мне в плечи, в руки, хватаются за поясницу…
    И она оказывается на мне верхом. Ее движения яростны и стремительны. Длинные волосы скользят по моей коже. Она запрокидывает голову, дрожит и трепещет, стонет и кричит на незнакомом языке. Острые ногти впиваются в гладкие мышцы у меня на груди…
    И во всем этом музыка. В ее бессловесных стонах, взлетающих и утихающих. В ее дыхании. В стуке моего сердца. Ее движения замедляются. Я стискиваю ее бедра в отчаянном контрапункте. Наш ритм как безмолвная песня. Как внезапный раскат грома. Как еле слышный рокот далекого барабана…
    И вот все замирает. Я выгибаюсь всем телом. Я натянут как струна лютни. До дрожи. До боли. Меня перетянули, я вот-вот лопну…

    ГЛАВА 96
    САМО ПЛАМЯ

    Я очнулся оттого, что нечто краем задело мое сознание. Я открыл глаза и увидел деревья, распростершие ветви на сумеречном небе. Я лежал на шелковых подушках, а в нескольких шагах от меня раскинулась во сне нагая Фелуриан.
    Она выглядела гладкой и совершенной как статуя. Но она дышала во сне, и я укорил себя за это сравнение. Я знал, что в ней нет ничего общего с холодным камнем. Теплая, гибкая. Самый отполированный мрамор — наждак в сравнении с ней.
    Моя рука потянулась было, чтобы коснуться ее, но я сдержался, не желая портить эту идеальную картину. Какая-то смутная мысль начинала тревожить меня, однако я отмахнулся от нее, как от назойливой мухи.
    Губы Фелуриан раскрылись, она вздохнула, издав звук, похожий на воркование горлинки. Я вспомнил прикосновение этих губ. Мне мучительно захотелось еще, и я заставил себя отвернуться, чтобы не смотреть на эти уста, нежные, как лепесток.
    Ее сомкнутые веки были разукрашены, подобно крыльям бабочки, лиловыми и черными завитками и бледно-золотистыми узорами, сливающимися с цветом ее кожи. Ее глаза слабо двигались во сне, и казалось, будто бабочка шевелит крылышками. Одно это зрелище, пожалуй, стоило той цены, которую платят все мужчины, чтобы его увидеть.
    Я пожирал ее глазами, сознавая, что все слышанные мною песни и истории были ничто. Она была тем, о чем мечтает каждый мужчина. Где я ни побывал, сколько женщин ни повидал — лишь однажды я встретил ту, что могла сравниться с ней.
    Что-то отчаянно взывало ко мне из глубины моего разума, но я был слишком заворожен движением ее глаз под веками и формой ее губ — она как будто готова была целовать меня даже во сне. И я раздраженно отмахнулся от назойливой мысли.
    «Я должен был сойти с ума. Или умереть».
    Эта мысль наконец-то прорвалась на поверхность сознания, и все волосы на моем теле внезапно встали дыбом. Это был миг полной, ослепительной ясности — я как будто всплыл на поверхность, хватая воздух ртом, и поспешно зажмурился, стараясь погрузиться в «каменное сердце».
    Ничего не вышло. Впервые в жизни это холодное молчаливое спокойствие мне не давалось. Стоявшая перед мысленным взором Фелуриан отвлекала меня. Сладостное дыхание. Податливая грудь. Нетерпеливые, отчаянные вздохи, вырывавшиеся из алчных, нежных, как лепесток, губ…
    «Камень!» Я, не открывая глаз, закутался, точно в плащ, в спокойный рационализм «каменного сердца», прежде чем осмелился вновь подумать о ней.
    Так. Что мне известно? Я вспомнил сотню историй о Фелуриан и принялся вычленять повторяющиеся мотивы. Фелуриан прекрасна. Она зачаровывает смертных мужчин. Они уходят в Фейе следом за ней и умирают в ее объятиях.
    От чего они умирают? Догадаться нетрудно: от крайнего физического истощения. Сил я потратил действительно немало, и человек хилый или ведущий сидячий образ жизни мог бы такого и не выдержать. Теперь, когда я об этом задумался, я осознал, что чувствую себя как хорошо выжатая тряпка. Плечи болели, колени саднило, шея была разукрашена синяками любовных укусов от правого уха до самой груди, и…
    Мое тело воспламенилось, и я поскорей удалился поглубже в «каменное сердце», пока пульс не замедлился и я не сумел выбросить — или хотя бы на время отложить — мысли о ней.
    Я вспомнил четыре истории, в которых люди возвращались из Фейе живыми, но все они вернулись, будучи не в себе. В чем же выражалось их безумие? Навязчивые идеи, проблемы с осознанием действительности, иногда заканчивающиеся смертью от несчастного случая, наконец, угасание от тяжелой меланхолии. Трое из них умерли в течение оборота. В четвертой истории говорилось, что человек протянул почти полгода.
    Однако что-то тут не сходилось. Несомненно, Фелуриан прелестна. Искусна в любви? Несомненно. Но до такой степени, чтобы прямо всякий мужчина умирал либо сходил с ума? Нет. Это просто невероятно.
    Я не собираюсь преуменьшать значение опыта. Я ни на миг не сомневаюсь, что некогда это естественным образом сводило мужчин с ума. Однако я отчетливо сознавал, что сам я в здравом рассудке.
    Некоторое время я размышлял о том, что, быть может, на самом деле сошел с ума, только не сознаю этого. Потом выдвинул гипотезу, что я всегда был безумен, признал, что эта версия вероятнее предыдущей, и выкинул обе мысли из головы.
    Я лежал, по-прежнему не открывая глаз, и наслаждался тихой истомой, какой никогда прежде не испытывал. Посмаковав это непривычное состояние, я открыл глаза и приготовился к бегству.
    Я окинул взглядом беседку, увешанную шелковыми занавесями и заваленную раскиданными подушками. Это были единственные украшения, которые признавала Фелуриан. Она лежала посреди всего этого: округлые бедра, стройные ноги, гибкие мускулы, переливающиеся под кожей.
    Лежала и смотрела на меня.
    Если она была прекрасна во сне, то после пробуждения сделалась вдвое прекраснее. Во сне она была как картина с изображением пламени. А сейчас это было само пламя.
    Вам может показаться странным, что в тот момент я почувствовал страх. Может показаться странным, что, лежа на расстоянии протянутой руки от прекраснейшей женщины в мире, я внезапно остро ощутил, что я смертен.
    Она улыбнулась, точно нож сквозь бархат, и потянулась, как кошка на солнышке.
    Ее тело было создано, чтобы потягиваться. Изгиб спины и гладкий живот вытянулись и напряглись. Округлые полные груди приподнялись вслед за руками, и внезапно я почувствовал себя как олень во время гона. Мое тело откликнулось на нее, и по холодному бесстрастию «каменного сердца» словно шарахнули раскаленной кочергой. Я на миг утратил контроль над собой, и менее дисциплинированная часть моего рассудка тотчас принялась слагать песню о ней.
    Я не мог распылять свое внимание, обуздывая непокорную часть себя. Поэтому я сосредоточился на том, чтобы оставаться в «каменном сердце», не обращая внимания ни на ее тело, ни на собственный разум, исподволь назойливо сочинявший рифмованные строки.
    Это было не так-то просто. По правде говоря, по сравнению с этим обычные усилия симпатиста казались легче легкого. Если бы не навыки, полученные в Университете, я бы сделался жалким, сломленным существом, не способным думать ни о чем, кроме собственного пленения.
    Фелуриан перестала потягиваться, постепенно расслабилась и взглянула на меня древними глазами. Я никогда не видел подобных глаз. Они были удивительного цвета…
    Вечерний свет ее зениц…

    …Такие, сумеречно-голубые.
    Завораживающие глаза. Совсем…

    И крылья бабочек-ресниц…

    …Совсем без белка…

    Ее уста алей зарниц…

    (Стихи в переводе Вадима Ингвалла Барановского)
    Я стиснул зубы, отсек от себя эту болтливую часть и запер ее в дальний угол собственного разума — пусть себе там щебечет.
    Фелуриан склонила голову набок. Взгляд у нее был пристальный и лишенный выражения, как у птицы.
    — Отчего ты так молчалив, мой пламенный? Или я угасила тебя?
    Голос ее звучал странно. В нем вообще не было острых граней. Все сплошь гладкое, точно идеально отполированный кусок стекла. Но, несмотря на эту странную гладкость, от голоса Фелуриан по спине у меня пробежала дрожь. Я почувствовал себя котом, которого огладили до самого кончика хвоста.
    Я ушел еще дальше в «каменное сердце», оно сомкнулось вокруг меня, прохладное и успокаивающее. Однако в то время как большая часть моего сознания была сосредоточена на самоконтроле, малая, безумная, поэтическая частица меня выбежала вперед и воскликнула:
    — Ничуть не угасила! Я утолил свой жар в тебе, но все еще пылаю. Когда ты поводишь головой — это как песня. Как искра. Как дуновение, что наполняет меня и раздувает в пожар тот огонь, в чьем треске звучит твое имя!
    Фелуриан просияла.
    — О, поэт! И как я не поняла, что ты поэт, по тому, как двигалось твое тело!
    Мягкий шелест ее голоса вновь застал меня врасплох. Нельзя сказать, что она говорила с придыханием, с хрипотцой, с жаром. Нет, ее голос был чужд столь примитивному и безвкусному соблазну. Однако, когда она говорила, я невольно представлял себе, как ее дыхание вырывается из груди, сквозь ее нежное горло, как шевелятся губы, зубы и язык, формируя звуки.
    Она придвинулась ближе, привстав на коленях.
    — Ты выглядел как поэт, прекрасный, пылкий и пламенный.
    Голос ее был не громче вздоха. Она взяла мое лицо в ладони.
    — Поэты нежнее. Они говорят приятные слова.
    Я встречал лишь одного, чей голос был подобен голосу Фелуриан. Элодина. Редко, но случалось так, что его голос заполнял собой пространство, как будто сам мир слушал его.
    Нельзя сказать, чтобы голос Фелуриан был звучен. Он не заполнял собой лесную прогалину. Ее голос был как затишье перед внезапной летней бурей. Мягкий как перышко. От этих звуков сердце у меня в груди прыгало как воробышек.
    Благодаря этому голосу, когда она назвала меня поэтом, я не ощетинился и не заскрипел зубами. В ее устах это слово звучало как самый лучший комплимент, какой женщина может сделать мужчине. Такова была власть ее голоса.
    Фелуриан провела пальцами по моим губам.
    — Поэты целуются лучше всех, твои поцелуи — как пламя свечи.
    Она коснулась рукой собственных губ, и глаза ее вспыхнули от воспоминаний.
    Я взял ее руку и ласково сжал. Мои руки всегда выглядели изящными, но рядом с ее ручкой они казались грубыми и неуклюжими. Я сказал, дыша ей в ладонь:
    — Твои поцелуи как солнечный луч у меня на губах.
    Она опустила глаза, крылья бабочек запорхали передо мной. Я почувствовал, как моя безрассудная тяга к ней ослабевает, и начал понимать. То была магия, но не похожая ни на что из того, что я знал прежде. Не симпатия и не сигалдри. Фелуриан заставляла людей сходить с ума от желания так же, как я отдавал тепло своего тела. Это было частью ее природы, но она могла этим управлять.
    Ее взгляд рассеянно блуждал по моей одежде и вещам, в беспорядке валяющимся на краю прогалины. Они выглядели на удивление неуместными среди всех этих шелков и мягких переливов цвета. Я увидел, что ее взгляд упал на мою лютню. Она замерла.
    — О, мой пламенный — сладкий поэт! Он умеет петь?
    Голос у нее дрожал, и я почувствовал, как напряглось ее тело в ожидании ответа. Она посмотрела на меня. Я улыбнулся.
    Фелуриан бросилась туда и вернулась с моей лютней, точно ребенок с новой игрушкой. Взяв лютню в руки, я увидел, как глаза у нее расширились и… увлажнились?
    Я посмотрел ей в глаза, и внезапно меня осенило: я осознал, что за жизнь она ведет. Ей уже тысяча лет, временами ей бывает одиноко. Если ей хочется общества, приходится соблазнять и заманивать кого-нибудь. И все ради чего? Чтобы побыть в компании всего один вечер? Или всего час? На сколько хватит обычного, среднего человека, прежде чем он сломается и сделается безвольным, как ластящийся пес? Ненадолго…
    И кого она может встретить тут, в лесу? Крестьян да охотников? Какой ей интерес в них, порабощенных страстью? На миг мне стало ее жаль. Я-то знаю, что такое одиночество.
    Я достал лютню из футляра и принялся ее настраивать. Взял аккорд на пробу, подстроил еще. Что же мне сыграть для самой прекрасной женщины на свете?
    На самом деле решить было нетрудно. Отец научил меня разбираться в слушателях. Я заиграл «Сестер Флин». Никогда не слышали? Это меня не удивляет. Это простенькая и веселая песенка про двух сестер, которые спорят о ценах на масло, попутно перемывая кости соседям.
    Большинство людей предпочитает слушать истории о легендарных подвигах или романтическое что-нибудь. Но что можно спеть существу, которое само вошло в легенды? Что можно спеть женщине, которая на протяжении веков сама была предметом романтичных воздыханий? Конечно, песни об обычных людях! По крайней мере, я так прикинул.
    Когда я допел, она радостно захлопала в ладоши.
    — Еще! Еще?
    Она с надеждой улыбнулась и склонила головку набок, давая понять, что это была просьба. Глаза у нее сделались большие, алчащие и восторженные.
    Я сыграл ей «Лярм и кувшин эля». Я сыграл ей «Кузнецовых дочек». Сыграл дурацкую песенку про попа, который гонялся за коровой, — я сочинил ее лет в десять и даже названия ей не дал.
    Фелуриан хохотала и хлопала в ладоши. Испуганно зажимала рот, смущенно отводила взгляд. Чем больше я играл, тем больше она напоминала мне простоватую деревенскую молодку, которая впервые в жизни очутилась на ярмарке: полную неподдельной радости, сияющую невинным восторгом, с глазами, расширенными от изумления всему, что она видит вокруг.
    И, конечно, совершенно очаровательную! Я изо всех сил сосредоточился на игре, чтобы не думать об этом.
    После каждой песни она вознаграждала меня поцелуем, отчего мне было не так-то просто решить, что играть дальше. Не то чтобы я сильно возражал. Я быстро понял, что эти поцелуи куда дороже монет.
    Я сыграл ей «Лудильщика да дубильщика». И надо вам сказать, что вид Фелуриан, которая своим тихим, чарующим голосом подхватывала припев моей любимой застольной песни, — это нечто, что пребудет со мной вовеки, покуда я жив.
    И все это время я чувствовал, что навеянные ею чары мало-помалу слабеют. Это давало мне простор для маневра. Я расслабился и позволил себе отчасти выйти из «каменного сердца». Бесстрастное спокойствие, возможно, полезное состояние ума, но выступлению оно мешает изрядно.
    Я играл и пел несколько часов напролет и под конец вновь почувствовал себя самим собой. Я имею в виду, что я был способен смотреть на Фелуриан, не испытывая более бурных чувств, чем испытывал бы любой нормальный мужчина, глядя на самую прекрасную женщину в мире.
    Я до сих пор помню, как она восседала обнаженной на подушках, и бабочки цвета сумерек порхали между нами. Конечно, я испытывал возбуждение — тут и покойник бы возбудился. Однако я снова был способен владеть своим разумом, и меня это радовало.
    Когда я убрал лютню обратно в футляр, она разочарованно ахнула.
    — Ты что, устал? — спросила она, чуть заметно улыбаясь. — Если бы я знала, я не стала бы утомлять тебя, мой сладкий поэт!
    Я улыбнулся в ответ — своей лучшей смущенной улыбкой.
    — Извини, но, кажется, уже поздно…
    На самом деле небо все еще было того же лиловатого сумеречного оттенка, какой оно имело, когда я только что очнулся, но я все же стоял на своем.
    — Мне пора идти, я должен встретиться с…
    Мой разум онемел — так стремительно, словно мне отвесили мощную оплеуху. Я ощутил страсть, свирепую и неутолимую. Потребность овладеть ею, прижать ее тело к себе, вкусить дикую сладость ее уст…
    Только благодаря арканическому обучению я сумел в тот момент сохранить себя. Но и то я удерживал себя буквально на кончиках пальцев.
    Фелуриан восседала на подушках напротив меня, скрестив ноги, лицо ее было гневным и ужасным, глаза холодными и колючими, как далекие звезды. Размеренным, спокойным движением она смахнула с плеча бабочку, медленно взмахивающую крыльями. Этот простой жест был исполнен такой свинцовой ярости, что у меня скрутило живот, и я осознал простой факт.
    От Фелуриан не уходят. Никто. Никогда. Она держит мужчин у себя, пока их тело и разум не сломаются под гнетом любви. Она держит человека, пока он ей не надоест, а когда она отсылает его прочь, это сводит его с ума.
    Я был бессилен. Я был новинкой. Я был игрушкой, любимой за то, что она новая. Возможно, пройдет немало времени, прежде чем она устанет от меня, но рано или поздно это случится. И, когда она наконец отпустит меня на волю, мой разум разлетится в клочья от тоски по ней.

    ГЛАВА 97
    КРОВЬ И ГОРЕЧЬ

    Я сидел в шелках, теряя власть над собой, и чувствовал, как покрываюсь холодным потом. Я стиснул зубы и ощутил, как во мне разгорается слабый огонек гнева. В течение всей моей жизни мой разум был единственным, на что я всегда мог положиться, единственным, что всегда было моим и только моим.
    Я чувствовал, как моя решимость тает по мере того, как мои естественные желания вытесняло что-то животное, неспособное думать дальше собственной похоти.
    Та часть меня, что по-прежнему оставалась Квоутом, бесилась от злости, но я чувствовал, как мое тело откликается на ее присутствие. Точно в кошмарном сне, я чувствовал, как помимо своей воли ползу к ней через подушки. Моя рука нащупала ее стройную талию, и я наклонился и принялся страстно ее целовать.
    Я мысленно взвыл. Я был побит и высечен, взят измором и ранен в спину. Однако мой разум остается моим, независимо от того, что стало с моим телом или миром вокруг. И я бросился на прутья незримой клетки, сплетенной из лунного света и желания.
    И каким-то чудом я устоял и сумел оторваться от нее. Дыхание вырывалось у меня из груди, точно я спасался бегством.
    Фелуриан откинулась на подушки, запрокинув голову мне навстречу. Ее губы были бледны и совершенны. Глаза полузакрытые и голодные.
    Я заставил себя отвести взгляд от ее лица, однако передо мной не было ничего, на что можно было бы смотреть, не подвергая себя опасности. На ее шее, гладкой и нежной, часто-часто билась жилка. Одна грудь торчала вверх, полная и округлая, вторая отклонилась чуть в сторону, следуя изгибу тела. Груди вздымались и опадали в такт дыханию, слегка колыхались, отбрасывая на кожу тени в свете свечей. За бледно-розовыми разомкнутыми губами блеснули безупречно-белые зубы…
    Я закрыл глаза, но от этого почему-то сделалось только хуже. Ее тело дышало таким жаром — я как будто стоял вплотную к костру. Я ощущал под рукой ее мягкую кожу. Она шевельнулась подо мной, и ее грудь мягко коснулась моего тела. Я почувствовал шеей ее дыхание. Я содрогнулся и покрылся потом.
    Я снова открыл глаза и увидел, что она на меня смотрит. Выражение ее лица было невинным, почти что обиженным, как будто она не могла понять причины отказа. Я лелеял свой маленький огонек гнева. Никто не смеет так обходиться со мной. Никто! Я отстранился. Между бровей у нее появилась небольшая морщинка — так, словно она была недовольна, или злилась, или сосредоточивалась.
    Фелуриан протянула руку, чтобы коснуться моего лица, взгляд у нее был внимательный, словно она пыталась прочесть нечто, написанное в глубине моей души. Я попытался было отодвинуться, помня ее прикосновение, однако тело мое только содрогнулось. Капли пота дождем скатывались с моей кожи на шелковые подушки и гладкий живот подо мной.
    Она мягко коснулась моей щеки. Я наклонился, чтобы поцеловать ее, — и что-то внутри меня лопнуло.
    Как будто последние четыре года моей жизни унеслись прочь. Внезапно я вновь очутился на улицах Тарбеана. Трое мальчишек, крупнее меня, с сальными патлами и свиными глазками, выволокли меня из разбитого ящика, где я спал. Двое из них держали меня, придавив мои руки к земле. Я лежал в грязной луже, лужа была ужасно холодной. Было раннее утро, на небе еще горели звезды.
    Один из них зажимал мне рот ладонью. Это не имело значения. Я уже много месяцев провел в городе. Я знал, что на помощь звать не стоит. В лучшем случае никто не придет. В худшем — кто-нибудь придет, и их станет еще больше.
    Двое из них держали меня. Третий резал на мне одежду. Он порезал и меня тоже. Они рассказывали, что они сейчас станут со мной делать. Они противно дышали теплом мне в лицо и ржали.
    Тогда, в Тарбеане, полуобнаженный и беспомощный, я почувствовал, как что-то поднялось внутри меня. Я откусил два пальца на руке, которая зажимала мне рот. Я услышал визг и брань — один из них отшатнулся. Я напрягся и забился, пытаясь освободиться от того, который все еще держал меня. Я услышал, как треснула моя собственная рука, и его хватка ослабла. Я взвыл.
    Я сбросил его с себя. Не прекращая завывать, я вскочил. Одежда висела на мне клочьями. Я сшиб одного из них наземь. Шаря по земле, я нащупал выбитый из мостовой булыжник и этим булыжником сломал ему ногу. До сих пор помню, как она хрустнула. Я дубасил, пока не перешиб ему обе руки, а потом проломил ему голову.
    Подняв глаза, я увидел, что тот, который меня резал, исчез. Третий привалился к стене, прижимая к груди окровавленную руку. Глаза у него были белые и безумные. Потом я услышал приближающиеся шаги, выронил камень и бросился бежать без оглядки…
    И вот внезапно, много лет спустя, я вновь превратился в того озверевшего мальчонку. Я вздернул голову и мысленно зарычал. Нащупал что-то внутри себя — и ухватился за это нечто.
    Внутри меня воцарилась напряженная тишина, молчание, которое наступает перед раскатом грома. Я ощутил, как воздух вокруг кристаллизуется.
    Мне сделалось холодно. Я отстраненно собирал осколки себя и соединял их вместе. Я — Квоут, бродячий актер, эдема руэ по рождению. Я — Квоут, студент, ре'лар при Элодине. Я — Квоут, музыкант. Я — Квоут.
    Я стоял над Фелуриан.
    Я чувствовал себя так, словно всю жизнь провел в полусне и впервые проснулся по-настоящему. Все выглядело четким и резким, как будто мне дали новую пару глаз. Как будто мне и глаза были не нужны — словно я воспринимал мир напрямую, непосредственно разумом.
    «Спящий разум! — слабо осознала какая-то часть меня. — Он больше не спит», — подумал я и улыбнулся.
    Я взглянул на Фелуриан и в этот миг понял ее всю, с головы до пят. Она из фейе. Ее не интересуют добро и зло. Она повинуется лишь желаниям, во многом как ребенок. Ребенка не волнуют последствия. И летнюю грозу тоже. Фелуриан походила и на дитя, и на летнюю грозу, и все же не была ни тем, ни другим. Она была древней, невинной, могущественной и гордой.
    Не так ли видит мир Элодин? Не об этой ли магии он говорил? Не тайны и не уловки, но магия Таборлина Великого. Она всегда была рядом, я лишь до сих пор не видел ее.
    Это было прекрасно.
    Я встретился взглядом с Фелуриан, и мир застыл, словно во сне. Я почувствовал себя так, словно меня затянуло под воду и сдавило грудь, не давая сделать вдох. В этот краткий миг я был ошеломлен и беспомощен, как если бы меня ударило молнией.
    А потом этот миг миновал, и мир вновь пришел в движение. Но теперь, глядя в сумеречные глаза Фелуриан, я знал ее гораздо глубже, а не просто с головы до пят. Я понимал ее до мозга костей. Ее глаза были как нотный стан, заполненный аккуратно выписанными нотами. Мой разум наполнился этой внезапно услышанной песней. Я взял дыхание и пропел четыре отчетливые ноты.
    Фелуриан резко приподнялась. Она провела рукой перед глазами и произнесла слово, колючее, как битое стекло. В голове громовым раскатом взорвалась боль. В глазах начало темнеть. Я ощутил во рту вкус крови и горечи.
    Потом мир вновь сделался отчетливым, я едва не упал, но успел взять себя в руки.
    Фелуриан нахмурилась. Выпрямилась. Встала. С сосредоточенным лицом шагнула вперед.
    Стоя, она оказалась не такой уж высокой и ужасной. Ее голова едва доставала мне до подбородка. Черные волосы ниспадали вниз копной тени, прямо как лезвие ножа, пока не касались ее выпуклых бедер. Она была хрупкой, бледной и совершенной. Никогда прежде не видел я столь милого лица и губ, созданных для того, чтобы их целовать. Она больше не хмурилась. И не улыбалась. Ее губы были мягкими и полураскрытыми.
    Она сделала еще шаг. Всего лишь выдвинула ногу вперед, и все же это простое движение было подобно танцу, и ненарочитое колыхание ее бедер завораживало, как огонь. Один лишь свод ее босой стопы говорил о сладострастии больше, чем все, что я повидал за свою недолгую жизнь.
    Еще шаг. Ее улыбка была широкой и яростной. Она была прекрасна, как луна. Ее могущество окутывало ее точно плащ. Воздух дрожал от него. Могущество простиралось за ней, точно широкие незримые крылья.
    Теперь, когда она была так близко, что я мог бы коснуться ее, я ощущал, как гудит и трепещет в воздухе ее сила. Желание вздымалось вокруг меня, точно морские волны в бурю. Она воздела руку. Коснулась моей груди. Я содрогнулся.
    Она встретилась со мной взглядом, и в сумраке ее глаз я вновь увидел четыре отчетливо выписанные строки песни.
    Я пропел их вслух. Они вырвались из меня, точно вспугнутые птицы в небо.
    И внезапно мой разум вновь очистился. Я перевел дух, не отпуская ее взгляда. Я снова запел, и на этот раз я был полон ярости. Я в голос выкрикнул четыре резкие ноты. Они были упруги, светлы и тверды, как железо. И, когда они прозвучали, я почувствовал, как ее сила дрогнула — и разлетелась вдребезги, не оставив в опустевшем воздухе ничего, кроме боли и гнева.
    Фелуриан вскрикнула и села, так внезапно, будто у нее подкосились ноги. Она обняла колени и свернулась в комочек, глядя на меня огромными испуганными глазами.
    Я огляделся и увидел ветер. Но не так, как мы видим дым или туман. Я увидел сам ветер, вечно переменчивый. Он выглядел знакомым, как лицо забытого друга. Я расхохотался и раскинул руки, дивясь его изменчивой форме.
    Потом я сложил руки горсточкой и дохнул в образовавшееся пространство. Я произнес имя. Я взмахнул руками и сделал свое дыхание тоненьким, как паутинка. Дыхание взметнулось, окутало ее и вспыхнуло серебряным пламенем, которое плотно объяло ее своим переменчивым именем.
    Я держал ее над землей. Она смотрела на меня со страхом и недоверием, ее черные волосы плясали, как второе пламя внутри первого.
    Тогда я понял, что могу ее убить. Это было бы так же легко, как бросить на ветер листок бумаги. Но мне сделалось дурно от одной мысли — это было все равно что оборвать крылышки бабочке. Убить ее означало уничтожить нечто чуждое и чудесное. Без Фелуриан мир стал бы беднее. Он бы меньше мне нравился. Это было все равно что разбить лютню Иллиена. Не только оборвать жизнь, но еще и сжечь библиотеку.
    С другой стороны, на карту были поставлены моя жизнь и мой разум. Я полагал, что без Квоута мир тоже сделается менее интересным.
    Но убить ее я не мог. Не таким образом. Я не мог использовать свою новообретенную магию в качестве ножа вивисектора.
    Я заговорил снова, и ветер опустил ее на подушки. Я сделал разрывающее движение, и серебряное пламя, некогда бывшее моим дыханием, сделалось тремя нотами оборванной песни и умчалось играть меж деревьев.
    Я сел. Она откинулась на подушки. Несколько долгих минут мы смотрели друг на друга. Ее глаза вспыхивали то страхом, то опасением, то любопытством. Я видел в ее глазах отражение себя обнаженного среди подушек. Моя сила покоилась белой звездой у меня на челе.
    А потом я почувствовал, что все угасает. Забывается. Я осознал, что имя ветра более не пребывает у меня на устах, и, оглядевшись, не увидел ничего, кроме пустого воздуха. Я пытался сохранять внешнее спокойствие, но, когда все это покинуло меня, я почувствовал себя лютней с перерезанными струнами. Сердце сжалось от такого ощущения потери, какого я не испытывал с тех пор, как погибли мои родители.
    А в воздухе вокруг Фелуриан возникло слабое мерцание — обрывки ее силы возвращались к ней. Однако я не обратил на это внимания: я изо всех сил боролся, пытаясь удержать хотя бы часть того, что только что узнал. Но это было все равно что удерживать песок, убегающий сквозь пальцы. Если вы когда-нибудь видели во сне, что летаете, а потом, проснувшись, с разочарованием понимали, что забыли, как это делается, тогда вы отчасти способны понять, что испытывал я.
    Оно угасало постепенно, и вот, наконец, не осталось ничего. Я ощущал пустоту внутри, и мне было так больно, будто я только что узнал, что мои родные никогда меня не любили. Я сглотнул ком, вставший в горле.
    Фелуриан смотрела на меня с любопытством. Я по-прежнему видел в ее глазах свое отражение. От звезды у меня на челе осталась лишь крошечная светящаяся точка. А потом начало угасать даже великолепное видение спящего разума. Я отчаянно озирался по сторонам и, не мигая, изо всех сил пытался запомнить все таким, как сейчас.
    А потом все пропало. Я опустил голову, отчасти от горя, отчасти затем, чтобы спрятать слезы.

    ГЛАВА 98
    ПЕСНЬ О ФЕЛУРИАН

    Прошло немало времени, прежде чем я взял себя в руки достаточно, чтобы поднять голову. В воздухе витала некая неуверенность, словно оба мы были юными любовниками, которые не знают, что положено делать дальше и какие роли им предстоит сыграть.
    Я взял свою лютню и прижал ее к груди. Это было инстинктивное движение, все равно что схватиться за пораненную руку. По привычке взял какой-то аккорд, потом сделал его минорным — лютня как бы говорила: «Мне грустно!»
    И, не думая и не поднимая глаз, я заиграл одну из песен, что сочинил в первые месяцы после смерти родителей. Она называлась «Сижу у воды, предаваясь воспоминаниям». Из-под моих пальцев в вечерний воздух стекала печаль. Прошло несколько минут, прежде чем я понял, что делаю, и еще несколько, прежде чем я перестал играть. Я умолк, не окончив песни. По правде говоря, я не знаю, есть ли у нее конец.
    Мне сделалось лучше — нет, не хорошо, ни в коем случае, но лучше. Не так пусто. Музыка мне всегда помогала. Пока музыка была со мной, никакая ноша не казалась мне слишком тяжелой.
    Я поднял голову и увидел на щеках Фелуриан слезы. Это заставило меня меньше стыдиться собственных слез.
    К тому же я почувствовал, что хочу ее. Ноющая боль в груди приглушила это чувство, однако слабое дуновение желания напомнило мне о самой насущной моей заботе. Надо выжить. Надо бежать.
    Фелуриан, казалось, приняла решение и поползла ко мне через подушки. Осторожно подползла поближе и остановилась в паре шагов, глядя на меня.
    — А есть ли у моего нежного поэта имя?
    Ее голос был так ласков, что я вздрогнул.
    Я открыл было рот, чтобы ответить, потом остановился. Я подумал о луне, попавшейся на собственном имени, и о тысяче волшебных сказок, которые слышал ребенком. Если верить Элодину, имена — кости этого мира. Я поколебался примерно полсекунды, потом решил: какого черта, я дал Фелуриан уже много больше, чем свое имя!
    — Я — Квоут.
    Звук моего имени как будто опустил меня на землю, снова сделал самим собой.
    — Квоут…
    Она повторила это так нежно, словно птичка пропела.
    — Ты споешь мне еще своих сладких песен?
    Она медленно потянулась, словно боясь обжечься, и осторожно опустила ладонь на мою руку.
    — Ну, пожалуйста! Твои песни словно ласка, мой Квоут.
    В ее устах мое имя звучало как зачин песни. Это было очаровательно! Однако мне стало не по себе от того, что она называет меня «своим Квоутом».
    Я улыбнулся и кивнул. В основном потому, что ничего лучшего мне в голову не пришло. Я взял пару аккордов для настройки, потом задумался.
    И заиграл «В лесных владеньях фейе» — песню, в которой, помимо всего прочего, говорится и о самой Фелуриан. Так себе песня, на три аккорда и два десятка слов. Однако она произвела тот эффект, которого я добивался.
    Услышав свое имя, Фелуриан просияла. В ней не было ни капли ложной скромности. Она знала, что она — прекраснейшая и искуснейшая. Она знала, что о ней слагают предания, знала свою репутацию. Никто из мужчин не в силах ей противостоять, не в силах пережить встречу с ней. К концу песни она уже гордо распрямилась.
    Я закончил песню.
    — Еще хочешь? — спросил я.
    Она кивнула и радостно улыбнулась. Она восседала на подушках с прямой спиной — царственная, как королева.
    Я завел вторую песню, такую же, как и первая. Она называлась «Владычица фейе» или вроде того. Не знаю, кто ее сочинил, но автор имел отвратительную привычку вставлять в стих лишние слоги там, где ему их не хватало. Песня была не настолько плоха, чтобы в меня чем-нибудь швырнули в кабаке, но близко к тому.
    Играя, я пристально наблюдал за Фелуриан. Она была польщена, однако я видел, что она мало-помалу начинает испытывать легкое недовольство. Как будто что-то ее раздражает, но она не может понять, что именно. Отлично!
    Под конец я сыграл песню, написанную для царицы Серюль. Ручаюсь, что вы ее никогда не слышали, но наверняка вам доводилось слышать нечто подобное. Ее написал какой-нибудь менестрель-лизоблюд, надеявшийся добиться покровительства, и отец научил меня ей в качестве примера — как не надо писать песни. Это был выдающийся образчик посредственности. Сразу было понятно, что автор либо безнадежно бездарен, либо никогда не встречал Серюль, либо просто не видел в ней ничего привлекательного.
    Исполняя эту песню, я попросту заменил имя «Серюль» на «Фелуриан». И некоторые строчки поприличнее — на менее поэтические. Короче, песня вышла на редкость отвратительная, и к тому времени, как я ее допел, на лице у Фелуриан отражалось горькое разочарование.
    Я долго сидел молча, словно бы в глубокой задумчивости. И когда я наконец заговорил, голос мой звучал приглушенно и неуверенно.
    — Госпожа, можно, я напишу песню о тебе?
    И я робко улыбнулся ей.
    Ее улыбка была точно луна среди облаков. Она захлопала в ладоши и бросилась на меня игривым котенком, осыпая меня поцелуями. Только страх, что она сломает мне лютню, помешал мне как следует насладиться этим.
    Фелуриан отстранилась и замерла. Я испробовал пару разных сочетаний аккордов, потом положил руки на гриф и посмотрел на нее.
    — Я назову ее «Песнь о Фелуриан».
    Она слегка зарделась и взглянула на меня из-под опущенных век, застенчиво и дерзко одновременно.
    Оставляя в стороне бесстыдную похвальбу, я и в самом деле могу написать хорошую песню, когда захочу, а в последнее время, на службе у маэра, я изрядно отточил свое мастерство. Нет, я не лучший, но один из лучших. Дайте мне достаточно времени, достойную тему и серьезную мотивацию — и, смею утверждать, я могу написать песню ненамного хуже Иллиена. Хуже, но ненамного.
    Я прикрыл глаза и принялся наигрывать нежную мелодию. Мои пальцы порхали над лютней. Я вплетал в песню музыку ветра в ветвях и шорох листвы.
    Потом я заглянул в дальний уголок своего разума, туда, где безумная часть меня все это время слагала песнь о Фелуриан. Я заиграл тише и запел:
    О взгляд полуночных зениц
    И крылья бабочек-ресниц!
    Под песню ветра меж ветвей
    Каскад волос летел за ней,
    О, госпожа! Фелуриан!
    Красавица лесных полян!
    Твое дыханье — ветерок,
    Твоя коса — теней поток

    (Стихи в переводе Вадима Ингвалла Барановского)
    Когда я запел, Фелуриан застыла. К концу припева я даже не понимал, дышит она или нет. Несколько бабочек, которые разлетелись прежде, во время нашего поединка, снова запорхали вокруг. Одна из них села на руку Фелуриан, взмахнула крылышками раз, два, словно спрашивая, отчего это ее хозяйка вдруг стала так неподвижна. Я снова опустил взгляд на лютню, подбирая ноты, похожие на капли дождя, скользящие по листьям.
    Средь пляшущих теней пустившись в пляс,
    Она хозяйкой стала рук и глаз,
    И помыслов моих в единый миг,
    Сильнее чар, что ведомы из книг.
    Фелуриан! О, госпожа,
    Тобой не встреченных мне жаль,
    В твоих лобзаниях — нектар,
    О, счастье — обрести сей дар!

    Я следил за ней краем глаза. Она сидела так, будто слушала меня всем телом. Глаза у нее были широко раскрыты. Она вскинула руку к губам, вспугнув сидевшую на ней бабочку, а другую прижала к груди, которая медленно вздымалась и опускалась. Все было как я хотел, и все же я жалел об этом.
    Я склонился над лютней, мои пальцы плясали по струнам. Я сплетал аккорды, точно ручей, бегущий по камням, как еле слышное дыхание возле уха. Потом я собрался с духом и запел:
    А глубина ее очей —
    Как синь безоблачных ночей…
    В искусстве…

    Я на миг запнулся, перестав играть, словно сомневался в чем-то. Увидев, что Фелуриан наполовину пробудилась от своих грез, я продолжал:
    В искусстве сладостных утех
    Она усердна, и для тех,
    Кого в объятья приняла,
    Она приятна и мила.
    Фелуриан! О, госпожа…

    — Что-о?
    Я ожидал, что она меня перебьет, однако в голосе ее было столько льда, что я невольно сбился, а несколько бабочек вспорхнули и закружились в воздухе. Я перевел дух, сделал самое невинное лицо, какое мог, и поднял глаза.
    На ее лице отражалась целая буря гнева, она словно не верила своим ушам.
    — Приятна и мила?!
    Услышав ее тон, я побледнел. Ее голос по-прежнему был мягок и нежен, как далекая свирель. Но это ничего не значило. Отдаленный гром не терзает слуха, однако сердце у тебя содрогается. Вот и этот тихий голос действовал на меня как отдаленный гром.
    — Приятна и мила?!!
    — Но ведь правда же мне было очень приятно! — ответил я, надеясь ее умиротворить. Мой непонимающий вид был напускным лишь отчасти.
    Она открыла рот, словно хотела что-то сказать, потом закрыла его. Глаза ее полыхали лютой яростью.
    — Прости, — сказал я. — Я был глуп, не стоило мне и пытаться…
    Выбранный мною тон был чем-то средним между голосом сломленного человека и наказанного ребенка. Я уронил руки, лежавшие на струнах.
    Пламя ее гнева слегка улеглось, однако, когда она снова заговорила, голос ее звучал напряженно и грозно.
    — Мое искусство всего лишь «приятно»?
    Казалось, будто она с трудом заставила себя произнести последнее слово. Ее губы от возмущения стянулись в тонкую ниточку.
    Я взорвался. Мой голос был как раскаты грома:
    — А откуда мне знать, черт побери?! Можно подумать, я занимался этим прежде!
    Она отшатнулась, изумленная таким напором, и ярости у нее поубавилось.
    — Что ты имеешь в виду? — смущенно спросила она.
    — Это самое! — я неуклюже указал на себя, на нее, на подушки, на беседку, где мы сидели, как будто это все объясняло.
    Ее гнев окончательно развеялся: я видел, что до нее начинает доходить.
    — Так ты…
    — Да, — я потупился, щеки у меня вспыхнули. — Я никогда еще не был с женщиной.
    Потом я вскинул голову и уставился ей в глаза, как бы говоря: и только попробуй что-нибудь сказать по этому поводу!
    Фелуриан немного посидела неподвижно, потом на губах у нее появилась лукавая улыбка.
    — Ты рассказываешь мне сказки, мой Квоут.
    Я почувствовал, что лицо у меня помрачнело. Нет, я не против, когда меня называют лжецом. Я и есть лжец. Я великолепно умею лгать. Но я терпеть не могу, когда меня называют лжецом, если я говорю чистую правду.
    Чем бы ни было вызвано выражение моего лица, похоже, оно ее убедило.
    — Но ты был как ласковая летняя гроза! — она стремительно взмахнула рукой. — Как танцор, только вышедший в круг!
    Ее глаза озорно сверкнули.
    Я это запомнил на будущее, для поднятия самооценки. И ответил слегка уязвленно:
    — Ну, я ведь не совсем уж простофиля! Я читал про это в книгах…
    Фелуриан захихикала, как ручеек.
    — Ты учился этому по книжкам!
    Она смотрела так, словно не могла решить, стоит ли принимать меня всерьез. Рассмеялась, умолкла, снова рассмеялась. Я не знал, обижаться или не стоит.
    — Ну, ты тоже замечательная! — торопливо сказал я, понимая, что говорю как недавно пришедший гость, делающий хозяйке комплимент по поводу салата. — На самом деле я читал, что…
    — Книжки? Книжки! Ты сравниваешь меня с книжками?!
    Ее гнев обрушился на меня. Потом, не сделав паузы даже затем, чтобы перевести дух, Фелуриан снова расхохоталась, звонко и радостно. Ее смех звучал дико, точно тявканье лисы, чисто и отчетливо, как птичья трель поутру. Нечеловеческий смех.
    Я снова сделал невинное лицо.
    — А разве так не всегда бывает?
    Я заставлял себя оставаться внешне спокойным, хотя внутренне готовился к очередной вспышке гнева.
    Она только выпрямилась.
    — Я — Фелуриан!
    Она не просто назвала себя. Она торжественно объявила это. Как будто подняла гордое знамя, реющее на ветру.
    Я на миг поймал ее взгляд, потом вздохнул и опустил глаза к лютне.
    — Прости меня за эту песню. Я не думал тебя оскорбить.
    — Она была прекраснее заката! — возразила она так, будто вот-вот разрыдается. — Но… «приятна и мила»?!
    Похоже, это уязвило ее до глубины души.
    Я уложил лютню обратно в футляр.
    — Прости. Исправить я ее не смогу, пока мне не с кем сравнивать…
    Я вздохнул.
    — Жалко, хорошая была песня. Люди бы ее пели тысячу лет и даже больше.
    В моем голосе звучало неподдельное сожаление.
    Фелуриан просияла, словно обрадовавшись этой идее, но потом ее глаза прищурились. Она взглянула на меня так, словно пыталась прочесть что-то, написанное на внутренней стороне моего черепа.
    Она поняла. Она поняла, что я пытаюсь использовать неоконченную песню как выкуп. Невысказанная мысль была очевидна: если я не уйду отсюда, я не смогу закончить песню. Если ты меня не отпустишь, этих прекрасных слов, которые я сложил о тебе, никто никогда не услышит. Если мне не удастся вкусить плодов, которые могут предложить смертные женщины, я никогда не узнаю, как ты искусна на самом деле.
    Мы с Фелуриан сидели среди подушек под вечно сумеречным небом и смотрели друг на друга. Она держала бабочку, моя рука покоилась на гладком боку лютни. Двое вооруженных до зубов рыцарей, встретившихся взглядом посреди кровавого поля брани, и то не могли бы смотреть друг на друга так пристально.
    Фелуриан медленно произнесла, проверяя мою реакцию:
    — А если ты уйдешь, ты окончишь ее?
    Я попытался сделать удивленное лицо, но мне ее было не одурачить. Я кивнул.
    — А ты вернешься ко мне, чтобы ее спеть?
    Вот тут я удивился по-настоящему. Я не рассчитывал, что она об этом попросит. Я понимал, что во второй раз мне от нее не уйти. Я заколебался, но лишь на краткий миг. Полбуханки лучше, чем ничего. Я кивнул.
    — Обещаешь?
    Я снова кивнул.
    — С поцелуем обещаешь?
    Она закрыла глаза и запрокинула голову, словно цветок, купающийся в солнечных лучах.
    Жизнь слишком коротка, чтобы отказываться от подобных предложений. Я подвинулся к ней, привлек к себе ее нагое тело и принялся целовать ее так старательно, как только позволял мой скудный опыт. Похоже, ее это устраивало.
    Когда я отстранился, она посмотрела на меня снизу вверх и вздохнула.
    — Твои поцелуи — как снежинки у меня на губах.
    Она опустилась на подушки, положив голову на руку. Ее свободная рука гладила меня по щеке.
    Сказать, что она была очаровательна, значило бы ничего не сказать, так что я этого говорить не стану. Я осознал, что последние несколько минут она больше не пытается внушить мне желание — по крайней мере, своими сверхъестественными способами.
    Она легонько коснулась губами моей ладони и отпустила мою руку. И осталась лежать неподвижно, внимательно глядя на меня.
    Я был польщен. Я и по сей день знаю лишь один ответ на столь вежливо заданный вопрос. Я наклонился ее поцеловать. И она, смеясь, заключила меня в объятия.

    ГЛАВА 99
    МАГИЯ ДРУГОГО ВИДА

    На тот момент своей жизни я заслужил себе определенную скромную репутацию.
    Хотя нет, это не совсем правда. Вернее будет сказать, что я создал себе репутацию. Я сделал это целенаправленно. Я ее долго и заботливо выращивал.
    Три четверти историй, которые ходили обо мне в Университете, были дурацкими слухами, которые я сам же и распускал. Я говорю на восьми языках. Я умею видеть в темноте. Когда мне было три дня от роду, мать подвесила меня в корзинке на рябине при свете полной луны. В ту ночь некая фея наложила на меня могущественное заклятье, которое хранит меня от всех бед. И оттого-то мои глаза из голубых сделались зелеными, как молодая листва.
    Понимаете, я же знал, как рождаются легенды. Никто не верил, будто я и впрямь купил у демона в обмен на горсть своей собственной свежей крови алар прочнее рамстонской стали. Но ведь я и в самом деле был лучшим дуэлистом на занятиях у Элксы Дала. В удачный день я мог одолеть любых двоих соперников зараз.
    И эта нить правды вплеталась в легенду, придавая ей прочность. Так что, даже если сам ты в это и не верил, ты всегда мог рассказать об этом подвыпившему наивному первогодку, просто чтобы посмотреть на его физиономию, так, для смеху. А если ты при этом сам залил за воротник пару-тройку стаканов, ты мог и призадуматься…
    Так и расходились истории. И так разрасталась моя невеликая репутация — по крайней мере, в Университете.
    А ведь были еще и правдивые истории. Часть моей репутации была честно заслужена. Я действительно вынес Фелу из огненного ада. Меня действительно высекли на глазах у толпы, и я не пролил ни капли крови. Я в самом деле призвал ветер и сломал руку Амброзу…
    И все же я понимал, что моя репутация — это плащ, сотканный из паутины. Ерунда, детские сказки. Никаких демонов, берущих плату кровью, не существует. Не существует добрых фей, налагающих на младенцев благодетельные заклятия. И, что бы я из себя ни строил, я все равно знал, что я — не Таборлин Великий.
    Вот о чем я подумал, пробудившись в объятиях Фелуриан. Некоторое время я тихо лежал на подушках, ее голова легко покоилась у меня на груди, нога была небрежно переброшена поперек моих ног. Глядя сквозь кроны деревьев на вечернее небо, я осознал, что не узнаю этих звезд. Они были ярче, чем звезды на небосводе у смертных, и созвездия тут были незнакомые.
    И только тогда я осознал, что моя жизнь шагнула в новом направлении. До сих пор я лишь играл молодого Таборлина. Оплетал себя ложью, строил из себя героя из сказки.
    Но теперь мне больше не было нужды притворяться. Я на самом деле совершил то, о чем рассказывают в легендах, нечто столь же странное и дивное, как любая история о самом Таборлине. Я проник в Фейе следом за Фелуриан, одолел ее волшебством, которого сам не мог объяснить, не говоря уже о том, чтобы им управлять.
    Я чувствовал себя другим. Более солидным, что ли. Нет, не повзрослевшим. И не более мудрым. Но я теперь знал многое, чего не ведал прежде. Я знал, что Фейе существует на самом деле. Я знал, что магия фейе реальна. Что Фелуриан способна сломить дух мужчины поцелуем. Ее голос мог управлять мной, точно марионеткой за веревочки. Сколько всего я мог здесь узнать! Сколько странного, дарующего могущество. Тайного. Быть может, у меня не будет другого шанса это узнать…
    Я бережно высвободился из объятий Фелуриан и спустился к соседнему озерцу. Поплескал водой себе в лицо, зачерпнул несколько горстей, чтобы напиться.
    Я пошарил в траве, растущей у воды. Сорвал несколько листочков и принялся их жевать, обдумывая, как лучше заговорить об этом с Фелуриан. Мята освежила мое дыхание.
    Когда я вернулся к беседке, Фелуриан стояла, расчесывая бледными пальцами длинные черные волосы.
    Я вручил ей фиалку, темную, как ее глаза. Она улыбнулась мне и фиалку съела.
    Я решил подойти к делу исподволь, чтобы она не обиделась.
    — Я хотел спросить, — осторожно начал я, — не согласишься ли ты учить меня?
    Она ласково коснулась моей щеки.
    — Милый мой дурачок, — нежно произнесла она, — я ведь уже тебя учу!
    Сердце у меня радостно подпрыгнуло — я и не рассчитывал, что все окажется так просто.
    — И что же, готов ли я к следующему уроку? — спросил я.
    Она улыбнулась еще шире и смерила меня взглядом, загадочно прижмурив глаза.
    — А ты готов?
    Я кивнул.
    — Хорошо, что тебе так не терпится, — сказала Фелуриан. В ее свирельном голосе слышалась усмешка. — Ты умен и одарен от природы, но тебе многому надо научиться.
    Она заглянула мне в глаза, ее точеное личико было очень серьезным.
    — Я хочу, чтобы мне не пришлось стыдиться тебя, когда ты вернешься бродить среди смертных.
    Фелуриан взяла меня за руку и увлекла в беседку.
    — Сядь, — указала она.
    Я сел на подушку. Моя голова оказалась на уровне ее гладкого живота. Ее пупок меня ужасно отвлекал.
    Она глядела на меня сверху вниз, гордая и царственная, точно королева.
    — Амоуен, — сказала она, небрежно взмахнув рукой, — это у нас зовется «пойманный олень». Нетрудный урок для начала, думаю, тебе понравится.
    Фелуриан улыбнулась мне, глаза у нее были древние и всеведущие. И еще до того, как она опрокинула меня на подушки и принялась покусывать шею, я понял, что она не собирается учить меня магии. А если и собирается, то магии другого вида.
    И, хотя я надеялся научиться совсем не этому, по правде говоря, я был не особенно разочарован. Обучение искусству любви у самой Фелуриан было куда занимательнее любого университетского курса.
    Я говорю не о той буйной потной возне, которую большинство мужчин — и, увы, большинство женщин тоже — принимают за секс. Без пота и буйства тоже не обойдется, ко взаимному удовольствию, однако Фелуриан посвятила меня в иные, более изысканные глубины. Она говорила, что, если уж мне предстоит вернуться в мир, я не должен опозорить ее, представ перед всеми неопытным любовником, а потому она взяла на себя труд многому меня научить.
    Вот лишь часть того, чему она меня учила, — ее собственными словами: скованное запястье. Вздох в сторону уха. Пожирание шеи. Рисование губ. Поцелуи — в горло, в пупок и, как называла это сама Фелуриан, в женский цветок. Поцелуй с дуновением. Поцелуй как перышко. Взбирающийся поцелуй. Много-много разных видов поцелуев. Так много, что всех и не упомнишь. Ну, не без труда.
    Потом еще «набрать воды из колодца». «Порхающая рука». «Птичья трель на заре». «Обогнуть луну». «Играющий плющ». «Загнанный заяц». Там одних названий хватило бы на целую книгу. Но, думаю, в моем рассказе не место таким вещам. Тем хуже для этого мира.
    * * *
    Я не собираюсь создавать у вас впечатление, будто все эти часы напролет мы только и делали, что резвились. Я был молод, а Фелуриан — бессмертна, однако же у всякого тела есть свой предел. Остальное время мы забавлялись по-другому. Купались, ели. Я играл для Фелуриан песни, она танцевала для меня.
    Я обиняками расспрашивал Фелуриан о магии, не желая оскорбить ее тем, что выведываю ее тайны. Увы, от ее ответов проку было немного. Ее магия для нее была естественна, как дыхание. С тем же успехом можно было расспрашивать крестьянина, как он заставляет семена прорастать. В тех случаях, когда ее ответы не были безнадежно небрежны, они были неразрешимо загадочны.
    И все же я не переставал расспрашивать, и она отвечала мне, как могла. И время от времени я чувствовал слабый проблеск понимания.
    Однако большую часть времени мы рассказывали друг другу истории. Между нами было так мало общего, что нам нечем было поделиться друг с другом, кроме историй.
    Вы можете подумать, будто мы с Фелуриан никак не могли быть на равных в этом деле. Она ведь древнее неба, а мне еще не исполнилось семнадцати.
    Однако Фелуриан вовсе не была таким кладезем преданий, как можно было бы предположить. Могущественная и хитрая? Конечно. Энергичная и очаровательная? Еще бы. Но вот рассказчица она была так себе.
    Я же был эдема руэ, а мы знаем все истории на свете!
    Так что я рассказал ей «Призрака и гусятницу». Рассказал «Тэма и лопату лудильщика». Я рассказывал ей истории о дровосеках и дочерях вдовы и о находчивых сиротах.
    А Фелуриан рассказывала мне за это истории о людях: «Рука и сердце жемчужины», «Про мальчика, который бродил посередине». У фейе имеются свои легендарные персонажи: Мавин Человекоподобный, Алавин Вселикий. Как ни странно, Фелуриан никогда не слышала ни о Таборлине Великом, ни об Орене Велсайтере, но Иллиена она знала. Я гордился тем, что один из эдема руэ попал в истории, которые рассказывают друг другу фейе.
    Я не упустил из виду тот факт, что сама Фелуриан может быть источником информации об амир и чандрианах, которую я ищу. Насколько приятнее было бы узнать правду от нее, чем бесконечно рыться в древних книгах в пыльных библиотеках!
    К несчастью, Фелуриан не смогла сообщить мне ничего из того, на что я надеялся. Она знала истории об амир, но истории эти были тысячелетней давности.
    А когда я принялся расспрашивать об амир в более недавние времена, про церковных рыцарей, про киридов с кровавыми татуировками, она лишь рассмеялась.
    — Люди никогда не были амир, — сказала она, с ходу отметая эту идею. — Те, о ком ты говоришь, похожи на детей, вырядившихся в родительские одежды.
    Хотя я мог ожидать подобной реакции от кого угодно, услышав это от Фелуриан, я был особенно обескуражен. И все же я был рад услышать, что я оказался прав и амир существовали задолго до того, как сделались рыцарями тейлинской церкви.
    Поскольку с амир у меня ничего не вышло, я попытался перевести разговор на чандриан.
    — Нет, — сказала она, глядя мне в глаза и вытянувшись в струнку, — о семерых я говорить не стану.
    Ее нежный голос сейчас не был ни капризным, ни игривым. Ответ не оставлял места для обсуждения или новых расспросов.
    Впервые за все время после нашего первоначального противостояния я ощутил струйку ледяного страха. Она была так хрупка и мила, так легко было забыть, что она такое на самом деле.
    И все же я не мог так просто оставить эту тему. Ведь это и в самом деле был шанс, какой представляется раз в жизни. Если мне удастся убедить Фелуриан рассказать мне хотя бы часть того, что ей известно, я могу узнать то, чего не знает никто на свете!
    Я улыбнулся своей самой обаятельной улыбкой и набрал воздуху, собираясь заговорить, но не успел я вымолвить ни слова, как Фелуриан подалась ко мне и поцеловала прямо в губы. Губы у нее были теплые и бархатистые. Ее язычок коснулся моего языка, она игриво прикусила мою нижнюю губу.
    Когда она отпустила меня, я остался запыхавшимся, с колотящимся сердцем. Она смотрела на меня, ее темные глаза были полны нежности и ласки. Она провела ладонью по моему лицу, коснувшись моей щеки мягко, точно цветок.
    — Милый мой, любимый, — сказала она, — если ты еще раз спросишь о семерых в этом месте, я прогоню тебя прочь. Неважно, как ты об этом спросишь, твердо или нежно, напрямую или исподволь. Если ты спросишь, я прогоню тебя прочь бичом из змей и колючей ежевики. Я буду гнать тебя, рыдающего и окровавленного, и не остановлюсь, пока ты не умрешь или не покинешь Фейе.
    Говоря это, она не сводила с меня глаз. И, хотя я ни разу не потупился и не заметил перемены, теперь ее взгляд уже не был ласков и полон обожания. Ее глаза потемнели, как грозовые тучи, сделались жесткими, точно лед.
    — Я не шучу, — продолжала она. — Клянусь в этом своим цветком и луной, вечно изменчивой. Клянусь в этом солью, и камнем, и небом. Клянусь в этом пением и смехом, клянусь звуком моего собственного имени.
    Она поцеловала меня снова, нежно прижавшись губами к моим губам.
    — Я поступлю, как сказала.
    На том дело и кончилось. Я, может, и дурак, но все же не настолько.
    * * *
    Зато Фелуриан более чем охотно рассказывала о самом королевстве Фейе. Многие из ее историй затрагивали тонкую политику фейенских дворов: Тайн Маэль, Даэндан, Двора Дрока. Мне было нелегко следить за ходом повествования: я ведь ничего не знал о фракциях, которые были замешаны в событиях, не говоря уже о тонкой сети союзов, фальшивых заверений в дружбе, всем известных тайн и старых обид, связывавших воедино общество фейе.
    Дело еще усложнялось тем, что Фелуриан считала само собой разумеющимся, что некоторые вещи мне известны. Ну, к примеру, если я возьмусь вам что-нибудь рассказывать, я же не стану вам объяснять, что ростовщиками бывают, как правило, сильдийцы или что модеганская династия — самый древний королевский род. Кто же этого не знает?
    Вот и Фелуриан, рассказывая мне свои истории, опускала подобные детали. Например, кто же не знает, что Двор Дрока вмешался в берентальту между Маэль и домом Файн?
    А почему это так важно? Ну как же, ведь это означает, что теперь те, что на дневной стороне, презирают членов Дрока. Что такое берентальта? Ну, танец такой. А отчего этот танец столь важен?
    После череды подобных вопросов глаза у Фелуриан мало-помалу начинали сердито сужаться. Я быстро понял, что лучше молчать и слушать, ничего не понимая, чем пытаться выяснить все подробности, рискуя навлечь на себя ее раздражение.
    И все же я многое узнал из этих историй: сотни мелких, разрозненных фактов о фейе. Названия дворов, древних битв, имена известных личностей. Я узнал, что на тиана никогда нельзя глядеть обоими глазами сразу и что беладарам ни в коем случае нельзя дарить один плод цинны, это для них страшное оскорбление.
    Вы можете подумать, что эти сотни фактов позволили мне что-то узнать о фейе. Что я каким-то образом соединил их между собой, точно кусочки головоломки, и понял истинное положение вещей. Ведь сотни фактов — это, в конце концов, очень много…
    Но нет. Тысяча — это вроде бы много, но звезд на небе больше, и они не складываются ни в карту, ни в картину. Все, что я знал наверняка, наслушавшись всех этих историй Фелуриан, — это что я не имею ни малейшего желания впутываться в дела фейенских дворов, будь то даже самый благожелательный из них. С моей-то удачливостью с меня сталось бы засвистеть, проходя под ивой, и тем самым смертельно оскорбить Божьего цирюльника или что-нибудь в этом духе.
    И еще одно я усвоил из этих историй: фейе не такие, как мы. Об этом так легко позабыть, ведь многие из них на вид ничем не отличаются от нас. Они говорят на нашем языке. У них два глаза, две руки, и губы улыбаются точно так же, как наши. Но все это — лишь видимость. Мы разные.
    Я слышал, многие говорят, будто люди отличаются от фейе, как собаки от волков. Это удобная аналогия, однако она неверна. Волков отличает от собак лишь малая частица крови. И те и другие воют по ночам. Если их ударить, оба огрызнутся.
    Нет. Наш народ и их племя различны, как вода и спирт. В одинаковых стаканах они очень похожи. Оба жидкие. Оба прозрачные. Оба мокрые — более или менее. Но один горит, другая нет. И ни темперамент, ни время тут ни при чем. Эти жидкости ведут себя по-разному потому, что вода и спирт — совершенно, абсолютно разные вещи.
    То же самое можно сказать и про людей и фейе. Мы часто забываем это — и жестоко за это расплачиваемся.

    ГЛАВА 100
    ШАЭД

    Наверно, мне следует объяснить некоторые особенности Фейе.
    На первый взгляд ничего особенно странного в той лесной прогалине, где обитала Фелуриан, не было. В целом она выглядела как участок древней, нетронутой пущи. Если бы не незнакомые звезды над головой, я бы мог подумать, что по-прежнему нахожусь в каком-то уединенном уголке Эльда.
    Однако это было не совсем так. С тех пор как я расстался со своими товарищами-наемниками, я успел уснуть и проснуться раз десять, не меньше. Несмотря на это, небо над беседкой Фелуриан по-прежнему оставалось густо-лиловым, как в летние сумерки, и меняться не думало.
    Я мог лишь приблизительно догадываться, сколько времени я нахожусь в Фейе. А главное, я понятия не имел, как сейчас течет время в мире смертных. В историях много говорится о мальчиках, которые уснули в волшебном круге фей, а пробудились уже дряхлыми старцами. О девушках, которые заблудились в лесу и вернулись много лет спустя, ничуть не постарев и утверждая, будто прошло всего несколько минут.
    Вполне могло оказаться, что каждый раз, как я засыпаю в объятиях Фелуриан, в мире проходят годы. Вернувшись, я мог обнаружить, что миновало сто лет — или что времени не прошло вовсе.
    Я изо всех сил старался об этом не думать. Глупо тревожиться из-за того, что все равно от тебя не зависит.
    Другое отличие королевства Фейе было куда тоньше, и описать его сложнее…
    В медике я провел немало времени, ухаживая за пациентами, которые лежали без сознания. Это я к чему говорю: есть большая разница между пустой комнатой и комнатой, где кто-то спит. Спящий человек все равно присутствует. Он чувствует, что ты рядом, может быть, слабо и смутно, но чувствует.
    Именно это ощущение я испытывал в Фейе. Оно было такое странное и незаметное, что долгое время я даже не обращал на него внимания. А потом, когда я наконец что-то обнаружил, мне потребовалось гораздо больше времени, чтобы понять, в чем разница.
    Как будто я перешел из пустой комнаты в комнату, где кто-то спит. Разумеется, если не считать того, что там никого не было. Мне казалось, будто все вокруг меня крепко спит: деревья, камни, журчащий ручеек, разлившийся озерцом на прогалине Фелуриан. Все это представлялось каким-то более вещественным, более явственным, чем я привык, как будто они чуть-чуть сознавали мое присутствие.
    * * *
    Мысль о том, что рано или поздно я покину Фейе целым и в здравом рассудке, была непривычна для Фелуриан, и я видел, что ее это тревожит. Не раз она посреди разговора, не имеющего к этому никакого отношения, внезапно меняла тему и требовала, чтобы я обещал — нет, точно обещал! — что вернусь к ней.
    Я заверял ее в этом на все возможные лады, но, как бы то ни было, есть не так уж много способов сказать одно и то же. И, наверное, раз на тридцатый я сказал:
    — Я позабочусь о том, чтобы уцелеть и вернуться к тебе.
    Я увидел, как она переменилась в лице: сначала встревожилась, потом помрачнела, потом задумалась. Какой-то миг я опасался, что она все-таки решит оставить меня при себе в качестве своего ручного смертного, и принялся уже бранить себя за то, что не сбежал из Фейе, пока была возможность…
    Но прежде, чем я успел обеспокоиться всерьез, Фелуриан склонила головку набок и как будто переменила тему:
    — Быть может, моему нежному и пламенному нужна куртка? Плащ?
    — Да у меня есть, — сказал я, указывая на свои вещи, которые так и валялись разбросанными на краю беседки. И только теперь заметил, что потрепанного старого плаща лудильщика там не было. Там была моя одежда, мои башмаки, моя дорожная сумка, из которой по-прежнему выпирала шкатулка маэра. Но плащ и меч исчезли. То, что я не заметил их отсутствия, было неудивительно: я не трудился одеваться с тех пор, как впервые очнулся рядом с Фелуриан.
    Она медленно смерила меня взглядом с сосредоточенным выражением лица. Ее взгляд задержался на моем колене, предплечье, руке выше локтя. И только когда она ухватила меня за плечо и развернула, чтобы осмотреть спину, я понял, что она разглядывает мои шрамы.
    Фелуриан взяла меня за руку и провела пальцем по бледной линии, идущей вдоль запястья.
    — Ты плохо умеешь заботиться о том, чтобы уцелеть, мой Квоут.
    Я слегка обиделся, тем более что отчасти она была права.
    — Ну, все же мне это неплохо удается! — натянуто ответил я. — Учитывая, что я то и дело влипаю в неприятности!
    Фелуриан развернула мою кисть и внимательно осмотрела ладонь и пальцы.
    — Ты не воин, — задумчиво произнесла она себе под нос, — однако ты весь искусан железом. Ты нежная пташка, которая не умеет летать. Ни лука. Ни ножа. Ни цепи.
    Ее рука потянулась к моей ноге, задумчиво ощупала все мозоли и шрамы, нажитые за годы, проведенные на улицах Тарбеана.
    — Ты много ходишь. Ты нашел меня в глуши ночью. Ты ведун. Ты отважен. И молод. И влипаешь в неприятности.
    Она подняла глаза, посмотрела на меня, взгляд ее был пристальным.
    — Быть может, моему сладкому поэту нужен шаэд?
    — Что-что?
    Она помолчала, словно обдумывая свои слова.
    — Тень.
    Я улыбнулся.
    — Тень у меня тоже есть!
    И обернулся, чтобы убедиться, что это так. Все-таки я находился в Фейе.
    Фелуриан нахмурилась, покачала головой, недовольная тем, что я ничего не понял.
    — Иному я дала бы щит, и он берег бы его от беды. Иного я одарила бы янтарем, или оплела бы ему ножны наговором, или свила бы ему венец, чтобы люди взирали на него с любовью.
    Она торжественно покачала головой.
    — Но не тебе. Ты из тех, кто ходит в ночи, кто следует за луной. Тебе нужна защита от железа, от холода, от ненависти. Тебе надо быть незаметным. Тебе надо быть легконогим. Тебе надо мягко ступать в ночи. Тебе надо быть проворным и бесстрашным.
    Она кивнула, отвечая собственным словам.
    — Это значит, что тебе надо сделать шаэд.
    Она встала и зашагала к лесу.
    — Идем, — сказала она.
    Манера Фелуриан о чем-то просить требовала привычки. Я обнаружил, что как я ни креплюсь, намереваясь воспротивиться, а все равно поневоле делаю все, о чем она меня попросит.
    Не то чтобы она говорила властно. Ее голос был слишком мягок и лишен острых углов, чтобы вынести вес приказа. Она не требовала и не манипулировала. Она говорила так, словно это само собой разумелось. Как будто она не могла представить себе мира, в котором тебе не хочется делать именно то, что она говорит.
    А потому, когда Фелуриан сказала мне следовать за ней, я вскочил, точно марионетка, которую вздернули за веревочки. И вскоре уже шагал следом за ней сквозь тенистый сумрак древней пущи, гол как сокол.
    Спохватившись, я едва не вернулся за своей одеждой, но потом решил последовать совету, который дал мне в детстве отец.
    — Везде едят свинью по-своему, — говорил он. — Если хочешь ужиться, делай как все.
    В разных местах разные правила приличия.
    Так что я последовал за ней, голый и захваченный врасплох. Фелуриан шла довольно быстро, мох глушил звуки шагов наших босых ног.
    Чем дальше мы шли, тем темнее становилось в лесу. Поначалу я думал, будто это просто ветви деревьев смыкаются у нас над головами. Но потом понял, в чем дело. Сумеречное небо над лесом постепенно темнело. Вот угас и последний фиолетовый отблеск, небо сделалось бархатно-черным, усыпанным незнакомыми звездами.
    Фелуриан все шла и шла, я видел ее бледную кожу в свете звезд и силуэты деревьев вокруг, но более ничего. Чувствуя себя очень умным, я создал симпатическое связывание света и поднял руку над головой как факел. Я изрядно гордился этим: связывание, переводящее движение в свет, весьма сложная штука, если у тебя нет куска металла, который можно использовать для фокусировки.
    Свет сделался ярче, и на миг я увидел все, что находилось вокруг. Темные стволы деревьев вздымались, точно массивные колонны, и уходили ввысь, насколько хватал глаз. Вокруг не было ни нависающих сучьев, ни подлеска, ни травы. Лишь темный мох под ногами и арки темных ветвей в вышине. Мне показалось, будто я очутился в огромном пустынном соборе, убранном угольно-черным бархатом.
    — Сиар налиас! — бросила Фелуриан.
    Я не понял слов, но догадался по ее тону, разорвал связывание, и на нас снова нахлынула тьма. В следующее мгновение Фелуриан бросилась на меня и повалила на землю, накрыв меня своим гибким обнаженным телом. Такое случалось и прежде, но на сей раз ощущения были не особо эротичные: я треснулся затылком о торчащий из земли узловатый корень.
    Это наполовину оглушило и на девять десятых ослепило меня. И тут земля под нами слегка содрогнулась. Что-то огромное и почти бесшумное сотрясло воздух над нами и чуть в стороне от того места, где мы лежали.
    Тело оседлавшей меня Фелуриан, распростертое поверх меня, было натянуто, точно струна арфы. Мышцы ее бедер дрожали от напряжения. Длинные волосы разметались поверх нас, укрыв нас, будто шелковой простыней. Ее груди вдавливались в мою грудь — она дышала часто, неглубоко и беззвучно.
    Ее тело трепетало в такт ударам бешено колотящегося сердца, и я чувствовал, как шевелятся ее губы, касающиеся ямки у меня на горле. Фелуриан тише шепота твердила мягкое, лишенное острых граней слово. Я чувствовал, как оно прижимается к моей коже и как по воздуху от него расходятся молчаливые круги, точно от брошенного в воду камня по поверхности пруда.
    Над нами что-то зашелестело, как будто кто-то заворачивал в огромный бархатный лоскут кусок битого стекла. Вот сейчас, когда я это сказал, я понимаю, что это звучит бессмысленно, но все равно это самое лучшее описание того звука. Мягкий шум, еле слышный звук целенаправленного движения. Не могу вам сказать, почему это привело мне на ум нечто острое и ужасное, но так оно и было. На лбу у меня выступил пот, и я внезапно ощутил приступ чистого, перехватывающего дыхание ужаса.
    Фелуриан застыла совершенно, точно испуганная лань или кошка, собирающаяся броситься на добычу. Она тихо набрала воздуху в грудь и произнесла второе слово. Ее дыхание обожгло мне шею, а от этого еле слышного слова тело мое загудело, точно барабан от сильного удара.
    Фелуриан чуть-чуть повернула голову, как бы прислушиваясь. От этого движения тысячи прядей ее волос, разбросанных по всей левой половине моего обнаженного тела, зашевелились, и по коже у меня побежали мурашки. Даже в когтях безымянного ужаса я содрогнулся и тихо ахнул помимо собственной воли.
    В воздухе, прямо над нами, что-то зашевелилось.
    Острые ногти левой руки Фелуриан сильно вонзились в мышцу моего плеча. Она распрямила ноги и медленно проскользнула своим обнаженным телом вдоль моего тела, так что ее лицо оказалось на уровне моего лица. Ее язык коснулся моих губ, и я, даже не задумавшись, запрокинул голову навстречу поцелую.
    Ее губы встретились с моими, и она сделала медленный долгий вдох, вытянув из меня воздух. Голова у меня закружилась. А потом, не отпуская моих губ, Фелуриан сильно выдохнула в меня, наполнив мои легкие. Ее дыхание было беззвучней бесшумного. Оно пахло жимолостью. Земля подо мной дрогнула, и стало тихо. На одно бесконечное мгновение сердце у меня в груди перестало биться.
    Тонкое напряжение в воздухе над нами исчезло.
    Фелуриан оторвалась от моих губ, и мое сердце стукнуло снова, внезапно и сильно. Второй удар. Третий. Я сделал глубокий дрожащий вдох.
    Только тогда Фелуриан расслабилась. Она лежала на мне, спокойная и гибкая, ее обнаженное тело струилось по мне, как вода. Ее голова уткнулась в изгиб моей шеи, и она сладко, удовлетворенно вздохнула.
    Мгновение томности миновало, она расхохоталась, содрогаясь всем телом. Смех был дикий и радостный, точно она только что разыграла восхитительнейшую шутку. Она села, яростно поцеловала меня в губы, ущипнула за ухо, потом слезла с меня и подняла меня на ноги.
    Я открыл было рот. Потом закрыл его, решив, что сейчас, пожалуй, не лучшее время задавать вопросы. Чтобы сойти за умного, надо, в числе прочего, знать, когда стоит промолчать.
    И мы пошли дальше во тьме. В конце концов мои глаза привыкли к темноте, и я смотрел сквозь ветви над головой на звезды, более яркие и складывающиеся в другие созвездия, чем на небе смертных. Их света едва хватало, чтобы разглядеть землю под ногами и стволы вокруг. Стройная фигурка Фелуриан была как серебристая тень во мраке.
    Мы все шли и шли, деревья становились все выше и гуще, мало-помалу застилая от нас бледный свет звезд. И вот сделалось по-настоящему темно. Фелуриан теперь сделалась всего лишь более светлым пятном во тьме впереди меня. Она остановилась прежде, чем я окончательно потерял ее из виду, и приложила ладони ко рту, словно собиралась кого-то позвать.
    Я съежился при мысли о том, что громкий крик нарушит теплую тишину этого места. Но я ничего не услышал. Хотя нет. Не то чтобы ничего. Это было похоже на медленное, приглушенное мурлыканье. Не такое громкое и резкое, как кошачье. Это скорее походило на звук, какой можно слышать во время сильного снегопада, приглушенный шорох, такой тихий, что он словно заставляет тишину казаться еще тише.
    Фелуриан повторила это несколько раз. Потом взяла меня за руку и повела дальше в темноту, где снова издала этот странный, почти неслышимый звук. После того как это повторилось трижды, вокруг стало так темно, что я больше вообще ее не видел.
    После последней остановки Фелуриан подступила в темноте ко мне вплотную и прижалась всем телом. Она одарила меня долгим и крепким поцелуем, и я уже думал было, что этот поцелуй перейдет во что-то более интимное, когда она отстранилась и мягко выдохнула мне в ухо:
    — Тише! Они летят.
    Несколько минут я тщетно напрягал зрение и слух. Потом вдали показалось что-то светящееся. Оно тут же исчезло, я уже подумал было, что мои глаза, истосковавшиеся по свету, шутят со мной шутки. Но тут я увидел новую вспышку. Еще две. Десять. Сотня бледных огоньков, тусклых как гнилушки, плясала меж деревьев, приближаясь к нам.
    Мне доводилось слышать про болотные огоньки, но я никогда прежде их не видел. А учитывая, что мы находились в Фейе, я сомневался, что это нечто столь обыденное, как выброс болотного газа. Я вспомнил сотню историй о волшебных созданиях и задумался, кто же из них может испускать этакий тусклый, мечущийся свет. Томми-искорки? Болотные духи? Деннерлинги с фонариками, светящимися трупным светом?
    И тут они окружили нас, застигнув меня врасплох. Огоньки оказались меньше, чем я думал, и куда ближе. Я снова услышал этот приглушенный шорох снегопада, на этот раз со всех сторон сразу. Я так и не мог понять, что же они такое, пока один из них не коснулся моей руки — легонько, как перышко. То были какие-то мотыльки. Мотыльки со светящимися пятнышками на крыльях.
    Они сияли бледным серебристым светом, слишком слабым, чтобы что-то освещать. Однако сотни мотыльков, пляшущих среди древесных стволов, обрисовывали очертания того, что было вокруг. Некоторые из них усаживались на деревья или на землю. Несколько опустились на Фелуриан, и хотя я по-прежнему видел всего лишь несколько сантиметров ее бледной кожи, их движущийся свет все же помогал мне следовать за ней.
    После этого мы шли довольно долго. Фелуриан вела меня вперед меж стволов древних деревьев. В какой-то момент я почувствовал под ногами мягкую траву вместо мха, потом рыхлую почву, как будто мы пересекали свежеборонованное поле. Какое-то время мы шли извилистой дорожкой, вымощенной гладкими камнями, которая провела нас по арке высокого моста. И все это время мотыльки следовали за нами, позволяя мне лишь смутно догадываться о том, что нас окружает.
    Наконец Фелуриан остановилась. К этому времени тьма была такой густой, что я буквально чувствовал ее на ощупь, словно окутавшее меня теплое одеяло. Судя по шуму ветра в кронах деревьев и по порханию мотыльков, мы стояли на открытом пространстве.
    Звезд над головой не было. Если мы находились на поляне, то, видимо, деревья были такие огромные, что их ветви смыкались у нас над головой. Но кто знает — мы вполне могли находиться и глубоко под землей. А возможно, небо в этой части Фейе было пустым и беззвездным. Эта мысль меня почему-то встревожила.
    Тонкое ощущение того, что все вокруг спит, но бдит во сне, здесь сделалось еще сильнее. Если остальная часть Фейе казалась просто спящей, то здесь казалось, что все только что зашевелилось и вот-вот проснется. Это нервировало.
    Фелуриан мягко уперлась ладонью мне в грудь, потом прижала палец к моим губам. Я смотрел, как она пошла прочь, негромко напевая обрывок песни, которую я для нее сочинил. Но даже этот лестный факт не мог отвлечь меня от мысли о том, что я нахожусь в самом сердце королевства Фейе в чем мать родила, слепой и понятия не имею, что происходит.
    Группка мотыльков села на Фелуриан, на запястье, бедро, плечо и спину. Это давало мне смутное представление о том, что она делает. Если бы меня попросили угадать, чем она занимается, я сказал бы, что она что-то собирает с деревьев, под кустами или под камнями. Теплый ветерок пролетел через поляну, и его прикосновение к обнаженной коже странно меня обнадежило.
    Минут через десять Фелуриан вернулась и поцеловала меня. В руках у нее было что-то мягкое и теплое.
    Мы пошли назад тем же путем. Мотыльки постепенно утрачивали к нам интерес, так что находящееся вокруг различалось все более и более смутно. Наконец, после промежутка времени, показавшегося мне бесконечным, впереди, между стволами, забрезжил слабый свет. То был всего лишь тусклый свет звезд, но в тот момент он показался ярким, как занавесь из пылающих бриллиантов.
    Я направился было в ту сторону, но Фелуриан остановила меня, ухватив за локоть. Не говоря ни слова, она усадила меня там, где первые, слабые лучи звездного света, проникшие сквозь кроны, падали на землю.
    Она осторожно прошла между звездных лучей, избегая их так, точно они могли ее обжечь. Очутившись между ними, она опустилась на землю и села скрестив ноги, глядя на меня. Собранное она держала на коленях, но я не мог понять, что это — так, нечто темное и бесформенное.
    Фелуриан протянула руку, взяла один из звездных лучей и притянула его к темной массе, которую держала на коленях.
    Я бы, наверное, удивился куда сильнее, если бы Фелуриан не вела себя так небрежно и непринужденно. В тусклом свете я увидел, как ее руки сделали какое-то знакомое движение. В следующую секунду она снова протянула руку, почти рассеянно, и взяла щепотью другую тонкую прядь звездного света.
    Она притянула ее так же легко, как первую, и поступила с ней точно так же. И вновь это движение показалось мне знакомым, однако я никак не мог понять, что же это такое.
    Фелуриан принялась что-то негромко мурлыкать себе под нос и потянулась за следующим лучом звездного света. Сделалось чуть светлее. То, что лежало у нее на коленях, выглядело как плотная темная ткань. Увидев это, я осознал, что мне это напоминает: моего отца за шитьем. Она что, шьет звездными лучами?
    Шьет звездными лучами… И тут меня осенило. «Шаэд» значит тень. Она каким-то образом принесла с собой охапку тени и теперь сшивает ее звездными лучами. Она шила мне плащ из тени.
    Абсурдно звучит, да? Мне это показалось абсурдным. Однако, невзирая на мое невежественное мнение, Фелуриан взяла еще одну прядь звездного света и поднесла ее к своим коленям. Я отбросил всякие сомнения. Только глупец не верит тому, что видит собственными глазами.
    К тому же звезды надо мной были яркими и незнакомыми. Я сидел рядом со сказочным существом. Она тысячу лет оставалась юной и прекрасной. Она могла остановить поцелуем мое сердце и разговаривать с бабочками. Стоило ли теперь начинать сомневаться?
    Через некоторое время я подсел поближе, чтобы лучше видеть. Она улыбнулась, когда я сел рядом, и торопливо чмокнула меня в щеку.
    Я задал пару вопросов, но ее ответы были либо бессмысленны, либо безнадежно небрежны. Она понятия не имела ни о законах симпатии, ни о сигалдри, ни об аларе. Она просто не думала, будто есть нечто особенное в том, чтобы сидеть в лесу, держа на коленях охапку тени. Сначала я обиделся, потом мне сделалось ужасно завидно.
    Я вспомнил, как нашел имя ветра в ее беседке. Я чувствовал себя так, словно впервые в жизни пробудился по-настоящему, истинное знание струилось в моей крови, точно лед.
    Это воспоминание на миг обрадовало меня, а потом оборвалось, как недоигранный аккорд утраты. Мой спящий разум вновь погрузился в дремоту. Я снова переключил внимание на Фелуриан, стараясь понять.
    Вскоре Фелуриан встала плавным движением и подняла на ноги меня. Весело напевая, она взяла меня под руку, и мы пошли обратно туда, откуда пришли, болтая по пути ни о чем. Темный шаэд она несла, небрежно перекинув его через руку.
    А потом, когда на небе проступил первый слабый отсвет сумерек, она незримо повесила его на темные ветви ближайшего дерева.
    — Иногда единственный способ — это заманивать понемногу, — сказала она. — Нежная тень боится света свечи. Как же твоему неоперившемуся шаэду не чувствовать того же?

    ГЛАВА 101
    ДОСТАТОЧНО БЛИЗКО, ЧТОБЫ ПРИКОСНУТЬСЯ

    После похода за тенью я принялся более настойчиво расспрашивать Фелуриан о магии. Большинство ее ответов, увы, звучало все так же буднично. Как собирать тень? Да вот так — она показала рукой, словно взяла ломтик плода.
    Другие ответы были практически непонятны — там было слишком много незнакомых слов из языка фейе. А когда она пыталась объяснить мне эти термины, наши разговоры безнадежно увязали в риторических хитросплетениях. Временами я чувствовал себя так, словно встретил второго Элодина, только более тихого и привлекательного.
    И все же кое-что я узнал. То, что она делала с тенью, называется ведовство. Когда я спросил, что такое ведовство, она ответила, что это «искусство делать так, чтобы было». Это не то же самое, что чародейство, которое является «искусством делать так, чтобы казалось».
    Кроме того, я узнал, что в Фейе не существует направлений в обычном смысле этого слова. Триметаллический компас здесь так же бесполезен, как жестяной гульфик. Севера не существует. А когда на небе царят вечные сумерки, нельзя увидеть, как солнце встает на востоке.
    Но если пристально посмотреть на небо, станет видно, что часть горизонта чуточку светлее, а в противоположной стороне — чуточку темнее. И если идти туда, где светлее, со временем настанет день. А противоположный путь ведет в более темную ночь. И если идти в одном направлении достаточно долго, ты со временем пройдешь все сутки насквозь и вернешься туда, откуда вышел. Во всяком случае, теоретически.
    Фелуриан называла эти два направления фейенского компаса Днем и Ночью. В другое время она называла их также Тьмой и Светом, Летом и Зимой или Вперед и Назад. Однажды она даже упомянула о них как о Хмурости и Улыбке, но, судя по тому, как она это сказала, она, скорее всего, пошутила.
    * * *
    Память у меня хорошая. Возможно, скорее благодаря этому я сделался тем, кто я есть. Это талант, на котором основано множество иных дарований.
    Я могу лишь догадываться, чему я обязан такой памятью. Возможно, раннему сценическому обучению, играм, с помощью которых родители помогали мне заучивать реплики. Может быть, упражнениям для ума, которым учил меня Абенти, готовя в университет.
    Но, как бы то ни было, память всегда хорошо мне служила. Иногда она работает куда лучше, чем мне бы того хотелось.
    И при всем при том, когда я думаю о времени, проведенном в Фейе, мои воспоминания представляются на удивление обрывочными. Разговоры с Фелуриан прозрачны как стекло. Все ее уроки я помню так твердо, словно они записаны у меня на коже. Ее облик. Вкус ее губ. Как будто бы это было вчера.
    А иных вещей я вспомнить просто не могу.
    К примеру, я помню Фелуриан в лиловых сумерках. По ее коже бегали пятна тени от ветвей, придавая ей такой вид, будто она находится под водой. Я помню ее в мерцающем свете свечей, когда дразнящие тени скрывали больше, чем озаряли свечи. И в ярком янтарном сиянии ламп. Она купалась в нем, точно кошка, и кожа ее светилась теплым светом.
    А вот самих ламп не помню. И свечей не помню. С ними же всегда столько возни, а я вот напрочь не помню, чтобы поправлял фитиль или вытирал сажу со стекла. Не помню, чтобы там пахло маслом, или дымом, или воском.
    Помню, как ел. Плоды, хлеб, мед. Фелуриан ела цветы. Свежие орхидеи. Дикий триллиум. Сочный селас. Я и сам пробовал есть цветы. Мне больше всего понравились фиалки.
    Это не значит, что она питалась одними цветами. Ей нравился и хлеб, и масло, и мед. Особенно она любила чернику. Было там и мясо. Не за каждой трапезой, но бывало. Дичь. Фазаны. Медвежатина. Причем Фелуриан ела это все почти сырым.
    И за едой она, надо сказать, не скромничала. И не аккуратничала. Мы ели руками, рвали зубами, а перемазавшись медом, соком или медвежьей кровью, шли умываться в озерце.
    Как сейчас ее вижу: обнаженную, смеющуюся, с кровью, текущей по подбородку. Она была царственная, как королева, нетерпеливая, как дитя, гордая, как кошка. И все же она не походила ни на королеву, ни на дитя, ни на кошку. Нет, ничуть. Ни капельки.
    Так это я к чему: я помню, как мы ели. А вот откуда еда бралась — не помню. Может, кто-то ее приносил? Может, она ее сама добывала? Хоть убей, не вспомню. Мысль о слугах, нарушающих неприкосновенность ее сумеречной прогалины, представляется мне невозможной, но и мысль о том, чтобы Фелуриан сама пекла себе хлеб, — тоже.
    С другой стороны, оленина — это я понимаю. Ничуть не сомневаюсь, что она способна была при желании загнать оленя и убить его голыми руками. Или, напротив, я могу вообразить робкую лань, которая в тишине выходит на сумеречную прогалину. Могу себе представить, как Фелуриан терпеливо сидит и ждет, пока лань подойдет достаточно близко, чтобы прикоснуться…

    ГЛАВА 102
    БЛУЖДАЮЩАЯ ЛУНА

    Мы с Фелуриан спускались к озерцу, когда я обнаружил, что свет немного изменился. Подняв голову, я с изумлением обнаружил, что над деревьями показался бледный серпик луны.
    Он был тонюсенький, и все же я узнал в нем ту самую луну, которую видел всю свою жизнь. Тут, в этом странном месте, для меня это было все равно что повстречать давно потерянного земляка на чужбине.
    — Смотри! — воскликнул я. — Луна!
    Фелуриан снисходительно улыбнулась.
    — Ах ты, мой милый новорожденный ягненок! Взгляни! Вон там еще и облачко! Амоуен! Пляши же от радости!
    Она расхохоталась.
    Я смущенно покраснел.
    — Ну, я просто не видел ее уже…
    Я замялся, не имея способа отсчитывать время.
    — Давно уже не видел. А потом, звезды у вас тут другие. Я думал, может, у вас и луна тоже другая…
    Фелуриан ласково провела пальцами по моим волосам.
    — Милый мой глупыш, луна везде одна. Мы ее и ждали. Она поможет нам упитать твой шаэд.
    Она скользнула в воду, гладкая, как выдра. Когда она вынырнула, волосы растеклись у нее по плечам точно чернила.
    Я сел на камень на берегу озерца и принялся болтать ногами. Вода была теплая, как в ванне.
    — Но откуда же тут луна, — спросил я, — если это другое небо?
    — А от нее тут только и есть, что тоненький краешек, — сказала Фелуриан, — большая ее часть по-прежнему у смертных.
    — Но как? — спросил я.
    Фелуриан перестала грести и перевернулась на спину, глядя в небо.
    — О, луна, — с тоской произнесла она, — я умираю от жажды поцелуев, я хотела мужчину, зачем же ты привела мне лягушку?
    Она тяжело вздохнула, и над сумеречным прудом разнеслось: «Квак? Квак? Квак?»
    Я скользнул в воду. Быть может, я не столь ловок, как выдра, зато уж, наверное, целуюсь получше!
    Некоторое время спустя мы лежали на мелководье, на большом плоском камне, выглаженном водой.
    — Спасибо, луна, — сказала Фелуриан, удовлетворенно глядя в небо, — спасибо за этого людя, нежного и сладострастного!
    В озерце резвились светящиеся рыбки. Каждая не больше ладони, с полосками или пятнышками, лучащимися слабым светом. Я смотрел, как они выныривают из укрытий, куда они недавно попрятались, напуганные нашим барахтаньем. Там были рыбки, оранжевые, как тлеющие угли, желтые, как лютики, голубые, как полуденное небо.
    Фелуриан соскользнула обратно в воду и потянула меня за ногу.
    — Идем, мой целующийся лягушонок, — сказала она, — я покажу тебе, как устроена луна.
    Я поплыл следом за ней, пока мы не оказались в воде по плечи. Любопытные рыбешки сплылись поближе, те, что похрабрее, принялись шмыгать между нами. Их движение обрисовывало скрытый под водой силуэт Фелуриан. Несмотря на то что я исследовал ее наготу во всех подробностях, я внезапно обнаружил, что заворожен ее незримым телом.
    Рыбки подплывали все ближе. Одна коснулась меня, и я почувствовал, как меня слабо ущипнули за бок. Я вздрогнул, хотя укус рыбки был мягок, как осторожный тычок пальцем. Я смотрел, как все больше рыбок сплываются к нам, время от времени нас пощипывая.
    — Вот, даже рыбкам нравится тебя целовать, — сказала Фелуриан и подступила ближе, прижимаясь ко мне мокрым телом.
    — Им, наверное, нравится соль на моей коже, — сказал я, глядя на них.
    Она раздраженно отпихнула меня.
    — Может статься, им нравится лягушатина!
    Не успел я найти достойного ответа, как она посерьезнела и, раскрыв ладонь, опустила ее в воду между нами.
    — Луна везде одна, — сказала Фелуриан, — она ходит между вашим смертным небом и моим.
    Она уперлась ладонью мне в грудь, потом отвела руку и прижала ладонь к себе.
    — Она колеблется между мирами. Взад-вперед.
    Она остановилась и нахмурилась, глядя на меня.
    — Слушай внимательно!
    — Да я слушаю! — соврал я.
    — Нет, ты не слушаешь, ты смотришь на мои груди.
    Это была правда. Ее груди заигрывали с поверхностью воды.
    — Ну, на них стоит посмотреть, — сказал я. — Не смотреть на них было бы страшным оскорблением!
    — Я говорю о важных вещах, о том, что тебе должно быть ведомо, дабы ты вернулся ко мне целым и невредимым!
    Она испустила тяжкий вздох.
    — Ну ладно, если я разрешу тебе ее потрогать, ты будешь меня слушать?
    — Да!
    Она взяла мою руку и положила в нее свою грудь.
    — Сделай «волны в кувшинках»!
    — «Волны в кувшинках» ты мне еще не показывала.
    — Ну, значит, потом покажу.
    Она опустила ладонь обратно в воду, потом тихонько вздохнула и закатила глаза.
    — А-а, — простонала она, — о-о!
    В конце концов рыбки снова выбрались из своих укрытий.
    — О, мой невнимательный лягушонок! — ласково сказала Фелуриан. Она нырнула на дно озерца и вынырнула, держа в руке гладкий круглый камень.
    — Внимательно внимай моим речам. Я родом фея, ты же смертный сам. И с небом смертного, и с небом фей луна навеки крепко соединена, — сказала она, сунула камень между нашими ладонями и сплела свои пальцы с моими, чтобы удержать его.
    Фелуриан шагнула вперед и прижала камень к моей груди.
    — Когда луна таким путем идет, — сказала она, крепче сжимая мои пальцы, — она не посетит мой небосвод, зато, цветком волшебным распустясь, она ночами озаряет вас.
    Она отступила назад, так что оба мы распрямили руки, не расцепляя пальцев. А потом подтянула камень к своей груди, подтащив за руку и меня.
    — А так вздыхают грустно смертных девы, но при луне звучат мои напевы.
    Я понимающе кивнул.
    — Любовь и фейе, и людей — она веселой странницей быть может названа?
    Фелуриан покачала головой.
    — О нет, не странницей. Скиталицей — быть может. Ведь путь ее не ей самой проложен.
    — Я как-то раз слышал историю, — сказал я. — О человеке, который украл луну.
    Лицо Фелуриан сделалось торжественным. Она расцепила пальцы и посмотрела на камень, что лежал у нее на ладони.
    — И это был конец всему, — она вздохнула. — Пока он не украл луну, еще оставалась надежда на мир.
    Я был ошеломлен тем, как она это сказала — как будто это всем известно.
    — Как это? — тупо спросил я.
    — Ну, похищение луны, — она озадаченно склонила голову набок. — Ты же сказал, что знаешь об этом.
    — Я сказал, что слышал историю, — ответил я. — Но это была глупая история. Не из тех, в которых говорится о том, как все было на самом деле. Это была… в общем, одна из тех историй, какие рассказывают детям.
    Она снова улыбнулась.
    — Ты хотел сказать — история о феях? Можешь их так называть. Я про них знаю. Это все выдумки. Мы тоже иногда рассказываем чадам сказки про человеков.
    — Но луна в самом деле была украдена? — спросил я. — Это не выдумки?
    Фелуриан насупилась.
    — Ну а я тебе что показывала! — воскликнула она, рассерженно шлепнув рукой по воде.
    Я поймал себя на том, что сделал под водой адемский жест извинение, прежде чем сообразил, что это вдвойне бессмысленно.
    — Прости, — сказал я. — Но без этой истинной истории я ничего не понял. Умоляю, расскажи, как это было на самом деле!
    — Это старая и печальная история… — она окинула меня долгим взглядом. — А что мне за это будет?
    — «Затаившийся олень»! — предложил я.
    — Ну, этот дар — дар и для тебя самого, — коварно улыбнулась она. — А еще?
    — Я сделаю тебе «тысячу ладоней»! — предложил я и увидел, как ее лицо смягчилось. — И еще покажу тебе кое-что новое, я это сам придумал. Я назвал это «тростник на ветру».
    Она скрестила руки на груди и отвернулась, старательно делая вид, что ей это безразлично.
    — Ну, небось это ново только для тебя. А я-то уж наверное это знаю, только под другим названием.
    — Быть может, — сказал я. — Но если ты не расскажешь мне эту историю, ты никогда не узнаешь, так это или нет.
    — Ну что ж, ладно, — со вздохом снизошла она. — Но только потому, что «тысяча ладоней» у тебя очень хорошо получается!
    Фелуриан на миг подняла глаза к серпику луны, потом сказала:
    — Задолго до людских городов. До людей. До фейе. Были те, кто ходил с открытыми глазами. Они знали сокровенные имена всего на свете.
    Она умолкла и посмотрела на меня.
    — Ты понимаешь, что это значит?
    — Когда знаешь имя вещи, ты имеешь власть над ней, — ответил я.
    — Нет! — возразила она. Меня поразило то, с каким упреком она это произнесла. — Власть не была дана! Они ведали сокровенную суть вещей. Но не власть. Когда плаваешь, ты не властвуешь над водой. Когда ешь яблоко, ты не властвуешь над яблоком.
    Она пронзительно взглянула на меня.
    — Понимаешь?
    Я не понял. Но все равно кивнул, не желая ее раздражать и отвлекать от рассказа.
    — Эти древние знатоки имен ходили по миру мягко. Они знали лису и знали зайца, знали и расстояние между ними.
    Она глубоко и тяжко вздохнула.
    — Потом явились те, что видели вещь и думали о том, как ее изменить. Вот они-то мыслили о власти. То были изменяющие мир, гордые мечтатели.
    Она сделала примиряющий жест.
    — И поначалу это были неплохо. Они творили чудеса…
    Ее лицо озарилось воспоминаниями, пальцы восторженно стиснули мою руку.
    — Некогда я сидела на стенах муреллы и ела плод с серебряного дерева. Плод сиял, и губы и глаза того, кто его отведал, становились видны в темноте!
    — А Мурелла находилась в Фейе?
    Фелуриан нахмурилась.
    — Нет. Я же сказала. Это было прежде. Тогда небо было одно. Луна одна. Мир один, и в мире была мурелла. И плод. И я, я ела его, и глаза у меня сияли во тьме.
    — Когда же это было?
    Она слегка пожала плечами.
    — Очень давно.
    Очень давно. Так давно, что ни в одной из исторических книг, которые я видел или о которых хотя бы слышал, об этом не говорилось. В архивах хранились списки калуптенских хроник, которые восходили ко временам двухтысячелетней давности, но ни в одной из них не было и намека на то, о чем говорила Фелуриан.
    — Извини, что перебил, — сказал я как можно вежливее и поклонился ей так низко, как только мог, чтобы не уйти под воду.
    Она, смягчившись, продолжала:
    — Тот плод был лишь началом. Первыми неуклюжими шагами младенца. Потом они зашагали все уверенней, все храбрей, все безоглядней. Древние мудрецы говорили: «Стойте!», однако творцы их не послушались. Тогда они повздорили, сразились, и творцов запретили. Они были против подобной власти.
    Глаза у нее просияли.
    — Но ах! — вздохнула она. — Чего они только не делали!
    И это говорит мне женщина, ткущая плащ из тени. Я даже представить не мог, что же было способно ее так восхитить.
    — И что же они делали?
    Она развела руками, указывая на все вокруг.
    — Деревья? — с восхищением переспросил я.
    Она рассмеялась тому, как я это сказал.
    — Да нет, Фейенское королевство, — она снова взмахнула руками. — Оно создано по их воле. Величайшие из них сшили его из цельного куска ткани. Место, где они могли делать все как захотят. И под конец трудов каждый из творцов создал по звезде, чтобы заполнить свое новое пустынное небо.
    Фелуриан улыбнулась мне.
    — Тогда-то и появились два мира. Два неба. Разные звезды.
    Она показала мне гладкий камушек.
    — Но луна по-прежнему была одна, гладкая и уютная на небосводе смертных.
    Ее улыбка исчезла.
    — Но один из творцов был могущественней остальных. Ему мало было создать звезду. Он направил свою волю за пределы мира и вырвал луну из ее дома.
    Фелуриан подняла гладкий камушек к небу и старательно зажмурила один глаз. Она склонила голову набок, точно пыталась совместить очертания камушка с рогами растущей луны над нами.
    — После этого пути назад не было. Древние мудрецы поняли, что никакими уговорами творцов уже не остановишь.
    Ее рука упала обратно в воду.
    — Он украл луну, и так началась война.
    — А кто это был? — спросил я.
    Ее губы сложились в лукавую улыбочку. «Кто? Кто?» — проквакала она.
    — Он принадлежал к одному из фейенских дворов? — мягко, но настойчиво переспросил я.
    Фелуриан с усмешкой покачала головой.
    — Нет. Я же сказала, это было до фейе. Первый и величайший из всех творцов.
    — Но кто он был?
    Она покачала головой.
    — Не стоит называть имен. И я не стану говорить о нем, хотя он заперт за дверьми из камня.
    И прежде, чем я успел еще что-нибудь спросить, Фелуриан взяла меня за руку и снова вложила камень между нашими ладонями.
    — Творец, создатель тьмы, изменчивое око, простер он длань, воздев ее высоко, луну, украв, не смог он удержать, и вечно ей меж двух миров блуждать.
    Она взглянула на меня торжественно и серьезно — нечасто мне доводилось видеть такое выражение на ее милом лице.
    — Вот на твои вопросы мой ответ, теперь же главный выслушай секрет. Он — всех важней, со всем вниманьем слушай.
    Она опустила наши сомкнутые руки на поверхность воды.
    — Раскрой пошире, лягушонок, уши!
    Глаза Фелуриан казались черными в тусклом свете.
    — Два мира те луну к себе манят, как мать с отцом дитя за ручки тянут: вперед, назад, оставить не хотят и отнимать не перестанут.
    Она снова отступила на шаг, и мы разошлись так далеко, как только могли, не отпуская камня.
    — Когда в небесах половинка луны, смотри, как далеко мы разведены.
    Фелуриан потянулась ко мне свободной рукой, тщетно пытаясь ухватить меня через пустую воду.
    — И как бы к телу ни стремилось тело, увы, для встречи время не приспело.
    Фелуриан шагнула вперед и прижала камень к моей груди.
    — Когда ж у вас луна бока нальет, всех фейе к миру вашему влечет. Ее сиянье фей и смертных сводит, и время для свидания приходит, и миновать границу не труднее, чем в дом войти сквозь отпертые двери.
    Она улыбнулась мне.
    — Вот так и ты, в лесной глуши блуждая, обрел Фелуриан, того не ожидая.
    Мысль о том, что полнолуние влечет в наш мир множество волшебных созданий, встревожила меня.
    — Другие фейе тоже так приходят?
    Она пожала плечами и кивнула.
    — Когда хотят и если путь находят. Дверей есть сотни — надо только знать, где можно в мир из мира проникать.
    — Но как я мог об этом не слыхать? Такого трудно было бы не знать: о фейе, что танцуют и поют…
    Она рассмеялась.
    — Но ты ведь знал! И песню ты мою знал до того, как встретился со мной, когда я танцевала под луной.
    Я нахмурился.
    — И все же — мало видел я следов существ, что странствуют меж двух миров.
    Фелуриан пожала плечами.
    — О, фейе часто хитры и лукавы, их легкий шаг не приминает травы. Иные шаэдом себя скрывают, иные чуждый облик принимают: то мула вьючного, то девы молодой.
    Она посмотрела мне в глаза.
    — Глаз отвести умеет здесь любой!
    И снова взяла меня за руку.
    — А те из фей, что духом потемней, игрушку любят делать из людей. Что защитит тебя от зла? Огонь, железо, зеркала, вяз и ясень, ножик медный и ведовство крестьянки бедной, что правила игры блюдет и хлеб за дверь для нас кладет. Но более всего страшится мой народ той части силы, что он оставляет, когда на земли смертные вступает.
    — Ох, сколько же вам всем от нас хлопот! — усмехнулся я.
    Фелуриан протянула руку, прижала палец к моим губам.
    — Что ж, веселись, пока луна полна. Но знай: опасна черная луна.
    Она шагнула прочь, потянула меня за собой, медленно кружась в воде.
    — Недаром мудрый смертный бережется ночи, в которой лунный свет не льется.
    Она повлекла мою руку к своей груди, уводя меня все глубже, не переставая кружиться.
    — В такую ночь один неверный шаг вослед луне влечет тебя во мрак, и в Фейе попадают человеки.
    Она остановилась и сурово взглянула на меня.
    — И остаются там, уже навеки.
    Фелуриан сделала еще шаг назад, увлекая меня за собой.
    — А в мире, где тебе неведом путь, нетрудно невзначай и утонуть!
    Я сделал еще шаг в ее сторону — и потерял опору под ногами. Рука Фелуриан внезапно разжалась, и темные воды сомкнулись над моей головой. Я принялся отчаянно барахтаться, ничего не видя, захлебываясь, пытаясь вырваться обратно на поверхность.
    После нескольких долгих, жутких мгновений рука Фелуриан подхватила меня и выволокла на воздух, так легко, словно я весил не больше котенка. Она подтащила меня вплотную к себе. Ее темные глаза холодно блестели.
    Когда она заговорила, ее голос звучал очень отчетливо:
    — Запомни это ты хотя бы так. Знай: мудреца страшит безлунный мрак!

    ГЛАВА 103
    УРОКИ

    Время шло. Фелуриан водила меня в сторону Дня, в чащу даже более древнюю и величественную, чем та, что окружала ее сумеречную прогалину. Мы там забирались на деревья, огромные, как горы. На верхних ветвях чувствовалось, что огромное дерево раскачивается на ветру, точно корабль на морских волнах. Там, где вокруг не было ничего, кроме бескрайнего синего неба и медленных колебаний дерева под нами, Фелуриан обучила меня «плющу на дубе».
    Я пытался обучить Фелуриан игре в тэк, но обнаружил, что эта игра ей уже знакома. Она непринужденно обыграла меня, и при этом играла так мило, что Бредон разрыдался бы от счастья.
    Я немного обучился языку фейе. Чуть-чуть. Самую малость.
    По правде говоря, если уж быть до конца честным, следует признаться, что в своих попытках выучить язык фейе я потерпел самое позорное поражение. Фелуриан была не самым терпеливым наставником, а язык оказался невероятно сложным. Мое невежество оказалось столь удручающим, что Фелуриан в конце концов запретила мне пытаться разговаривать на этом языке в ее присутствии.
    В общем и целом я сумел выучить несколько фраз и получил неплохой урок смирения. Полезные вещи.
    Фелуриан научила меня нескольким фейенским песням. Запомнить их оказалось труднее, чем песни смертных: их мелодии были чересчур прихотливы и неуловимы. Когда я пытался сыграть их на лютне, струны вели себя как чужие, я путался и спотыкался, как деревенский мальчишка, отродясь не державший в руках лютни. Слова я зазубрил наизусть, понятия не имея, о чем там говорится.
    И все это время мы продолжали работать над моим шаэдом. Точнее, работала над ним одна Фелуриан. А я задавал вопросы, смотрел, что она делает, и старался не чувствовать себя любопытным малышом, который путается под ногами на кухне. По мере того как мы притирались друг к другу, вопросы мои делались все настойчивей…
    — Но как? — спросил я уже в десятый раз. — Свет ведь ничего не весит, он невеществен. Он ведет себя как волна. Теоретически ты не можешь взять его в руки…
    Фелуриан управилась со звездным светом и теперь вплетала в шаэд свет луны. Она ответила, не отрываясь от работы:
    — Как много ты думаешь, мой Квоут! Ты слишком умен, чтобы быть счастливым.
    Это неприятно походило на то, что я мог бы услышать от Элодина. Но я решительно отмел этот уклончивый ответ.
    — Теоретически ты не можешь…
    Она ткнула меня локтем, и я увидел, что обе руки у нее заняты.
    — Мой нежный и пламенный, — сказала она, — подай-ка мне его!
    Она кивнула в сторону лунного луча, который пробился сквозь кроны и падал на землю рядом со мной.
    Она говорила знакомым, ненавязчиво-властным тоном, и я, не задумываясь, взялся за лунный луч, как если бы то была свисающая лоза. На миг я ощутил его в пальцах, прохладный и эфемерный. Я замер, ошеломленный, и внезапно лунный луч вновь сделался обычным лучом. Я несколько раз провел сквозь него рукой — никакого эффекта.
    Фелуриан улыбнулась, протянула руку и взяла луч так непринужденно, словно ничего естественней и быть не могло. Свободной рукой она погладила меня по щеке, а потом снова занялась своим рукоделием, вплетая прядь лунного света в складки тени.

    ГЛАВА 104
    КТАЭХ

    После того как Фелуриан помогла мне осознать, на что я способен, я принялся активнее помогать в изготовлении шаэда. Фелуриан, похоже, была довольна моими успехами, однако сам я испытывал разочарование. Тут не было ни правил, которым можно следовать, ни фактов, которые следовало запоминать. А потому ни мой проворный ум, ни цепкая актерская память ничем помочь не могли, и мне все казалось, что продвигаюсь я ужасно медленно.
    Наконец я уже мог прикасаться к своему шаэду, не страшась его повредить, и менять его форму в соответствии со своими желаниями. Набив руку, я научился превращать его из короткой пелерины в длинную мантию с капюшоном и во что угодно между тем и другим.
    И все же нечестно было бы утверждать, что я якобы приложил руку к его изготовлению. Это Фелуриан собрала тени и переплела их луной, огнем и дневным светом. А мой основной вклад состоял в том, что я посоветовал сделать в нем побольше маленьких кармашков.
    После того как мы принесли шаэд в самый дневной свет, я решил, что работа наша окончена. Мое предположение утвердилось после того, как мы провели немало времени, купаясь, распевая песни и всячески наслаждаясь обществом друг друга.
    Однако каждый раз, как я заговаривал о шаэде, Фелуриан уклонялась от темы. Я был не против, поскольку отвлекала она меня всегда чем-нибудь весьма приятным. Однако у меня сложилось впечатление, что он еще отчасти не закончен.
    Как-то раз мы пробудились в объятиях друг друга, около часа целовались, чтобы нагулять аппетит, потом сели завтракать плодами и вкусным белым хлебом с медовыми сотами и оливками.
    Потом Фелуриан посерьезнела и попросила у меня кусок железа.
    Эта просьба меня удивила. Некоторое время назад я решил было вернуться к некоторым из своих мирских привычек. Я взял свою маленькую бритву и побрился, глядясь в поверхность озерца, как в зеркало. Поначалу Фелуриан была как будто рада моим гладким щекам и подбородку, но, когда я потянулся ее поцеловать, она отпихнула меня на расстояние вытянутой руки и фыркнула, как бы желая прочистить нос. Она сказала, что от меня несет железом, отправила меня в лес и велела не приходить, пока я не избавлюсь от этой жуткой горечи.
    Так что я испытывал немалое любопытство, роясь в дорожном мешке в поисках куска сломанной железной пряжки. Я с опаской протянул его Фелуриан, как если бы давал острый нож ребенку.
    — Зачем он тебе? — спросил я, стараясь не выказывать любопытства.
    Фелуриан ничего не ответила. Она крепко сжала железку тремя пальцами, как будто то была змея, которая вот-вот вырвется и укусит. Губы у нее стянулись в ниточку, а глаза принялись светлеть и вместо привычного сумеречно-фиалкового цвета сделались синими, как глубокая вода.
    — Может, я помогу? — вызвался я.
    Она расхохоталась. Не тем звонким, переливчатым смехом, который я слышал так часто, а яростным, диким хохотом.
    — Ты правда хочешь помочь? — спросила она. Рука, сжимавшая обломок железа, чуть заметно дрожала.
    Я кивнул, немного напуганный.
    — Тогда уйди!
    Глаза ее менялись все сильнее, теперь они сделались голубовато-белыми.
    — Сейчас мне не надо ни пламени, ни песен, ни вопросов.
    Когда я не сдвинулся с места, она махнула рукой прочь.
    — Ступай в лес. Далеко не уходи, но не тревожь меня столько времени, сколько нужно, чтобы четырежды слиться воедино.
    И голос у нее тоже слегка изменился. Он был по-прежнему мягок, и все же в нем появилась какая-то ломкая резкость, которая меня тревожила.
    Я уже собирался запротестовать, но тут она бросила на меня такой ужасный взгляд, что я, не раздумывая, кинулся в лес.
    Некоторое время я бесцельно блуждал, пытаясь взять себя в руки. Это было нелегко: я был в чем мать родила, и меня только что прогнали прочь оттуда, где творилась серьезная магия, как мать прогоняет от кухонного очага назойливого малявку.
    Тем не менее я понимал, что в течение некоторого времени на поляне лучше не появляться. А потому я обратился лицом в сторону Дня и отправился на разведку.
    Не знаю, почему я в тот день забрел так далеко. Фелуриан же предупреждала меня, чтобы я держался поблизости, и я понимал, что это был разумный совет. Сотни сказок, слышанных мною в детстве, предупреждали о том, как опасно заблудиться в Фейе. Да ладно сказки — одних только историй, которых я наслушался от Фелуриан, должно было хватить, чтобы не забредать далеко от ее сумеречной рощи.
    Полагаю, отчасти виной тому мое природное любопытство. Но основная причина все же в моей уязвленной гордости. Гордость и глупость, они всегда ходят рука об руку.
    Я шел вперед добрый час. Небо надо мной мало-помалу светлело, и наконец наступил настоящий день. Я отыскал нечто вроде тропы, но никого живого не встречал, если не считать редких бабочек да проскакавшей вверху белки.
    С каждым новым шагом меня все сильнее терзали скука и тревога одновременно. Но я же был в Фейе, в конце-то концов! Вокруг должны были твориться всякие чудеса. Где же стеклянные замки? Огненные фонтаны? Кровожадные троввы? Где босоногие старики, готовые поделиться мудрым советом?..
    Деревья расступились, и передо мной распростерлись луга. Все места в Фейе, что показывала мне Фелуриан, были лесными. Очевидно, то был верный знак, что я забрел за пределы тех земель, где мне следовало находиться.
    И тем не менее я шагал все дальше, с удовольствием подставляя кожу солнышку после того, как столько времени провел на сумрачной прогалине Фелуриан. Тропа, по которой я шел, похоже, вела к одинокому дереву, что стояло посреди луга. Я решил дойти до дерева, а потом уж повернуть обратно.
    Однако сколько я ни шел, а дерево как будто ничуть не приближалось. Поначалу я счел это очередной причудой Фейе, но, по мере того как я упрямо шагал вперед, мне мало-помалу стало ясно, в чем причина. Дерево попросту было больше, чем я думал. Гораздо больше и гораздо дальше.
    В конце концов оказалось, что тропа не ведет к дереву. Не доходя до него, она сворачивала в сторону, делая крюк не меньше километра. Я уже подумывал было повернуть назад, но тут мое внимание привлекло нечто цветное, мелькнувшее под деревом. После короткой борьбы любопытство одержало-таки верх, и я шагнул с тропы в высокую траву.
    Подобных деревьев я никогда прежде не видел. Я медленно приблизился к нему. Оно напоминало огромную раскидистую иву, только листья пошире и более темные. У дерева была густая плакучая крона, усеянная бледными серовато-голубыми цветами.
    Ветер налетел с другой стороны, и когда листва зашевелилась, я ощутил незнакомый сладкий аромат. Пахло дымом, пряностями, кожей и лимоном. Перед этим запахом невозможно было устоять. Нельзя сказать, чтобы он был аппетитный. Рот у меня не наполнился слюной, в животе не забурчало. И тем не менее, если бы я увидел на столе нечто, что так пахло, будь то даже булыжник или деревяшка, мне тут же захотелось бы сунуть это в рот. Не от голода, а из чистого любопытства, как маленькие дети, которые тянут в рот что попало.
    Когда я подошел ближе, зрелище ошеломило меня своей красотой: на фоне темной зелени бросались в глаза бабочки, перепархивающие с ветки на ветку, пьющие нектар из бледных цветков. То, что я поначалу принял за клумбу у корней дерева, оказалось сплошным ковром бабочек. У меня захватило дух, и я остановился, не доходя метров двадцати до границ кроны, чтобы не спугнуть насекомых.
    Некоторые из бабочек, порхающие вокруг цветов, были лиловые с черным или синие с черным, такие же, как на прогалине Фелуриан. Другие были целиком ярко-зеленые, или желтые с серым, или серебристо-голубые. Но мое внимание привлекла одинокая крупная красная бабочка, малиново-алая с тонюсенькими золотыми прожилками. Крылья у нее были больше моей ладони. Она залетела поглубже в листву в поисках свежих цветов.
    Внезапно ее крылышки беспомощно затрепыхались. Они оторвались и порознь слетели на землю, точно падающие осенние листья.
    И только проводив их взглядом к подножию дерева, я понял, в чем дело. Там не было отдыхающих бабочек… земля была усеяна безжизненными крылышками. Тысячи и тысячи крылышек устилали траву в тени дерева подобно самоцветному одеялу.
    — Красные бабочки оскорбляют мое эстетическое чувство, — холодно и сухо заявил голос с дерева.
    Я отступил на шаг, взглядываясь в густой балдахин плакучих ветвей.
    — Ну и манеры у тебя! — поддел меня сухой голос. — Даже не представился! Да еще и пялишься!
    — Прошу прощения, сударь, — серьезно ответил я. Потом вспомнил цветы на дереве и поправился: — Сударыня. Но я никогда прежде не разговаривал с деревьями и оттого слегка растерялся.
    — Да уж, оно и видно! Я тебе не дерево. Так же, как человек — не стул. Я — Ктаэх. Тебе повезло, что ты меня нашел. Многие позавидовали бы твоей удаче.
    — Удаче? — переспросил я, пытаясь разглядеть, кто же все-таки разговаривает со мной из ветвей. В памяти шевелился обрывок старой истории, кусок народной легенды, которую я прочел, пока искал сведения о чандрианах…
    — Ты — оракул! — сказал я.
    — Оракул? Оригинально. Не пытайся лепить на меня ярлыки. Я — Ктаэх. Я есмь. Я вижу. Я знаю.
    Пара переливчатых, синих с черным крылышек порознь опустилась на землю там, где только что была бабочка.
    — Иногда я говорю.
    — Мне казалось, тебя оскорбляют красные бабочки.
    — А красных не осталось, — равнодушно пояснил голос. — Синие же смотрятся несколько слащаво.
    В ветвях что-то мелькнуло, и еще одна пара сапфировых крылышек, медленно кружась, начала опускаться на землю.
    — Ты же новый людь Фелуриан, да?
    Я замялся, но сухой голос продолжал так, будто я ответил:
    — Ну да, так и есть. От тебя несет железом. Самую малость. И все равно странно, как она это выносит.
    Пауза. Что-то мелькнуло в ветвях. Слегка колыхнулся десяток листочков. Еще одна пара крылышек затрепыхалась и принялась опускаться на землю.
    — Ну давай, — продолжал голос, который теперь доносился с другой стороны дерева, хотя обладателя его по-прежнему не видно было в листве. — Наверняка у любопытного мальчика найдется пара вопросов. Давай. Спрашивай. Твое молчание меня оскорбляет.
    Я поколебался, потом сказал:
    — Пожалуй, у меня и впрямь найдется пара вопросов.
    — Ах-ха-а! — медленно и удовлетворенно протянул голос. — То-то же!
    — Что ты можешь рассказать мне об амир?
    — Пф-фш-ш! — в голосе послышалось раздражение. — В чем дело? Чего ты осторожничаешь? Зачем ходишь вокруг да около? Спрашивай про чандриан, и дело с концом!
    Я застыл, ошеломленный и безмолвный.
    — Удивлен? А что тебя удивляет? Боже, мальчик, ты же как прозрачный пруд! Сквозь тебя видно на три метра в глубину, а там всей и глубины-то не больше метра!
    В ветвях снова мелькнуло, и сразу две пары крылышек закружились в воздухе — одна синяя, другая лиловая.
    Мне померещилось, что в ветвях показалось нечто жилистое, однако оно тут же исчезло в бесконечном колыхании дерева.
    — А лиловую за что? — спросил я, просто затем, чтобы что-нибудь спросить.
    — А так, из вредности, — ответил голос. — Из зависти к ее невинности и беззаботности. И вообще, они такие миленькие, мне это приелось. Так же, как и преднамеренное невежество.
    Пауза.
    — Ну так что, ты же хочешь спросить у меня про чандриан?
    Мне ничего не оставалось, как кивнуть.
    — Да тут, на самом деле, и рассказывать-то особо нечего, — легкомысленно сообщил голос. — Однако же тебе лучше называть их просто «Семеро». А то к слову «чандрианы» за все эти годы налипло столько побасенок. Прежде-то эти названия были взаимозаменяемыми, но в наше время, если сказать «чандрианы», всем сразу приходят на ум людоеды, грызни и бука. Ужасно глупо!
    Последовала долгая пауза. Я стоял неподвижно, пока не сообразил, что существо ждет моей реакции.
    — А дальше? — спросил я. Мой голос мне самому показался ужасно чужим.
    — А тебе зачем? — мне померещилась игривая нотка.
    — Потому что мне надо знать, — ответил я, пытаясь придать своему голосу хоть немного твердости.
    — Надо? — скептически переспросил Ктаэх. — С чего это вдруг? Возможно, университетские магистры знают ответы на вопросы, которые ты ищешь. Но тебе они не скажут, даже если ты спросишь, а ты не спросишь. Ты для этого слишком гордый. Слишком умный, чтобы просить помощи. Слишком заботишься о собственной репутации.
    Я попытался ответить, но сумел выдавить только сухой хрип. Я сглотнул и начал заново:
    — Ну, пожалуйста! Мне надо это знать. Они убили моих родителей.
    — Ты что, собираешься убить чандриан? — голос звучал завороженно, почти ошарашенно. — Взять, выследить их и убить, и все это в одиночку? Ничего себе! И как же ты собираешься это сделать? Хелиакс живет на свете целых пять тысяч лет. Пять тысяч лет, и ни секунды сна.
    Впрочем, полагаю, тебе хватит ума отправиться искать амир. Даже такой гордец, как ты, способен понять, что без помощи не справиться. Возможно, орден и согласится тебе помочь. Беда в том, что отыскать их не проще, чем самих Семерых. Ай-яй-яй! Что же делать нашему отважному мальчугану?
    — Расскажи!
    Я хотел крикнуть это, но получилась униженная просьба.
    — Думаю, это выводит из себя, — спокойно продолжал Ктаэх. — Те немногие, кто в чандриан верит, слишком запуганы, чтобы говорить об этом, а все остальные только посмеются, если ты их об этом спросишь.
    Последовал театральный вздох — как будто с нескольких сторон кроны сразу.
    — Однако же такова цена, которой приходится расплачиваться за культуру.
    — Какая цена? — спросил я.
    — Самонадеянность, — ответил Ктаэх. — Ты уверен, будто знаешь все на свете. Ты смеялся над фейри, пока сам не встретил одну из них. Неудивительно, что твои культурные знакомые точно так же не верят в чандриан. Тебе придется оставить свои драгоценные закоулки далеко позади, прежде чем ты найдешь кого-то, кто воспримет это всерьез. Тебе не на что надеяться, пока ты не дойдешь до Штормвала.
    Оно умолкло. Еще одна пара лиловых крылышек слетела на землю. Я сглотнул — в горле у меня пересохло, — стараясь придумать, что бы такое спросить, чтобы получить побольше сведений.
    — Ты же понимаешь, немногие отнесутся всерьез к твоим поискам амир, — спокойно продолжал Ктаэх. — Однако маэр — человек весьма неординарный. Он уже подошел к ним вплотную, хотя и не догадывается об этом. Держись маэра, и он приведет тебя к их порогу.
    Послышалось тоненькое сухое хихиканье.
    — Клянусь кровью, колючкой и костью, жаль, что у вас, жалких тварей, не хватит ума оценить меня! Забудь что хочешь, но слова мои помни. В конце концов ты поймешь, в чем соль шутки. Я гарантирую это. Ты от души посмеешься, когда придет время.
    — И все же, что ты можешь рассказать о чандрианах? — спросил я.
    — Ну, раз уж ты так любезно интересуешься, тебе нужен Пепел. Помнишь Пепла? Белые волосы. Черные глаза. Знаешь, что он делал с твоей матерью? Страшные вещи. Однако она держалась молодцом. Лориана была прирожденной актрисой, извини за выражение. Куда лучшей актрисой, чем твой отец: он так стенал и молил…
    У меня перед глазами вспыхнули картины того, о чем я столько лет пытался забыть. Мать, с мокрыми от крови волосами, с неестественно вывороченными руками, переломанными в запястьях, в локтях… Отец со вспоротым животом, оставивший кровавый след длиной в восемь метров. Он полз, чтобы умереть поближе к ней… Я попытался заговорить, но во рту пересохло.
    — Почему? — прохрипел я.
    — Почему? — откликнулся Ктаэх. — Какой хороший вопрос! Я знаю много-много ответов на него. Почему они так дурно обошлись с твоими бедными родителями? Потому что им так хотелось, потому что у них было время и вдохновение, потому что у них были на то причины.
    Почему они оставили тебя в живых? Потому что они растяпы, потому что тебе повезло, потому что что-то их спугнуло.
    «Что же их спугнуло?» — тупо подумал я про себя. Но это было уже слишком. Воспоминания, то, что говорил этот голос… Мои губы безмолвно зашевелились, вопрошая…
    — Что-что? — переспросил Ктаэх. — Ты снова хочешь спросить почему? Тебя интересует, почему я тебе говорю все это? Что в этом толку? А может, этот Пепел и со мной как-то раз сыграл дурную шутку. А может, мне забавно будет поглядеть, как щенок вроде тебя щелкает зубами возле его пяток. А может, твои связки тихо скрипят, когда ты стискиваешь кулаки, и для меня это звучит сладостной симфонией. О да, так и есть. Можешь быть уверен.
    Почему ты не можешь отыскать этого Пепла? О-о, какой интересный вопрос. Всякий может подумать, что человек с угольно-черными глазами непременно привлечет внимание, даже если просто зайдет пропустить стаканчик. Как же так получилось, что тебе за все это время не удалось напасть на его след?
    Я потряс головой, пытаясь избавиться от запаха крови и паленых волос.
    Ктаэх, похоже, воспринял это как ответ.
    — Да, верно, полагаю, тебе не надо рассказывать, как он выглядит. Ты же его видел не далее как пару дней назад.
    До меня наконец дошло. Главарь разбойников! Изящный человек в кольчуге! Пепел. Тот самый, что говорил со мной, когда я был ребенком. Человек с ужасной улыбкой и мечом как зимний лед.
    — Жаль, жаль, что ему удалось уйти, — продолжал Ктаэх. — И все же, признайся, тебе изрядно повезло. Шанс повстречать его снова представляется раз в жизни. Жаль, что ты его упустил. Но ты не переживай, что не узнал его. Они хорошо навострились скрывать то, что способно их выдать. Так что это совсем не твоя вина. Ведь прошло так много времени. Годы! К тому же ты был занят: заискивал перед власть имущими, кувыркался в подушках с хорошенькой эльфийкой, удовлетворял свои основные инстинкты…
    Три зеленые бабочки затрепыхались одновременно. Их крылышки, опадавшие на землю, выглядели как листья.
    — Кстати, насчет инстинктов: а что скажет твоя Денна? Ой-ей-ей! Представь, если бы она увидела тебя здесь? Как вы с твоей эльфийкой трахаетесь, будто кролики. Кстати, он ведь ее бьет. Покровитель-то ее. Нет, не все время, но частенько. Иногда — со зла, но в основном для него это просто забава. Как далеко он сможет зайти, прежде чем она расплачется? Прежде чем она решится уйти и придется снова заманивать ее обратно? Ничего из ряда вон выходящего, заметь себе. Никаких ожогов. Ничего такого, от чего остаются шрамы. Пока еще нет.
    Вот пару дней назад он избил ее тростью. Это было нечто новенькое. У нее под одеждой теперь рубцы толщиной с твой большой палец. Она дрожит на полу, на губах у нее кровь, и знаешь, о чем она думает, прежде чем потерять сознание? О тебе. Она думает о тебе. Ты о ней тоже думал, подозреваю. В перерывах между купанием, земляникой и всем прочим.
    Ктаэх издал звук, похожий на вздох.
    — Бедная девочка, она так к нему привязана! Думает, будто ничего лучшего она и не достойна. Она не уйдет от него, даже если ты попросишь. Но ты и не попросишь. Ты же такой осторожный. Так боишься ее отпугнуть. Правильно боишься, между прочим. Она ведь привыкла спасаться бегством. Теперь вот и из Северена уехала, и сумеешь ли ты отыскать ее снова?
    Жалко все-таки, что ты тогда ушел, не сказав ни слова. А ведь она только-только начала тебе доверять. До того, как ты разозлился. До того, как ты сбежал. Как и все прочие мужчины в ее жизни. Как и все прочие мужчины. Ты так ее хотел, говорил столько ласковых и нежных слов, а потом взял и ушел. И бросил ее одну. Хорошо еще, что она уже привыкла к этому. А то бы ты ее ужасно огорчил. Ты мог бы разбить сердце бедной девушки…
    Это было уже слишком. Я повернулся и сломя голову побежал назад, туда, откуда пришел. Назад, в тихий полумрак прогалины Фелуриан. Прочь. Прочь. Прочь откуда!
    И на бегу я слышал у себя за спиной голос Ктаэха. Этот сухой, ровный голос преследовал меня куда дольше, чем я считал возможным:
    — Вернись. Вернись. Мне еще так много надо тебе сказать! Ну куда же ты? Вернись!
    * * *
    Прошло несколько часов, прежде чем я вернулся на прогалину Фелуриан. Даже не знаю, как я нашел дорогу. Я только помню, что внезапно увидел среди деревьев ее беседку. При виде этой беседки безумный круговорот моих мыслей наконец-то замедлился, и я вновь обрел способность соображать.
    Я спустился к озерцу, как следует напился, плеснул водой себе в лицо, чтобы прийти в себя и смыть следы слез. Немного поразмыслил, потом встал и направился к беседке. И только теперь обнаружил, что все бабочки куда-то делись. Обычно вокруг порхало хотя бы несколько штук, а теперь ни одной не осталось.
    Фелуриан была там, но ее вид только сильнее выбил меня из колеи. Это был первый и единственный раз, когда она не выглядела безупречно прекрасной. Она лежала среди подушек, изможденная и усталая. Как будто я отсутствовал не несколько часов, а несколько дней и все это время она не спала и не ела.
    Услышав мои шаги, она устало подняла голову.
    — Готово, — сказала она. Но, когда она посмотрела на меня, глаза у нее расширились от изумления…
    Я опустил взгляд и увидел, что я весь изодран колючками и окровавлен. Я был заляпан грязью, весь левый бок у меня был в травяной зелени. Должно быть, я упал, пока без памяти убегал прочь от Ктаэха.
    Фелуриан резко села.
    — Что с тобой стряслось?
    Я рассеянно соскреб с локтя запекшуюся кровь.
    — Я мог бы спросить о том же у тебя.
    Мой голос звучал глухо и хрипло, как будто я сорвал его криком. Подняв глаза, я увидел, что она смотрит на меня с неподдельной озабоченностью.
    — Я пошел в сторону Дня. И нашел на дереве какое-то существо. Оно называет себя Ктаэх.
    Услышав это имя, Фелуриан замерла.
    — Ктаэх? Ты говорил с ним?
    Я кивнул.
    — Ты задавал вопросы?
    Но не успел я ответить, как она издала негромкий отчаянный возглас и ринулась ко мне. Она принялась ощупывать мое тело, словно проверяла, не ранен ли я. Через минуту она взяла мое лицо в ладони и заглянула мне в глаза так, словно боялась того, что может там увидеть.
    — С тобой все в порядке?
    Ее забота заставила меня слабо улыбнуться. Я хотел было заверить ее, что все отлично, но тут вспомнил то, что говорил Ктаэх. Вспомнил огонь и человека с черными как смоль глазами. Подумал о Денне, распростертой на полу, с кровью на губах. На глаза навернулись слезы, и я захлебнулся рыданиями. Я отвернулся и потряс головой, плотно зажмурившись, не в силах вымолвить ни слова.
    Она погладила меня по затылку и сказала:
    — Все хорошо. Боль уйдет. Он тебя не укусил, глаза у тебя ясные, значит, все хорошо.
    Я отстранился, чтобы посмотреть ей в лицо.
    — Глаза?
    — Ктаэх говорит такие вещи, что это может сломать человеку голову. Но если бы это произошло с тобой, я бы увидела. Ты по-прежнему мой Квоут, мой нежный поэт.
    Она подалась вперед с несвойственной ей нерешительностью и ласково поцеловала меня в лоб.
    — Он лжет людям и сводит их с ума?
    Фелуриан покачала головой.
    — Ктаэх никогда не лжет. Он обладает даром прозрения, но говорит только то, что может ранить. Только деннерлинг станет разговаривать с Ктаэхом.
    Она коснулась моей шеи, чтобы смягчить свои слова.
    Я кивнул, понимая, что это правда. И разрыдался.

    ГЛАВА 105
    ИНТЕРЛЮДИЯ
    НЕ ЛИШЕНЫ ПРИЯТНОСТИ

    Квоут подал Хронисту знак, чтобы тот пока не писал.
    — С тобой все в порядке, Баст? — он озабоченно взглянул на своего ученика. — У тебя такой вид, словно ты кусок железа проглотил.
    Баст был явно потрясен. Его лицо стало бледным, почти восковым. И привычное веселое выражение сменилось ужасом.
    — Реши, — прошелестел он голосом сухим, как палая листва, — ты мне никогда не рассказывал, что говорил с Ктаэхом!
    — Мало ли о чем я тебе не рассказывал, Баст! — легкомысленно ответил Квоут. — Именно потому ты и находишь грязные подробности моей жизни столь захватывающими.
    Баст усмехнулся и вздохнул с облегчением.
    — Так, значит, этого не было! Я имею в виду, ты же с ним не разговаривал, да? Так просто, присочинил для красочности?
    — Ну, знаешь ли, Баст! — Квоут явно обиделся. — Моя история и без того достаточно красочна, чтобы я еще что-то присочинял!
    — Не ври! — внезапно рявкнул Баст — он аж подпрыгнул на стуле от ярости. — Не ври мне об этом! Не смей!
    Он с размаху врезал ладонью по столу, опрокинул свою кружку, чернильница Хрониста упала и покатилась в сторону.
    Хронист в мгновение ока схватил недописанный лист и ногами оттолкнулся от стола, чтобы спасти рукопись от брызг чернил и пива.
    Баст подался вперед, тыча пальцем в Квоута, лицо у него побагровело.
    — Мне плевать, из какого еще дерьма ты тут делаешь конфетку! Но на этот счет врать не смей, Реши! Только не мне!
    Квоут указал в сторону Хрониста, который сидел, обеими руками сжимая спасенный листок.
    — Баст, — сказал он, — это мой шанс честно и полностью поведать историю моей жизни. И все, что я говорю…
    Баст зажмурился и замолотил кулаками по столу, точно капризный ребенок.
    — Заткнись! Заткнись!!! Заткни-и-ись!!!
    Он указал на Хрониста.
    — Реши, мне трижды наплевать, что ты рассказываешь ему. Он все равно будет писать, что я скажу, а не то я сожру его сердце на рыночной площади!
    Он снова указал на трактирщика и яростно потряс пальцем.
    — Но мне ты расскажешь правду, и немедленно!
    Квоут посмотрел на своего ученика, и его улыбка медленно растаяла.
    — Баст, мы с тобой оба знаем, что я не против того, чтобы приукрасить хорошую байку. Но эта история — дело другое. Это мой шанс записать все как было. Это та правда, которая стоит за байками.
    Черноволосый юноша сгорбился на стуле и закрыл глаза ладонью.
    Квоут посмотрел на него озабоченно.
    — С тобой все в порядке?
    Баст потряс головой, по-прежнему прикрывая глаза.
    — Баст, — мягко сказал Квоут, — у тебя рука в крови.
    Он выдержал долгую паузу, потом спросил:
    — Баст, в чем дело?
    — Вот именно! — выпалил Баст пронзительным, истеричным тоном, раскинув руки. — Я, кажется, наконец-то понял, в чем дело!
    И Баст разразился хохотом, но хохот его звучал натужно и неестественно и завершился чем-то похожим на рыдание. Баст задрал голову к потолку, глаза у него блестели. Он сморгнул, словно сдерживал слезы.
    Квоут подался вперед и положил ему руку на плечо.
    — Баст, прошу тебя…
    — Ты просто столько всего знаешь! — сказал Баст. — Слишком много всего такого, чего тебе знать не положено. Про берентальту знаешь. Про белых сестер, про путь смеха. Как же ты можешь не знать про Ктаэха? Это же… это же чудовище!
    Квоут приметно расслабился.
    — Боже милосердный, Баст, и это все? Ты ж меня в пот вогнал. Мне доводилось встречаться с вещами похуже…
    — Хуже Ктаэха ничего нет и быть не может! — выкрикнул Баст и снова грохнул стиснутым кулаком по столешнице. На этот раз послышался треск, как будто толстая доска не выдержала и проломилась. — Слушай, Реши, заткнись и слушай! Я серьезно.
    Баст на миг опустил голову, тщательно подбирая слова.
    — Ты знаешь, кто такие ситхе?
    Квоут пожал плечами.
    — Одна из фракций фейе. Могущественные, благонамеренные…
    Баст взмахнул руками.
    — Ничего ты о них не знаешь, раз зовешь их «благонамеренными»! Но да, если кто из фейе и трудится во имя блага, то это они. Их древнейшая и важнейшая задача — это не давать Ктаэху общаться ни с кем. Ни с кем!
    — Никакой охраны я там не видел, — сказал Квоут тоном человека, успокаивающего испуганное животное.
    Баст взъерошил волосы у себя на голове.
    — Клянусь всей солью, что во мне, я не могу понять, как ты их миновал, Реши! Если кому-то удается вступить в контакт с Ктаэхом, ситхе его убивают. Их боевые луки из рога бьют на километр. Они убивают и оставляют труп гнить. И если на труп опустится ворона, они убивают и ворону тоже!
    Хронист тихо кашлянул и спросил:
    — Но если то, что ты говоришь, правда, зачем тогда кому-то отправляться к Ктаэху?
    Баст было собрался огрызнуться, но вместо этого только тяжело вздохнул.
    — Честно говоря, — сказал он, — мой народ не отличается благоразумием. Любой ребенок среди фейе знает, что такое Ктаэх, и все равно всегда находится кто-то, кому неймется с ним поговорить. К нему идут за ответами на вопросы или за предсказанием будущего. А некоторые надеются добыть цветок…
    — Цветок? — переспросил Квоут.
    Баст снова изумленно уставился на него.
    — Ну как же, ринна!
    Не видя понимания в лице трактирщика, он горестно покачал головой.
    — Реши, эти цветы — панацея. Они лечат любую болезнь. Исцеляют от любого яда. Заживляют любые раны.
    Услышав это, Квоут вскинул брови.
    — Ага! — сказал он, глядя на свои руки, сложенные на столе. — Да, понимаю. Теперь понятно, отчего многих туда тянет, даже если все знают, что ходить туда не стоит.
    Трактирщик поднял голову.
    — Но, должен признаться, я все-таки не вижу, в чем проблема, — сказал он виноватым тоном. — Я повидал немало чудовищ, Баст. Ктаэху до них далеко будет.
    — Я просто неудачно выразился, Реши, — признался Баст. — Но я не могу придумать лучшего слова. Если бы я знал слово, обозначающее нечто ядовитое, гнусное и заразное, я бы его использовал.
    Баст перевел дух и подался вперед.
    — Реши, Ктаэх видит будущее. Не смутно и двусмысленно, как какие-нибудь провидцы. Он видит все будущее. Отчетливо. Во всех подробностях. Все, что может случиться в будущем, со всеми разветвлениями, начиная с текущего момента.
    Квоут вскинул бровь.
    — Ах вот как? В самом деле?
    — В самом деле, — очень серьезно ответил Баст. — И при этом он представляет собой чистое, незамутненное зло. По большей части это не проблема, дерево-то он покинуть не может. Но если кто-нибудь является к нему сам…
    Взгляд Квоута сделался отстраненным, и он кивнул в ответ на собственные мысли.
    — Если он знает будущее во всех подробностях, — медленно произнес он, — он знает и то, как именно человек или фейе поведет себя, узнав то, что он ему скажет.
    Баст кивнул.
    — И он злой, Реши.
    Квоут продолжал размышлять вслух:
    — Это означает, что любой, на кого повлиял Ктаэх, становится стрелой, пущенной в будущее.
    — Стрела, Реши, может поразить только одного, — черные глаза Баста были пусты и безнадежны. — А тот, на кого повлиял Ктаэх, — это чумной корабль, плывущий в гавань.
    Баст указал на полуисписанный листок, который держал на коленях Хронист.
    — Если бы ситхе знали, что этот текст существует, они не пожалели бы сил, чтобы его уничтожить. Они убили бы нас всех за то, что мы слышали, что сказал Ктаэх.
    — Потому что все и всё, что уносит влияние Ктаэха прочь от дерева… — сказал Квоут, глядя на свои руки. Он долго сидел молча и задумчиво кивал. — Значит, юноша, ищущий счастья, приходит к Ктаэху и уносит оттуда цветок. Королевская дочка смертельно больна, и он приносит цветок, чтобы ее исцелить. Они влюбляются друг в друга, невзирая на то, что она помолвлена с принцем соседнего королевства…
    Баст тупо смотрел на Квоута.
    — В одну прекрасную лунную ночь они отваживаются бежать, — продолжал Квоут. — Однако юноша оступается и падает с крыши, и беглецов хватают. Принцессу выдают замуж против ее воли, и в первую брачную ночь она убивает своего принца ударом кинжала. Принц умирает. Начинается война. Поля горят, почвы засаливаются. Голод. Чума…
    — Это история Фастингсвейской войны, — тихо произнес Баст.
    Квоут кивнул.
    — Это одна из историй, что рассказывала мне Фелуриан. До сих пор я не понимал, при чем тут цветок. Про Ктаэха она не упоминала.
    — Она бы и не стала про него упоминать, Реши. Это считается дурной приметой.
    Баст покачал головой.
    — Даже нет, не так. Это как плюнуть ядом кому-то в ухо. Так просто не делают.
    К Хронисту отчасти вернулось присутствие духа, и он снова подвинулся к столу, не выпуская из рук драгоценный листок. Он нахмурился, глядя на столешницу, треснутую и залитую пивом и чернилами.
    — Видно, у этого создания та еще репутация, — сказал он. — И все же мне не верится, что оно так уж опасно…
    Баст посмотрел на Хрониста, словно не веря своим ушам.
    — Железо и желчь! — негромко произнес он. — Ты что думаешь, я маленький, что ли? Ты думаешь, я не способен отличить истину от баек, что рассказывают в ночи у костра?
    Хронист примирительно помахал рукой.
    — Да нет, я вовсе не это хотел…
    Баст, не сводя глаз с Хрониста, положил свою окровавленную ладонь плашмя на стол. Дерево заскрипело, треснутые доски с хрустом сомкнулись и стали на место. Баст поднял ладонь, потом хлопнул ею по столу, и темные ручейки чернил и пива внезапно скрутились и обернулись угольно-черной вороной. Ворона захлопала крыльями, сорвалась с места и сделала круг по залу.
    Баст поймал ее обеими руками, небрежно разорвал птицу пополам и подбросил половинки в воздух, где они взорвались клубами кроваво-алого пламени.
    Все это случилось не более чем за один вздох.
    — Все, что тебе известно о фейе, поместится в наперстке, — сказал Баст тусклым, ровным тоном, глядя на Хрониста совершенно безо всякого выражения на лице. — Как же ты смеешь сомневаться в моих словах? Ты ведь понятия не имеешь, кто я такой!
    Хронист окаменел, но глаз не отвел.
    — Клянусь своим языком и зубами, — твердо и решительно сказал Баст. — Клянусь дверьми из камня. Трижды тысячу раз вам говорю — ни в моем, ни в вашем мире нет ничего опаснее Ктаэха.
    — Не надо, Баст, — тихо ответил Квоут. — Я тебе верю.
    Баст обернулся, посмотрел на Квоута и ссутулился у себя на стуле.
    — Эх, Реши, лучше бы ты мне не верил!
    Квоут криво улыбнулся.
    — Значит, после того как ты встретился с Ктаэхом, любой твой выбор будет неверен.
    Баст покачал головой. Лицо у него побледнело и вытянулось.
    — Нет, Реши. Любой твой выбор приведет к катастрофе. Иакс говорил с Ктаэхом перед тем, как похитил луну, что привело к войне творения. Ланре говорил с Ктаэхом перед тем, как погубил Мир Тариниэль. Создание Безымянных. Скендины. Все это восходит к Ктаэху.
    Лицо Квоута застыло.
    — Что ж, по крайней мере, я очутился в интересной компании, а? — сухо сказал он.
    — Мало того, Реши, — сказал Баст. — В наших пьесах, если на декорациях в отдалении изображено дерево Ктаэха, сразу становится ясно, что это будет самая жуткая трагедия. Его рисуют нарочно, чтобы зрители знали, чего ожидать. Чтобы они знали, что кончится все хуже некуда.
    Квоут долго-долго смотрел на Баста.
    — Ах, Баст, — тихо сказал он своему ученику. И улыбнулся, мягко и грустно. — Я же понимаю, что за историю я рассказываю. Это далеко не комедия.
    Баст смотрел на него пустым, безнадежным взглядом.
    — Но, Реши…
    Он пошевелил губами, как бы пытаясь подобрать нужные слова, — и не сказал ничего.
    Рыжий трактирщик обвел жестом пустой зал.
    — Это же конец истории, Баст. И все мы это знаем, — Квоут говорил спокойным, скучным тоном, словно вчерашнюю погоду обсуждал. — Я прожил занятную жизнь, и эти воспоминания не лишены приятности. Но…
    Квоут перевел дух и медленно выдохнул воздух.
    — Но это отнюдь не приключенческий роман. Не легенда, где герои воскресают из мертвых. Не воодушевляющий эпос, призванный будоражить кровь. Нет. Все мы знаем, что это за история.
    Мгновение казалось, будто он вот-вот скажет что-то еще, но вместо этого его взгляд рассеянно блуждал по пустынному трактиру. Лицо его было спокойно: ни гнева, ни горечи.
    Баст стрельнул глазами в сторону Хрониста, но на этот раз в его взгляде не было пламени. Ни гнева. Ни ярости. Ни властного приказа. Глаза Баста были отчаянные, молящие.
    — Но история не кончена, раз ты все еще здесь, — сказал Хронист. — Какая же это трагедия, ведь ты жив!
    Баст с жаром закивал и снова уставился на Квоута.
    Квоут посмотрел на них, потом улыбнулся и хмыкнул.
    — Эх, — ласково сказал он, — какие ж вы оба еще молодые!

    ГЛАВА 106
    ВОЗВРАЩЕНИЕ

    После встречи с Ктаэхом я еще долго не мог прийти в себя.
    Я спал много, но беспокойно: мне то и дело снились кошмары. Некоторые из них были особенно яркие и незабываемые. В основном о матери, об отце, о моей труппе. Еще хуже были те, после которых я просыпался в слезах, не помня, что мне снилось, но с болью в груди и с пустотой в голове, похожей на кровавую дыру на месте выбитого зуба.
    В первый раз, когда я так пробудился, Фелуриан сидела рядом и смотрела на меня. Лицо у нее было такое доброе и озабоченное, что я уж думал, что она вот-вот прошепчет что-то ласковое и погладит меня по голове, как делала Аури у меня в комнате несколько месяцев тому назад.
    Но Фелуриан ничего такого не сделала.
    — Ты в порядке? — спросила она.
    Я не знал, что ответить. Голова шла кругом от воспоминаний, смятения и горя. Я не решился заговорить, чтобы не разрыдаться снова, и только покачал головой.
    Фелуриан нагнулась, поцеловала меня в уголок губ, посмотрела долгим взглядом и снова села. Потом спустилась к озерцу и принесла мне напиться в ладонях.
    В следующие дни Фелуриан не забрасывала меня вопросами и не пыталась вызвать на разговор. Время от времени она пыталась рассказывать мне истории, но я никак не мог на них сосредоточиться — они казались еще менее внятными, чем прежде. В некоторых местах я принимался неудержимо рыдать, хотя в самих историях ничего печального не было.
    Один раз, проснувшись, я обнаружил, что она исчезла. Через несколько часов она вернулась и принесла странный зеленый плод больше моей головы. Застенчиво улыбнулась и протянула его мне, показав, как правильно чистить тонкую шкурку, чтобы добраться до оранжевой мякоти внутри. Мясистая, кисло-сладкая, она распадалась на спирально расположенные дольки.
    Мы молча ели плод, пока от него не осталось ничего, кроме круглой, твердой, скользкой косточки. Косточка была темно-коричневая и такая большая, что не помещалась в мой кулак. Фелуриан не без торжественности разбила косточку о камень и показала ее ядро, сухое, как каленый орех. Мы съели и его тоже. Вкус у ядра был насыщенный и острый, отдаленно напоминающий копченую лососину.
    А внутри косточки было семечко, белое как кость, величиной с лесной орешек. Семечко Фелуриан отдала мне. Оно было сладкое, как конфета, и немного липкое, словно карамель.
    Как-то раз она оставила меня одного на много часов и вернулась с двумя бурыми птичками, бережно неся по одной в каждой ладони. Птички были поменьше воробья, с удивительными глазами, зелеными, как листва. Она усадила их на подушки подле меня, свистнула, и птички запели. Не короткими трелями, как поют птицы, нет, то была настоящая песня. Четыре куплета и припев между ними. Поначалу они пели в унисон, потом на два голоса.
    В другой раз, когда я проснулся, она напоила меня из кожаной чаши. Питье пахло фиалками и не имело никакого особенного вкуса, но после него во рту сделалось свежо, тепло и чисто, как будто я напился летнего солнышка.
    Еще как-то раз она дала мне гладкий красный камушек, теплый на ощупь. Через несколько часов камушек проклюнулся, как яйцо, и из него вылупилось существо, похожее на крошечную белочку. Белочка сердито зацокала на меня и ускакала.
    Один раз я проснулся и увидел, что ее нет поблизости. Оглядевшись, я увидел, что она сидит у воды, обняв руками колени. Мне было почти не слышно, как она нежно и мелодично всхлипывает себе под нос.
    Я засыпал и просыпался. Она дарила мне то кольцо, сплетенное из листика, то гроздь золотистых ягод, то цветок, который открывался и закрывался, когда до него дотронешься…
    А как-то раз, когда я снова вскинулся со слезами на глазах и болью в груди, она протянула руку и накрыла мою ладонь своей. Этот жест был так робок, лицо ее было таким встревоженным, что можно было подумать, будто она никогда прежде не касалась мужчины. Словно она боялась, что я сломаюсь, или вспыхну огнем, или укушу ее. Ее прохладная ладошка на миг опустилась на мою руку, легко, точно мотылек. Она слегка стиснула мою руку и немного погодя отпустила ее.
    Тогда мне это казалось странным. Но мой разум был слишком помрачен смятением и скорбью, и я плохо соображал. Только теперь, оглядываясь назад, я понимаю, в чем было дело. Она со всей неуклюжестью неопытной влюбленной пыталась утешить меня и понятия не имела, как это сделать.
    * * *
    Однако время лечит все. Сны мало-помалу отступили. Ко мне вернулся аппетит. В голове прояснилось достаточно, чтобы я смог поболтать с Фелуриан о том о сем. Вскоре после этого я оправился достаточно, чтобы начать заигрывать с ней. Когда это произошло, она явно испытала ощутимое облегчение, словно ей было не по себе, когда она общалась с тем, кто не стремился ее целовать.
    И последним ко мне вернулось любопытство — самый верный знак, что я снова стал самим собой.
    — А я ведь так и не спросил тебя, чем кончилось дело с шаэдом, — сказал я.
    Она просияла.
    — Шаэд готов!
    В ее глазах сверкнула гордость. Она взяла за меня за руку и повела к краю беседки.
    — С железом было нелегко, однако же все готово!
    Она устремилась было вперед, потом остановилась.
    — Сумеешь ли ты его отыскать?
    Я, не спеша, внимательно огляделся по сторонам. Хотя Фелуриан уже объяснила мне, что искать, я далеко не сразу обнаружил едва заметный сгусток тьмы в тени ближайшего дерева. Я протянул руку и достал из укрытия свой шаэд.
    Фелуриан кинулась ко мне, радостно хохоча, словно я только что выиграл в какую-то игру. Она повисла у меня на шее и расцеловала с неистовством целой дюжины детишек.
    Прежде она ни разу не дозволила мне примерить шаэд, и теперь, когда она накинула его на мои обнаженные плечи, я изумился. Он был почти невесомый и мягче самого роскошного бархата. Казалось, будто я накинул на плечи теплый ветерок, тот самый, что ласкал мою кожу на темной лесной поляне, куда Фелуриан водила меня собирать тень.
    Я хотел было пойти к озерцу, посмотреться в него, чтобы узнать, как я выгляжу, но Фелуриан накинулась на меня. Повалив меня на землю, она оседлала меня, и шаэд раскинулся под нами, как толстое одеяло. Она собрала его края вокруг нас и принялась целовать меня в грудь и в шею. Горячий язык коснулся моей кожи.
    — Теперь, — сказала она мне в ухо, — каждый раз, как твой шаэд будет обнимать тебя, ты станешь думать обо мне, и всякое его прикосновение будет как мое прикосновение.
    Она медленно двигалась на мне, прижимаясь ко мне всем своим обнаженным телом.
    — И сколько бы женщин у тебя ни было, ты будешь помнить Фелуриан, и ты ко мне вернешься!
    * * *
    После этого я понял, что мое пребывание в Фейе подходит к концу. Слова Ктаэха застряли у меня в голове, как колючки, и непрерывно гнали меня назад, в мир. То, что я находился на расстоянии броска камнем от убийцы своих родителей и не понял этого, оставило у меня на губах привкус горечи, которого не могли смыть даже поцелуи Фелуриан. К тому же в голове у меня непрерывно крутилось то, что Ктаэх сказал о Денне.
    И вот наконец я проснулся и понял, что время настало. Я встал, собрал свою дорожную сумку, оделся — впервые за целую вечность. Было как-то даже странно чувствовать на себе одежду. Сколько же времени меня не было? Я запустил пальцы в отросшую бороду, пожал плечами и отмахнулся от этого вопроса. Что толку гадать, все равно скоро узнаю!
    Обернувшись, я увидел Фелуриан, которая с грустным лицом стояла в центре беседки. На миг мне подумалось, что она начнет просить, чтобы я не уходил, но нет, ничего подобного. Она подошла ко мне, окутала меня шаэдом, точно мать, одевающая ребенка, который собирается выйти на мороз. Казалось, даже бабочки, ее спутницы, и те приуныли.
    Она несколько часов вела меня через лес, пока мы не пришли к паре высоких серовиков. Она накинула на меня капюшон шаэда и велела закрыть глаза. Потом немного поводила по кругу — и я ощутил, что воздух вокруг слегка изменился. Открыв глаза, я понял, что лес вокруг не тот, через который я шел за секунду до того. Странное напряжение в воздухе исчезло. Это был мир смертных.
    Я обернулся к Фелуриан.
    — Госпожа моя, — сказал я, — мне нечего дать тебе на память…
    — Кроме обещания вернуться.
    Ее голос был нежен как лилия, но в нем слышалось предостережение.
    Я улыбнулся.
    — Я хочу сказать, мне нечего тебе подарить, госпожа.
    — Кроме воспоминаний…
    Она подалась ближе.
    Закрыв глаза, я простился с ней несколькими словами и множеством поцелуев.
    И ушел. Мне хотелось бы сказать «даже не обернувшись», но это была бы неправда. Ее вид едва не разбил мне сердце. Она казалась такой крохотной рядом с огромными серыми камнями. Я едва не вернулся, чтобы поцеловать ее снова, всего один разок, на прощание.
    Но я понимал, что если вернусь, то никогда уже не сумею уйти. И силой заставил себя пойти дальше.
    Когда я обернулся во второй раз, она исчезла.

    ГЛАВА 107
    ПЛАМЯ

    Когда я пришел в трактир «Пенни и грош», солнце давно уже село. Огромные окна трактира сияли светом ламп, у коновязи стояла дюжина лошадей, жующих овес из своих торб. Дверь была распахнута, на темную улицу падал косой квадрат света.
    И все же что-то было не так. Не было слышно приятного гомона, который непременно несется по вечерам из любого переполненного трактира. Ни шепота. Ни шороха.
    Я в тревоге подкрался ближе. Сразу все волшебные сказки, что я когда-либо слышал, пришли мне на ум. А вдруг меня не было много лет? А то и десятилетий?
    Или причина куда более обыденна? Вдруг разбойников было больше, чем мы думали? Вдруг они вернулись, обнаружили, что лагерь разорен, явились сюда и напали на трактир?
    Я подобрался к окну, заглянул внутрь и понял, в чем дело.
    В трактире было человек сорок-пятьдесят. Они сидели за столами, на лавках, стояли вдоль стойки. И все затаив дыхание слушали того, кто сидел у очага.
    Это был Мартен. Он от души хлебнул пива и продолжал:
    — Я не мог отвести глаз. Да мне и не хотелось. Но тут Квоут вышел вперед, заслонил меня от нее, и на миг я избавился от ее чар. Я весь облился холодным потом, как будто на меня ведро воды опрокинули. Попытался было его оттащить, но он отпихнул меня и бегом к ней.
    Лицо Мартена было изборождено скорбными морщинами.
    — А чего ж она адема не забрала и верзилу вашего? — спросил человек с ястребиным лицом, который сидел поблизости, в углу возле очага. Он барабанил пальцами по потертому скриличному футляру. — Кабы вы ее и в самом деле видели, вы бы все за ней побежали!
    Народ в зале загомонил в знак согласия.
    На это отозвался Темпи, сидевший за соседним столом: его легко было заметить по кроваво-красной рубахе.
    — Когда моя расти, я учусь владеть собой.
    Он поднял руку и стиснул кулак, поясняя свою мысль:
    — Больно. Голод. Жажда. Устал.
    Он встряхивал кулаком после каждого слова, давая понять, что способен преодолеть все это.
    — Женщины.
    На его губах появилась еле заметная улыбка, и он снова тряхнул кулаком, но уже без прежней суровости. По залу пробежал смешок.
    — Я скажу вот. Если бы Квоут не пошел, я бы мог.
    Мартен кивнул.
    — Ну а что касается нашего другого товарища…
    Он кашлянул и указал на другой конец зала.
    — Его Геспе уговорила остаться.
    По залу снова прокатился смех. Пошарив глазами, я нашел, где сидели Дедан с Геспе. Отчаянно покрасневший Дедан пытался скрыть смущение. Геспе властно положила руку ему на колено и улыбалась потаенной, довольной улыбкой.
    — На следующий день мы принялись его искать, — сказал Мартен, вернув себе внимание публики. — Мы пошли через лес по его следам. Метрах в восьмиста от озерца мы нашли его меч. Наверняка он его потерял в погоне за ней. Его плащ висел на ветке неподалеку оттуда.
    Мартен показал ветхий плащ, который я купил у лудильщика. Плащ выглядел так, словно его собаки драли.
    — Видно, плащ зацепился за ветку и Квоут избавился от него, только бы не потерять ее из виду.
    Он рассеянно пощупал драные края.
    — А ведь будь плащ попрочнее, он, может, сейчас был бы с нами…
    Услышав эту реплику, я понял — мой выход! Я шагнул на порог и почувствовал, как все повернулись в мою сторону.
    — Ничего, я добыл себе плащ получше, — сказал я. — Фелуриан соткала мне его своими руками. И мне тоже есть о чем рассказать. Да такое, что вы станете это рассказывать детям и детям своих детей.
    На миг воцарилась тишина, а потом поднялся оглушительный гомон: все заговорили разом.
    Мои товарищи уставились на меня, не веря своим глазам. Дедан оправился первым и несказанно меня удивил: он подошел ко мне и грубовато обнял одной рукой. Я только теперь заметил, что вторая рука у него висит на перевязи.
    Я бросил на нее вопросительный взгляд.
    — Что, вы попали в передрягу? — спросил я, пока вокруг бушевал хаос.
    Дедан покачал головой.
    — Это Геспе, — коротко ответил он. — Ей не понравилась мысль, что я рвану вдогонку за этой феей. Ну, и она… вроде как убедила меня остаться.
    — Руку тебе сломала?
    Я вспомнил свое прощальное воспоминание о том, как Геспе прижимала его к земле.
    Верзила потупился.
    — Есть малость. Она вроде как держала меня, а я выкручивался…
    Он улыбнулся несколько смущенно.
    — Так что, наверно, можно сказать, что мы сломали ее вдвоем.
    Я хлопнул его по здоровому плечу и рассмеялся.
    — Как мило! Ужасно трогательно.
    Я бы сказал что-нибудь еще, но шум в зале стих. Все смотрели на нас — на меня.
    Я посмотрел на собравшихся и вдруг растерялся. Ну как же им объяснить?..
    Я вам уже говорил, что не знаю, сколько времени я провел в Фейе. Но много, очень много. Я прожил там так долго, что даже привык к его странностям. Я там прижился.
    И теперь, когда я вернулся в мир смертных, я чувствовал себя странно в переполненном трактире. Мне было непривычно находиться под крышей, а не под открытым небом. Прочные деревянные скамьи и столы выглядели ужасно примитивными и грубыми. Свет ламп казался неестественно ярким и резким.
    Я тысячу лет не общался ни с кем, кроме Фелуриан, и люди вокруг казались мне странными. Белки глаз меня пугали. От них пахло потом, лошадьми и горьким железом. Голоса у них были грубые и резкие. Движения неуклюжие и напряженные.
    Но все это мелочи, самая суть не в этом. Я чувствовал себя не на месте в своей собственной шкуре. Меня крайне раздражала необходимость снова носить одежду, и больше всего мне хотелось вернуться к привычной наготе. Ноги чувствовали себя в башмаках, как в темнице. По пути в «Пенни и грош» я все время боролся с желанием разуться.
    Глядя на лица вокруг, я увидел молодую женщину, не старше двадцати лет. У нее было милое личико и ясные голубые глаза. И идеальные губы для поцелуев. Я шагнул было в ее сторону, всерьез намереваясь обнять ее и…
    Я внезапно остановился, уже потянувшись погладить ее по щеке, и голова у меня пошла кругом. Тут все было иначе. Мужчина, сидящий рядом с женщиной, — наверняка ее муж. Это ведь важно, да? Этот факт казался мне очень смутным и малозначительным. Отчего я до сих пор не поцеловал эту женщину? Отчего я не хожу голым, не ем фиалок, не играю на лютне под открытым небом?
    Я снова окинул взглядом комнату, и все вокруг показалось мне ужасно нелепым. Эти люди, которые сидят на лавках, закутанные в многослойные одежды, и едят ножом и вилкой… Я внезапно осознал, как это все бессмысленно и надуманно. Это было невероятно смешно. Они как будто играли в игру, даже не сознавая этого. Это было как шутка, которой я прежде не понимал.
    И я расхохотался. Смеялся я не очень громко и не особенно долго, однако смех вышел пронзительный, дикий, полный непонятной радости. Это был нечеловеческий смех, и он прошел над толпой, как ветер над полем. Те, кто сидел достаточно близко, чтобы его услышать, заерзали, некоторые уставились на меня с любопытством, некоторые со страхом. Некоторые содрогнулись и отвернулись, не желая встречаться со мной взглядом.
    Их реакция меня поразила, и я сделал над собой усилие, стараясь взять себя в руки. Я сделал глубокий вдох и закрыл глаза. Минутная дезориентация миновала, хотя башмаки на ногах по-прежнему казались чересчур тяжелыми и жесткими.
    Когда я снова открыл глаза, то увидел, что на меня смотрит Геспе. Она явно чувствовала себя не в своей тарелке.
    — Квоут, — осторожно сказала она, — ты выглядишь как-то… хорошо.
    Я широко улыбнулся.
    — Так и есть.
    — А мы думали, ты… потерялся.
    — Вы думали, я пропал, — мягко уточнил я, пробираясь к очагу, где стоял Мартен. — Умер в объятиях Фелуриан или блуждаю в лесу, безумный и сломленный похотью.
    Я обвел их взглядом.
    — Верно?
    Я чувствовал, что на меня смотрит весь трактир, и решил выжать из ситуации все, что можно.
    — Да бросьте вы, ведь я же Квоут! Я эдема руэ по рождению. Я учился в Университете и могу призвать молнию с небес на землю, как Таборлин Великий. Неужто вы и впрямь думали, будто Фелуриан меня погубит?
    — Она бы тебя и погубила, — произнес грубый голос из угла возле очага. — Если бы ты и в самом деле увидел хотя бы ее тень.
    Я обернулся и увидел скрипача с ястребиным лицом.
    — Прошу прощения, сударь?
    — Тебе стоит просить прощения не у меня, а у всех присутствующих, — сказал он тоном, исходящим презрением. — Не знаю уж, чего ты надеешься этим добиться, но я ни на миг не верю, будто вы видели Фелуриан.
    Я посмотрел ему в глаза.
    — Я ее не только видел, приятель.
    — Будь это правдой, ты бы сейчас был либо безумен, либо мертв. Готов признать, что ты, возможно, безумен, но чары фейри тут ни при чем.
    Присутствующие захихикали.
    — Ее уже лет двадцать никто не видел. Дивный народ покинул эти места, и ты никакой не Таборлин, что бы там ни болтали твои приятели. Подозреваю, ты просто хитроумный врун, который надеется таким образом сделать себе имя.
    Его слова были неприятно близки к истине, и я видел, что многие в толпе смотрят на меня недоверчиво.
    Но не успел я ничего сказать, как вмешался Дедан:
    — А борода у него откуда, а? Три ночи тому назад, когда он убежал за ней следом, лицо у него было гладкое, как детская попка!
    — Это вы так говорите, — возразил скрипач. — Я вообще собирался помалкивать, хотя не поверил и половине того, что вы тут рассказывали про разбойников и про то, как он призвал молнию. Но я думал про себя: их приятель, верно, погиб, и им хочется, чтобы люди помнили его как героя.
    Он свысока взглянул на Дедана.
    — Но это и впрямь зашло чересчур далеко. Врать насчет дивного народа попросту неразумно. И мне не нравится, когда являются какие-то чужаки и кружат моим друзьям голову дурацкими побасенками. Так что молчите уж лучше. Довольно с нас ваших разговоров.
    С этими словами скрипач открыл потертый футляр, что лежал рядом с ним, и достал свой инструмент. Настроение публики к этому времени сделалось довольно враждебным, и многие поглядывали на меня с отвращением.
    — Да послушайте же!.. — гневно выпалил Дедан. Геспе что-то ему сказала и попыталась усадить его обратно на место, но Дедан стряхнул ее руку. — Нет уж, я не позволю, чтобы меня звали вруном! Нас отправил сюда сам Алверон из-за этих разбойников. И мы свое дело сделали. Мы не ждем, что вы устроите парад в нашу честь, но будь я проклят, если позволю вам называть себя вруном! Мы перебили этих ублюдков. А потом мы действительно видели Фелуриан. И вот он, Квоут, действительно убежал за ней следом.
    Дедан обвел зал воинственным взглядом, отдельно задержавшись на скрипаче.
    — Все это истинная правда, клянусь в этом своей здоровой правой рукой. И если кто-нибудь захочет утверждать, будто я вру, я готов с ним разобраться здесь и сейчас!
    Скрипач взял смычок, посмотрел в глаза Дедану и извлек из скрипки визгливую ноту.
    — Врешь!
    Дедан чуть ли не одним прыжком пересек зал. Люди поспешно раздвигали стулья, чтобы освободить место для драки. Скрипач медленно поднялся на ноги. Он оказался выше, чем я думал, с короткими седыми волосами и сбитыми костяшками, которые говорили, что он знает толк в кулачном бою.
    Мне удалось преградить путь Дедану и прошептать ему на ухо:
    — Ты точно хочешь ввязываться в драку со сломанной рукой? Стоит ему ухватить тебя за нее, и ты заорешь и опозоришься прямо при Геспе.
    Дедан слегка обмяк, и я аккуратно толкнул его обратно. Он ушел на свое место, хотя явно был не в восторге.
    — Это что еще такое? — раздался женский голос у меня за спиной. — Коли хочешь драться, ступай на улицу и обратно не возвращайся. Я тебе не за то плачу, чтобы драться с постояльцами. Понял?
    — Да ладно тебе, Пенни, — примирительно сказал скрипач. — Я всего-то и сделал, что показал зубы. Это он принял все чересчур близко к сердцу. Не станешь же ты винить меня за то, что я посмеялся над байками, которые они тут рассказывали!
    Я обернулся и увидел, что скрипач оправдывается перед рассерженной теткой средних лет. Она была сантиметров на тридцать ниже его, и ей приходилось тянуться вверх, чтобы ткнуть его пальцем в грудь.
    И тут рядом со мной кто-то воскликнул:
    — Матерь Божия! Себ, ты это видал? Ты только погляди! Оно само шевелится!
    — Да тебе с пьяных глаз мерещится. Должно быть, это от ветра.
    — Да нет нынче никакого ветра. Оно само! Гляди, гляди!
    Разумеется, речь шла о моем шаэде. Теперь уже несколько человек заметили, что он слегка развевается на ветру — на ветру, которого здесь не было. Мне казалось, что это довольно эффектно, но по их расширившимся глазам я понял, что люди напуганы. Кое-кто поспешил отодвинуться от меня подальше.
    Пенни устремила взгляд на мой колышущийся шаэд, подошла и встала напротив меня.
    — Что это? — спросила она. В ее голосе слышался легкий страх.
    — Да ничего такого, — беспечно ответил я, протягивая ей полу пощупать. — Это мой теневой плащ. Его соткала для меня Фелуриан.
    Скрипач с отвращением фыркнул.
    Пенни зыркнула на него и осторожно коснулась моего плаща.
    — Мягонький… — пробормотала она и подняла взгляд на меня. Когда наши глаза встретились, она как будто удивилась, а потом воскликнула: — Да это же Лозин парнишка!
    Не успел я спросить, что она имеет в виду, как женский голос переспросил:
    — Что-что?
    Я обернулся и увидел, что к нам идет рыжеволосая служанка. Та самая, которая так смутила меня при первом визите в «Пенни и грош».
    Пенни кивнула в мою сторону.
    — Это же твой огненный мальчик со свежим личиком, что был тут три оборота назад! Помнишь, ты еще мне его показывала? С бородой-то я его и не признала!
    Лози встала напротив меня. Ярко-рыжие кудряшки разметались по бледным обнаженным плечам. Взгляд опасных зеленых глаз окинул мой плащ и медленно поднялся к моему лицу.
    — Ну да, он самый, — сказала она Пенни. — Хоть и с бородой.
    Она подошла на шаг ближе, почти прислонившись ко мне.
    — Мальчики вечно отпускают бороду, надеются, что это сделает их мужчинами!
    Сверкающие изумрудные глаза дерзко уставились в мои, как будто она ждала, что я снова покраснею и смешаюсь, как прежде.
    Я подумал обо всем, чему научился в объятиях Фелуриан, и меня снова обуял тот странный, дикий смех. Я сдерживал его как мог, но он все равно бурлил во мне. Я встретился с ней глазами и улыбнулся.
    Лози испуганно отшатнулась, ее бледная кожа густо залилась краской.
    Пенни подхватила ее, чтобы та не упала.
    — Господи, девочка, что случилось?
    Лози оторвала взгляд от меня.
    — Да посмотри же на него, Пенни, посмотри на него как следует! Он выглядит как фейе! В глаза ему посмотри.
    Пенни с любопытством заглянула мне в глаза, сама слегка покраснела и прикрылась обеими руками, точно я увидел ее обнаженной.
    — Боже милостивый! — прошептала она. — Значит, это все правда. Да?
    — Все до последнего слова, — ответил я.
    — Как же ты от нее выбрался-то? — спросила Пенни.
    — Ох, да брось ты, Пенни! — недоверчиво вскричал скрипач. — Неужто ты купишься на болтовню этого щенка?
    Лози обернулась и с жаром ответила:
    — Мужчина, который умеет обращаться с женщинами, смотрит иначе, чем другие, Бен Крейтон. Хотя тебе-то откуда знать! Когда он был тут пару оборотов назад, мне понравилось его личико, и я решила, что недурно было бы с ним поваляться. Но когда я попыталась его подцепить…
    Она запнулась, явно не зная, как это сказать.
    — Ага, помню! — сказал мужик, стоявший у стойки. — Вот смеху-то было! Я думал, он вот-вот описается. Он даже рот раскрыть боялся!
    Скрипач пожал плечами.
    — Ну, стало быть, с тех пор он нашел себе какую-нибудь крестьянскую дочку. Это еще не значит…
    — Помолчи, Бен, — сказала Пенни тихо, но властно. — Он очень изменился, и тут дело не в бороде.
    Она пристально вгляделась в мое лицо.
    — Господи, девочка, ты была права! Он выглядит как фейе.
    Скрипач хотел было сказать что-то еще, но Пенни бросила на него пронзительный взгляд.
    — Заткнись или убирайся вон! Мне тут нынче вечером драки не нужны.
    Скрипач окинул взглядом трактир и понял, что ситуация изменилась не в его пользу. Он побагровел, насупился, схватил свою скрипку и стремительно удалился.
    Лози снова подступила ко мне вплотную, откинула волосы назад.
    — А что, она и впрямь так прекрасна, как о ней рассказывают?
    Она гордо выпятила подбородок.
    — Неужто красивей меня?
    Я поколебался и негромко ответил:
    — Она — Фелуриан, прекраснейшая из всех.
    Я протянул руку, коснулся ее шеи сбоку, там, где рыжие кудри начинали свое падение по спирали, потом наклонился и прошептал ей на ухо семь слов:
    — И все же ей недоставало твоего пламени.
    И она полюбила меня за эти семь слов, и гордость ее не пострадала.
    Тут вмешалась Пенни:
    — Но как же тебе удалось вырваться?
    Я окинул взглядом трактир и почувствовал, что всеобщее внимание сосредоточилось на мне. Дикий смех, хохот фейе по-прежнему бушевал во мне. Я лениво улыбнулся. Мой шаэд взметнулся у меня за спиной.
    И я вышел на середину зала, сел к очагу и рассказал им историю.
    Точнее, я рассказал им сказку. Расскажи я им все как было, они бы не поверили. Фелуриан отпустила меня, потому что я взял в заложники песню? Это просто не укладывалось в традиционный сюжет.
    Поэтому то, что я им рассказал, было куда ближе к истории, которую они ожидали услышать. В этой истории я погнался за Фелуриан, и она привела меня в Фейе. Наши тела сплетались на сумеречной прогалине. А потом, пока мы отдыхали, я играл ей музыку столь веселую, что она хохотала, и музыку столь мрачную, что она ахала, и музыку столь нежную, что она плакала.
    Однако когда я попытался покинуть Фейе, она не захотела меня отпускать. Слишком уж ей пришлось по душе мое… искусство.
    Ладно, не стану скромничать. Я весьма прозрачно намекнул, что Фелуриан была без ума от меня как любовника. Не стану оправдываться, просто скажу, что я был молодым человеком шестнадцати лет, страшно гордился своими новообретенными умениями и был не прочь прихвастнуть.
    Я рассказал им, как Фелуриан пыталась удержать меня в Фейе, и о нашей магической битве. Тут я немного позаимствовал у Таборлина Великого. Там фигурировали пламя и молнии.
    Под конец я одолел Фелуриан, но пощадил ее жизнь. В благодарность она соткала мне волшебный плащ, научила меня тайной магии и подарила серебряный лист как знак своего расположения. Лист я, конечно, выдумал из головы. Однако мне нужно было три дара, иначе правильной истории бы не вышло.
    В общем и целом история получилась хорошая. Ну а если она была не совсем правдивой… что ж, она была правдивой хотя бы отчасти. В свое оправдание могу сказать, что, если бы я полностью отрекся от истины, история вышла бы куда лучше. Ложь всегда проще и, как правило, выглядит логичнее.
    Лози не сводила с меня глаз, пока я рассказывал, и, похоже, восприняла всю историю как вызов достоинствам смертных женщин. Как только рассказ был окончен, она присвоила меня и увела в свою комнатушку под самой крышей трактира.
    В ту ночь я почти не спал, и Лози была куда ближе Фелуриан к тому, чтобы меня погубить. Она оказалась восхитительной любовницей, ничем не хуже самой Фелуриан.
    Но как же это может быть? — спросите вы. Как может хоть кто-то из смертных женщин сравниться с самой Фелуриан?
    Вам будет проще понять, если объяснить это в музыкальных терминах. Иногда человек наслаждается симфонией. А иной раз ему больше по вкусу простецкая джига. В любви то же самое. Для мягких подушек на сумеречной прогалине больше подходит одна любовь. А для простыней на узкой трактирной кровати — другая. Каждая женщина как инструмент, она только и ждет, чтобы ее изучили, полюбили, настроили и сыграли на ней как следует, чтобы получилась ее собственная подлинная музыка.
    Кто-нибудь, может, обидится на такое сравнение, если не понимает, как артист относится к музыке. Такой человек может подумать, будто я принижаю женщин. Он сочтет меня грубым, бессердечным, неотесанным.
    Но такие люди не понимают ни любви, ни музыки, ни меня.

    ГЛАВА 108
    ЛОВКИЙ

    Мы задержались на несколько дней в «Пенни и гроше», пока нам были там рады. Жили и столовались мы бесплатно. Чем меньше разбойников, тем безопасней дороги и тем больше постояльцев, к тому же Пенни понимала, что наше присутствие привлечет в трактир куда больше народу, чем скрипач, которого можно послушать в любой вечер.
    Мы от души воспользовались ее гостеприимством, наслаждаясь горячей едой и мягкими постелями. Всем нам требовалось время, чтобы прийти в себя. У Геспе еще не зажила простреленная нога, у Дедана — сломанная рука. Мои собственные мелкие ссадины, оставшиеся после битвы с разбойниками, давным-давно зажили, но я разжился новыми, в основном сильно исцарапанной спиной.
    Я учил Темпи основам игры на лютне, а он снова принялся учить меня сражаться. Обучение состояло из коротких, немногословных обсуждений летани и долгих напряженных занятий кетаном.
    Кроме того, я сложил наконец песню о своей встрече с Фелуриан. Поначалу я называл ее «Сочиненное в сумерках» — не самое удачное название, сами понимаете. По счастью, оно не прижилось, и в наше время большинство людей знают ее под названием «Недопетая песня».
    Не лучшая моя работа, зато легко запоминающаяся. Посетителям трактира она, похоже, пришлась по душе, а когда я услышал, как Лози насвистывает ее, разнося напитки, я понял, что она распространится стремительно, как пожар в угольном пласте.
    Поскольку народ требовал все новых историй, я поделился еще несколькими интересными событиями из своей жизни. Я рассказал, как мне удалось добиться, чтобы меня приняли в Университет, хотя мне едва исполнилось пятнадцать. И как меня всего три дня спустя приняли в арканум. И как я призвал имя ветра, разгневавшись на Амброза, который сломал мне лютню.
    К несчастью, на третий вечер подлинные истории у меня кончились. А поскольку публика требовала продолжени