НАТАЛИЯ ЕВГЕНЬЕВНА СУХИНИНА

Наталия Евгеньевна Сухинина - известная журналист и писатель. Родилась 2 апреля 1948 года. После окончания факультета журналистики МГУ работала в различных периодических изданиях. Последние годы творчество Н.Е.Сухининой сосредоточено на незыблемых христианских ценностях, без которых жизнь наша становится пустой и бессмысленной.Сейчас Н.Е. Сухинина- главный редактор издательства "Святая Гора".


НАТАЛИЯ СУХИНИНА « ПОЛЁТ ОДУВАНЧИКОВ »







Наталия СУХИНИНА

Полёт
одуванчиков
(маленькая повесть о большой любви)


Рекомендовано к публикации Издательским Советом Русской Православной Церкви.
Все мы по-разному представляем себе большую любовь. Но есть однажды и навсегда данный, утвержденный свыше, закон, в котором понятие любви однозначно: это — Божий закон, это — любовь по Господним меркам. Именно об этом вы прочитаете в повести «Полет одуванчиков». Но прочитать — это ещё не всё. Главное — поразмыслить, не лукаво всмотреться в себя и привести свои чувства в соответствие с этим непреложным законом.
Надеемся, что повесть в этом поможет.

Грани любви

«Любовь долготерпит, не ищет своего, милосердствует…» — точнее и лучше о любви, чем апостол Павел, не писал, наверное, никто. И действительно, все человеческие совершенства: милосердие, долготерпение, смирение, сопереживание, жертвенность — есть грани единого совершенного кристалла.
Священное Писание называет его любовью, которая, будучи Божественной, соединяет нас с Богом. Которая раскрывает нам тайну образа Божиего в ближнем (и дальнем), собирает в единое Тело Христово — Церковь. Это и скрепляющая, поддерживающая семью основа. Такая, что — пусть не покажутся мои слова странными — в семье и рождается. У кого не возникнет желания обрести такую основу? Возникнет, разумеется, у каждого человека. Семейного и того, кто только собирается вступить в брак. Вопрос в том: как это сделать? Ведь любое совершенство достигается долгим временем, постоянным внутренним трудом. Последовательным и многолетним. Да и не каждый имеет желание и навык внутреннего делания: побыстрее бы да покомфортнее. А зачастую и понимание того, что это вообще нужно, отсутствует. Отсюда и страшная статистика разводов, неполных семей, сиротства.
Наталию Сухинину не нужно представлять церковному читателю: её имя известно достаточно и хорошо. Её повести и рассказы на самые разнообразные, острые, подчас злободневные темы, весьма и весьма востребованы. В каждом из этих произведений — частица её сердца, иногда радостная, чаще проблемно-размышляющая. И о семье её статьи достаточно часты. А теперь вот повесть «Полёт одуванчиков».
О чем она — говорить не буду, ибо эту книгу гораздо лучше прочитать, чем о ней рассказывать. Скажу к кому обращена: к людям семейным, а также желающим семью создать. И совсем не обязательно православным, ко всем. Семья должна стать малой Церковью. Точка её рождения, исхода из небытия к вечности — Таинство Венчания. Но рождение — не результат; благодать, ниспосланная Богом, вовсе не делает молодожёнов счастливыми немедленно «отныне и до века». После венчания начинается непростой путь сохранения и возгревания этой благодати. И самое опасное здесь — уклониться в самость, сосредоточиться на себе; нет, не стать эгоистом, выраженным эгоцентристом. Просто начать искать счастья и любви для себя. А затем с неизбежностью — охлаждение, раздражительность, увлечение другим человеком, забвение о долге и ответственности.
Мне, как архиерею, приходится достаточно часто соприкасаться с разрушенными или разрушающимися семьями. Православными. Могу сказать, что самоугодие — основная причина этих трагедий мужчин, женщин, детей. Главное — детей, существ беззащитных.
Как этого не допустить? Понять, что брак — это не столько удовольствие и радость, сколько ответственность за другого и других. Самоотдача, жертвенность. К нему нужно серьёзно готовиться, ответственно выбирать спутника всей будущей жизни.
Но даже при сих условиях на семейном пути обязательно будут встречаться препятствия, недоуменные ситуации, а подчас и опасности: не оставит враг членов Церкви. Пусть и малой.
Терпеливо, внимая друг другу, отвергая себялюбие и саможаление, должны совершать свой ежедневный подвиг те, кого благословил Господь. Молиться, обращаться к Богу за помощью и вразумлением, жить в Его Святой Церкви. А Он не забудет, как и обещал в Евангелии. Ведь за каждого пострадал, каждого искупил, о каждом имеет Своё промышление. Он с нами «во вся дни до скончания века. Аминь». О том и повесть рабы Божией Наталии, раскрывающая великое таинство и малые тайны на примере одной семьи. Да и каждая семья, думаю, сможет увидеть в этой повести некие этапы своего пути, а то и весь путь. А главное — много понять и многому научиться.
Хочется пожелать, чтобы эта повесть дошла до многих душ и сердец. Призываю благословение Божие на автора, пусть её дальнейшие творческие поиски и обретения служат на благо людям и во славу Господа нашего Иисуса Христа.
Митрополит Хабаровский и Приамурский ИГНАТИЙ (Пологрудов)

Предисловие

Совсем недавно, пару часов назад, от меня ушла знакомая. Проводила её до калитки и, Господи прости, вздохнула с облегчением. Тяжело с ней. Полгода уже слушаю её историю, изрядно набившую оскомину. Она не одинока, и я не единственный человек, которому она открывает душу. О своих злоключениях с неудачным замужеством, скандальным разводом она охотно рассказывает не только мне. В «тайны» её сердца посвящены многие. Но история постоянно обрастает новыми подробностями, она не заканчивается, а выходит всё на новые и новые круги. Это как сериал по телевизору. Посмотришь одну серию, и уже не терпится узнать, что дальше. Герои её «сериала» — сама она, бывший муж, любовница, теперь уже жена бывшего мужа. Банальный любовный треугольник. Самая популярная геометрическая фигура в современной семейной жизни. Углы этой фигуры остры и причиняют много боли её участникам. Вот уже три года страдает от этой боли и моя знакомая. Она ищет сочувствия, уверена в правоте и считает свой гнев праведным. Когда она рассказывает о свалившейся на неё беде нам, соседям, коллегам, родственникам, она рассчитывает только на одно: мы должны, обязаны встать на её сторону и заклеймить позором бывшего мужа и его бывшую любовницу, теперь жену.
Мне трудно сделать это. Потому что давно и на всю жизнь усвоила: чужая душа — потёмки. Никогда никому ещё не удалось разобраться, кто прав, кто виноват в сложнейших лабиринтах человеческих отношений. Особенно отношений чужих. Да и в своих-то не шибко всё ясно. Вот потому и тяжело мне со знакомой. Она ждёт поддержки, но не получает её, она хочет сочувствия, но оно не торопится посетить моё сердце. Ей бы отступиться, понять, что напрасно тратит время, что разговоры её пусты, потому что никогда не отзовутся во мне живым откликом. Я плохой советчик и совсем никудышный дипломат. Конечно, я могу, если приспичит, сказать одно, а подумать другое, но от этого у меня начнётся что-то вроде аллергии, измучаюсь, изведусь. Вот и получается замкнутый круг. Знакомая приходит, крадёт у меня дорогое вечернее время, я слушаю её, раздражаюсь, поглядываю на ходики, думаю о своём. А говорю на прощание привычное, глупое, никакое:
— Не расстраивайся, всё будет хорошо…
Она уйдёт. Придёт опять. За неделю, что её не было, произойдёт «грандиозное» событие. Он (бывший муж!) отправил её (бывшую любовницу, теперь жену!) на курорт в Карловы Вары.
— Представляешь! Меня не отправлял!
Она привычно смотрит на меня, ждёт реакции. Не какой-нибудь, а возмущения, гнева. А я прячу глаза и смотрю на ходики. И виновато, осторожно:
— Мне вставать завтра рано, я так устала рано вставать…
Она уйдёт. А я позволю дать волю чувствам. Сколько можно переливать из пустого в порожнее, сколько можно вербовать меня в прокуроры к людям, которых я никогда не видела, сколько можно злоупотреблять моим временем, терпением, здоровьем? Всё. Точка. В следующий раз я ей скажу…
Долгие думы всегда плодотворны.
Она пришла через неделю. Привычное от порога:
— Я на минуточку. Такое тебе сейчас расскажу…
Стоп. Вот на этом месте мы и остановимся:
— Сегодня рассказывать буду я.
Смотрит настороженно.
— Такое сейчас расскажу… Давно я собиралась поведать тебе эту удивительную историю.

Глава первая
Жили-были

Не хотела она идти на этот день рождения. А зачем-то пошла. Ведь знала наперёд — расстроится и в который раз даст себе зарок не ходить по сомнительным вечеринкам. Открыла своим ключом дверь. Хотела тихонечко, да мама разве не заметит:
— Дашенька! Наконец-то! Мы с отцом уже волноваться начали, думали, загуляла дочка, поздно уже. Да оно и погулять не грех, в твои годы и гулять только, а уж когда замуж выйдешь, дети пойдут…
— Мама, я спать.
— А чайку, чайку, дочка? Отец лёг, а мы с тобой давай почаёвничаем, расскажешь мне, как день рождения у Кати, весело было?
— Весело, мама, весело, но я завтра расскажу. Сейчас спать…
— Ну и ладно. Спать так спать, мне тоже пора на боковую.
— Спокойной ночи…
Её маленькая уютная комнатка. Законное пространство, где она может быть сама собой. Чистенько. Она любит порядок, чтобы ни пылинки, чтобы каждая безделушка на своём месте. Горит ночничок. Постель разобрана. Мама ждала. Заботливая её мама, ждала, хотела узнать подробности вечеринки у Кати. Вернее, одно её интересовало: познакомилась ли она с кем-нибудь, а вдруг познакомилась, вдруг её провожали, вдруг ей назначили свидание… Нет, мама, нет. Всё как всегда. Она особенно и не рассчитывала на знакомство, давно поняла — с ней знакомиться не хотят. Вот только почему? Некрасивая? Вроде ничего, есть девчонки совсем никакие, а при парнях. Ведёт себя с ними как-то не так, заносчива, высокомерна? Никто ей никогда о заносчивости не говорил. Подруг у Даши много, уж они-то не потерпели бы. И на «синий чулок» она не похожа. Весёлая, любит красиво одеваться, выдумщица. Косметику, правда, не признаёт, но это скорее достоинство, чем недостаток, мужчины накрашенных женщин жалуют не особенно. Получается, всё при ней, при Дарье Малининой, которая два месяца назад отметила свои законные двадцать пять, которая окончила институт и теперь работает переводчиком в немецкой фирме, где солидные состоятельные мужчины не обращают на неё никакого внимания.
Студенткой она не особенно горевала по этому поводу. Найдётся половинка, у всех находится. Но теперь-то уже годы. Подруги вышли замуж, нарожали детей, некоторые уже успели развестись, некоторые по второму разу отыскали половинку. А она всё одна, с мамой-папой, и, конечно, переживает, хотя старается виду не показывать. У мамы тоже душа не на месте. Она, бедная, даже знакомить её пыталась. Но делала это так неумело, что Даша готова была сквозь землю провалиться. Запретила маме категорически. Они уж, на что дружные, даже повздорили тогда.
— Мама, я взрослый человек и сама буду решать свои проблемы.
— Доченька, я же всё вижу. Тебе замуж пора, а человека хорошего не находится. Любая мать добра детям хочет. А он ничего вроде, не пьёт…
Это она про электрика из соседнего дома. Электрик менял в их доме проводку, балагурил.
— Женатый?
— Какие мои годы, мать. Сейчас хороших жён нет, только в книжках остались.
— Есть хорошие, есть, — засуетилась Дашина мама и засеменила к дочкиной комнате, — Дашенька, Даша, выйди на минутку, познакомить тебя хочу.
— Мама, оставь меня в покое, я занята!
Даша слышала их разговор и разгневалась не на шутку. А электрику лишь хиханьки да хаханьки.
— Я, мать, не подарок! Я, если что не по мне, искрить начинаю. А где искра, там короткое замыкание.
Даше бы посмеяться вместе с ним, а она, пунцовая, выскочила из своей комнаты:
— Сколько мы вам должны?
— Да разберёмся…
Электрик, конечно, растерялся.
— Мама, прошу тебя, расплатись с человеком, он свободен. Больше мы в его услугах не нуждаемся.
— Ну и зануда у тебя дочка, мать. Такие, как она, в старых девах остаются.
Хлопнул дверью. Мама надулась. Даша закрылась в своей комнате.
До вечера они не разговаривали. Потом мама виновато поскреблась в дочкину комнату. Тогда Даша очень строго с ней поговорила:
— Не вмешивайся. Я тебе запрещаю.
Сейчас, после Катиного дня рождения, Даша вспомнила слова балагура электрика про старую деву. Прав… Из пяти молодых людей, Катиных знакомых, один, это было видно невооруженным глазом, благоволил к хозяйке. Принёс ей розы, сидел рядом, а когда до него дошла очередь произносить тост, изрёк, многозначительно взглянув на Катю:
— За любовь…
Была ещё семейная пара. Недавно родился ребёнок, оставили с бабушкой, но сидели как на иголках. Ушли рано. Остальные трое — холостяки, один, правда, был женат, но разошёлся с женой, как он сам сказал, «по принципиальным соображениям».
— Как это? — поинтересовалась Даша.
Лучше бы не интересовалась. Парня как прорвало. Он подсел к Даше и стал рассказывать, рассказывать. О том, что жена вставала позже него и ему самому приходилось готовить завтрак, про то, как она, хлебом не корми, любила болтаться по магазинам. Про то, как не захотела рожать ребёнка, как ночами сидела в «одноклассниках», как задумала одна ехать на курорт…
— Тут моё терпение лопнуло. Я спросил себя: «ты мужик или кто»? Тебе сели на шею, а ты терпишь. Ребята подтвердили: ты, Боря, влип. Я ребятам верю.
— Выгнал? — Даша устала слушать и подталкивала Борю к развязке.
— Сам на курорт уехал. Собрался и… По полной программе оторвался.
— Она простила?
— Простила! Она и слов таких не знает. Собрала вещи и к маме. Приезжаю с курорта, записка — «больше терпеть не могу». Это она-то терпела!
«Интересно, зачем они тогда поженились? — думала Даша. — Ведь сразу видно — разные люди, ведь белыми нитками шито. Поженились и мучили друг друга. Как о враге сейчас о ней говорит. А ведь, наверное, любил. Куда что делось?»
Даша предполагала, что Боря, рассказав о своих сердечных переживаниях, станет проявлять к ней интерес. Такое часто бывает. Мужчина любит поплакаться женщине на свою несчастную жизнь, прежде чем начать эту женщину завоёвывать. Даше всегда были неприятны такие мужчины, они казались ей инфантильными хитрецами. Она презирала их. Но к Боре отнеслась снисходительно. Ей просто хотелось внимания. Пусть только сейчас, на Катиной вечеринке. Доказать хотелось самой себе, что всё-таки внимание на неё обращают. Пусть даже такие, как Боря, ей-то что? Завтра она про него благополучно забудет.
А Боря, поплакав в Дашину жилетку, утёрся и подсел к Танечке, которая, похихикав над анекдотом, предложила выпить «за дружбу». Домой они ушли вместе.
Два других парня — один оказался спортсменом, другой занимался строительством — откровенно скучали. Даша была им абсолютно неинтересна. «Вот такая весёлая получилась вечеринка, моя дорогая мамочка», — думала Даша, засыпая в своей уютной комнате с маленьким ночником на прикроватной тумбочке. Кроме ночника, на тумбочке — фотокарточка в рамочке из ракушек. Такие рамочки продают в сувенирных лавках в Крыму. Папа с мамой возили пятилетнюю Дашу в Евпаторию. Даша в маминой шляпе с широкими полями. Она морщит нос и хохочет. Даша смотрит на себя и в который раз удивляется: она совсем не похожа на родителей. Особенно сейчас, когда ей двадцать пять.
Илья возвращался из командировки. Измучился, устал от недосыпа. Его, как фотокорреспондента, послали в Краснодар на кинофестиваль. Пришлось помотаться. Киношники народ необязательный, договорятся о встрече и забудут. Илья нервничал, отлавливал их по кафе и барам, а они ещё и пальцы гнули:
— Так не пойдёт, не тот ракурс, надо переснять.
Но теперь всё. Завтра утром Москва. Ночь в поезде и он — дома. Соскучился по детям. Ждут. Он обещал им подарки. Какое счастье — впереди два выходных, он дома, он с детьми.
Илья человек домашний. Любит поваляться на диване с книгой, любит попялиться в «ящик» да повозмущаться: «нечего смотреть, совсем нечего», любит нырнуть в Интернет и, забыв обо всём, запутаться в его паутине. А ещё он любит рисовать с детьми. Расстелить на полу рулон старых обоев, и творить, и фантазировать, и переживать счастье совместного с детьми созидания.
— Море! Краску синюю срочно! Гриша, синюю краску я сказал! Так. Волны! Смотрите, как они пенятся. Немного белой, совсем немного… Анечка, боишься? Девочкам положено бояться, на то они и девочки. Но Гриша спасёт тебя от морского шторма, он нарисует корабль, большой, красивый, а на нём капитана. Вот он! Борода, трубка…
— Он курит? — Анечка важно поджала губы, — мама сказала, курить грех.
Илья курит, и он промолчал. Да, они с капитаном грешники. Сколько пытался бросить, хватало на дня два, не больше, и опять подкатывало к горлу такое нетерпение закурить, что всё остальное казалось незначительным и мелким. Он скрывает это от детей, старается скрыть. Ночью, когда дети уснут, выходит на балкон. Жена просыпается, ворчит:
— Илья, сколько можно дымить! Прошу ведь, сходи к батюшке, он помолится.
Илью раздражают речи жены о батюшке и силе его молитвы, которая поможет ему бросить курить. Если сам не бросишь, ничего никакой батюшка не сделает. Но с женой лучше соглашаться, её всё равно не переубедишь.
Последние три года, сразу после рождения Анечки, между Ильёй и его женой Викой пробежал холодок, и отношения, вместо живых и сердечных, стали ровными, формальными, никакими. Случилось это незаметно для них обоих. Когда заметили, уже ничего сделать не могли. А жизнь продолжалась.
Илья, возвращаясь из командировок, скучал только по детям и ждал встречи только с ними. А Вика рядом как бесплатное приложение к Грише и Анечке, ну есть и есть, куда теперь её денешь…
Почему уходит любовь? Вопрос, несмотря на наморщенные лбы мудрецов, диссертации психологов, трактаты поэтов и словесные кружева телезнатоков, остаётся без ответа. Никто не знает, почему. Никто не признаётся, что не знает. Сотни ответов, один нелепее другого, только подтверждают, что правильный ответ ещё не найден. Илья женился по любви, так ему всегда казалось. Вика — бесприданница, из многодетной семьи. Пьющий папа, мама, рано постаревшая и безрадостно волочившая свою лямку. Вика знала цену новым туфлям, носила вещи бережно и долго. Умела считать копейку, экономила.
Илья, бородатый, вальяжный, ироничный, образованный, был нарасхват. Но он зорко всматривался в затуманенные любовью девичьи очи, пытался разглядеть в них не романтические глупости, а живой блеск земных ориентиров. Очи Вики взирали на него строго, испытующе, без заполошности и нетерпения. Выбор был сделан. Он получил то, что хотел. Чистые рубашки на плечиках в шкафу, холодильник, в котором тесно кастрюлям, закрутки на осень рядком в кладовке, из года в год всё больше и больше, потому что не успевали съедать. Загашник на «особый случай», теперь вот ухоженные и здоровые (тьфу-тьфу) дети.
Вика приучила Илью к домоседству, потому что и сама не была любительницей отлучаться из дома. Она варила, жарила, стирала, зашивала, протирала, гладила. Илья не мог нарадоваться хозяйке-жене, хвалил её друзьям, убеждал их искать такую же, не сдаваться, потому что кто ищет, тот всегда найдёт.
Теперь его раздражает Вика. Раздражает её хозяйская жилка, её бережливость, её манера делать замечания, а ещё — её воцерковлённость. Она знает всё и всё может объяснить. Вот что привязалась с куревом? Да брошу, захочу — брошу! Ну почему обязательно к батюшке, почему надо вешать на батюшку свои беды? Хватит того, что Вика грузит его каждую субботу после службы всякой ерундой, которую она, чтобы не забыть, записывает. Детей тащит в церковь ни свет ни заря. Гриша терпит, он постарше, а Анечка встаёт со скандалом. Илья не против, ничего в этом плохого нет, но зачем так часто? Вику не переубедишь. Она тут же зовёт на помощь святых отцов. А святым отцам возражать Илья опасается.
Вот он уже перед дверью своей квартиры. Прислушался. Басит Гришка. Такой справный, такой крепенький мужичок. Илья звонит. Улыбается.
Вика. Махровый розовый халат, волосы, прихваченные резинкой.
— С приездом.
— Папа! — это Гриша. Летит навстречу и счастливо замирает в объятиях отца.
— Я не хочу спать, не хочу, а мама… — это Аня. Надутая, но уже понимает, что спасение пришло.
Кутерьма. Вот они, самые счастливые его минуты. Илья тискает Гришу, подбрасывает его под потолок, Гриша боится, губки его сжаты, пальчики в кулачках, но глазёнки сверкают радостно. Анечка без зазрения совести потрошит папину сумку, ищет подарки.
— Иди ешь, Илья.
— А ты?
— Я уже ужинала. Пойду простирну, набралось за день…
Ну что она такого особенного сказала? «Простирну…» А Илью обдало привычной неприязнью. Он демонстративно отправился на кухню, демонстративно хлопнул дверцей холодильника, достал початую бутылку водки. Налил себе. Гриша с Анечкой заглянули.
— Спать, спать, — скомандовал отец, — кто первый ляжет, тому завтра сюрприз.
Наперегонки в спальню.
Вика в ванной, стирает. Ему хотелось быстрее лечь, выспаться, а сон пропал, вместо него клокотала внутри неуёмная энергия злости. Прачка, горничная, богомолка, только не жена, да, мать моих детей, но не жена, жёны — они другие. Они скучают, с ними можно поговорить по душам, с ними пооткровенничать можно и посидеть за рюмочкой, даже попеть под настроение. Он горько улыбнулся, представил, как они с Викой, обнявшись, сидят на диване и старательно выводят «Подмосковные вечера». Из области фантастики.
Вадим, друг, рассказывал как-то:
— Людка моя — ну сорока, ну барахольщица! В шкафу тряпок! А всё мало. И вот ведь моду взяла — купит очередную тряпку или побрякушку, наденет, встанет передо мной — кто научил только — ну фотомодель на подиуме, и так томно, так многозначительно спросит: «Вадюш, я тебе нравлюсь в этой кофточке?» Ну и что, я после этого буду спрашивать почём обновка?
«Да, Вадим, моей жене такое никогда в голову не придёт. Ходит в старушечьей чёрной куртке, платок чуть ли не на глаза, какие-нибудь серёжечки нацепить, да Боже упаси. Грех себя украшать, старцы так определили — грех. А занудствовать перед мужем греха нет. Да если уж на то пошло, жена должна мужу угождать, я тоже читал про это. Сказал — садись ужинать, она всё бросила и села. Сказал — давай по рюмочке, а она уже налила. Ну купила бы себе… — Илья задумался, ещё добавил из бутылки, — купила бы себе эдакую штуковину…» Он вспомнил — на кинофестивале одна актриса, он её фотографировал, была в такой кружевной накидке — глаз не отвести. Илья совсем не разбирался в женских нарядах, но почему-то накидку запомнил. Вике бы она пошла.
Достал фотоаппарат, стал листать кадры. Вот-вот, сейчас… На него смотрела смело и иронично молодая красавица в ажурной пелерине. Да, скажу я вам, красота спасёт мир.
Вошла Вика. Волосы прилипли ко лбу, в линялом розовом халате.
— Не спишь? — спросила дежурно.
Открыла полку, чего-то накапала, выпила.
— Сплю, — ответил резко.
И понесло Илью по всем кочкам, которые ещё час назад он смог бы объехать.
— Сплю, не видишь? Сижу, сплю и во сне водочку попиваю. Налить тебе? Во сне не жалко, — и совсем сорвался почти на визг, — выбрось свой допотопный халат, меня уже тошнит от этого розового цвета!
Вика испуганно смотрела на мужа. Молчала. Сейчас она скажет: «Не кричи, детей разбудишь», — подумал Илья.
— Не кричи, детей разбудишь, — сказала жена и ушла из кухни. Опять в ванную.
Рванулся, хотел выволочь из ванной жену, усадить её насильно в кресло. Успокоиться и сказать:
— Давай поговорим.
И говорить, говорить… Обо всём, о чём болит душа, о том, что жить вместе становится невыносимо, о том, что они оба обязаны что-то сделать. У нас дети. Дети у нас.
Ванная закрыта.
Илья стучит кулаком в дверь.
— Не смей больше надевать свой розовый халат!
Он вернулся на кухню, налил себе ещё немножко.
И, как был, в одежде, рухнул в постель.
Вика не пришла. Наверное, спала в детской.
Вика стояла на службе и усиленно вспоминала, какое сегодня число. «Илья сказал, что вернётся завтра. Или послезавтра… Надо прибраться, пропылесосить ковры, да, обязательно купить свежий творог и сделать сырники, муж любит». Мысли её устремились дальше, к Грише и Анечке: «В саду сказали, что надо сделать обоим прививку, ой, я ведь ещё за телефон не заплатила…» Вика спохватилась и вскинула на икону виноватые глаза. «Что это я, в храме, на службе, вместо молитвы о твороге думаю. Надо покаяться, не забыть, грешная я, грешная». Она сосредоточилась и стала молиться, но уже через минуты три мысль выскочила из-под её контроля и опять поскакала по кочкам земных попечений. «Надо… Не забыть… Проверить…»
Да, тяжёлый это труд — молитва. Кто молился, знает, а кто не молился, тому даже невдомёк. Она, Вика, знает, а вот Илья нет. Илья считает Викину воцерковлённость женской блажью и относится к ней насмешливо. Он вообще плохо понимает других людей, если уж он считает так, значит так и только так. Начнёшь возражать, нарвёшься на ссору. Они последнее время стали часто ссориться. Почему?
Закончилась служба. Вика вышла в притихший к вечеру церковный двор. Подмораживало. Природа грустила о промчавшемся галопом лете. Было и — нет. А ведь как ждали, нетерпеливо готовились. Успели съездить на недельку в Хосту. С погодой повезло, дети накупались, а сами… И там ссорились.
Вика в воскресенье решила ехать на службу в храм. Ну и, конечно, это не понравилось Илье. Заладил свою старую, набившую оскомину, песню:
— Нельзя пропустить одно воскресенье? Прогул поставят? Тащиться в такую даль…
— Илья, я тебе сто раз повторяла — православный человек должен обязательно посещать воскресные службы. Я православная? Православная. Значит — должна. Обязана, понимаешь?
Илья прицепился к слову «обязана» и — понеслось. О правах и обязанностях, о конституции, о моральном кодексе. Всякую чушь. Вика терпеливо слушала… и собиралась.
Вернулась в светлом настроении. А Илья с детьми ушёл в кафе. Оставил записку: «Мы в кафе, что на углу, едим мороженое». Вика разобиделась всерьёз. Ну почему у Ильи всё не по-человечески? Не мог подождать? Пошли бы вместе, папа, мама, дети, как в нормальных семьях. Это он ей отомстил за храм, он умеет изощрённо обидеть. Села почитать, а от обиды не понимает смысла. Хотела вздремнуть, тоже не получилось. Решила заняться делом — села вязать. Её всегда успокаивало вязание.
Пришли. Весёлые.
— Нам папа по три мороженого купил! — похвалился Гриша.
— Шоколадное, с орешками, — перебила Аня, затараторила, стараясь опередить Гришу, — а завтра мы на кораблике поплывём…
— Илья, — голос Вики зазвенел от злости, — ты с ума сошёл, три порции! Они же заболеют! Гриша и так вчера перекупался, покашливает.
Илья так посмотрел на Вику, что у той задрожали от обиды губы.
— Дети, — сказал он подчёркнуто официально, — завтра мы с вами опять пойдём в кафе, и я куплю вам по четыре порции мороженого.
— Ура! Папочка! Ты самый хороший!
Завизжали, повисли на нём. Вика глотала слёзы.
Потом она взяла себя в руки и решила завтра с утра опять ехать в церковь. С Ильёй творится что-то непонятное, надо заказать о его здравии сорокоуст.
…Всё-таки творог она купила. Сырники сделала. Илья вернулся уставший, с красными от недосыпа глазами. Вике стало жаль мужа. Мотается по своим командировкам, ест где попало, всегда на нервах. Как бы ещё в этих своих поездках выпивать не пристрастился. У Вики пил папа и она, младшая из пяти детей, много чего насмотрелась. Викина мама никогда не улыбалась: заботы, страх перед пьяным мужем, безденежье рано подкосили её. Вика не помнит, чтобы мама легла пораньше спать, она то возилась на кухне, то гремела тазами — стирала. А уж совсем поздно, уложив детей, доставала видавшую виды швейную машинку «Зингер», перешивала из старого обновки детям. Вика привыкла засыпать под стрёкот машинки.
Мама умерла через год после смерти отца. Его, пьяного, сбил мотоцикл. Она вроде и не переживала сильно, просто стала тихонько угасать. После маминой смерти не могли найти её фотокарточку на памятник. Оказалось, ни разу в замужестве она не снималась. Взяли с паспорта.
Сначала Вика боялась семейной жизни. Вдруг и ей попадётся муж-пьяница? И повторится невесёлая мамина история: побои, матерщина, слёзы, унижение, нищета. Постепенно страх прошёл. Вика окончила институт, стала стоматологом. Ей мама ещё в юности советовала: «Выучись, Вика, на зубного врача, всегда с копейкой будешь». Она и выучилась. Ребята, однокурсники, серьёзные, алкашей среди них не было, все думали о будущем, подрабатывали. Вика тоже подрабатывала. Сколько помнит себя, всегда на что-нибудь копила. Например, очень хотелось прокатиться на теплоходе по Волге, накопила. Потом стала копить на новый телевизор. Купила. Дали от работы маленькую квартирку, стала копить на мягкую мебель, холодильник… Поехала в отпуск на Кипр, тоже накопила, и там познакомилась с Ильёй.
Она отстала от группы в Лимасоле и — потерялась. В ужасе металась по центральной улице среди сплошных магазинов, искала своих, а нашла — Илью. Он обратил внимание на перепуганную насмерть русскую девушку. Что русская, понял сразу по особому выражению лица.
— Успокойтесь. Я вам помогу.
Привёл её в отель. Пригласил в бар выпить кофе. Борода с лёгкой рыжиной, карие грустные глаза, много знает, недавно закончил факультет журналистики, увлёкся фотографией. Москвич. В командировке.
Встретились в Москве. Вика присматривалась к ухажёру, особенно на предмет выпивки. Ничего опасного. Решила, что ей несказанно повезло.
Началась Викина семейная жизнь. С работы она ушла, так захотел Илья. Она впряглась в замужество с энтузиазмом. Хотелось окружить мужа особой заботой, у неё это получалось, ей это нравилось. Нравилось это и Илье. Он называл жену хозяюшкой и повторял, что друзья ему иззавидовались. Но что-то произошло в их отношениях. То ли просмотрели, то ли допустили, то ли спровоцировали, поди теперь докопайся до корней. Пошли ссоры. Пустые, на ровном месте. Вика считала, что из-за церкви. Илья не может через себя переступить и ходить в храм вместе с Викой. Батюшка советует ей мужа не торопить:
— Потихонечку, полегонечку, наберись терпения и жди.
— Сколько жду, батюшка, а воз и ныне там.
— Ещё жди, бывает, всю жизнь ждать приходится…
Чем больше она ждёт, тем сильнее Илья бранит Вику. Ещё ни разу она не ушла в церковь без скандала. Какая уж тут молитва, когда слёзы от обиды душат. Он вообще стал невыносимым. Вот и сегодня из командировки вернулся, ужинать не захотел, достал бутылку из холодильника, этого ещё не хватало, вдруг пить начнёт, Господи, отведи от беды, мне этого не вынести. К стирке привязался, зачем стираешь, а кто за меня постирает, дети за день так извозюкаются.
Вика закрылась в ванной, включила воду и заревела так горько, как не ревела давно. Растревоженное сердце стучало громко. Стараюсь, угождаю и никакой благодарности. Творог купила, муж из командировки, я ему любимые сырники, а он даже не заметил, что сырники… Сердце слегка заныло. Что это я? Не хватало ещё до сердечного приступа дореветься. Умылась. Холодной водичкой. Надо пойти накапать себе корвалолу.
Муж сидел и что-то рассматривал в фотоаппарате. Прошла к полке, достала флакон. Сейчас он спросит: «Тебе плохо?»
Не спросил. Зато набросился на халат. Столько ношу, молчал, а сегодня — «сними»… Из бутылки отпил прилично. Хотелось поговорить с ним, отца вспомнить, тоже ведь начинал с малого, а потом не просыхал. У нас дети, Илья! Помни об этом, нам же за детей перед Богом отвечать. Какие там разговоры! Побелел от злости, чуть дверь в ванной не вышиб.
Илья заснул. Вика тихонечко прошла на кухню, вымыла за мужем посуду. В бутылке оставалось совсем чуть-чуть, на самом донышке. Она вылила водку в раковину, заварила себе чай, развернула конфетку.
Через минуту Вика крепко спала, положив тяжёлую голову на натруженные за день руки.

Глава вторая
Одиночное катание

Первый мороз всегда в радость. Это потом он станет привычным и надоест, захочется солнышка и тепла. А пока желанным гостем веселится он на долгожданном пиру. Дождался своей поры и теперь хозяйничает в охотку.
Даша морозу рада. Она ещё летом присмотрела на меховой ярмарке славненькую такую шубейку. Лёгкая, тёплая, светло-палевая нутрия, подбитая белой норкой. Ну, её вещь! Сидит ладно, очень Даше идёт. Сегодня она первый день в обновке. Мороз, конечно, а ей хоть бы что, греет шубейка, только щёки слегка покалывает, но это даже приятно.
Позвонила подруга Маринка:
— Что вечером делаешь?
Даша таких вопросов не любит. Потому что вынуждена всегда отвечать одно и то же:
— Да ничего вроде…
— Пошли на каток? Сегодня на «Динамо» открытие сезона.
Каток! Забытое детское удовольствие. Даша часто ходила на каток. Вот уж носилась, вот уж чиркала от души по сверкающему льду. Придёт домой и с порога:
— Мама, скорей, скорей, есть хочу, умираю!
Мама ей кашу — мало, мама ей молока — ещё, мама ей кусок пирога с чаем. Ну вот, вроде перекусила.
Давно она не была на катке. Что тут думать, идём, конечно.
— Только у меня коньков нет…
— И у меня нет, возьмём в прокате.
Договорились: полшестого у метро. Даша в новой шубейке, Маринка ещё не видела. Стоит, нетерпеливо всматривается в толпу. Морозец покалывает лицо, на душе светло. Хорошо Маринка придумала — каток.
Не пришла Маринка. Даша прождала полчаса, стала звонить — телефон недоступен. Расстроилась, так всё хорошо началось, такое настроение было замечательное. А почему, собственно, было? Кто может отменить ей каток? Она что, куда-то торопится? Нет. Вот и нечего киснуть. Пойду одна, одной даже лучше.
Стремительной походкой Даша направилась в сторону разноцветных мигающих лампочек. Музыка, раскрасневшиеся лица, весёлая суета.
Давно не каталась… Может, разучилась. Даша надела коньки и осторожно оттолкнулась от скамейки. Она ощутила в теле забытую лёгкость и обрадовалась ей как старой знакомой. Ничего не разучилась!
Медленно, даже лениво Даша прошла круг. Здорово! Как же здорово, что она пришла сюда без Маринки. Даша разогналась посильнее и понеслась под весёлую музыку вперёд, нарезая и нарезая новые круги на сверкающем ледяном «паркете». Звучал вальс. Красивый, очень знакомый, Даша никак не могла вспомнить, какой. Она носилась по катку с азартом десятилетней девочки, сбежавшей с уроков. Думалось легко, мысли с морозца — сплошь о хорошем. Неправильно я живу: работа, дом, работа. В Москве столько всего: выставки, театры, бассейн, каток. А я всё жду чего-то, всё к чему-то готовлюсь. Надо с этим кончать. Она где-то читала, что одиночество даётся людям как подарок. Тогда она с этим не согласилась. Какой ещё подарок — быть одной? Люди боятся одиночества, от одиночества даже случаются болезни. Но сегодня, сейчас, летая по льду под звуки знакомого вальса, Даша легко нашла опровержение своим мыслям об одиночестве. Нет-нет, она неправильно всё понимала. Когда одиночество — приговор, когда человек вынужден, когда он знает, что ему уже никогда из одиночества не выйти, тогда, конечно, трагедия. Но когда это просто этап в жизни, когда одиночество временно, когда впереди, как в конце тоннеля, есть выход, есть избавление, тогда да, подарок. Время осмысления жизни. Чтобы многое понять, надо побыть одному. Об этом столько написано светлыми умами. Вот и у меня этап. Ну двадцать пять. Так у всех по-разному. Милка Синицына в тридцать замуж вышла, уже двоих родила, ещё не вечер… Носись на коньках, ходи по выставкам, посещай фитнес-клубы, бери от одиночества всё, что оно может тебе дать, радуйся ему, в конце концов, благодари его.
Дашу очень позабавила неожиданная мысль: если бы рядом с ней была сейчас Маринка, она бы до этого не додумалась. Подруга тарахтела бы, новостями делилась, ведь давно не виделись. Вот и ещё один большой плюс Дашиного «одиночного катания». Засмеялась. Дарья Малинина на льду с программой одиночного катания! Смешно…
Какой красивый вальс. А я, как Наташа Ростова на своём первом балу. Знаю, что я неотразима, легка и изящна, но Наташа ждала приглашения, жаждала его, молила о нём, а мне хорошо именно так, одной. Весёлое многолюдство в весёлом одиночестве. Ещё кружочек, ещё…
Немного кружилась голова. «Ах, как кружится голова, как голова кружится…» — вспомнилось шульженковское. Стала напевать себе под нос, сбилась, потому что зазвучало танго. Страсть и тайна, магия женской красоты, вседозволенность… Она заметила пару. Он — высокий, стройный, в ярко-синем спортивном костюме с белыми полосками, и она, девочка-дюймовочка, в вязаной шапочке с большим помпоном, в короткой складненькой юбочке поверх облегающих рейтуз, пушистом свитере. Они танцевали танго так самозабвенно и так прекрасно, что на них смотрели во все глаза. Многие прибились поближе к стенке, чтобы освободить для них место. Даша, не отрываясь, смотрела на пару. Скорее всего, это были опытные фигуристы. Но дело совсем не в том, что движения их точны и грациозны. Дело в другом. Это было одно целое. Один организм, одно дыхание, одна жизнь. Жизнь смелая, потому что полная любви. В ней не было осторожности, в ней был вызов. Вызов всему земному и суетному, уродству поступков и непотребству мыслей, мертвечине условностей и равнодушию сердец. Красота, какая же красота…
Даша не могла налюбоваться на пару. А они, конечно, понимавшие, что на них смотрят, обрушивали эту красоту на восхищённую публику. Даша почувствовала, что их танго, при всей своей страстности, целомудренно. Эта пара на льду не позволяла до конца проникать в их чувства, они были хранимы чем-то невидимым, названия которому Даша не знала. Только чуть-чуть приоткрыта завеса их тайны, ровно настолько, чтобы лишь порадоваться за них, но не вглядываться с любопытством.
Лёгкий реверанс. Танец закончен. Все аплодируют. На лёд выскакивает парень с красной лентой наперевес, слегка навеселе, без коньков, ноги разъезжаются. С бутылкой шампанского, бумажными стаканчиками один в одном. Возбуждённо, срывающимся голосом кричит:
— Подходите! За молодых! Олег и Кристина сегодня стали мужем и женой. Они мастера спорта по фигурному катанию, подходите, не стесняйтесь, мы угощаем…
Они угощают. Это их первое семейное танго. Даша не заметила, как оказалась с бумажным стаканчиком. Глоток колючего шампанского на колючем морозе. И — посрамление мыслей о радости одиночества.
Какое одиночество?! Вот к чему стремится её душа, слиться с другой душой, навсегда, навечно.
Молодожёны и весёлая компания покинули стадион. Потихоньку на льду воцарилась прежняя обстановка. Все равны, никто никем не восхищается. Музыка, теперь лёгкая, изящная полька, будто подыгрывала усилившемуся к вечеру морозцу. Даша решила не поддаваться нахлынувшей грусти, взяла себя в руки. Нет, нет, она права, пока одна, она станет жить жадно и весело. А придёт время, случится и у неё своё свадебное танго.
Разогналась, что было силы. Влетела в весёлую польку. Разогналась ещё… Она молодая, у неё есть хорошая работа, у неё живы родители, они любят её, ей очень идёт её полушубок, и катается она неплохо, конечно, не как мастера-молодожёны, но вполне прилично. Сейчас она как разгонится, как чиркнет коньком, резко повернёт и ещё раз чиркнет.
Чиркнула, разогналась. И со всего маху врезалась в широкую грудь бородатого мужчины. Расстёгнутая молния на его куртке больно царапнула Дашу по румяной от мороза щеке.
Даша ойкнула и заплакала.

Илья нервничал. Фотокарточки с фестиваля начальник забраковал. Выбрал только четыре.
— Что ты там прохлаждался? У тебя неделя была, целая неделя! Чем занимался? С актрисами любовь крутил?
Илья давно привык к особенностям шефа. Он мог накричать, мог домыслить, что угодно. Но зла на человека не держал, и если нужна помощь — Петрович всегда первый. Но фотокарточки с фестиваля были хорошие! Илья объективно оценивал их, да и по количеству в самый раз. Огрызнулся:
— Знаешь, Петрович, ты слова-то подбирай, любовь… с актрисами, я человек женатый и не надо меня…
— Илюш, да я так, ляпнул сдуру, ты меня прости, Илюш, — Петрович засуетился, виновато заглядывая Илье в глаза.
Хороший мужик Петрович, характер у него золотой. Илья любил потолковать с Петровичем о жизни. Всегда были те разговоры честными, Петрович никогда сам не лез в душу, но если спрашивали, отвечал по совести.
Может, рассказать ему, что всё у них с Викой наперекосяк? Совета спросить? Ведь Петрович намного старше Ильи, у него уже внуки.
— Петрович, ты жену любишь? — вот так напрямик и спросил.
Петрович смотрел в компьютер, сосредоточенный, серьёзный. Может, не расслышал… Встал. Потянулся. Посмотрел на часы.
— Нет, — сказал тихо. — И не любил никогда. Грех у нас с ней случился по малолетству. Глазищи вытаращила, две косички торчат: «Ой, — говорит, — у нас ребёнок будет». Жалко её стало, дуру, женился.
— А ведь хорошо, вроде, живёте…
— Нам делить нечего, дети, внуки, всё общее.
— А тебе хотелось любви?
— Илюш, ты же не так вопрос ставишь. Ты хочешь спросить, изменял я ей или нет. Скажу «нет» — не поверишь. Скажу «изменял» — дальше спрашивать начнёшь. А нам домой пора. К жёнам.
Вышли на улицу. Заметно подморозило. Петрович поднял воротник куртки.
— Я тебе, Илюша, вот что скажу. Ты на любви не зацикливайся. Есть она, нет — нам-то что до этого? Ты живи и всё. Детей воспитывай, жене помогай. И поменьше философствуй.
Простились. Илья пошёл в метро, Петрович к трамвайной остановке.
Впереди два выходных. Илья тяжело вздохнул. Вика… Завтра она обязательно пойдёт в церковь, это считай полдня. Потом начнёт варить и парить, потом стирать. К вечеру сядет с вязаньем перед телевизором. Дети на мне. Надо что-нибудь для них придумать. В театр, что ли, их сводить? А может быть, на каток? Да-да, на каток, лучше не придумаешь. Пусть учатся, пора уже, да и сам разомнусь, а то совсем закис в своей фотолаборатории. Подморозило. На каток, в самый раз на каток.
С порога объявил детям о катке. Вика виновато опустила глаза:
— Понимаешь, я давно собиралась… У нас от церкви поездка паломническая. На хорошем автобусе, в Дивеево, многие детей берут, и я решила, всего на два дня, Гриша с Аней так обрадовались.
Илья устало посмотрел на жену. Ну что, опять заводиться? Она всё равно ничего не поймёт, она никогда ничего не поймёт.
— Всего на два дня… — повторил он.
— Да, детей много едет. Там гостиница уже заказана, а обед тебе я сварила. В холодильнике котлеты, только разогреть.
— В Дивеево, всего на два дня?
— В Дивеево, — обречённо выдохнула Вика.
— Ну-ну…
Больше он ничего не сказал. Сдержался.
Утром, чуть свет, паломники уехали.
Илья славно выспался. Встал под холодный душ, напевая под нос «Марш энтузиастов». Он не хотел признаваться себе, что рад одиночеству. Без детей, конечно, скучно, но ведь иногда и без них побыть не грех. Свобода. Хочу, ем котлеты, хочу, не ем, хочу, смотрю откровенную муру по телевизору, хочу, не смотрю. Хочу, отремонтирую замок в балконной двери, хочу, оставлю всё как есть до лучших времён. Да, скажу я вам, свобода — это вещь.
К вечеру свобода открыла перед Ильёй новые широкие возможности, от которых у него голова пошла кругом. Можно пойти попить пивка в кафе напротив, можно просто поболтаться по лёгкому морозцу, можно пригласить в гости Вадима, давно не сидели. Тут же испугался — только не это, он хочет быть один, женатый человек Илья Коробейников празднует одиночество. Никто ничего ему не запретит. Но всё-таки, что выбрать?
Он выбрал, к своему собственному удивлению, каток. С детьми не получилось, так он — один. Вот уж праздник так праздник. «Илья, ты ходил на каток?» — изумится Вика. Нет, не изумится. Потому что никогда про это не узнает. Женатый человек Илья имеет право на маленькие секреты.
Ещё когда подходил, услышал музыку. Она звала его и манила, ему хотелось затеряться среди людей, кружащих по льду, чиркающих лезвиями коньков изящно, кокетливо, напоказ. Ему захотелось стать частичкой общего веселья, в котором не было лукавства, а была почти детская, наивная простота. Почему я так давно не был на катке? Кто мешал мне? Лень-матушка мешала, больше некому.
Илья любил спорт. Чем только он не занимался — горными лыжами, плаваньем, футболом. Пока не женился. Коньками тоже баловался. Получалось неплохо. И вот сейчас сработала память ног. Он с наслаждением плыл по блестящему льду, будто не было долгого перерыва, будто только вчера приходил сюда. Стало жарко, расстегнул куртку. Борода его покрылась инеем от горячего дыхания, глаза горели.
Вдруг… Он даже не понял, как это произошло. В его объятия влетела девушка. Он широко расставил руки, чтобы удержать её, но она, видать, сильно ударилась. Ойкнула, заплакала.
Надо успокоить её. Девушки не должны на катке плакать.
Вика, Вика, зачем тебе эти эксперименты? Ведь Дивеево — твоя хитрость, да если уж честно, и не твоя. Тебе посоветовали «знающие» люди. А если бы ты раскинула умом, то поняла бы, что самые знающие люди — это вы сами. Но тебе сказали — «со стороны виднее», и ты — поверила.
После замужества у Вики совсем не осталось подруг. Она и раньше не очень стремилась ими обзаводиться, а потом и не до подруг стало, Вика всю себя отдавала семье, детям. Но теперь, когда Илья стал просто невыносим, ей очень захотелось облегчить перед кем-то душу. Батюшка на исповеди говорит ей одно и то же — терпи. Но ведь и конец должен быть этому терпению, так можно дотерпеться, что он и бить её начнёт, если, например, она позволит себе, несмотря на его запреты, вновь надеть свой розовый халат.
Халат Вика больше не надевала. Ей хотелось надеть, назло мужу. Но она ещё не забыла, как он барабанил кулаком в дверь и кричал нечеловеческим голосом: «Не смей надевать свой розовый халат!»
Она стала ходить дома в длинной юбке в серую клеточку и черной блузке. Брюки Вика не носила принципиально, православные женщины брюки не носят.
В прошлое воскресенье она повела детей в церковь. Илья, как всегда, встрял:
— Им поспать хочется, ну какая нужда тебя заставляет над детьми издеваться!
Молчать, молчать. Куда-то шапка Гришина задевалась… На вешалке нет, может, за пуфик завалилась. Она ищет шапку и умоляет себя молчать. И, конечно, не выдерживает:
— Вместо ругани помог бы шапку найти, опаздываем…
Слово за слово, опять ссора. Илья специально её провоцирует. Шапку нашли в Аниных кубиках. На службу опоздали.
В храме хорошая библиотека, там много детских книг. Вика часто берёт детям почитать что-нибудь православное. Библиотекарь Галина Степановна, женщина в годах — очки, седая, волосок к волоску причёска. Про неё говорят всякое. И то, что она в прошлом учёный-химик, даже открытие ей какое-то приписывают, и то, что была замужем за крупным партийным функционером, но ушла от него по идейным соображениям. Говорят, даже квартиру ему оставила, снимает комнату недалеко от храма. Поговаривают и про дочку разное… Вроде она за границей живёт, то ли замуж туда вышла, то ли так уехала.
Галина Степановна на своём месте. Она много читает, всегда может посоветовать, какую выбрать книгу. При храме давно. Все относятся к ней с уважением, подсказать, разрулить тоже может. Большой жизненный опыт, ум, образование.
Вика после службы зашла в библиотеку:
— Мы опять к вам, Галина Степановна. Дайте нам что-нибудь интересненькое почитать. Дети, поздоровайтесь с тётей Галей.
— Милости прошу! — когда Галина Степановна улыбается, она совсем нестрогая, — значит, хотите интересное?
— Хотим, — подтвердила Анечка.
Гриша промолчал.
На Галине Степановне классический английский костюм тёмно-синего цвета. Воротник белой блузки безукоризненно отглажен. Белый шарфик, тоненький такой, почти воздушный.
— Поищу-поищу, я друзьям никогда не отказываю. Может быть… Вот, нашла. Про животных. Как они… Нет, не расскажу, а то читать станет неинтересно.
— А мне что-нибудь о семейной жизни, — робко попросила Вика.
— Викуша, что-то ты всё про семейную жизнь читаешь. У тебя проблемы? Выкладывай.
Вика озабоченно взглянула на Гришу с Аней. Рассказать-то можно, да ведь как при детях…
Галине Степановне не надо ничего объяснять. Она отвела детей в дальний угол библиотеки, дала им карандаши, по листу бумаги.
— Рисуйте храм. Наш храм, правда, он красивый?
Вернулась.
— Выкладывай, что у тебя за печаль?
Галина Степановна поудобнее села напротив Вики. Она расправила плечи, слегка откинулась на спинку стула. Рядом с ней Вика казалась сама себе маленькой, жалкой, непутёвой. Всплакнула. А когда успокоилась, то уже остановиться не могла:
— Стиркой попрекает, готовлю — не ест, это носи, это не носи, что ни слово, то издёвка, а главное — храм. Тут такие гонения! Сил больше никаких нет! — голос Вики дрожал от обиды. — Я с утра до вечера с детьми, по хозяйству. Он работать мне запретил, я квалификацию из-за него потеряла, какой я теперь стоматолог, я уборщица и прачка. Никакой благодарности! Никакой!
Галина Степановна внимательно слушала и важно кивала головой. Так маститый врач слушает очередного пациента, пациент ещё не всё рассказал, а врачу уже ясен диагноз:
— Викуша, у него женщина…
Женщина. У Ильи женщина. Как можно было не догадаться об этом самой? Конечно, женщина! Всё сходится, всё. Командировки частые. Приходит сытый. Стал выпивать. Теперь понятно, почему его так раздражает мой внешний вид. Раньше не раздражал. Там, наверное, такая вся из себя фифочка. Артистка? Да, артистка! Он за ней и на фестиваль потащился. Вспомнила! Вхожу на кухню, а он на фото любуется, я краем глаза заметила, только значения не придала. Да чему я придаю значение, живу, как слепая. Спасибо, добрые люди…
— Галина Степановна, что делать? Я же… ему верила.
— Успокойся. Викуш, надо успокоиться. И сложа руки не сидеть. За мужа надо бороться.
— Как? Я не умею бороться.
— Мы, православные, должны уметь бороться. Мы — воины Христовы. А без борьбы мы кто? Недоразумение.
— Бороться… Он меня предал, зачем я за него бороться буду?
— Ты таких страшных слов не говори, Вика. Твой муж самый обыкновенный, каких тысячи, и у всех, уж поверь мне, такое в жизни хоть один раз да происходит. Знаешь, говорят, седина в бороду, а бес в ребро. Ты не сдавайся. Он привык, что ты дома, при детях, никуда не денешься, а ты дай ему понять, что он тебя потерять может. Клин клином. Ревность — это такая сила, Вика, если её в правильное русло направить, чудеса творить можно.
— Галина Степановна, о чём вы? Я никогда ничего такого себе не позволю.
— А ничего позволять не надо, это пусть нехристи себе позволяют. А ты просто немножко схитри.
Вот и придумали. Вернее, придумала Галина Степановна, а Вика только охала, ахала и соглашалась, кивала как китайский болванчик. Надо уехать на пару дней. Как раз экскурсия в Дивеево, полезное с приятным. Потом опять куда-нибудь. Он забеспокоится, заревнует. Ничего не надо отрицать, ни с чем не надо соглашаться, намёком, намёком…
— Вот увидишь, как сработает! Он про всё забудет, про все свои романы. Жена ему изменяет! Им пренебрегли, его унизили, его предали.
— Он не простит.
— У вас дети. А детей он любит, ты говорила. Сам попросит прощения.
Вика поехала в Дивеево. Не поездка получилась — мука. Дети устали, хныкали, им надоело ехать в автобусе, надоело смотреть в окошко, они просились погулять, ссорились, даже один раз подрались. Это по дороге туда. А в самом Дивееве устроили такое! Гриша вообще отказался заходить в храм, сказал, что лучше погуляет. Анечка зашла, но тут же вышла, в сувенирной лавке попросила купить ей расписного глиняного петуха. Петух оказался дорогим, и Вика ей отказала. Анечка раскричалась на весь церковный двор. Вика ей пригрозила, а та ещё громче. Потом у Гриши заболел живот, Вика перепугалась не на шутку. С животом обошлось, Аня потеряла варежку, у Вики, пока писала записки, пропал кошелёк. Кошелёк нашёлся, но переживала Вика сильно.
И вот едут обратно. Дети, прижавшись друг к другу, дремлют, а Вика смотрит в окно и думает невесёлую свою думу.
Ей изменил муж. Где он сейчас? У неё, конечно. Наверное, обрадовался, что она уехала на два дня, да ещё и детей забрала. А вдруг он привёл её к ним? В их квартиру, в их пространство, в котором они худо-бедно прожили несколько лет. Они там сейчас… Вика зажмурилась в ужасе. Затея с Дивеевым показалась ей пустой и бесперспективной. Но ведь у Галины Степановны опыт, она убеждена, что будет толк. Терпение, Виктория Павловна, наберитесь терпения. Опять это терпение. Вот и батюшка говорит — терпите.
Ильи дома не оказалось. Час поздний, и сердце Вики в который раз обдало холодом беды.
Она еле дождалась, когда дети уснут. Бросилась к записным книжкам мужа, стала судорожно листать их в поисках неопровержимого компромата. Ничего интересного не нашла. Фотокамера! Вот где надо искать. Не может быть, чтобы он ни разу её (!) не сфотографировал. Кадры, кадры… Кинофестиваль. Вот-вот, помнится, как раз после фестиваля он отказался есть сырники, пил водку и скандалил.
И увидела Вика красавицу, ясноглазую, знающую себе цену. У Вики задрожал подбородок. Ничего себе… Горячее сердце ушло в холодные пятки. Разве может она тягаться с этой фотомоделью? Всё в ней продумано, всё гармонично, всё выверено до мельчайших нюансов. Поворот головы, взгляд, вроде как открытый, но с таким опасным подтекстом — да-да, знайте, я могу всё, если захочу, конечно. Вика сверлила взглядом коварную незнакомку — разлучницу. Одета как… Ажурная белая пелерина… Под ней едва просматривается открытое платье на узеньких бретельках. Пелерина, сразу видно, из дорогих, скорее всего, вологодских кружев. Красивая вещь. Вот бы себе такую связать, а то всё вяжет безрукавки да шапочки. Это не для меня. На мне это как на корове седло. Вика, Вика, у тебя никаких шансов. А Галина Степановна… Не буду раскисать. Буду бороться. И потерплю… пока потерплю.
Звонок в дверь. Вика вздрогнула, почему-то стала прятать фотоаппарат под подушку, хотя до этого он спокойно лежал на письменном столе. Илья! Как не вовремя! Открывай же, а то заподозрит, что она копается в его вещах.
Илья с порога:
— Дети спят?
— Легли, уже поздно.
Глянул на часы, присвистнул:
— Ничего себе, загулял…
Да он не считает нужным ничего скрывать. Какая наглость! Закипела, закипела в Вике горячая от обиды кровь. Она резко развернулась, влетела на кухню, зачем-то налила в чайник воду, зачем-то его включила.
— Дай что-нибудь перекусить, я голодный как волк.
Подлетела. Встала вплотную. Ей очень захотелось влепить Илье пощёчину. Сдержалась. Спросила, кипя гневом:
— Ты где был?
Илья посмотрел на неё удивлённо. И вдруг улыбнулся:
— Представляешь, на катке…
«Ни стыда ни совести. Негодяй, бабник, предатель», — кипела от злости Вика.
— Значит, на катке? Она ещё и на коньках катается? А шуба у неё из Италии или из Греции? Я всё знаю. Ты ничтожество. Исчезни из моей жизни, мы обойдёмся без тебя, дети вырастут, поймут. Я им всё объясню. Ты ничтожество.
Пощёчина. Не Вика Илье. Илья Вике. Отшатнулась. Широко раскрытыми глазами смотрела на мужа, щека мгновенно опалилась краснотой с малиновым оттенком. Никто никогда не поднимал не неё руку. Даже пьяный отец. Илья переступил. Это не прощается.
— Уходи. Уходи от нас. Тебя больше нет. Ты понял?
Илья сам испугался случившегося. Обмяк. Открыл холодильник…
— Водку ищешь? Алкаш! Иди, пусть тебе твоя любовница наливает. Она, наверное, французские коньяки пьёт, вот и будете на пару…
И — получила ещё.
Щека горела нестерпимо. Сердце клокотало, Вика с головы до ног ощущала себя сплошной испепеляющей ненавистью. После всего что произошло, это — конец.
Илья тихо, как побитый, стоял у окна. За тяжёлой тёмной шторой в прозрачном морозном воздухе плавали звёзды.
— Это тебя в Дивееве научили так по-скотски себя вести? — спросил он.
И стал укладывать вещи.
Вика уже не видела этого. Она ушла в ванную, включила воду. Не для того, чтобы выплакать свою беду. Она делала холодные примочки на нестерпимо горевшую малиновую щеку.
Ланиту, по-православному.

Глава третья
Люди встречаются

Ранка у Даши ныла нестерпимо. Перед незнакомым человеком стыдно.
— Больно? — спросил он.
— Ещё как, — призналась честно.
— Надо что-то придумать. Сидите, ждите меня здесь.
Даша присела на мёрзлую скамейку, прикрыв царапину шарфом, но тут же встала, прижалась спиной к бортику катка. Народу заметно поубавилось, время шло к закрытию.
Человек пришёл быстро, принёс йод и кусок ваты.
— В медпункте дали. Сказали, чтобы привёл пострадавшую, но я убедил их, что сам хирург.
— Вы правда хирург?
— Убедил. Чтобы не мешали лечить пострадавшую.
— Может, не надо йодом, больно будет.
— Потерпите, врач знает, что делает.
Человек осторожно смазал ранку. Так защипало! Да и прошло. Даша повеселела.
— Вы уж меня простите, что я в вас врезалась. Я не хотела.
— И я не хотел куртку расстёгивать, да жарко стало, расстегнул. Простите, что я расстегнул куртку.
— Вы весёлый…
— А я, знаете, на каток выбрался после большого перерыва, сто лет не был. Так мне радостно сегодня, будто в юность свою нырнул.
— Ой, и я тоже. Всё дела, живу как-то наспех. Мы с подругой договорились, а она не пришла. Так я одна. Хорошо! Каток — это радость.
— Давайте знакомиться. Меня зовут Илья. А имя пострадавшей?
— Даша. Дарья Малинина.
Совсем опустел каток. Даша и Илья стояли у бортика и разговаривали. Даше очень легко говорилось. За полчаса она рассказала Илье про работу, про маму с папой («такие хорошие, живут, как два ангелочка»), про дачу, про подруг. Она уже собралась рассказать, как они с мамой один раз повздорили из-за электрика, но решила, что это уже слишком.
Замёрзли ноги.
— Я, наверное, пойду, Илья.
Уходить не хотелось.
— Давайте посидим вон в том кафе, там тепло, мы студентами всегда после катка туда греться бегали. Или вы торопитесь?
— Никуда я не тороплюсь. Мне вообще уходить не хочется.
Вот это она ляпнула. Нельзя же так с незнакомым мужчиной. Но к Даше пришло непонятное «хулиганское» настроение. С Ильёй было так просто, так весело, так забавно, как будто они выросли на одной улице, ходили в одну школу, долго не виделись и вот наговориться не могут.
— И мне не хочется уходить. Это сладкое слово — свобода… Решено, идём прожигать жизнь, тем более что я за причинённые вам телесные повреждения должен выплатить неустойку.
— Илья, а у меня очень заметно… царапину?
Илья пристально посмотрел на Дашу.
— Нет вроде. Только, если очень всматриваться, но я не буду.
В кафе тепло, хотя и неуютно. На пластмассовых столиках крошки, мятые салфетки, остатки еды. Народу никого, кроме двух подвыпивших старичков, они постоянно чокались и, перебивая друг друга, громко спорили, кто больше любит Россию: Путин или Медведев. Илья усадил Дашу за стол, где почище.
— Я сейчас.
Пошёл к стойке, вернулся с двумя пирожками и бумажными стаканчиками.
— Коньяк. Не скажу, что французский, но что было. А вот с закуской плохо. Всё съели.
И было замечательно, и было прекрасно. Даша раскраснелась от коньяка, её обдало приятным, весёлым жаром.
— Согрелась? — спросил Илья.
— А ты?
Не заметили как перешли на ты. Вернее, заметили, но не придали этому особого значения. Как-то само, как-то всё само…
Но вот уже и кафе закрывается. А им бы ещё поговорить.
Опять вышли на мороз. Даша подняла воротник полушубка.
— Красивая у тебя шуба…
— Недорогая совсем. На ярмарке купила. Первый раз сегодня надела. На каток.
Простились в метро. Илье на «серую» ветку, Даше на «зелёную».
— Встретимся?
— Конечно!
До дома Даша не шла — летела. Жадно глотала морозный воздух, вспоминала живые, карие глаза Ильи, его аккуратную рыжую бородку, его голос: «не скажу, что французский, но что было…потерпите, врач знает, что делает…, это сладкое слово свобода…» У него красивый голос, да и сам он красив, бородатый мужественный викинг. Фотографирует. Много ездит. Рассказал, как один раз в гостинице, где он остановился, случился теракт. По веревке спускали женщин.
— Страшно было? — спросила Даша.
— Страшно. И в то же время удивительно, неужели это всё?
Наутро террористы почему-то быстро засобирались и ушли. А если бы не ушли, если бы Илью…
У Даши сжалось сердце. Да и возликовало — всё обошлось! У подъезда Даша закинула вверх голову. Так и есть, на пятом этаже светится единственное окошко, её самые лучшие на свете родители не спят, ждут её, волнуются. А она даже не позвонила, совсем вылетело из головы.
Открыла мама. Сама не своя.
— Дочка, что случилось? Мы с отцом…
— Спите, спите, всё хорошо. Простите меня.
Счастливая. Виноватая.
Но счастливая больше.
Вот этого Петрович никак не ожидал. Открыл своим ключом фотолабораторию, а там, на промятом диване, который Петрович звал «дедушкой моей прабабушки», спал Илья.
Вскочил, борода со сна торчком, глаза припухли.
— Прости, так получилось. Не стал среди ночи беспокоить, разрешения спрашивать.
— «Прости» в карман не положишь. Чайку заваришь, прощу.
Пили чай и помалкивали. Петрович коренаст, немного сутуловат, круглолиц. Все, кто видит его в первый раз, говорят: «Евгений Леонов, копия». Он сидит на стуле, как влитой, основательно сидит. Сделает глоток чая, переждёт, подумает. А на диване, с краешку, застенчиво, Илья. Привёл себя в порядок, но всё равно видно невооружённым глазом, что человеку кисло.
Видит это и Петрович, но помалкивает. Илья видит, что Петрович видит и от этого ему только конфузней. Но сколько можно молчать?
— Ты надолго сюда? — Петрович кивает на диван.
Ещё глоток, неспешно.
— Я из дома ушёл. Найду что-нибудь, а пока здесь, перебиться.
— Перебиться! — Петрович неожиданно заводится. — Какой из тебя работник после этого дивана! Я терпеть не буду, спрошу по полной программе, перебьётся он…
Илья недобро смотрит на шефа.
— Уйду, прямо сейчас уйду.
— Рабочий день сейчас, уйди, попробуй! А вот вечером уйдёшь. Ко мне. Одна комната не занята, чистенькая, теплая. Цветы поливать будешь, а то мне моя за цветы всю плешь проела.
У Ильи глаза защипало от благодарности. Рассказывать ничего он Петровичу не стал, но целый день думал и думал.
Неприязнь к Вике обострилась до предела. Ему неприятно вспоминать её лицо. Слегка располневшая после Анечки, она в одночасье утратила свою былую привлекательность. Сорок лет — бабий век, говорят в народе. Женщинам это известно, и они держатся из последних сил: сидят на диете, ходят по косметологам, пересматривают свой гардероб. А Вике всё равно. Ну и пусть, ну и ладно, ну располнела, ну коронка вылетела, ну седина повыскакивала, ну лицо посерело. Да ещё этот её православный «прикид». Юбка до полу, куртка черней нельзя, кое-как зачёсаны и собраны в хвостик волосы, бесконечные нравоучения, таким же серым, как и лицо, голосом. Всё это ещё можно было терпеть. Но то, что произошло вчера… Не ожидал. Вчера жена всю суть свою показала. Особенно, какая она православная. Православные очень боятся греха, и у самой Вики через слово «грех», «нельзя», «не положено», «не принято», «не благословляется». А не грех так унизить собственного мужа? Илья очень переживал, что ударил Вику. Он — мужчина, должен, обязан был сдержаться. Но в своих невесёлых думах старался себя оправдать. Я не железный Феликс, я простой человек и нервы у меня не из морских канатов. Вот уж теперь она грехом моим насладится — муж поднял на неё руку, муж ударил жену.
В этих изматывающих думах на него постепенно надвигался лёгкий приятный свет. Илья явно ощущал его и слегка от него увёртывался, знал, он всё равно настигнет, всё равно прольётся на Илью исцеляющим потоком. И почему это люди сами себе врут? Понятно, когда кому-то. Корысти ради, стыда ради, ради гордыни, ради страха, ради самодостаточности. Но самому себе-то зачем? Ведь мы так хорошо знаем себе цену. Илья знал зачем. Затем, что если не отогнать от себя этот свет, если позволить себе смело в него окунуться, Илья, как несправедливо обиженный женой, станет смешон самому себе. Этот свет из пострадавшего от клеветы и унижения сделает Илью изменником, а гнев его жены Вики — справедливым и заслуженным.
Этот свет — воспоминание об удивительной девочке на катке. Даша. Илья пережил вчера прекрасные чувства.
Давно ему не было так хорошо. Давно он не был сам собой. Даша так доверчиво, так по-детски потянулась к нему, что он рад был ответить ей тем же. Как много они вчера друг другу сказали, и если бы не мороз, он пришёл бы домой под утро.
Илья никогда не изменял жене, хотя в мужских компаниях об изменах говорили много и с удовольствием. Ему всегда было неприятно это слушать, но он отмалчивался, отшучивался. Он знал, измена уродует душу. Откуда-то он это знал. Скорее всего, из своего осмысленного уже детства, когда отец, изменив матери, считая себя человеком честным и благородным, от неё это не утаил. Мама ушла от отца с десятилетним Илюшей. Жили они на даче под Москвой. Мама как-то сразу озлобилась, а ещё всячески старалась выйти замуж, потому что «сыну нужен отец». Но, скорее всего, думала она не о сыне (отец Ильи заботился о нём, помогал деньгами). Она боялась собственного одиночества. Илья помнит виноватые мамины глаза, когда в их дом приходил очередной мужчина: «Илюшенька, сынок, познакомься, это дядя Саша, он хороший…»
Дядя Саша какое-то время жил в их доме, что-то, бывало, даже во дворе колотил, потом исчезал. Проходило время, и появлялся дядя Витя. Илья никогда маму не осуждал. Он жалел её, молодящуюся, нервную. Измена уродует душу. Мамина душа изуродовалась изменой отца, которая и ему не принесла ожидаемого счастья. Отец ненавидел новую жену, винил её во всех своих бедах. Незадолго до смерти стал часто звонить Илье, звал в гости. Илья приезжал, но прямо с порога его накрывала густая чёрная злоба хозяйки. Она, конечно, молчала, но Илья-то чувствовал. Отец виновато смотрел на жену, виновато на сына. Можно легко представить, что терпел отец после ухода Ильи. Он рано понял, история с отцом не конкретная история с конкретными участниками. Это нечто большее. Это серьёзный, никогда не дающий сбоя, закон. Он много думал об этом.
Есть решения, которые мужчины принимают раз и навсегда. Они не для застолий и не для трёпа под пивко. Они закрыты на прочный замок и ревностно хоронятся в глубинах сердца. Илья знал, что никогда, ни при каких обстоятельствах жене не изменит. А она надумала! Ком грязи в лицо! Я всё знаю, ты ничтожество! И про какую-то дурацкую шубу и про какой-то дурацкий коньяк. Может, она следила за Ильёй на катке? У Даши хорошенькая шубка и коньяк они пили, правда, плохонький, отдающий дешёвым спиртом. Вряд ли. Она ведь вернулась из Дивеева. Любовница… Даша — любовница. Несуразность, глупость, вот до чего может додуматься воспалённая от ревности голова. Вика никогда его не ревновала, а вчера… Так ведь не было повода. А вчера он появился. Да-да, Илья, не отнекивайся. Девочка с катка глубоко запала тебе в душу. Говорят, у женщин вещие сердца. Вика почувствовала беду. Чушь, мы давно уже живём не по-людски. Ссоримся на пустом месте, сводим счёты. Где тонко, там и рвётся. Вот и разорвалось, потому что тонко.
Он позвонил Даше. Целый день откладывал, отгораживался от света, но ждал его.
— Это Илья…
— Я узнала! — голосок звенит, очень обрадовалась.
— Давай встретимся, Даша.
— А куда мы пойдём?
— Может, опять на каток?
Пауза. Совсем небольшая, но Илья чувствует, Даша растеряна.
— Нет, только не на каток. Понимаешь, Илья, вчера так прекрасно было… Пусть это останется. Как память. Я хочу это сберечь. Не обижайся…
Есть ли повод для обиды? Есть только повод для радости. Вчера так хорошо было… Ей хорошо. С ним.
— Тогда командуй!
— В Коломенском выставка кошек…
А вот кошек он терпеть не может.
— Я обожаю кошек. Где встречаемся?

Вика осторожно, из-за шторы подглядывала за мужем. Вышел из подъезда, постоял, решительно зашагал вправо, видимо, к метро.
Глаза у Вики сухие, ни слезинки. Внутри всё клокочет. Гнев, паника, обида. Пусть уходит! Скатертью дорожка, сколько можно терпеть этот кошмар. Ударить её! Её, которая заглядывала ему в глаза, угождала, у плиты как у мартена, с утра до ночи. Двоих детей ему родила, он памперсы им ни разу не поменял, всё на ней. На себя рукой махнула: дети-муж-дети. «Ударил! Как посмел?!»- закричало всё её нутро, визгливо, противно.
Но к жару гнева подползало другое чувство — страх. Оно слизывало жар, как подоспевшая «пожарка» разбушевавшееся пламя — решительно, хотя и не очень быстро. Сначала она подумала, что Илья вернётся. Дойдёт до метро, проветрится и вернётся. Ну подуется пару дней и попросит прощения. Она не простит. Она скажет… Да он никогда прощения не попросит, ещё ни разу за совместную жизнь он не признал своей вины. Но он ударил её! Всё равно — не попросит. Скажет, сама напросилась, спровоцировала. Холодок наступает всё настойчивее, вот уже и пламя в груди истлевает, жар ещё обжигающий, но уже тлеет потихоньку.
Она хорошо знает своего мужа. Он не вернётся. Вика сжала от ужаса кулаки. Невыносимая жажда, пить. Достала из холодильника почти ледяную минералку. Большими глотками опустошила весь стакан. Мало. Не вернётся? А дети? У них дети. Он любит детей, он без детей не выдержит. Детей, конечно, не бросит, это исключено, а её, Вику, бросит. Уже бросил. Ведь у него женщина, значит, он давно замыслил оставить Вику. Наверное, сегодня у него с этой… был серьёзный разговор: или я, или жена… Они, эти, в ажурных пелеринах, могут такую истерику закатить, или наоборот, хитростью, лаской. А Илья честный, он не привык и нашим и вашим. Конечно, он нервничал, вот и сорвался. Вика уже жалела мужа, жар гнева еле тлел, а холод усиливался до покалывающего душу мороза. Он не вернётся…
Детей утром она в сад не повела, оставила с соседкой, а сама к батюшке:
— От меня муж ушёл, к другой женщине…
Батюшка молодой, у него уже четверо детей, жена ждёт пятого. Приболел. Горло закутано пушистым шарфом, глаза слезятся:
— Вика, поговори с моей женой, по-женски, по душам, может быть, она тебе что-то посоветует.
Вика не хочет говорить с матушкой. Она моложе Вики, вся в детях, еле двигается, уже совсем на сносях.
— Он меня ударил! — выкладывает Вика самый веский из всех аргументов.
Батюшка кутается в шарф.
— В семье всякое бывает…
Сейчас скажет «терпи» и она уйдёт ни с чем, как всегда.
— Но он поднял на меня руку…
Батюшка достал платок, высморкался. Воспалёнными глазами посмотрел на Вику, улыбнулся устало:
— Видать, заслужила.
Это уж слишком. Вика буркнула «до свидания» и ушла, еле сдерживая слёзы. Почему он не выслушал её, почему отмахнулся? Ведь на то и батюшки, чтобы успокоить, к ним идут душу облегчить, а они отмахиваются от нас, как от назойливых мух. Это не грех разве?
Она опять сидит перед Галиной Степановной. Внимательные глаза из-под очков, сочувствие в каждом слове:
— Ну, успокойся, успокойся, Викуш, жизнь продолжается. Детки в саду?
— С соседкой. Я ночью глаз не сомкнула, подушку слезами промочила, пришла к нему за советом, а он — «сама заслужила». Илья меня ударил, Илья мне изменил и — «сама заслужила».
Галина Степановна слегка покачала головой.
— Молодой ещё, опыта никакого.
— Вот и я говорю, — оживилась Вика, — присоветовал к матушке его обратиться, что она понимает, его матушка, только рожать и умеет.
Долго они беседовали. Вика уже несколько раз рассказала всё в подробностях. Галина Степановна её укорила:
— Ты совсем меня не слушаешь, а я тебе плохого не посоветую. Зачем ты всё так обострила? Я же просила — намеками, хитростью.
— Не выдержала. Нервы на пределе, Галина Степановна.
Вечером Илья не пришёл. И не позвонил. Вика долго думала: звонить самой, не звонить. Один раз даже набрала три первые цифры его телефона, но решила немного подождать.
Но звонка от мужа не было. Дети ждали папу.
— Он на работе?
— В командировке, скоро вернётся.
Слово «командировка» Гриша и Анечка знали хорошо. Успокоились.
А для неё каждый день — пытка. Всё валилось из рук. Накопилась стирка, обед она готовила на скорую руку, только чтобы детей накормить. Сама пила кофе.
Галина Степановна посоветовала Вике написать мужу письмо, обстоятельное, большое.
— В письме легче объясниться, можно верные слова подобрать, а так, слово за слово, опять сорвёшься.
Вика села. Положила перед собой лист бумаги, задумалась. «Дорогой Илья, нам надо поговорить…» Дальше никак. Слова не подбирались, получалась дурь и казёнщина. Вика погрузилась в размышления, думы уносили её по неизвестному адресу: где сейчас живёт её муж с любовницей? Может, они сняли квартиру? Или на даче у подруги? Сейчас это модно до банальности — жить на даче у подруги. Сидят у камина, гуляют по зимнему лесу, подсыпают пшено в кормушки птичкам. Милуются… Это невыносимо. Вика в который раз заварила себе кофе. Письмо осталось недописанным, вернее, почти не начатым.
Вечером служба. Взяла детей. Никто не иронизировал, не злился, не занудствовал. Дети всю службу просидели в библиотеке, рисовали, а сама Вика стояла и думала об Илье. Как ей вернуть мужа в семью? Как победить злую разлучницу? Вопросы, вопросы, до отчаянья, до головокружения, до паники. Время идёт, Илья не объявляется. Письмо не пишется. Звонить. Хватит ждать. Но что я ему скажу? Надо подготовиться, продумать, как стихотворение выучить. Я дам ему понять, что, конечно, не простила, но если он сам повинится… Нет, это шантаж. Илья умный и любую неискренность сечёт на корню. Надо по-другому. У нас дети, им нужен отец. Гриша и Анечка плачут, ждут папу. Неправда, опять неправда. Дети спокойны и папу не вспоминают, привыкли к его командировкам. Может быть, поговорить с этой… Сказать, что она делает несчастными детей, разорила семейный очаг, где царил покой. Какой покой, Вика? Разве ты была спокойна в своём семейном очаге? Ну и пусть, между супругами всякое бывает, что ж теперь, бежать от трудностей к первой встречной? Да и сможет ли Вика поговорить с разлучницей без эмоций? «Сможешь, Вика?» — «Не смогу».
Звонок. Он! Ждала ведь, а растерялась.
— Мне надо зайти. С детьми повидаться. Вещи забрать кое-какие. Тебе когда удобно?
И опять задохнулась Вика от гнева, и опять растеряла все слова, и опять её жизнь сузилась до чёрной точки под сердцем, она знает — это место называется душа. Больно, очень больно. Зайти — это не вернуться, повидаться с детьми — это не вернуться, взять вещи — это не вернуться.
— Мне удобно, чтобы ты исчез из нашей жизни. Убирайся к своей потаскухе! — и бросила трубку.
Больше он не перезвонил. Вика заварила себе кофе. Какую по счёту чашку? Какая разница.

Глава четвёртая
В поисках правды

Даша заболела. Три дня держалась температура, с кем не бывает, но когда и через неделю тридцать восемь, а таблетки не помогают, пришлось обращаться к врачу. Направили на анализы, выписали лекарства и дали больничный. «Потерпите, врач знает, что делает…» — так говорил Илья. Его голос, эдакий снисходительный баритон, от которого потекло, заструилось по жилам знакомое счастливое тепло.
Теперь она жила от встречи до встречи с ним. Встречи зачастили к большому Дашиному удовольствию, Илья тоже ждал их.
— Командуй, где встретимся?
Она и рада командовать. Уж они и помотались. Каждую среду — бассейн, выставки от кошек до средневековых доспехов, театры. Даже съездили на экскурсию в Свято-Троицкую Сергиеву Лавру. Илья её без конца фотографировал, Даша даже слегка капризничала.
— Хватит уже, мне надоело.
— Вот разные там артистки, их хлебом не корми, дай попозировать, я на кинофестивале замучился, а ты — надоело. Радуйся, что заимела своего папарацци.
— Я бы никогда не смогла быть артисткой. Всё время на людях, на тебя смотрят, так не повернись, так не встань, с ума сойдёшь…
— Многим за счастье. Знаешь, какой конкурс в театральный? Все хотят не быть, а казаться.
— Казаться — это себя обманывать. Прожить бы без обмана, но кто научит?
Даша могла себе позволить задавать Илье вопросы, которые её давно мучили. Он всегда отвечал на них точно, очень просто. Она удивлялась всё больше и больше: какие они с Ильёй родные души, даже думают одинаково. Правда, после этого вопроса Илья надолго замолчал. Даша не стала торопить — ответит. Подумает и ответит. В воскресенье у них по плану дельфинарий. Но сегодня суббота и она в постели, слабость. Анализы сдала, но результат будет только в понедельник. Ну и ладно, полежать тоже неплохо, а то они с Ильёй как заведённые: туда-сюда. Пару дней поваляться, книжечку почитать.
Но не читалось Даше. Ей только думалось. Об Илье. С удовольствием думалось, и она себе в этом удовольствии отказывать не собиралась. Мама поглядывала на неё выжидающе. Догадывалась — дочке есть что рассказать, но не торопила. Даша должна сама, когда сочтёт нужным. У них в семье так принято.
— Вот и хорошо, поваляйся. Что тебе приготовить? Кашку манную, жиденькую, на молоке хочешь? — мама бочком зашла в Дашину комнату.
— Очень хочу кашку, — засмеялась Даша. Мама всегда разговаривала с ней как с ребёнком. — Посиди, мамочка, мы так давно рядышком не сидели.
Мама присела на краешек кровати.
Сухонькая стала, совсем старушенция, отец ещё ничего, крепкий, на даче всё на нём, стругает, колотит, чинит, а у мамы гипертония, она только по дому, отец ей давно запретил работать, она домохозяйка со стажем. Даша — их поздний и единственный ребёнок, надо ли говорить о степени их любви?
— Мам, а вы с папой долго встречались, пока он тебе предложение сделал?
Мамины глаза засияли в предчувствие радостного разговора.
— Он и не делал мне никакого предложения. Ты же знаешь его, молчуна, лишнего слова от него не добьёшься. Пришёл, буркнул: «Собирайся, ко мне переедешь» и всё предложение.
Молчат. Даша мечтательно смотрит в потолок, поверх одеяла раскрытая книга. Мама затаилась, ждёт. Даша видит. Мама, мама, какая ты у меня хорошая…
— Я почему спрашиваю, — начала Даша издалека, — Маринка с парнем встречается, всего неделю, а он её уже замуж зовёт.
— Что тебе за Маринку думать, ей решать, её замуж зовут.
Мама разочарована и совсем не умеет хитрить.
— У меня тоже есть… человек, — мама замерла. — Мы с ним родные души. Мне с ним спокойно и хорошо. Но он мне ещё не сделал предложение… Про всё говорим, а вот про будущее ещё и словом не обмолвились.
Мама гладит дочку по голове. Знакомая, ласковая рука, хочется затихнуть под ней, затаиться.
— Мама, он замечательный, он тебе понравится.
Мама опускает глаза. И спрашивает. Осторожно, бережно, тихо:
— А он не женат, дочка?
Напрасные мамины страхи! Конечно, он не женат. Все вечера они вместе, все выходные, все праздники. Какой женатый человек мог бы позволить себе такое? Даша, перескакивая с одного на другое, убеждает маму, что Илья не женат. Хотя бы что-то царапнуло, хотя бы что-то насторожило. Нет, ничего. Женатые мужчины ведут себя по-другому.
Она не сказала маме о самом главном своём аргументе. Это сокровенно и даже мама не должна о нём знать. Илья очень бережен с ней. За три месяца знакомства он не позволил с ней никакой вольности. Даша первое время опасалась оставаться с Ильёй наедине. Он пригласил её как-то домой на обед. Даша залилась краской и виновато взглянула на Илью.
— Нет, Илья, нет, я сыта, мама мне приготовила…
Илья нежно взглянул на Дашу.
— Не бойся, я тебя не обижу. Даю тебе слово мужчины.
Илья накрыл стол с праздничными салфетками веером, с хрустальными бокалами и маленьким светильником по центру. Выставил греческий салат, заливную рыбу, а на первое — уха из осетрины. Даша была сражена наповал.
— Сам готовил? — спросила недоверчиво.
— Уху сам. А салатики и другое баловство из магазина за углом. Что будем пить?
Даша пожала плечами.
— Что-нибудь лёгкое.
Всё же она немножко побаивалась. Они первый раз наедине, алкоголь, голова пойдёт кругом… Села напротив. Настороженная.
— Даш, давай договоримся на будущее. Если я тебе что-то пообещал, значит, выполню. Ешь уху и не дёргайся.
Понял, всё без слов понял. Её замечательный бородатый викинг.
— Я говорила тебе, что ты похож на викинга? — ей хотелось сказать Илье что-то приятное, загладить вину за недоверие.
— Ты ни разу, но зато остальное население по сто раз на дню. А ты не говоришь банальности, я заметил это.
Прикусила язык, ещё бы немножко и банальность вылетела бы тем самым воробьём, которого не поймаешь.
Ели уху, слушали музыку, смеялись. Илья сдержал слово. Он даже за руку Дашу не взял, и лишь когда выходили из квартиры, слегка придержал её за локоть: «Здесь темно, осторожнее».
Неужели так бывает? Расскажу кому — не поверят. Она, конечно, не расскажет. Это её тайна. Она будет хранить её, как и полагается хранить тайну. Даша не могла представить будущего мужа, для которого свадьба — лишь продолжение уже состоявшихся отношений. Зачем тогда свадьба? Чем она отличается от обыкновенной вечеринки? Свадьба — это событие. Самое главное, к нему готовятся всю жизнь. Сколько раз Даша спорила с теми, для кого всё просто. Подумаешь, сейчас другое время, эти старомодные штучки никому не нужны. Потом стала помалкивать. Знала, её никто никогда не переубедит.
Даша помнит свадьбу своей однокурсницы Тони. Тоня встречалась с парнем давно, сняли квартиру, стали жить вместе, она сделала два аборта — детей парень категорически не хотел. В конце концов, родители Тони «наехали» на парня — сколько можно девчонку мурыжить, ни баба, ни девка — простые люди оказались, без дипломатии.
Свадьба. Тоня в белом платье и воздушной фате. Даша не может избавиться от чувства, что смотрит шоу. Есть зрители, есть артисты. Надо непременно отыграть этот спектакль, ведь так долго готовились, потратились на декорации, костюмы и реквизит. Особенно потрясло Дашу венчание. Она всегда робко переступала порог церкви, потому что именно там ощущала в себе острое присутствие совести. В церкви жила правда, особая, недосягаемая. Даша очень хотела такой правды, но считала, что ей никогда не подняться к её сияющим вершинам. Она робела перед этой правдой, Дашины многочисленные несовершенства оскорбляли её. Когда она думала о собственном венчании, ей казалось, она умрёт от страха. Ведь ей откроется что-то великое, она переживёт священный страх познания особой духовной глубины. После этого познания жизнь уже не может быть прежней, она должна, обязана измениться, потому что человек, познавший великое, уже другой.
А Тонино венчание глумилось над этой тайной. Все будто сговорились, делали хорошую мину при плохой игре. Тайны нет, есть маскарад ряженных, есть злая ухмылка земного цинизма, который припёрся на этот праздник в грязных сапожищах и нагло топчет дорогой сверкающий паркет.
Вот почему так важно для Даши сохранить себя для этой тайны. Прийти на званый бал как подобает, с сердцем, готовым эту тайну принять. Кажется, Илья её понимает и тоже желает этого. Впереди у них прекрасная, цельная, не растраченная в мелководье удовольствий — жизнь.
— Мама, я буду счастлива с ним.
Мама опять гладит её по горячему лбу.
— Снова температура поднялась, дочка. Градусник, градусник сейчас принесу…
И уже в спину уходящей маме Даша посылает свою непростительную банальность:
— Он похож на викинга, мама! Его зовут Илья.

Как же соскучился Илья по детям! А уж дети — несказанно. Навозились, начитались, нарисовались, настроили из кубиков дворцов и замков. Проголодались.
— Сейчас будем объедаться. Кто больше съест, тот победил.
Илья жарит картошку. Вика ушла сразу же, как только муж переступил порог дома. Сорвала с крючка куртку и на выход. Не хочет видеть. Наверное, это даже лучше, когда внутри у Вики всё клокочет, любой разговор оборачивается скандалом. Прошло три месяца, как Илья ушёл из дома. Но Вика всё та же — агрессивная и злобная. Уверена, что он оставил её ради женщины, переубеждать бесполезно. Да и как переубеждать, когда теперь действительно — из-за женщины. За это время Илья понял окончательно: Даша — его судьба. И за своё малодушие он может заплатить большую цену — потерять её. Если Даша узнает, что Илья женат, она сделает всё, чтобы исчезнуть из его жизни. А куда он без неё теперь, когда всё пространство души занято одной только ею, прекрасной девушкой с катка. Он не ожидал от себя такой глубины чувств. Думал, жизнь проще, циничнее, а Даша подняла его на такую высоту, что он, пригласив её на обед, боялся за руку тронуть. Что такого особенного в ней? Много думал, да не додумался. Ведь не красавица, такая пройдёт мимо и даже не удостоится мужского любопытного взгляда. А вот проросла в Илье благоухающей веткой сирени. Вот как он определил её для себя: ветка сирени. Вычурно, не по-мужски, а возник образ и оказался верным.
Вот-вот уже быть весне, скоро зацветёт сирень, в мае она уже вовсю благоухает, поедем за город, наломаю я Даше большой букет, спрячет она в нём своё счастливое лицо, а мой фотик защёлкает, застрекочет как пулемёт. Даша и сирень, сирень и Даша. Но до сирени ещё надо дожить, и, самое главное, объясниться.
Илья потёр виски. Да, ситуация… Картошка поджарилась, сейчас буду кормить детей. Прежде чем прийти Вике, позвонит соседка: «Илюш, позови Вику». Тут же отрапортует Вике: «Не ушёл ещё». Та опять будет отсиживаться у соседки, куда ей далеко от детей уходить.
Пора собираться. «Приду домой, сразу позвоню Даше. Отсюда звонить — вроде как врать. Какие мы честные, — засвербила мысль, — врать не хотим, а сами заврались по уши и как выбраться из вранья, понятия не имеем. А что, если прямо сегодня выложить Даше всё как есть? Я женат, но от жены ушёл, больше к ней не вернусь. У меня дети, я их не брошу и буду любить, как и наших будущих детей. Выходи за меня замуж, Дашенька. Нет, так нельзя. Дашу надо подготовить. Моё объяснение для неё удар. Вот ведь как погано получается, люблю человека и наношу ему удар. Да, заврался».
Он шёл по вечерней уже Москве шагом деловым и быстрым. Так ходят москвичи, по-другому не получается. Москва диктует свой ритм, свою походку, попробуй, пойди по Москве вразвалочку. Илья никуда не спешил. Представлял, как он возвращается с работы, а дома его ждёт Даша. Фартучек весёленький, сама колокольчик: «Илюш, что я тебе расскажу…»
Даша рассказывает, а он выгружает сумку — купил по дороге продукты. Банальная картинка семейной жизни, а такая желанная.
Вот он и дома. После недели жизни у Петровича, дай ему Бог здоровья, Илья снял себе небольшую квартирку в Выхино. Сюда он и пригласил Дашу на обед. Она, конечно, ни о чём не догадалась. Тем более, что он предусмотрительно снял со стены большую старую фотографию хозяев. На ней дама в глухом чёрном платье и с пышной причёской, усатый офицер с вытаращенными глазами и девочка — копия дама. Даша, если не убрать, начнёт расспрашивать. Отнёс фотографию на балкон, отвернул её к стеночке и заставил для верности пустыми трёхлитровыми банками. Но всё равно получилась маленькая заминка. Даша попросила показать семейный альбом:
— Я так люблю смотреть семейные альбомы! У нас их много, разложены по годам: я совсем кроха, побольше, школьница, есть, где папа с мамой совсем молодые. Я тебе обязательно покажу.
— А у меня нет альбома. Сапожник без сапог, сама знаешь…
— Я тебе подарю. Большой, красивый, сейчас такие альбомы продаются, глаз не отведёшь.
— Хорошо, Дашенька, подари.
Вот теперь, дома, он звонит, наконец, Даше.
— Я немного приболела. Температура… Мама заставила сходить в больницу. Дали больничный, отлёживаюсь.
— Дашенька, я так соскучился.
— Я тоже, Илья. А у меня новость. Я сказала маме…
— Что сказала?
— Что у меня есть ты!
Самое время сейчас поехать к Даше, накупить разных вкусностей, фруктов, она очень любит мандарины, особенно абхазские. Накупить абхазских мандаринов и к ней. Сесть на краешек кровати, погладить по голове, напоить чаем. Но ехать к Даше — это уже почти сватовство. «У меня есть ты!» Раз мама знает обо мне, то мой визит она расценит однозначно. Но он не может явиться в Дашин дом, не сказав ей всю правду. Значит, враньё продолжается…
— Попробуй заснуть, Дашенька, лучшее лекарство — это сон.
Даша примолкла. Илья так хорошо её чувствовал, что сразу понял: конечно, она хотела, чтобы он её навестил. «Дашенька, я не могу, я запутался, Дашенька…» — чуть не сорвалось с языка.
— Хорошо, ты завтра, как проснёшься, сразу звони. Договорились?
Перед сном Илья думал о вранье. О разрушающей силе обмана. Единожды солгав… Вот почему это страшно — единожды солгав. Потому что за этим «единожды» последует второй, третий, сотый раз. Обман подчинит себе человека, сделает его малодушным, заставит хитрить и приспосабливаться. Если бы тогда, на катке, сразу он сказал Даше правду! Как борзая помчался бы сейчас в её дом, и к абхазским мандаринам добавил бы роскошный букет роз для Дашиной мамы: «Я прошу руки вашей дочери».
Илья галантен, Илья красив, Илья честен. Ему нечего скрывать от Даши. Она знает, он был женат, теперь в разводе, с кем не бывает. Она знает, у него дети. Но разве дети могут быть помехой тем, кто счастлив и любим?
«Хватит тянуть. Надо рассказать Даше всё. А вдруг она не простит обмана? Я буду валяться у неё в ногах, просить прощения. Нет мне без неё жизни! Буду умолять её стать моей женой. Завтра же и пойду. С мандаринами. Пока без цветов. С цветами я пойду после развода с Викой», — решил Илья.
В храме как-то не так. Что-то происходит. Шушукаются, переглядываются, мелко крестятся, у многих красные глаза. Встретились взглядом с Галиной Степановной. Она стояла у подсвечника справа. Вика кивнула ей, та ответила, но тоже не так, как обычно, — лёгким поклоном и улыбкой, а лишь устало и скорбно опустив глаза. У плохих вестей быстрые ноги. Уже через десять минут Вика знала: во время родов умерла матушка. Младенец, мальчик, выжил. Вика услышала за спиной разговор двух прихожанок:
— Пятеро остались, пятеро, ой, Боженька, ой, помоги.
— Почему умерла-то?
— Говорят, сердце… Маялась она с сердцем, ей бы покой, а всё на ней. Вот и… Царство Небесное рабе Божией Ксении.
Вика повернулась к женщинам.
— Правда? Это правда?
Те скорбно закивали головами.
— Правда, миленькая, правда, кто такими вещами шутить будет.
Служил другой, незнакомый батюшка. Старый, обросший сединой, грузный, неповоротливый. Вика вышла на улицу. Ей захотелось сесть, новость подкосила ноги. А весна по церковному двору гуляла хозяйкой. Слепило глаза от нестерпимого света — это небесная синь растворилась в золоте солнца и засияла безжалостно, проникая в самые потаённые уголки. Весной особенно остро ценится жизнь, и робкое семя надежды, проклюнувшись и отогревшись, не против стать крепким, укоренившимся ростком. И в этом торжествующем свете — смерть. Какая жестокость. Почему оборвалась молодая жизнь? Четверо, нет, теперь пятеро деток — сироты. А какими силами жить дальше батюшке? Ведь он уже никогда не сможет привести хозяйку в дом, Вика знала, священники второй раз не женятся. Значит, один. Пятеро. Господи, какая страшная, какая непоправимая беда. Вика вспомнила матушку. Круглолицая, полная, неунывающая, никто не видел её одну, Вика тоже. Всегда с коляской, да ещё за юбку цепляются, да ещё убегают, да ещё дерутся, да ещё лезут куда нельзя. А матушка — сплошное благодушие. Ни тебе насупленных бровей, ни тебе повышенного голоса. Пела на клиросе. Коляска под боком, двое возятся на полу, один заснул на лавке. А она — поёт. Красиво пела. Поговаривали, что она окончила консерваторию. Матушка своей полнотой и теплом напоминала печку. Возле неё погреться — и можно жить дальше. Почему Вика ослушалась и не подошла к ней, как советовал батюшка. Разве бы она посоветовала плохое?
Вика посидела на солнышке и вернулась в храм. Она не поверила своим глазам. На амвоне стоял… их батюшка. Да-да, отец Леонид. Вика смотрела на него почти с ужасом. Отец Леонид бледен, и без того впалые щёки впали ещё больше, от этого чёрная борода кажется длиннее. Высокий, худой. Он стоял и молчал, ждал, когда все стихнут. Появление батюшки поразило всех. По храму прокатился тихий гул. И замер храм, готовый внимать слову пастыря:
— Братья и сестры! Я пришёл к вам поделиться посланным мне горем. Несколько часов назад в больнице… — голос его дрогнул, он замолчал, собираясь с силами, — в больнице умерла раба Божия Ксения, моя матушка, мать моих теперь уже пятерых детей. Господь забрал её в Небесные обители совсем молодой и не мне, грешному, спрашивать почему. Так Он распорядился, — отец Леонид опять замолчал. — Я пришёл к вам… просить молитв о моей матушке, новопреставленной Ксении. Она всегда была рядом со мной, рядом с вами, она никогда никому не отказывала в помощи. Теперь помочь надо ей. Я прошу вас поменьше хлюпать носами и бросать на меня жалостливые взгляды, а побольше молиться о матушке. Это благословение. Раз Господь так решил, примем это как Его волю. А воля Господа всегда добра.
Батюшка замолчал. Хотел ещё что-то добавить, но, видимо, передумал. И вдруг произнёс обычным деловым голосом:
— Завтра служба, как всегда, в девять, прошу не опаздывать.
Тишина. И была в той тишине благодарная живая правда. Вика подумала, что люди очень соскучились по настоящим чувствам. Она тоже, она не исключение.
К Галине Степановне после службы не зашла. Всё по той же причине. Не хотелось мельчить пустыми разговорами эту самую правду. Вика несла её в сердце бережно, как хрустальную вазу с диковинными цветами. Надо купить хлеба. Но Вика не зайдёт в булочную, есть немного вчерашнего, обойдётся. Надо заплатить за телефон. Потом, потом, успеет. Сейчас скорее домой — с правдой. Надо успеть принять её в сердце, а для этого вычистить его от придуманных бед, освободить для неё, для правды, место.
Она забыла, когда молилась. Всегда что-то мешало, всегда казалось, успеется, всегда откладывалось до очередного понедельника. Но сейчас, после батюшкиных слов, сердце её стучало в нетерпении к молитве. Душа просила о ней, душа стремилась к ней, душа жаждала её, как истомившийся без крова путник. Скорее, скорее, не растерять, успеть.
Она влетела в квартиру и первый раз не обратила никакого внимания, что в ней пусто и одиноко. Бросилась искать спички. Надо зажечь лампадку, скорее… Масло в лампадке загустело, давно не зажигалась, давно. Где спички, где? Вот они, в ящике кухонного стола, рядом с ложками, вилками. Зажгла. Платок! Платок на голову. Теперь всё. Молитвослов. Нет, лучше Псалтирь. Псалтирь за усопших. За новопреставленную рабу Божию Ксению. Господи, управь её загробную жизнь! Господи, прими её в Свои Уделы.
Чем больше молилась, тем больше одолевала жажда духовных слов. Каждую страничку Псалтири перелистывала с опаской, что устанет, что правда, которую она донесла до дома, исчезнет, и её квартиру опять заполнит безысходность и уныние. Но усталость не посещала её, напротив, с каждой новой кафизмой Вика исцелялась от усталости. Усталости ждать изменившего ей мужа, усталости плакать, усталости искать совета, усталости наслаждаться своей бедой. Радость молитвы тихо коснулась её сердца, и она корила себя, что так долго от неё ограждалась.
Лампадка горела крохотным огонёчком. Уже стемнело, но Вика не включала люстру.
Ей хватало этого огонёчка.

Глава пятая
Чем глубже скорбь…

— Даша, как ты себя чувствуешь?
— Лучше, но больничный продлили.
— Можно мне тебя навестить? Пора бы уж и с родителями познакомиться…
— Не надо, пока не надо, вот поправлюсь…
Даша взволнована, только бы Илья не почувствовал её волнение, ведь он чувствует всё.
— Нет, надо, — твёрдый голос Ильи переполошил её не на шутку.
Только не это! Почему всё так нелепо складывается? Так ждать прихода Ильи, так к нему готовиться, а теперь, когда это случилось, затрястись от страха.
— Мне к врачу сегодня, я ухожу, приду, позвоню, — выпалила она на одном дыхании.
— Что-то ты, Дарья, мудришь. Я сам позвоню через два часа.
Даша бессильно откинулась на подушку.
— Дарья Малинина, на уколы! — позвали из больничного коридора.
Поднялась. Губы у Даши трясутся, ну почему всё так нелепо складывается?
Да, Даша в больнице. Обследования пока не дали никаких результатов, температура держалась, слабость усиливалась. Гинекология. Причина кроется здесь. Но как Даша скажет об этом Илье? «Лежу в третьем гинекологическом отделении, приходи»? Хорошая вещь — мобильник, удобная, можно хитрить, сколько душе угодно. Вот и Илья думает, что она дома. Решил прийти. Значит, сегодня, если бы не больница, он бы, наконец, сказал ей долгожданные слова. Если бы не больница… Ни в какие планы не входила, ни в каких снах не снилась, а вот терпит уколы, выжидательно смотрит на врачей. А врачи помалкивают.
Сколько можно? Что я скажу ему через два часа? Потом, конечно, всё объясню, не хотела тебя волновать, прости, но через два часа? А вот так и скажу, приходи, я в больнице. Чего стесняться, я не ребёнок. Нет, лучше отговорюсь, например, у нас ремонт и неубрано. Детский сад, сплошной детский сад. Тебе пора стать посерьёзней, Дарья Сергеевна Малинина.
Через час Дашу вызвали к врачу. А через полтора часа она горько рыдала, и сестра капала ей успокоительное. Обследование показало, что у Дарьи не будет детей. Конечно, врач оставил надежду: «Подлечитесь, курорты, тепло, грязи. Лекарства есть, новые, недешёвые, но здоровье дороже, а потом ведь и чудеса происходят, детка. Просите Бога».
Врач пожилой, уставший, из-под ворота халата — крестик. Позвонил Илья, не ответила. Ещё раз. Отправила сообщение: «Позвоню позже».
Беда. К Даше пришла беда. Как всякая беда — нежданно. Отплакав, Даша взглянула на часы, надо звонить Илье. Что она ему скажет? Ей нужна пауза, несколько дней, чтобы всё обдумать, привыкнуть к беде, чтобы не наделать сгоряча глупостей. Она попросит несколько дней ей не звонить. Завтра её выписывают, а дома и стены лечат, а самое главное — у неё есть мама.
— Илья, я хочу тебя попросить, не звони мне… пока.
Илья молчит, а Даша, не зная, что ещё добавить, повторяет:
— Не звони…
Теперь у неё есть несколько дней. Она придёт в себя, она осмыслит обрушившуюся на неё новость.
А дома действительно хорошо. А мама у Даши действительно самая замечательная:
— Дочка, да не слушай ты этих врачей! Они сами не знают, что говорят. Ну почему это у тебя детей не будет? У всех есть, а у тебя не будет? Ну приболела, с кем не бывает. Подлечишься, отправим тебя на курорт.
Беда мельчает от маминых слов. Даша чувствует — мельчает. И правда, что она распустилась? Это ещё совсем не приговор. Врачи — люди, а людям свойственно ошибаться. Сейчас столько всяких методик, она в Москве живёт, не в якутской тундре, значит, найдёт хорошего специалиста, станет выполнять все его рекомендации. И будут у них с Ильёй дети. Сколько ни есть, все наши. Ещё расскажем им и повеселимся…
Но пришла ночь, одолела бессонница. Ночные думы, как известно, особые. Они, как сквозь увеличительное стекло, раздувают до безобразия безобидные дневные помыслы. Даша смотрела в густую черноту потолка, и ей казалось, что она теряет Илью. Что за семья без детей? Мужская состоятельность — это ещё обязательно дети. Можно не говорить ему ничего, женщины, видимо, правы, когда не посвящают мужей в деликатные обстоятельства своих жизненных коллизий. Пусть всё остаётся так, как было.
Илья собрался познакомиться с родителями. Он сделает мне предложение, ему, в отличие от меня, скрывать нечего. Я приму его, я так хочу быть вместе с этим человеком. Зачем раньше времени омрачать нашу жизнь? Всё у нас хорошо, я дождалась самого счастливого дня. Но ведь я его обману. Если бы не знать, то и ладно, но я же знаю, врач меня официально предупредил. Значит, я обязана предупредить его. Мы много говорили с ним о честности, об искренности. Помню, я спросила его, почему люди врут сами себе. А если я себя спрошу, прямо сейчас, в этой вязкой чёрной беспросветности, когда до утра ещё добрых четыре часа? Да не себе я вру, Илье. Потому что боюсь потерять его. Но ведь я испорчу ему жизнь! Ой, Илье?! Самому дорогому и любимому. Не хочу.
Врач произнёс ещё какие-то странные слова про чудо: «Надейтесь на чудо, просите Бога». Она бы попросила, но как? Как вообще просят Бога? «Помоги»? Очень уж по-земному, даже без «пожалуйста» и на «ты». Узнаю, язык до Киева доведёт, спрошу, спрашивать не зазорно. Вот пойду и спрошу. В церковь.
Измученная ночными думами, Даша заснула уже под утро.
А утром, наскоро позавтракав, пошла в церковь. Там было многолюдно и суетно. Потолкалась. Нашла местечко, встала у большой, в полстены, иконы. Опять, как всегда в церкви, её накрыла волна присутствия особой правды. Эта особая правда жила только здесь, но прикоснуться к ней боязно. Икона. Даша смотрит в глаза Божией Матери и тут же отводит свои. Укор в сердце не от взгляда с иконы, укор в сердце от собственного нерадения. Даше показалось, что так смотрят на тех, кого долго ждут и, наконец, дожидаются. А может быть, тайна особой правды есть особая любовь? Даша сделала над собой усилие и ещё раз робко взглянула на икону. Кого бы спросить, как правильно обращаться к ней с просьбой? Служба ещё не началась и каждый в себе. Ставят свечки, пишут записки, прикладываются к образам, крестятся, плачут, разговаривают. Даша поняла, что никто ей не помощник. Придётся самой, уж как получится. Пусть простит её Бог, если что не так.
«Я люблю человека, — начала она неуверенно, встав перед иконой Божией Матери как перед строгой школьной учительницей. — Я хочу быть с ним всю жизнь, до гробовой доски. Врачи сказали, что у меня не будет детей, я не хочу, не могу делать его несчастным. Но и исчезнуть из его жизни выше моих сил. Вот и мучаюсь. И как быть, не знаю…»
Её слегка толкнули.
— Простите…
— Ничего, ничего.
Передали свечку, туда, к празднику. Какому празднику? Сегодня праздник? Надо спросить. Кого спросить? Рядом пожилая женщина средних лет. Тёмный платок концами назад, уставшая.
— Простите, а какой сегодня праздник?
— Воскресенье, — ответила та с готовностью, — воскресенье — малая Пасха.
— А эта икона, как она называется?
— Казанская. Чудотворная. Видите, сколько на ней разных подарков: колечки, цепочки, бусики. Люди благодарят. За чудеса.
Да она по адресу попала! Шла-шла и попала по адресу. Врач как раз про чудеса ей и говорил. Даша заспешила, затараторила, теперь она уже знала, ей сюда. Потом сообразила, что надо успокоиться, перекрестилась и стала тихо просить Божию Матерь о своём. Она пообещала принести Ей своё любимое колечко с маленькой бриллиантовой капелькой, подарок родителей к окончанию института. Конечно, подарки не передаривают. Но мама поймёт, а папе, тому всё равно. Он и думать забыл о своём подарке.

Илья всё понял: Даша узнала правду. Наверное, её разыскала Вика и выложила всё как есть. Даша не хочет с ним видеться и это сейчас, когда он созрел для окончательного решения. Столько тянул! Откладывал, малодушничал. Ты, Илья, баба. Поганая, трусливая, подлая. Вот и получил заслуженное. Даша не хочет тебя видеть. И это не капризы, это не желание что-то там ему доказать, это серьёзно. Даша, она особая, она не станет мучить Илью, чтобы в другой раз неповадно было.
Илья метался как загнанный зверь. Он закурил, но после двух затяжек закашлялся и швырнул только начатую пачку сигарет с балкона. Девятый этаж. Пойду. Пойду к ней. Повинную голову меч не сечёт. Скажу как есть: «Боялся тебя потерять, вот и откладывал объяснение». Трусливая скотина. Он ненавидел себя, как самого заклятого врага. Случилось самое страшное в его жизни — он теряет Дашу.
Илье всегда помогал холодный душ. Если взвинчен и надо успокоиться, холодный душ первое дело. Надо успокоиться. Взвинчен. Ледяной струёй по лицу, по грудной клетке. Так жгло, будто сёк себя плетью. Ещё, ещё… Дай себе хорошенько, половая тряпка по имени Илья. Ещё, ещё… Бросило в жар. Сначала обдало, а потом жар равномерно растёкся по телу приятным умеренным теплом. Немного успокоился. Вышел на балкон. Там, внизу его сигареты. Невротик и психопат. Таким, как я, дают инвалидность.
Вот сейчас сяду и обстоятельно, спокойно, взвешенно всё себе растолкую. Я люблю Дашу. Даша любит меня, значит, нам надо быть вместе. У меня есть жена, с которой жизнь не заладилась. Я жену не люблю, она не любит меня, значит, нам надо расстаться. У нас дети. Тысячи отцов остаются отцами детям в подобных ситуациях. Я люблю детей и как был отцом, так им и останусь. Значит, сейчас всё зависит от меня. Надо встать, одеться и прямиком к Даше. Не выставит же она меня за дверь. Без звонка, без звонка лучше.
Где Дашин дом, Илья знал, он много раз провожал её до подъезда. Осталось узнать квартиру.
— Где живут Малинины, дочка у них, Дашей зовут?
Пожилой мужчина в спортивном костюме с растянутыми коленками выгуливает болонку.
— Восьмой этаж, направо, номера не помню.
Направо так направо. Вот она, Дашина квартира.
Набрал в лёгкие побольше воздуха. Нажал звонок.
Пожилая женщина, худенькая, как подросток, с Дашиными глазами. Отступать некуда.
— Здравствуйте, я к Даше.
— Дочка, к тебе.
Да, не так представлял он свой визит к невесте. Он должен был явиться в Дашин дом торжественный и важный. А пришёл виноватый, побитый, и с места в карьер:
— Даша, выходи за меня замуж.
Глаза Даши полны слёз. Она не прячет их.
— Илья, всё не так просто…
— Прости, прости, что я так долго не говорил…
— Илья…
— Да, я виноват. Но вот пришёл исправлять ошибку. Давай поговорим, нам есть о чём поговорить.
— Все разговоры, Илья, пустые, разговорами делу не поможешь.
— Даша, не говори так, мне без тебя не жить.
— Жил ведь до меня…
— Это была не жизнь, когда-нибудь я тебе расскажу.
— Нет, мы не должны быть вместе, я себе этого не прощу.
Илья бледный. Даша в слезах. Он протянул ей руку, она взяла её и вытерла свои слёзы его рукой. Горячие. А какими им ещё быть?
На улице и Илья дал волю слезам. Прохожим не было никакого дела до одинокого бородатого плачущего мужчины. Не хотелось идти домой. Вообще ничего не хотелось. На всём свете у Ильи Коробейникова не оказалось ни одного человека, способного ему помочь. К Петровичу, может, завалиться? Они, скорее всего, на даче. К Вадиму? На смех поднимет. Скажет, будь проще, Илюха, не усложняй жизнь, Бог её и так усложнил по максимуму. Это его обычная присказка. Да уж, усложнил жизнь Господь Бог. А может, мы сами её усложнили… Что сейчас делает Даша? Плачет. Закрылась в своей комнате. Мама мышкой скребётся в дверь:
— Дочка, открой, чайку попей…
Даша не открывает.
Взять бы такси и уехать, куда глаза глядят. Только не домой, дома совсем тошно. Такси. Илья махнул рукой, сел.
— Тебе куда?
— Сам не знаю, шеф. Вези, куда хочешь.
— Ну ты даёшь. Я ведь могу и в Питер с ветерком.
— До Питера у меня денег не хватит.
— Ты… как тебя? Илья? Тебе, Илья, тошно?
— Очень, шеф.
— А выпить?
— Не пью, не моё, потом три дня мучаюсь.
— А на футбол?
— Равнодушен.
— А если… ну, сам понимаешь, сауна, девочки…
— Обижаешь.
— Тогда тебе, Илья, только в церковь. Я, когда дохожу до ручки, в церковь иду. Возвращаюсь — огурчик.
— Вези, шеф, в церковь, я тоже до ручки дошёл.

На пригорке, на самом его верху — три маленьких пенёчка. Как раз Вике, Грише и Анечке. Они уселись на пенёчки, задрали носы к солнышку. Вот уж хорошо так хорошо. На небе ни облачка, а весь пригорок в одуванчиках. Они известные выскочки, как только солнце слегка прибавит жару, выскакивают друг за другом наперегонки.
— Одуванчики-выскочки, — говорит Вика сама себе тихо.
Но у Гриши ушки на макушке. Его хлебом не корми, дай порассуждать.
— Они плохие? — спрашивает он маму.
— Хорошие, видишь, как с ними весело стало.
— Выскочки плохие, нам Зоя Павловна в садике говорила.
— Есть выскочки плохие, есть хорошие. Одуванчики-выскочки хорошие. Они очень торопились порадовать людей, вот и выскочили из-под земли на свет Божий.
Гриша молчит. Размышляет.
— Мам, люди летают? — это уже Анечка.
— Летают. На самолёте, на парашюте, на дельтаплане.
— Нет, сами, ну, как птицы?
— Сами нет, так Бог захотел, птицам дал крылья, человеку ноги.
— А одуванчики летают?
— Летают.
— Мам, да не летают они, ты зачем вводишь Аню в заблуждение?
Ну и пижон этот Гришка. Ишь, как изъясняется, — вводишь в заблуждение.
— Гриша, я говорю правду, одуванчики летают. Сейчас они жёлтенькие, потом превратятся в пушистые шарики, ветер подует, они и полетят, высоко, быстро.
— Куда?
— Куда захотят. Вон сколько места кругом.
— А до Америки долетят?
— В Америке свои одуванчики, зачем там ещё и наши?
— А до папиной работы долетят?
— До папиной работы долетят…
Дети привыкли, что у папы много работы, и он приходит домой редко.
Рассуждать надоело, и помчались брат с сестрёнкой вниз с пригорка, Анечка неслась впереди, Гриша за ней, а Вика устроилась удобнее на пеньке и достала вязание.
Она вязала свитер старшему батюшкиному сыну Алёше. Через несколько дней после похорон Вика подошла к отцу Леониду:
— Простите меня, я могу вам чем-то помочь?
Отец Леонид не стал отнекиваться.
— Спаси Господи, Виктория, ко мне мама переезжает из Воронежа, полегче будет.
— Я вязать могу, хотите, что-нибудь детям свяжу?
— Алёшке! Алёшке надо бы свитерок, а то на нём всё горит.
Вот и вяжет она Алёшке свитерок, под солнышком, в компании весёлых выскочек-одуванчиков.
Илья не заходил давно. Уже стала волноваться, не случилось ли чего.
После той проповеди отца Леонида в день смерти матушки что-то в Вике поменялось. Она увидела перед собой мужественного человека, который настоящую, не придуманную беду встретил достойно, как волю Божию. Рядом с батюшкиной бедой её собственные жизненные коллизии измельчали в одночасье. Она хорошо помнит, как прояснилась её голова, и сразу после проповеди Вика сказала сама себе: «Виктория Павловна, хватит играть в православие. Заигралась ты, а по сути, ещё и одного часа жизни не была христианкой. Зачем ты тратишь время и ходишь в церковь? Чему ты научилась там? У тебя украли кошелёк, а ты бьёшься в истерике, как будто цунами слизал с лица земли твой роскошный замок. У тебя вскочил прыщик на носу, а ты под общим наркозом ложишься на операционный стол. Что ты колготишься? У тебя все живы, твои дети здоровы! А ты взвалила себе на плечи груз придуманных трагедий, горбишься под ним, стонешь, возненавидела весь мир. Ходишь, совета ищешь, а совет один: стань христианкой. Не на словах, на деле. Перестань хныкать, лучше помоги тому, кому в сто, двести раз хуже, чем тебе. И научись благодарить Бога за то, что имеешь».
Вика подняла глаза от вязания и уткнулась ими в жёлтое одуванчиковое безбрежие. Вот уж будет весело, когда они полетят. Наперегонки. Кто куда. А пока таращатся на мир, изучают. Чем не птицы? Пока в гнезде, а летать выучатся, поминай как звали.
С прогулки вернулись уставшие, голодные и с твёрдым обещанием мамы ещё раз посетить тот одуванчиковый пригорок.
В субботу вечером Вика пошла на службу. В библиотеку она теперь заглядывала на минуточку, поменять детям книги. Не хотелось ей ничьих советов, не хотелось рассказывать, как она несчастна и сколько терпит.
К концу службы в храм вошёл… Илья. Сначала ей показалось, что это человек, похожий на мужа. Но когда она разглядела его куртку, когда сердце её сжалось от знакомого до боли поворота головы, сомнений не осталось. Илья (!) зашёл в церковь. Вика стояла у окна, Илья пробрался вперёд, левее, он никак не мог её видеть. Муж встал перед иконой Казанской Божией Матери и, не обращая ни на кого внимания, поклонился ей. Стоял долго, прямо, не шелохнувшись. Вика не сводила с него глаз. Если бы ей рассказали, что видели мужа в храме, она бы не поверила, подумала, обознались, но своим-то глазам она верит! Обожгла мысль: ему плохо. Илье очень плохо сейчас, в храм его привело отчаянье. Облилось кровью сердце и жалость, самая обычная, примитивная, бабья жалость подкатила к самому горлу, перекрыв его глубоким горьким спазмом. Илья вымаливает что-то, Илья страдает, Илья надеется на Божию помощь. Господи, помоги Илье! Издалека, от своего окна справа, Вика устремила к Казанской взгляд, исполненный мольбы. Помоги Илье, Господи…
Потом ей стало страшно, что Илья её увидит, подумает, что она выслеживает его. Надо уйти раньше, так будет лучше.
Вика тихонько вышла, а вот на улице почти побежала. Сколько храмов в Москве, а он пришёл именно в этот. Вскочила в троллейбус и только здесь облегчённо вздохнула. Не увидел.
Что у него случилось? Какая беда?

Глава шестая
Без Бога не до порога

Колечко, обещанное Божией Матери, Даша дарить передумала. Не пожадничала, совсем нет. Она себе всё надумала, там, в церкви, у иконы. В церкви по-особому думается, жизнь видится совсем под другим углом, невозможное кажется возможным. Но вот вышла Даша из церкви и куда что делось, будто кто посмеялся над ней, поманил, посулил золотые горы, да и оставил ни с чем. Ещё и до дома доехать не успела, а уже знакомая тяжесть лежит на сердце, та самая, с которой она последнее время неразлучна. Врач, конечно же, сказал про чудо ради красного словца. Он специалист опытный и не мог себе позволить жестокую правду. А так вроде и надежду дал. Чудо… Сколько я буду ждать этого чуда? А Илья тоже ждать должен? Даша принимает окончательное решение — проститься с Ильёй навсегда. Она закрутит в себе все гайки, запретит себе плакать, только так — через жестокость она сможет через себя переступить. Маме ничего сообщать не станет, отцу тем более. Она должна сделать это ради Ильи, ради его будущего.
«Да, это непросто, но мне никто не обещал, что моя жизнь окажется простой. Я должна это сделать. Наверное, напишу ему письмо, в письме легче сказать „прощай". Напишу и брошу в его почтовый ящик, всё — дело сделано, а он и номер квартиры моей не знает», — твёрдо решила она.
В этот самый момент в дверь позвонил Илья.
Растерялась, но отступать некуда.
Даша плохо помнит, что она лепетала, но хорошо запомнила бледного, напряжённого Илью. Она только повторяла про себя: «Сегодня, сейчас, больно, но сейчас, завтра я уже не смогу, завтра я соглашусь и сделаю его несчастным».
Мама влетела в её комнату сразу, как Илья ушёл. Разгневанная, маленькая синичка, никогда Даша не видела маму такой. Следом вошёл отец. Молча сел на диван, стал листать журнал. Но мама…
— Ты что творишь? Беги за ним, беги, проси прощения! Беги! — мама перешла на крик, — он ещё недалеко ушёл! Скажи, что любишь его, готова стать его женой, что ты себе придумала! Да каждой третьей женщине говорят такое, они… они нажиться на тебе хотели, да-да, Зина по телевизору видела. Специально… Предлагают лекарство дорогое, делают вид, что лечат. Совершенно здоровую женщину! А потом, ну вот, вылечили, лекарство помогло. А ты отказалась. А теперь от своего счастья отказываешься… Беги за ним! Дочка, доченька…
Отец листал журнал. Мама набросилась на него.
— А ты что молчишь? Видишь, что она удумала, не хочет ему жизнь портить. Себе, значит, можно портить. Ну что ты молчишь!
Отец поднял глаза от журнала.
— Дочка, мать права, — ушёл на кухню.
Даша измочаленная, на пределе последних сил, легла на диван и отвернулась к стенке.
Мама подскочила к ней.
— Дочка, давай я его догоню? Найду что сказать, я мухой, я быстро.
Даша покачала головой. А её деликатная, её всегда выдержанная мама так шарахнула дверью, что Даша вздрогнула.
Удивила мама и на следующий день. Привела в гости шикарную, огромную, совершенно раскрепощённую даму. В кожаных обтягивающих брюках, ярко-малиновой куртке сплошь в молниях, на высоченных каблуках. Дама оказалась заведующей гинекологическим отделением той больницы, где лежала Даша. Как маме удалось затащить её к себе, какие пряники она даме посулила, кто вывел её на это знакомство? Даша ума не могла приложить.
Дама вошла в Дашину комнату с видом комиссара, у которого в кармане лежит ордер на арест:
— Что разлеглась? Поднимайся!
Даша в ужасе смотрела на даму.
— Куришь?
Даша не успела ответить, дама закурила.
— Значит так, дурь свою забудь. Я сегодня твои обследования вдоль и поперёк изучала. Мне больше заняться нечем? — она грозно взглянула на оробевшую Дашу и сделала пару жадных затяжек. — С этим жить можно. Дуру из себя не строй, а то все женихи разбегутся. Выходи замуж. На крестины меня позовёшь, крёстной буду, у меня крестников, — она провела рукой по горлу, — со счёта сбилась и твоего до кучи возьму. А сначала мы тебя в санаторий отправим, там грязи, там такие грязи, хоть на хлеб намазывай. Платье-то на выход есть, на танцы бегать в санатории?
— Есть одно, на бретельках, — совершенно неожиданно для себя прошептала потрясённая Даша.
— Ещё купи парочку, на себя денег не жалей, один раз живём, дети пойдут, не до нарядов будет.
— Как вас зовут?
— Стелла Ростиславовна, доктор наук, профессор, завотделением. Подойдёт? Или для тебя мелковато?
— Спасибо вам, всё так неожиданно…
— Ты, девка, нос никогда не вешай. Запомни — уныние смертный грех. Ты в Бога веришь?
— Не знаю…
— Ну и дура. Без Бога не до порога, слыхала? Не знаю… Ещё где не ляпни такое. Спросят, говори — верю. Поняла?
— Поняла.
— Значит так, подводим черту. Сначала санаторий, потом свадьба, о’кей?
Стелла Ростиславовна затушила окурок в цветочном горшке, поднялась, большая, грузная и, тяжело ступая на высоких каблуках, без «до свиданья» удалилась. Даша слышала, как мама приглашала даму попить чайку, дама отказалась. Через пять минут дверь за ней захлопнулась.
А Даша выскочила из своей комнаты, влетела на кухню, где мама убирала обратно в холодильник разносолы, купленные для знатной гостьи, обняла маму крепко-прекрепко.
— Запомни, уныние смертный грех. Запомнила?
Через пятнадцать минут она уже звонила Илье.
— Прости меня за всё. Я жду тебя, приходи скорее.
Потом она выставляла из холодильника обратно разносолы, постелила чистую скатерть. Салфетки, бокалы для вина… Жаль, папы нет, уехал на дачу сажать огурцы. Она ждёт Илью. Всё ему расскажет, всё без утайки. И про Стеллу Ростиславовну, конечно.
Илья осунулся. Смотрит настороженно. Даша шепнула ему в прихожей:
— Мама у меня некрасовская героиня, коня на скаку остановит, а я даже не догадывалась.
Илья вежливо улыбнулся. Даша видит, как он напряжён, старается его растормошить.
— Заходи, заходи, вот моя комната. Здесь я выросла, повзрослела, вот только насчёт поумнела воздержусь утверждать.
Илья смотрит на детскую фотокарточку Даши в маминой шляпе.
— Хороший снимок.
— Папа постарался. Эх, жаль он уехал. Но с папой ты познакомишься в другой раз. А теперь, Илья, я скажу тебе самое главное. Помнишь, ты позвонил мне и попросил разрешения прийти, первый раз. Я отказала. Знаешь почему? Я лежала в больнице, Илья, но не хотела, чтобы ты знал об этом. У меня… есть осложнения, ну как тебе объяснить… Врачи сказали, что у меня не будет детей. Я и решила не портить тебе жизнь. Какая семья без детей? Скрыть это от тебя и выйти за тебя замуж не могла, никогда бы себе не простила. Жить с нечистой совестью — пытка. Вот я и задумала расстаться с тобой навсегда. А сегодня, сегодня всё изменилось. Мне сказал очень хороший специалист, что ничего такого страшного нет, надо немного подлечиться, съездить в санаторий. Прости, что сделала тебе больно. Но ведь всё хорошо, что хорошо кончается, да?
Даша выпалила всё на одном дыхании. Глубоко вздохнула. Улыбнулась и — решилась:
— Один человек предложил мне выйти за него замуж. Хочу сказать ему, что я согласна.
Он слышал, ему рассказывали, он читал. Но чтобы так быстро! Таксист довёз его до ближайшего храма и Илья, измученный бесконечными мыслями, без всякого опыта молитвы, просто встал перед иконой и просто выложил ей всё, что лежало на сердце непосильным грузом. Он не хотел терять Дашу и просил сохранить её. Он просил, чтобы она его позвала.
На следующий день она позвонила и позвала. В гости. Мгновенно молитва обернулась конкретной помощью. Илья обескуражен. Ну дела, оказывается, всё очень серьёзно. Его потрясло то, что он услышал от Даши. Оказывается, она ничего не знает, оказывается, у неё свои беды и она не хотела делать его несчастным. В том тяжёлом объяснении в Дашиной прихожей каждый говорил о своём. Каждый о своём…
Даша без утайки поведала ему всё. Дашина совесть чиста как стёклышко, а Илья пошёл по второму кругу. Даша согласна стать его женой, но ведь она до сих пор не знает про Вику и про детей. Всё осталось как было. Столько пережито, передумано, оба настрадались, а толку? Когда он шёл к Даше на перемирие, надеялся, что она всё знает и — простила. Оказалось, ничего она не знает. А что он мог сказать ей, сидя за столом рядом со счастливой Дашиной мамой, которая всячески старалась ублажить будущего Дашиного мужа. Илья нервничал, перемирие не принесло ему радости, всё та же головная боль. «Даша, Дашенька, знала бы ты, что твои проблемы со здоровьем — сущий пустяк в сравнении с той историей, в которую влип я». Теперь надо как можно быстрее объясниться с Дашей, которая, как весенняя птичка, чирикает без умолку, радуясь, что Илья принял её с её новостью, впереди приятные свадебные хлопоты. «Хотя нет — впереди у Даши санаторий, на две недели она уедет из Москвы, мама выхлопотала ей путёвку. Но не перед поездкой же сообщать ей всё? Столько молчал, выбрал время, ничего не скажешь».
Илья решил — пусть едет, набирается сил, лечится. Вернётся, скажу. За это время он подаст на развод. «Всё в прошлом, — скажу я Даше. — А впереди у нас долгая, счастливая жизнь. У нас будут дети, а моих я буду брать на выходные». Даша умница, она обязательно найдёт с ними общий язык. Скорее бы распутать этот узел и обрести забытое чувство, когда совесть чиста и можно прямо смотреть в глаза любимому человеку. Илья стосковался по этому чувству, он даже забыл, как это бывает. Скорее бы… Вот уж тогда он с удовольствием окунётся в суету предсвадебных забот. Ему что, он бы обошёлся без свадьбы, но Даша должна её пережить, для женщины это всё — платье, фата, роскошная машина, гости, цветы, шампанское… Кутерьма счастья, пусть наиграется в эти свои женские игрушки, пусть нарадуется, а он потерпит. Да, ему надо купить Даше колечко. Какой у неё размер? Маленький, наверное, у Даши узкая рука и тонкие музыкальные пальцы.
Илья удивился в который раз: они с Дашей встречаются давно и ни разу он не позволил себе ничего лишнего. Этого не хочет Даша. Она дорога ему, и он готов беспрекословно выполнять все её условия. Чистота их отношений подняла образ Даши на такую недосягаемую высоту, что Илье захотелось воспевать в стихах свою прекрасную даму сердца. Вот где скрыто истинное преклонение перед женщиной. В сдержанности чувств. Сдержанность чувств рождает тайну. Нельзя преклоняться перед женщиной, не оставившей за собой тайны. Илья никогда этого не знал и узнал бы, если бы не уготовил ему Бог встречу с Дашей. Бог уготовил, значит, Бог и благословит их, значит, все трудности они переживут, ничто не сможет омрачить их выстраданное счастье.
Илье захотелось говорить о Даше. И он, переполненный эмоциями, махнул к Петровичу. Тот не удивился или виду не показал — его не поймёшь.
— Проходи, коль не шутишь.
Жена Петровича, Зоя Васильевна, в халате поверх ночной рубашки, слегка приоткрыла дверь спальни — кто это в столь поздний час? Увидела Илью, разулыбалась.
— Илюшенька, проходи, голубчик, давно не был. Говорю своему, пригласи Илью, а он только обещает.
— А чего его приглашать, если он мне за день так глаза намозолит. Ты что на ночь глядя?
— Не гони, Петрович, у меня романтичное настроение…
— Раздевайся, — скомандовала Зоя Васильевна из-за двери, — а я спать, Илюш, ты свой, не обидишься.
Илья помнил с благодарностью, как тепло приютили его в этом доме, когда он ушёл от Вики. Здесь всё очень просто, без реверансов и слащавых улыбок. Вот и захотелось именно сюда, где живут естественно, незаметно, где не любят барабанный бой и витиеватость надуманных ценностей.
— Петрович, я поздно, прости, но, понимаешь, я запутался, ты не спрашивал, я не говорил, но я уже давно люблю женщину, она необыкновенная, она прекрасная дама, как у Блока… От Вики я ушёл.
— Знаю, — Петрович нахмурил брови.
— Что знаешь? — растерялся Илья.
— Знаю, что от Вики ушёл. Ходишь как тень, борода косматая, глаза ввалились, неухоженный…
— Петрович, я не о том. Я никогда так не любил, даже не знал, что такое возможно. Не думай, у нас чистая любовь, я, мужик, боюсь руки её коснуться.
— Вика-то как?
— Вика… Нафантазировала себе, что у меня женщина, у меня, конечно, женщина, но это не то, это другое, я развожусь с Викой, женюсь на Даше, вот только расскажу ей всё без утайки.
— А дети?
— Детей как любил, так и буду любить, ничего не изменится.
Петрович вскинул на Илью полный гнева взор и, что есть силы, стукнул кулаком по столу.
— Молчать! — рявкнул он.
Илья оторопело смотрел на шефа.
— Это ты ко мне на ночь глядя завалился сообщить, что ты жену и детей бросаешь? Гад ты, Илья, гад и есть. Любовь у него! Как с писаной торбой носится со своей прекрасной дамой, а дети, значит, по боку? Пусть Вика одна с двумя колготится, а ты будешь пузыри от удовольствия пускать…
— Петрович, подбирай выражения…
— Да я тебе сейчас дам в морду и спущу с лестницы. А выражение у меня одно — гад. Пошёл вон. Я спать хочу.
Никогда ещё так не унижали Илью. И кто?! Петрович, к которому он шёл поделиться радостью. Что с ним стряслось? Какая муха его укусила?
Банка из-под пива. Под ногами. Илья, что есть силы, наподдал ботинком и банка, пролетев стрелой, влепилась в киоск с сигаретами. Час поздний. Никто не увидел. А то бы обязательно обозвали хулиганом.
Вика отправила детей на дачу к сестре, а сама занялась ремонтом. Особенно она торопилась переклеить обои в спальне. В их с Ильёй спальне обои были в жёлто-зелёную полоску, а в своей спальне ей захотелось совсем светлые. Сама того не замечая, Вика стала создавать свой дом, вытесняя из него то, что напоминало об Илье. Она переставила мебель, купила новые шторы, сняла со стены свадебную фотографию. На её место решила повесить свою, где она совсем юная, в байдарочном походе. Белая кепка залихватски развёрнута козырьком назад, красная футболка, а в глазах столько огня и нетерпения к жизни, что хватит на пятерых. Тогда ещё в её судьбе Ильи не было. Теперь уже его нет. Поди разберись, зачем нужен был отрезок времени, в котором присутствовал Илья, если всё так бессмысленно закончилось. Свою фотографию в рамочке она повесит над письменным столом. Неплохо вроде. Или криво… Кто бы подержал. Вика вспомнила, что на антресолях должна лежать дрель, Илья купил как-то себе на день рождения. Надо просверлить маленькую дырочку. Всё как в частушке: «Я и лошадь, я и бык, я и баба, и мужик». Теперь так, теперь надеяться не на кого. Оказывается, непросто — просверлить дырочку, надо с силой нажимать на сверло, ещё, ещё немного. Дрель взвизгнула в настырных Викиных руках. Кепка, майка, глаза… Теперь порядок. Юная Вика смотрит со стены на Вику самостоятельную. Одинокую? Да, это правда. Зачем правды бояться? С ней придётся жить. К ней придётся привыкать.
Почувствовала на себе взгляд. Обернулась. В дверном проёме стоял Илья. Смутилась.
— Я не заметила… Проходи, у меня, правда, неубрано.
Пол в спальне застелен старыми газетами. Илья стоял на газетах в уличной обуви, в изрядно поношенной, до боли родной куртке. Сколько раз Вика предлагала ему купить новую, а он: «Я привык к этой, отстань». Старая куртка и другой, новый Илья. Осунулся. Руки в карманах. Смотрит колюче.
— Вика, нам надо развестись. Как можно быстрее. Я устал жить в подвешенном состоянии.
Вика убрала под платок выбившуюся прядь. Удивительно, но на сердце спокойно. Ни гнева, ни обиды. Вот только смущение — поторопилась снять свадебную фотокарточку. Наверное, он заметил.
— Хорошо, — сказала тихо, — что от меня требуется?
— Все расходы я беру на себя, — Илья переминался с ноги на ногу, газеты под ним шуршали.
— Хорошо, — повторила Вика.
— Дети где, в саду?
— У сестры.
— Значит, согласна? Я пошёл.
— Хорошо.
Никогда в себе не разберёшься. После ухода мужа у Вики прибавилось сил. Ей хотелось мыть окна, клеить обои, красить полы, сверлить дырки, сила клокотала в ней, рвалась наружу, чтобы вложиться в созидательные дела. Она опять взяла в руки дрель, ловко поменяла сверло. У неё ещё много хороших фотографий детей. А рамочки она купит, сейчас какие хочешь, за копейки.
На службу немного опоздала. Приняла душ после грязной работы, прилегла и — отключилась.
В храме она встала, сама того не заметив, на то самое место, где стоял Илья. Перед Казанской. Наверное, теперь у него всё хорошо. После развода он женится на своей артистке и обретёт счастье. А она разделит участь многих брошенных жён — дети, магазины, стирка, готовка. Хотя чем отличалась её жизнь раньше? Всё то же, только Илья был рядом. Нет, теперь ей надо работать. Она давно просила Илью, но он стоял на своём: «Пока я жив, жена моя работать не будет. Занимайся детьми, домом, а я обеспечу».
Теперь ей надо искать работу. Поспрашивать знакомых, посидеть в Интернете, хотелось бы по специальности, но какой из неё теперь стоматолог? Может быть, преподавать в воскресной школе? А что, подучится, книги почитает… Вроде, Галина Степановна заикнулась насчёт воскресной школы, сказала, что батюшка ищет завуча. Подойду и предложу свои услуги, сто процентов — моя кандидатура его устроит, зачем на стороне искать, если свои кадры рядом. И дети будут при храме, под присмотром Матери Божией.
Перекрестилась. К батюшке:
— Хочу свои услуги предложить.
— Слушаю, Виктория, слушаю.
Вике стыдно сразу с места в карьер, начала издалека.
— Муж на развод подаёт. Мне теперь, отец Леонид, надо работу искать. Хотелось бы при храме.
Прошли времена, когда Вика роптала на священника за его бесконечное «терпи», но что он мог тогда присоветовать самолюбивой дамочке, которая без батюшки знает как лучше. Намёки, хитрость, как советовала Галина Степановна, — большой, никому не нужный пшик. А вот «терпи» в любой ситуации верно, даже в самой запутанной, самой беспросветной, даже трагической. Отец Леонид сам доказал верность своему «терпи», когда пришло в его дом великое горе. Терпит. Ещё как. Собран, подтянут, внимателен, все к нему со своими заморочками, а он со своими к кому? Терпит. Видать, велика вера у этого молодого и по жизни неопытного человека. Вера посрамляет любой опыт. Можно копить опыт, в кубышку складывать на чёрный день, а придёт чёрный день — в кубышке-то пусто, скукожился опыт, девальвировал, как бедолага рубль. А вере и одночасье не в позор. Её в кубышку не затолкаешь, она вспыхнула, озарила изболевшееся нутро, нутро и отогрелось, пошло дело на поправку. С верой «терпи» самое лучшее, что оставлено и заповедано нам. Батюшка сто раз прав, да и как он может быть не прав, если собственной жизнью подтверждает то, на что благословляет других.
— Хотелось бы при храме…
Отец Леонид задумался. Они сидели в трапезной, друг против друга.
— Васильевна, чайку завари покрепче, что-то я подстыл! — крикнул отец Леонид в сторону кухни.
Вскинул на Вику уставшие глаза.
— Есть, Виктория, работа. Уборщицей в храме. Пойдёшь?
Вика не сразу поняла, что ей предлагает батюшка. Уборщицей? Вике? С высшим образованием? Воцерковленной? Он шутит.
— Не пойму…
— Пойдёшь или нет? Если пойдёшь — Бог тебе в помощь, если нет — завтра объявление дам, что требуется уборщица.
— Я хотела…
— Виктория, — батюшка строго посмотрел на неё, — что ты хотела, знает Бог. Чем богаты, тем и рады, другой работы у меня нет. Завуч был нужен в воскресную школу, вчера взяли.
Вика, Вика, вот как оборачивается вечное батюшкино «терпи». Не в рассуждение, в экзамен. Скажешь: «Не пойду в уборщицы» — и не сдашь, уйдёшь с пустой зачёткой и смущённой душой, скажешь: «Согласна» — зачёт обеспечен. Но ведь уборщица — это для неграмотных, ни на что больше негодных. А она, Вика… Это же невыносимо, это ножом по сердцу.
— Отец Леонид, нелегко будет…
Сейчас он скажет ей своё любимое, не упустит случая, скажет.
— Да уж, нелегко, Виктория, а ты терпи.

Глава седьмая
Надежды и сомнения

Сегодня Даша уезжает в санаторий. Мама суетится возле сумок, отец нервно поглядывает на часы. Илья вызвал такси, и оно уже три раза просигналило.
— Ну, с Богом!
Илья поднял чемодан.
— Дочка, врачей слушайся, обязательно слушайся врачей.
Даша засмеялась.
— Они же ничего не понимают!
— Есть такие, что понимают. Например, Стелла Ростиславовна.
Дашу совсем немного огорчает разлука с Ильёй. Время пролетит быстро, а после санатория начнётся другой его отсчёт. Подготовка к свадьбе. Даше очень хочется этих приятных забот, но она отгоняет их от себя, потом, потом, ещё не время, рано. Так заждавшемуся тепла садовнику не терпится опустить в землю семечко диковинного цветка, но земля ещё не прогрелась — рано. Да уж скорее бы…
Она взяла Илью под руку. Пошли к машине. Из окошка смотрит мама, пусть порадуется. Илья предупредителен и заботлив:
— Тебе не дует? Закрыть окно?
Даша весело качает головой. Ни в коем случае! Пусть тёплый ветер врывается к ним в машину, такой замечательный тёплый ветер, от него разве заболеешь. Он, наоборот, лекарь и затейник, с ним и дышать лучше и на сердце веселей.
Даша поглядывает на Илью. Как он дорог ей, какое счастье выпало на её долю — встреча с Ильей, а если бы она, не дождавшись тогда Маринки, не пошла на каток. Ужас. Представить страшно. Надо будет взять Маринку в свидетели, как виновницу их знакомства. Маринка до сих пор ничего не знает.
Даша скрывала от подруг, что в её жизни появился Илья. Такая болтовня начнётся, девчонки захотят подробностей, и её светлая тайна превратится в обычное словоблудие. Даша почти не думала о свадебном наряде. Для неё это не самое важное. Свадебный наряд важен тогда, когда другие радости уже пережиты, когда праздничное застолье, приглашение гостей, выбор ресторана занимает главное место. А для Даши главное — великая тайна соединения. Об этом даже думать страшно. Они с Ильёй будут допущены к самому сокровенному, что составляет главный смысл продолжения жизни. Они станут причастниками этой прекрасной тайны, они будут допущены туда на правах законных супругов. Как страшно, как счастливо, как желанно. В каком храме они будут венчаться? Пусть выберет Илья.
«Даша, давай договоримся, вернёшься, я тебе что-то скажу. У нас перед свадьбой не должно быть никаких тайн друг от друга», — сказал перед отъездом Илья. Интересно, что хочет сообщить ей любимый? Скорее всего, о каком-то неудачном романе, о давней несчастной любви. Конечно, у него были знакомства, такой красавец, прекрасный викинг. У него была несчастная, неразделённая любовь, и он считает своим долгом рассказать об этом будущей жене. Как он прав! Между нами не должно быть даже маленьких секретов.
— Что бы ты мне не сказал, ничего уже не изменишь, наша свадьба неотвратима, как наступающее лето. — Даше нравится разговаривать с Ильёй высокопарным шутливым слогом.
Илья благодарно сжал её руку.
И помчал поезд Дашу в тёплый Крым, где чудодейственные грязи, «хоть на хлеб мажь». И пережила Даша время неповторимое и прекрасное. Она любима, она любит, впереди счастливая семейная жизнь, сулящая ей тысячу долгожданных радостей. У них с Ильёй будет много детей. Ой, умора, она, Даша, многодетная мать, а Илья рачительный хозяин, бородатый, основательный. Они обязательно станут водить детей в церковь. В церкви Даше хорошо, но ей всё некогда, после свадьбы она будет ходить туда часто. Не буду, а будем. Привыкай выражаться правильно.
Когда человек счастлив, он не жаден, ему хочется делиться своим счастьем со всеми, его нельзя выкачать из сердца до конца и остаться ни с чем. Моторчик работает, энергия подаётся бесперебойно, и постоянным током бежит по жилам горячая кровь.
Даша любила в санатории всех. Горничную-татарку, которая убирала её номер. Она так забавно представилась — Раечка… Врача-армянина, большого, угрюмого, с крупным рыхлым носом. Когда шла к нему на приём, Даша вспоминала песенку: «На лицо ужасные, добрые внутри…» Официантку-хохотушку Сонечку.
— Ешьте, ешьте, а то доедаю за всеми, вот меня и разнесло.
Соседок по столу, престарелую, с палочкой, даму и её пожилую дочку. Дама капризничала, дочка нервничала, Даша как могла их утешала.
— После обеда пойдём на прогулку.
— Мама, сходи одна, я хочу полежать.
— Одна? Ты меня отправляешь одну?
— Ну, мама…
Даша вскидывала на соседей счастливые глаза.
— Хотите, я могу сходить на прогулку, я очень люблю гулять.
Очень скоро Даша стала всеобщей любимицей. Она приходила на обед и раскланивалась направо и налево. В очереди на процедуры всем уступала место. Массовик Ромик проявил к ней особое, подчёркнутое внимание:
— Вас не видно на дискотеках, я не могу позволить, чтобы в нашем санатории кто-нибудь скучал.
— Ой, что вы, я не скучаю, мне очень даже весело, я читаю, гуляю по горам.
— Да, но от танцев здоровью только польза, это я вам как специалист говорю, у нас даже старушки скачут, а вы молодая, красивая…
Даше не нравится этот слащавый Ромик с дешёвым перстнем на мизинце. Прилипчивый. Глазки масленые.
Даша окидывает Ромика надменным взглядом и произносит зловещим шёпотом:
— Я не имею права ходить на танцы.
— Почему? — Ромик струхнул и оглянулся.
— Я выхожу замуж.
Даша встала и с гордо поднятой головой удалилась. Ромик с тех пор поглядывал на неё с опаской.
В Москву она возвращалась похорошевшая, нетерпеливая. Почему это поезд обратно едет медленнее, чем туда? Потому что тебя ждут в Москве, Дарья Сергеевна Малинина. А когда кого-то ждут, поезда всегда еле тащатся.
Илья, некуда тебе отступать. Сегодня крайний срок. Сегодня ты встречаешь Дашу на вокзале и сообщаешь ей правду. Сегодня. Это приказ.
Дорогое лицо в вагонном окошке.
— Даша…
— Илья…
Встретились. Как он соскучился по ней, прижать бы её к себе со всей недюжинной силой, до хруста в косточках. Но Илья лишь бережно обнимает Дашу. Ну, говори. Не молчи, говори.
— Дашенька, я обещал, помнишь, сказать тебе что-то.
— Домой, Илья, сначала домой, все разговоры потом, я есть хочу.
Заехали домой. Мама ждала, стол накрыт. Илья напряжён, небольшая отсрочка ему в муку.
Наскоро перекусили.
— Мамочка, нам с Ильёй надо ненадолго отлучиться. Мы скоро.
У Ильи ватные ноги. Ещё немного и он рухнет на грязную мостовую, бездыханный, отмучившийся. Где, где лучше поговорить? Илья хватается за соломинку. В церкви! В той самой, где он молился и вымолил примирение с Дашей. Ну, конечно, Божия Матерь даст ему силы, как он сразу, болван, не догадался.
— Едем в храм.
Даша обрадовалась.
— Туда, где будем венчаться?
Едут. Пробки. Духота, в голове у Ильи пульсирует боль. Таблеточку бы.
Храм в заалевших к вечеру облаках устремлён к этим облакам, выше, через облака, к той самой синеве, которую с земли не видно. Храм знает о ней. Его купола пронзают облака, чтобы дать синеве пролиться и на пробки, и на духоту, и на тех, кто совсем запутался.
Народ торопился ко Всенощной.
Илья с Дашей протиснулись к Казанской.
— Пойду свечку куплю, — шепнул он Даше.
Последняя отсрочка. Перед смертью не надышишься, но всё же.
У свечного ящика толпятся. Илья встал в хвост очереди.
Свечка пахнет мёдом. Илья вдыхает аромат другой жизни, непохожей на его прежнюю. Идёт к Казанской. В полумраке ему пригрезилось… Даша и Вика. Стоят, разговаривают. Совсем спятил.
Ты не спятил, Илья. Прими всё как есть. Вика увидела Илью. Илья увидел Вику. Даша увидела Илью и улыбнулась.
— Илья, вот женщина говорит, что это чудотворная икона.
Взял Дашу за руку.
— Познакомься, это моя бывшая жена.
Даша хлопает глазами, как близорукая.
И тут с криком «папа» к Илье подлетели его дети. Гриша повис на нём первый, а Анечка отталкивала брата, легонько стучала кулачками по его спине.
— Папа!
Сзади зашушукали. Даша смотрела по сторонам растерянно и жалко.
— Папа, ты был в командировке?
— Папа, а мама сказала, что одуванчики летают!
Вика смотрит спокойно. Она в тёмном платке и похожа на монахиню. Но это Вика. А это твои, Илья, дети.
— Даша, это мои дети.
Он не узнал свой голос. Так говорят в мегафон распорядители праздников.
Даша взглянула на Илью с жалостью. Илья это почувствовал. Не с гневом, не с возмущением — с жалостью. И от этого Дашиного взгляда он стал сам себе противен.
— Знай, Даша, я хочу быть с тобой всю жизнь. Детей я люблю. Прими их в своё сердце. Вот что я хотел тебе сказать…
Опять зашикали сзади.
— Постеснялись бы, в храме… Места другого нет. Идите на улицу и разговаривайте.
— Простите, — тихо сказала Даша и вышла.
Илья дёрнулся за ней.
— Папа!
Гриша вцепился в него насмерть.
— Не уходи, — захныкала Анечка.
Вика молчала. В тёмном платке.

Очень быстро Вика привыкла быть уборщицей. Никакого стыда, никакого дискомфорта она не испытывала, ей нравилось прибираться в храме, нравилось ловко махать шваброй с намотанной на неё мокрой тряпкой, оставляя после себя сверкающее чистотой пространство. Но особенно ей нравилось чистить подсвечники. Лунки для свечек забивались огарками и Вика, раз-два, подцепляла их острым ножичком. У неё имелась небольшая жёсткая кисточка, она счищала ею свечные крошки, потом протирала подсвечник мягкой тряпочкой, любо-дорого посмотреть. Когда в работе сразу виден результат — она в радость. Никто не подшучивал над Викой, никто презрительно не усмехался, всё было как прежде. Наоборот, радовались, даже поздравляли.
— Хорошо, что ты теперь здесь…
Дети с ней. Она и в воскресную школу их сводит, и накормит чем Бог послал в трапезной у Васильевны, они поиграют, побегают в церковном дворе. Всё Господь устроил. Вика любила поразмышлять сама с собой на эту тему. Страшно было принять батюшкино предложение насчёт уборщицы, а вот пересилила себя и — радость.
Было у Вики особое желание помогать новеньким. Она безошибочно узнавала их по растерянности и смущению. Почему-то те, кто впервые переступали порог храма, закидывали головы и смотрели на потолок. Или купят свечку и стоят, не знают, что с ней делать. Вика спешила на помощь:
— Вам о здравии? К иконе. К любой. Целитель Пантелеимон, если человек в немощи, а если путешествует, то к Николаю Угоднику, конечно.
— Сорока дней ещё нет? На канун, к Распятию, вон туда, левее. А лучше сорокоуст заказать.
Люди благодарили. Один, совсем молоденький, принёс ей даже шоколадку.
— Это вам. Спасибо, что помогли. Мне сказали, что в церкви бабки злые, спросишь, отбреют, а вы добрая.
Вот уж повеселилась. Стала себя звать «бабка добрая».
Сердечная её боль постепенно затихала. Так, значит так, ничего не поделаешь. Не приведёшь ведь Илью в кандалах обратно в семью. Отец Леонид часто повторял ей одно и то же:
— Ты, Виктория, только его не кори, в сердце злобу не пускай, прошу тебя Христом Богом. Злоба уже у горла кипит, а ты стой как скала — Илья хороший, Илья хороший.
Много раз пробовала, помогает. В привычку вошло, теперь злобы нет, отступила. Но думала она об Илье часто: как там ему в новой семье? Вика была почти уверена, что не сахар Илье жизнь с артисткой. Небось, ни пирожков испечь, ни огурчиков засолить не умеет, у них, у артистов, непонятно откуда руки растут. В кафе, наверное, его таскает, а там разве поешь по-человечески? Испортит себе желудок… А куртка? Сколько можно в ней ходить? Себе наряды справляет, а ему куртку новую не купит. Вика вспомнила фотокарточку артистки в ажурной пелерине и почувствовала, как подступает к сердцу злоба на разлучницу. Сейчас по совету батюшки ей надо повторять: «Артистка хорошая, артистка хорошая…»
Нет, отец Леонид, это мне не по силам.
А ведь Илья стал в храм ходить. Верно говорят, пока петух не клюнет, некогда зайти в церковь. А тут, видать, клюнул. Ну слава Богу, что ходит. Ей, Вике, это в радость.
Она не задумывалась о том, что ей тоже ещё можно выйти замуж. Галина Степановна завела об этом разговор, так Вика замахала руками — не надо, не продолжайте. Куда, помилуй Бог, замуж? Они венчаны с Ильёй, значит, теперь до гробовой доски одна. Вика хорошо понимала, что венчание не шутка, это не красивый обряд, это тайна соединения двух в одно. Муж и жена — плоть едина. Всё случается в жизни, вот и у них случилось. Но ведь никто венчание с них не снимал, как были едины, так и остались. Да — артистка, да — разлюбил, да — седина в бороду, но ведь Господь венчание не отменил, значит, как была она законной перед Богом женой Ильи, так и осталась. И никакие артистки ничего тут не сделают.
«Галина Степановна, я прошу вас впредь никогда мне ничего на эту тему не говорить», — строго предупредила её тогда Вика. Галина Степановна снисходительно улыбнулась.
Так и жила Вика от службы до службы, от уборки храма до уборки, от праздника до праздника. Ремонт она всё же закончила. Пришлось влезть в долги, зато квартирка у неё теперь как игрушечка. Светленькие обои, свежевыкрашенные окошки, много, много фотокарточек детей по стенам. Илья наснимал, она повесила. Это правильно, если в доме много фотокарточек детей, там никогда не пропишется одиночество.
Вика всегда приходит в храм пораньше. Сегодня совсем рано, сторож только открыл.
— Вика, ты первая сегодня…
— Детей из сада забрала и сразу сюда. Васильевна их кашей накормила, слава Богу.
Повязала платок концами назад, заправила под него волосы — добрая бабка к подвигам готова.
Вычищает подсвечники, хорошо работается, от души. Подсвечников много, но и ей спешить некуда, дети во дворе носятся, сторож успокоил, что присмотрит.
Полы Вика натёрла — ступать жалко. Она всегда умиляется тому, как входят в храм прихожане сразу после уборки: боятся ступить на эту чистоту, мнутся в нерешительности.
— Смелее, смелее, — подбадривает она, — не мы для пола, а пол для нас.
Потихоньку заполняется Божий храм. Огоньков свечей становится больше, жар от них всё сильней. Вика встала перед самым большим подсвечником у Казанской. В который раз удивилась: сколько скорбей вокруг, идут, идут страждущие люди, просят о помощи Божию Матерь, умоляют, плачут. Изо дня в день, из года в год. Всегда. Какие глубокие у людей скорби. Иногда диву даёшься, как можно такое вынести. Сравнимо разве с её, Викиными, несчастиями. Казанская сверкает дорогими подношениями. Слышит. Помогает. Утешает. Радует. Заступница усердная. Слово-то какое славное — заступница. Заступи… Мы редко говорим сейчас так. Помоги — чаще. Но «помоги» очень уж попросту, панибратски. Заступи — это дистанция. Это почтение. Это склоненная в смирении голова. Это опущенные долу очи.
Не заметила, а в храме уже теснота. Свечки некуда ставить. Не опаляя, кладут их на подсвечник. Вика следит внимательно: догорел огарок — на его место новая свечка из принесённых заранее.
— Скажите, это Казанская?
— Казанская.
— Чудотворная?
— Чудотворная.
— Ой, хорошо! Мне к ней надо.
На Вику благодарно смотрит девушка. Светлый платочек, белая блузка на маленьких изящных пуговичках. Чёрная сумка на ремешке через плечо. Похожа на гимназистку. Что-то есть в ней трогательнодоверчивое, забытое.
— Всем к ней надо, — улыбнулась Вика, — смотри, сколько у неё подарков. Все благодарят.
— А я, — девушка опустила глаза, — я для Неё колечко пожалела. Представляете? Просила-просила, выпросила, что хотела, а колечко до сих пор на мне. Я такая грешная… — девушка смущённо улыбнулась и вдруг решительно сняла с руки кольцо. — Вот, хочу отдать.
— Надо позвать старосту, он киот откроет…
Но девушка уже вложила кольцо в Викину ладонь.
— Прошу вас, мне самой стыдно.
— У тебя была беда?
Девушка засветилась улыбкой.
— У меня счастье! Мне Бог послал любимого человека! Скоро мы с ним повенчаемся. Здесь. Здесь хорошо. Он сейчас подойдёт, пошёл свечки купить, он понравится вам, он замечательный.
— Ты молись Казанской. Всегда молись, даже когда счастье.
— Мало я молюсь. Но мы с мужем будем часто в храм ходить, и детей водить, если, конечно, родятся.
— Родятся, — твёрдо сказала Вика, — почему бы им не родиться?
— Да врачи разное говорят. Я только что из санатория, подлечили. Так хочется много детей…
Вика смотрела на это удивительное создание. Господи! Какая девочка! Сколько в ней чистоты. Она как будто из прошлого века. Кому-то в наше время достанется такое сокровище. Только бы оценил её замечательный человек, только бы оценил.
Вика почему-то сама разволновалась.
— Ты проси детей у Казанской. Молись, приходи сюда почаще. Меня Вика зовут. У меня двое, Гриша и Анечка, ещё бы родила, да муж к другой ушёл.
— От вас? — девушка удивлённо вскинула брови, — вы такая хорошая…
В этот момент Вика увидела Илью. Он пробирался прямо к ним. К Казанской. Две свечки в руках.
Девушка успела шепнуть:
— Идёт. Это мой Илья. А меня Даша зовут.
Уже дома, вспоминая в деталях эту потрясшую её нечаянную встречу, Вика удивлялась: а куда же делась артистка? Пока, наконец, не поняла, что артистку она себе надумала. Мало ли кого муж фотографировал на кинофестивалях. «Илья встретил свою судьбу», — повторяла Вика. Повторяла законная венчанная жена законного венчанного мужа. Повторяла женщина, которой изменил муж и которую оставил ради разлучницы-любовницы. Даша — его судьба. Илья встретил настоящую любовь. На беду ли, на радость ли, но встретил. Это факт. И теперь уже Вике не каяться отцу Леониду, что она не может простить разлучницу. «Артистка хорошая…» Слова можно произносить через силу, фальшиво, манерно, неискренне, и будет это самое обыкновенное враньё. А вот Даша… Даша хорошая! Никаких усилий, никакого труда, никакой фальши. Даша хорошая! Девочка, которая хочет иметь много детей. От Ильи. От её бывшего мужа. Поди разберись в лавине хлынувших на неё чувств.
Вика поняла, что у Казанской произошло что-то очень серьёзное между Ильёй и Дашей. Она поняла, что Даша не знала ни про неё, ни про детей. Бедная девочка. Сколько боли претерпела она в те минуты. Как мог Илья допустить такое? Накануне венчания! Не по подлости, он не подлец. Тогда почему? Да потому что боялся её потерять. Тянул, тянул — «сегодня, завтра, через неделю», вот и дотянул. Это на него похоже. А вдруг Даша не простит ему? Понять её можно, скрыть такое! А ведь он торопился, сказал Вике, что хочет развестись с ней как можно скорее. Торопился и тянул. Илья, Илья, что ты натворил.
Вика прислушалась к себе, чтобы честно обнаружить хотя бы намёк на ревность. Но не было ревности. К артистке была, к Даше — нет. Наоборот, Вике хотелось пожалеть Дашу, а Илье выговорить по первое число за то, что поступил жестоко.
Вика разволновалась не на шутку. Встала. Осторожно, как всегда, прошла в спальню к детям. Гриша разметался поверх одеяла, голова его съехала с подушки, почти под неё. Анечка спокойно посапывала на левом боку. Вика вышла на балкон. Как помочь Даше? Поговорить с Ильёй? Глупо. Встретиться с Дашей? Но что она такое ей скажет? А если Даша уже простила Илью и они оба счастливы? А тут она, Вика, является с утешениями. Цирк. Шапито.
Вдруг её как обожгло. Колечко! Даша оставила Вике колечко. Вика совсем забыла, сунула в карман, принесла домой. Она кинулась к куртке — не потеряла ли? Колечко на месте. Маленький бриллиантик сверкал капелькой солнца на Викиной ладони. Завтра она попросит старосту открыть киот, и Вика повесит колечко перед образом. Подарок благодарной Даши. За что благодарит она Казанскую? «За встречу с Ильёй», — решает Вика и облегчённо вздыхает.
Спал дом. Спали соседи. Спали дети. Не спала только Вика. Она прислушивалась к себе и радовалась особому, доселе неведомому чувству, которое посетило её в эту удивительную ночь.


Глава восьмая
Жизнь продолжается

Сказать, что Даша была потрясена случившимся — это не сказать ничего. Первая посетившая мысль, когда она ощутила реальную правду происходящего: бедная её мама, какой удар для неё и для отца, но отец покрепче.
Когда Даша вышла из храма после всего, она несколько минут стояла, бессильно опустив руки, под густо заалевшим московским небом. Но это была не Москва, это был космос, в который бросили её, одинокую, чьи-то безжалостные, сильные руки. Она не плакала, глаза покалывало от сухости, в которой испарялась мгновенно едва собиравшаяся под ресницами влага. Мысли роились в паническом беспорядке, превращаясь в единый, мутный, смертельно опасный поток, который нёс Дашу к пропасти. Сердце первым падало в эту пропасть, и она морщилась от неожиданной боли.
Вдруг она испугалась, что Илья выйдет вслед за ней, сейчас, схватит её и не отпустит, а у неё не окажется сил вырваться из его крепких объятий. Она побежала. От Ильи. Куда — соображала смутно, краем сознания понимая, что всё-таки в сторону дома. Спасительная интуиция добрым лоцманом направляла её туда, где ей помогут.
У самой двери квартиры она набрала в лёгкие побольше воздуха, как перед глубоким, на рекорд, прыжком в воду.
— Мама, — прошептала сухими губами, — мама, — и забилась в истерике, почти повиснув на материнских руках.
Изнеможение наступило нескоро. Даша уже совсем было затихала, но вдруг с новой силой несло к ней волну очередной нестерпимой боли, от которой хотелось кричать, закрыв в страхе руками опухшее от горя лицо. Затихла она ближе к утру. Вроде даже заснула. Но, встретив рассветную, мягко скользнувшую по шторе полоску света, Даша испугалась наступающего дня. Побыстрее бы прожить его и опять окунуться, спрятаться в темноту спасительной ночи, когда не надо тратить силы на слова, на дежурные поступки, на привычные обязанности. Самое страшное — встать. Нет, не хочу… Позвонила на работу:
— Приболела. Пару дней хочу отлежаться.
— Конечно-конечно, Даша, выздоравливайте.
Пару дней она может не ходить на работу. У неё есть пара дней. И её комната. Диван. Потолок с маленькой, едва заметной косой трещинкой. Даша заметила её ещё тогда, когда лежала по весне с температурой. Маленькая такая трещинка.
Позвонил Илья. Закусила до боли губу. Маленькая такая трещинка… Долго звонит. Не надо, Илья. Пощади. Мне очень больно.
Мама. У двери. Не заходит.
— Даша, хочешь чайку с лимончиком?
Промолчала. Мама больше не спросила. Через полчаса:
— Даша, я в магазин!
Вот и хорошо. Отец, как всегда, уехал на дачу. Одна. Плакать она уже не может, думать нет сил, вспоминать — боль, боль, сплошная боль. Но через боль вспоминает.
Дети Ильи. Мальчик и девочка, почти погодки. Она не рассмотрела их. Когда увидела, ещё не знала, что это его дети, а когда узнала, уже ничего не видела. А вот Вика… Даша помнит каждую чёрточку её лица. Круглолицая, широкий лоб, слегка припухшие губы. Смотрит печально и отрешённо. Слегка полновата, но полнота ей идёт. Никакой косметики, тёмный платок, длинная юбка. Классическая женщина из церкви. Даша, когда заходила в церковь, всегда видела там таких женщин и всегда перед ними робела. А вот перед Викой не заробела. Была в ней не показушная расположенность, готовность человеку помочь. Даша мгновенно это почувствовала, они так хорошо беседовали, тихонько, перед Казанской иконой. Пока не подошёл Илья.
Даша представила, как Илья, подходя, увидел их рядом. Но зачем он привёл её в храм, где работает Вика? Ведь не познакомить же хотел, что-то здесь не так. Он сам был как натянутая струна. А Вика смотрела удивлённо и грустно. Случайная встреча? Тоже вряд ли. Разве может случиться такая случайная встреча? Это как в плохом кино, сентиментально и от жизни далеко. Хотя в жизни возможно такое, до чего никогда киношникам не додуматься.
Да, Вика удивлённо смотрела то на Илью, то на Дашу. Она сильная, Вика. Но сила в ней особая, она скорее не черта характера, а нечто другое, приобретённое, воспитанное. Она совсем не похожа на женщину, которую оставил муж. Будет вернее сказать по-другому. Она снизошла до того, чтобы дать мужу вольную. Насильно мил не будешь, поступай, как знаешь, Илья. Вот, что читалось в Викином грустном взоре.
Даша захотела есть. Встала и, кутаясь в халат, отправилась на кухню. Сделала бутерброд с сыром, заварила крепкий чай. Одного бутерброда оказалось маловато, ведь не ела со вчерашнего дня. Банка шпрот, соленый огурчик, холодная котлета.
Пришла мама. Строго, как учительница в классе, прошла на кухню:
— Дочка, врать не буду, я была у Ильи.
Даша, дожёвывая котлету, собралась возмутиться, но мама замахала руками.
— Молчи, молчи! Меня послушай.
Села. Хрумкнула соленым огурчиком.
— Он ни в чём перед тобой не виноват. Он любит тебя и очень боялся потерять, вот и не решался рассказать о жене и детях. Он давно живёт один, снимает квартиру в Выхино, детям помогает. Ну не сложилось у них, — мама встала, заварила чай, опять села. — Не сложилось… Ты его, Даша, прости, — вздохнула. — Как мне вся эта ваша канитель надоела, женитесь уже, наконец, сколько можно друг друга мучить.
Даша прожевала котлету и уже могла сказать маме всё, что думает. Но слов не находилось. Даша просто смотрела на маму. Та протянула ей мобильник.
— Звони. Ждёт.
Упрямство? Обида? Самолюбие?
— Не буду.
Мама раздражённо повернулась к мойке и принялась греметь посудой.
Илья позвонил сам. Пришёл. Даше стало стыдно за свой мятый халат, растрёпанные волосы, опухшие от слёз глаза. Сказала Илье, что не хочет его видеть и ушла к себе. Но радость, она как травка придорожная, любой асфальт пробьёт и засвидетельствует своё присутствие. Даша уснула быстро, а Илья с мамой ещё долго сидели на кухне, пили чай и разговаривали.
…Даша с работы позвонила Маринке. Они не виделись сто лет. Маринка удивилась.
— Ну ты даёшь! Разве можно так надолго пропадать?
— Надо увидеться. Очень надо.
Даша никак не могла разобраться в своих чувствах. Илья виноват перед ней только в том, что сразу не сказал ей о Вике и детях. Но ведь он не предал её, не обманул, они, оказывается, давно не живут с Викой, его намеренье жениться серьёзно, он любит Дашу и страдает, она видит это.
Она должна его простить.
Но что-то царапало по душе, мешало. Как разобраться что? И ей, к собственному удивлению, захотелось рассказать всё Маринке.
Маринка слушала и сверлила Дашу остренькими глазками-буравчиками. Всё порывалась вставить слово.
— Прости, я тебя перебью…
— Подожди, — Даша строго её останавливала, — подожди, дослушай.
Всё, наконец. Даша раскраснелась, возбуждена, теперь она готова выслушать подругу.
— Даш, — Маринка важно потупила взор, — ты всегда была не от мира сего, я тебе сколько раз это повторяла. Что ты всё усложняешь? Встретились? Встретились. Вам хорошо вдвоём? Хорошо. Ну и флаг вам в руки. Что ты без конца самокопанием занимаешься? Мужчины этого не любят. Упустишь мужика, локти кусать всю жизнь будешь. Ну дети, ну был женат, время такое. Торопись, соглашайся, мой тебе совет. Родишь ребёнка, всё путём, всё — как у всех. Ты уже к нему переехала?
Даша поняла, что Маринка ждёт интимных подробностей. Но если она сейчас скажет правду, то очень разочарует подругу. Промолчала.
— Хочу тебя в свидетели взять. Пойдёшь?
Маринка хохотнула, довольная.
— Как отказать подруге? Но я не одна приду. С Аликом. Можно?
Даша Алика не знала. Она знала Макса, с которым Маринка постоянно ссорилась, сходилась, расходилась.
Жила она у тётки — та уехала в Болгарию, оставив Маринку присматривать за квартирой.
— Конечно. Приходи с кем хочешь.
Если она сейчас спросит, кто такой Алик, то подруга станет рассказывать историю своего очередного романа. А Даша не хотела её слушать. Да, невежливо, но не хотела.
После встречи с Маринкой Даша призналась себе, что слукавила. Она на сто процентов знала, что услышит от подруги именно это: «Торопись! Соглашайся!» Она и услышала. Ей очень хотелось заручиться такими пожеланиями. Ей любо слышать их. И с каждым новым «торопись, соглашайся» вновь обретать Илью, дорогого, любимого, такого несчастного, такого запутавшегося, такого благородного… Она ещё подуется на него для порядка и — простит. Мама просит её об этом, мама желает ей только добра. Наконец они с Ильёй займутся подготовкой к свадьбе. Маринка права, любит Даша усложнять жизнь себе и другим. Хотелось бы научиться жить проще, без вечных вывертов, самокопания, да видно, не было у Даши толковых учителей, а самоучкой она это ремесло не одолела.

Илья пришёл на работу пьяный. Петрович заметил. Промолчал. Илья полез на рожон, стал искать какой-то снимок, цепляться. Петрович молчал. Тогда Илья встал перед ним, виновато опустив глаза:
— Прости, Петрович, хреново мне, весь мир ненавижу.
— Иди, проспись, полегчает.
— Не полегчает, — Илья подслеповато хлопал нетрезвыми глазами, — как пони по кругу бегаю, всем одни несчастья приношу, — он отчаянно замотал головой.
— Это дело хозяйское, кто что хочет, тот то и приносит. Ты, похоже, несчастье выбрал.
— Почему ты со мной так разговариваешь всегда, я тебе задолжал, я тебя подставил? Я к тебе за советом, за помощью, а ты мне по морде…
— Не получил ещё, хотя надо было.
Илья подскочил, хлопнул дверью, через минуту вернулся, борода мокрая, видать, умылся в туалете.
— Петрович, не добивай, — почти простонал, тихо, измученно.
— Никто тебя, Илюш, не добивает, ты сам над собой издеваешься. Вернись к жене, закрути все гайки намертво, живи, детей расти, какого рожна тебе ещё надо? Что ты скачешь как блоха на гребешке?
— Петрович, дорогой, пойми, я её не люблю, я другую женщину люблю. Случилось так, встретились. Что мне теперь, повеситься?
— Люблю-не люблю, это дело второе. Первое — дети. Возвращайся к детям. А любовь… Стерпится — слюбится. Любовь до детей надо было искать, а теперь что — теперь ты перед детьми должник. Какая уж теперь любовь…
— Ты так говоришь, Петрович… Всё у тебя просто: «вернись к детям…» А Вика? Она ведь знает, что я её не люблю. Что у нас за жизнь получится?
— Мужики так не рассуждают. Мужик должен страдать молча. Виноват перед Викой, думай, как вину искупить. А уж перед детьми… Жизни может не хватить, торопись.
— А Даша? Мне без неё хоть в петлю лезь…
— Страдай молча.
Петрович встал, дав понять, что не грех и поработать. А Илью разбирает. Он бы ещё Петровичу и то сказал, и это, примеров бы кучу привёл. Уже домой шёл, а всё мысленно с Петровичем спорил.
Потом встреча с Дашиной мамой. Она, в отличие от Петровича, слушала Илью долго, не перебивала, пару раз согласно кивнула головой. Илья воодушевился, говорил много, искренне, наконец-то ему не советуют страдать молча, ему — внемлют. Наконец-то.
— Ты, Илья, попроси у Даши прощения, отходчивая она, тебя очень любит. Простит. Попроси, с тебя не убудет. И если уж решили, сколько можно тянуть.
Илья благодарно взглянул на неё. Впервые за последнее время улыбнулся. Петрович, Петрович, доброе слово и кошке приятно, а ты для меня ни одного доброго слова не нашёл. Илье захотелось ещё добрых слов. Вспомнил про Вадима. Неправильно они живут в своей Москве, годами не видятся.
— Старик, как ты насчёт посидеть, молодость вспомнить?
— Илюха, где тебя носит, бородач?
Встретились в шашлычной на Новокузнецкой. Накурено. Шумно. Перекрикивая шум и музыку, Илья рассказывает другу о своём. Вот уж где отвёл душу.
Накопилось, Вадим ведь ничего не знает. Илья награждал Дашу высокими эпитетами без опаски быть осмеянным. Он бережно подбирал слова, потому что Даша достойна слов особых. Высоких. Поэтических. Прекрасных.
— Старик, пропадаю. Вдруг она меня не простит? Но я же не по подлости скрыл, что женат. Я, как мальчишка, потерять её боялся. Надо идти, вымаливать у неё прощение, а у меня, веришь, ноги ватные.
— Илюха, ты поэт! В наше время такие чувства! Ты скажи мне, между вами правда ничего не было?
— Не было, — Илье неприятно убеждать Вадима в Дашиной чистоте, но он ведь, как говорят дети, сам первый начал.
Вадим присвистнул.
— Вот где собака зарыта! Она для тебя — невзятая высота. Сошлись бы попросту, пожили как все, поняли, что подходите друг другу, а так рискованно… Вдруг ты через месяц поймёшь — не то, а дровишки уже наломаны, старик.
Что он такое несёт? Даша не то?! Его Даша, ради которой он готов на всё? Какое право имеет Вадим на такие слова? Ему показалось, что в Дашу полетел ком грязи, и если сейчас он не закроет её своей надёжной спиной, произойдёт вселенская катастрофа.
— Вадим, не смей… — голос Ильи зазвенел праведным гневом, — не смей, молчи лучше.
Вадим растерялся.
— Я тебе по-дружески, по-мужиковски, что ты озверел, старик?
Расстались сухо. Пожали друг другу руки. Вадим виновато, Илья обиженно. Прав Петрович, чего я как баба базарная раскудахтался. Молчать надо больше, прикусить язык и молчать. Совета ищу, с ног сбился! А он мне нужен? Петрович посоветовал к жене вернуться, к детям, Вадим вообще пошлятину понёс, а я всех слушаю, как студент-отличник. А ведь всё равно сделаю так, как душа требует. А требует душа одного — бежать к Даше, вымаливать у неё прощение, и, благословясь, за свадебку, так вроде на Руси говаривали. Правильно Дашина мама сказала: «Сколько можно тянуть?»
И случился на его улице праздник. Истерзанный душевными муками Илья прощён. Теперь уж никаких преград. Всё они с Дашей преодолели ради их выстраданного семейного счастья. Как славно сидеть под общим абажуром в Дашиной комнате и составлять списки приглашённых на свадьбу. Притихшая мама ходит на цыпочках, Илья и Даша советуются с ней, а она только отмахивается:
— Сами, сами как решите, так и будет…
Отец тоже дома. Завтра с утра опять на дачу, строит баню. Илья предлагает помощь. Отец отказывается.
— Привык сам. Когда чужой человек рядом, у меня всё из рук валится.
Смутился — про Илью уже не сказать «чужой». Илья теперь свой, будущий зять.
— Я говорю… привык один, но теперь отучаться буду, вот баню построю, тогда…
Илья и Даша весело смеются.
Последнее время все говорят Вике, что она похудела. Неплохо, совсем неплохо, без всяких диет, без всяких усилий. Но она знает почему. Очень устала. Работы в храме прибавилось. Отец Леонид после десятка предупреждений выгнал пьющую уборщицу, попросил Вику поработать и за неё. Дети на одних руках. Илья приходит редко, поиграет, повозится с ними, на том и всё, а Вика как заведённая. Вот она, её диета. Мало спит, много машет шваброй, варит, парит, стирает, детей в сад, из сада, и службы, конечно, службы.
Вика не представляет, что бы она делала, если бы не службы. Она давно уже запретила себе обсуждать свою жизнь с другими. Печаль несла в храм, помощи просила у Казанской, вразумления и совета у отца Леонида на исповеди. Отлаженная горем, однообразная жизнь её не угнетала, она и раньше слыла домоседкой. Вика по совету батюшки запретила себе искать виновных. Илью старалась не осуждать, случилось и случилось, чего уж после драки махать кулаками. Но если всё же, зазевавшись, впускала в себя ропот на мужа, то быстренько, заученно, только от зубов отскакивало, повторяла: «Илья хороший, Илья хороший…» Совет отца Леонида вошёл в привычку и вершил благое дело воспитания души. А вот «Даша хорошая» повторяла без усилий вообще. Сама удивлялась. К Даше она не испытывала неприязни, ей иногда казалось, что Илья бросил свою артистку и ушёл к Даше, и сразу всё встало на свои места. Вике хотелось увидеть Дашу ещё, поговорить с ней, посмотреть в глаза этой свалившейся на его голову девочке, подсказать что-нибудь житейское.
Это было очень сокровенно и удивительно. Она, Вика, заглянув в душу взглядом пристальным и нелицеприятным, не обнаружила в ней никакой, старой как мир, банальной женской ревности и мучительного синдрома оставленной ради другой женщины жены. Это была её маленькая победа над собой. А если честно, без ложной скромности, — огромная победа. Вика боялась потерять это чувство и всегда с опаской прислушивалась к себе. Есть? Есть, на месте. Слава Богу. А ещё она научилась приходить к батюшке не изливать душу, а исповедоваться. За этим тоже стоял немалый труд. Изливать душу — в конечном счёте себя жалеть, а жалость к себе лишь самооправдание. Сомнительна его польза. Вика готовилась к исповеди и не позволяла никакого самооправдания. Потихоньку оно и покинуло её, пришёл стабильный, основательный покой души, вопреки логике и здравому смыслу.
Илья сказал, что скоро у него свадьба. Сказал виновато, вскользь, они с Дашей полетят в свадебное путешествие в Грецию, его не будет пару недель, вот деньги на детей… Она кивнула. А в душе опять всё на месте.
В тот вечер Вику посетила неожиданная мысль. Сначала она отмахнулась от неё, чего не взбредёт в уставшую от забот голову, но мысль надёжно там обосновалась и стала напоминать о себе по нескольку раз на дню. Вика решила… сделать Даше свадебный подарок. Единственное, что ей хотелось — не говорить Илье. Подарок особый и должен остаться между Дашей и Викой маленькой женской тайной. Как вручить подарок? Позвонить и пригласить в храм? А Илья? Если он узнает, Вике несдобровать.
Надо спросить у отца Леонида. Дело деликатное, без благословения нельзя.
Отец Леонид слушал внимательно. Долго думал. Молчал. Молчала и Вика. Ждала.
— Это, конечно, можно, — отец Леонид пристально взглянул в глаза Вике, — но нет ли здесь у тебя, Виктория, желания покрасоваться, полелеять в себе собственную беду? Мы ведь все артисты, нас хлебом не корми, дай разыграть спектакль.
— Нет, — твёрдо ответила Вика, — я хочу помочь Даше.
— Тогда дерзай.
— А как это устроить?
— Сама думай. Здесь уж сама…
Что тут думать. Молиться надо. Казанская смотрит на неё испытующе. Вика никогда не выдерживает взгляда Богородицы на Казанской иконе. И на этот раз долу глаза. Надо молиться…
Через неделю Даша явилась к ней сама. Без приглашения, без звонка. Подошла, слегка тронула за рукав.
— Здравствуйте, Вика…
В руке у Даши свечка. Юбочка чуть выше колен, та же белая косынка, футболка в весёлых летних разводах. Обыкновенная девочка с улицы, пройдешь, вниманием не удостоишь. Вот только в лице что-то изменилось.
Торжественность? Решимость? Скорбь? Помилуйте, какая скорбь накануне свадьбы? Устала. Замуж собраться — это не в кино сходить. Вика ещё не забыла свои предсвадебные хлопоты, мама дорогая, волчком вертелась.
— А я жду тебя, Даша…
— Меня? — удивилась, смотрит не мигая.
— Тебя. Казанскую просила, чтобы весточку тебе подала.
— Вот почему… — Даша взволнована не на шутку, — вот почему мне захотелось первой к вам прийти, всё рассказать.
— Расскажешь, всё потом расскажешь. А сначала я вручу тебе подарок.
— Вика, не надо…
— Надо! Давай проще. У меня для тебя есть подарок, но пусть он станет нашим маленьким женским секретом. Не посвящай в него Илью, хорошо? Два года назад я была… Нет, начну чуть раньше. После рождения Анечки у нас с Ильей что-то в отношениях изменилось. Так бывает, мне говорили, а ещё говорили, роди третьего, куда он от троих денется. Я и сама хотела, но не получалось. Я к Матронушке. В Москве у нас есть блаженная Матронушка, ты знаешь, конечно. Стою к ней, а очередь — конца не видно. А я так продрогла, зуб на зуб не попадает, начало зимы на дворе, мороз. Нет, думаю, пойду домой, заболею ещё, дети маленькие, мне болеть нельзя. И уже собралась уходить — вижу, старушка. Древняя, одета легко, безрукавка ветхая, платок тонкий, на ногах резиновые сапоги. Прямо ко мне. Думаю, просить будет, чтобы в очередь её к себе взяла. А я как раз ухожу, вот и возьму её на своё место. А она мне…
У Вики дрогнул голос. Никогда никому она не рассказывала эту историю. Глубоко, в сердечных тайниках её хранила. Илья не знает о ней. Никто не знает. А вот эта девочка, совсем чужая, которая совсем скоро станет женой её бывшего мужа, сейчас узнает. Сейчас она получит от Вики подарок. Батюшка, отец Леонид, я не ради спектакля, не ради лелеяния собственной беды. Я искреннее хочу помочь Даше, я хочу, чтобы она была счастлива… с моим мужем. Странные слова, понимаю. Но произношу я их по собственной воле.
— …А она протягивает мне маленький белый пакетик. Бери, говорит, это тебе. В Греции, на Афоне, хранится пояс Матери Божией. Великая святыня. Этот поясок к тому пояску приложен, с молитвой, бери…
Даша замерла. Свечка горела в её руке, она забыла поставить её на подсвечник. Огонёк высвечивал нежное девичье лицо. Бледное. У Вики пересохло во рту, она сделала несколько глубоких глотков.
— Бери, говорит, ты же хочешь родить ребёнка… А поясок этот чудеса творит, многим помог, и тебе поможет. Сказала и исчезла. Вроде вперёд ушла и в очереди растворилась. Вдруг это была сама Матронушка? — Вика улыбнулась и взглянула на Дашу. — Мне теперь этот поясок… зачем. А тебе надо. Ты сама говорила, есть проблемы… Теперь я тебе говорю — бери. Это свадебный от меня подарок.
Вика вложила в горячую Дашину ладошку маленький пакетик с пояском.
— Он чудеса творит, — повторила, — он тебе поможет, я верю.
Даша растерянно смотрела на Вику. А той захотелось поплакать вволю, легко, без надрыва. Так плачут, когда чего-то долго ждут и, наконец, дожидаются.
Даша поставила на подсвечник горящую свечку. Перекрестилась перед иконой.
— Спасибо за подарок, Вика, — сказала дрогнувшим голосом, но — свадьбы не будет. Я пришла к Казанской молиться, чтобы Илья вернулся к детям. И — к вам.


Глава девятая
Полёт одуванчиков

«Сказала, сказала, все мосты сожжены», — твердила Даша, бессмысленно глядя в монитор компьютера. Она рано пришла сегодня на работу, потому что теперь она боится пауз. Пройтись от метро до конторы — пауза. А раз пауза, значит, мысли. Проехала две остановки на маршрутке, в тесноте, стоя, но зато сразу упёрлась в массивную чёрную дверь офиса с круглым глазком по центру. Вчера она сказала Вике, что свадьбы не будет, сказала первой, после Ильи, конечно. И мамы. Если бы Вика только знала, только бы представляла себе, как помогла Даше поднести горящую спичку — к мостам. Теперь они сожжены, отступать некуда. Предстоит выдержать многое. На свадьбу уже приглашены почти все. Они с Ильёй бабочками порхали по Москве с пригласительными билетами. На тиснённом под старину фоне два белых, умилительных голубка, и вязью, золотой вязью, крупно — «Совет да любовь». Разлетелись бабочки по Москве, теперь не соберёшь. Надо обзванивать — свадьбы не будет. Даше стало страшно, сердце застучало тревожно, часто. Что я натворила! Не от мира сего, не от мира сего… Видно, не к добру случилась та давняя встреча на катке, не заладилось всё с самого начала. Илья скрыл, что женат, у меня проблемы со здоровьем, попытка разрыва, встреча с Викой и детьми. Потом вроде как старую одежду подлатали — ничего, прилично, в таком ещё ходят. Да только расползлась одежда по швам, не только на свадьбу — огород полоть не наденешь.
Маринка поздравительную речь репетирует. Свидетельница Маринка — теперь свидетельница моего великого позора, моей непростительной глупости. Да, мама так и сказала: «Непростительная глупость». Никогда между ними не случался скандал, теперь случился. Мама собралась и среди ночи уехала к отцу на дачу. А перед этим она столько всего Даше наговорила — вспоминать страшно. Уговаривала, приводила примеры, плакала, а когда поняла, что Даша будет стоять насмерть, чуть ли не площадной бранью осыпала дочь. Мама права, уж кто, как не она, хочет счастья Даше, а та сама от него отказывается! Да не отказываюсь я от счастья, моя дорогая, моя любимая мамочка! Я отказываюсь от несчастья. Произошло то, от чего я ограждалась, пряталась. Оно царапает, а я прячусь, больно царапает, а я терплю, прячусь, не вижу, не слышу, не хочу ничего замечать.
…Даша идёт на первое свидание с Гришей и Анечкой. Договорились встретиться в Сокольниках, там есть где порезвиться детям. Даша волнуется. Издалека увидела — стоят. Илья держит за руку Анечку. На ней нежно-розовое платьице с белой оборкой, в каштановых волосах роскошный бант, тоже белый. Гриша в красной кепке, нарядном голубом костюмчике. Чистенькие, ухоженные. Дети Ильи. Анечка скачет на одной ножке, норовит вырвать руку, Илья держит крепко. Гриша что-то, Даше не видно, сосредоточенно вертит в руках. По сторонам не смотрит. Илья заметил Дашу, радостно махнул ей рукой. Дорогое лицо засветилось улыбкой.
— Мы тебя ждём, уже волноваться начали. Дети, познакомьтесь, это тётя Даша, мы теперь будем часто встречаться, — Илья хотел ещё что-то добавить из заготовленных, видимо, фраз, но Гриша протянул Даше зелёный шарик, который вертел в руке.
— Надуй.
Илья перехватил Гришину руку.
— Я надую. А ты в следующий раз говори «пожалуйста».
Гриша взял и бросил шарик в мусорку. Илья его шлёпнул. Гриша заплакал. Анечка налетела на Илью.
— Зачем ребёнка бьёшь? Мама сказала, детей бьют только слабые. Ты слабый, да?
На Илью жалко смотреть. Он заискивающе улыбается, гладит Анечку по головке.
— Я сильный. Я ваш папа, а папы слабыми не бывают.
Гриша исподлобья смотрит на Дашу.
— Папа сказал, что ты нас в цирк поведёшь, веди.
Даша растерянно посмотрела на Илью, про цирк они не говорили.
— Да-да, в цирк! Ты, тётя Даша, забыла, у тебя в сумке билеты в цирк, вспомнила? Вон там, на летней площадке, нас ждёт клоун. Бежим!
Дети устремились вперёд по дорожке мимо роскошного куста жасмина. Жасмин источал насыщенный, умопомрачительный аромат. Илья шепнул:
— Будет у нас свой дом, посадим жасмин, много…
— Отец на даче давно посадил.
Даша не могла справиться с напряжением. Она сразу почувствовала — дети её отвергают. Выброшенный в мусорку шарик — это протест Гриши против незнакомой тёти, которая почему-то рядом с их папой. Анечкин выпад «не бей ребёнка» — протест Анечкин. Дети чувствуют — эта тётя явилась не с добром, она имеет на папу особые права, надо быть начеку. Дальнейшие события это подтвердили.
А у клоуна нос картошкой. Красный, круглый. А башмаки у него с загнутыми вверх носками, ходит и спотыкается. А ещё он говорит тоненьким голоском, пищит как цыплёнок. А то вдруг как забасит! Он бегает по площадке, падает, то и дело поправляет свой нос.
— Это кто к нам пожаловал? — пищит.
Гриша нисколько не смутился.
— Я — Гриша, а сестра — Аня.
— Гриша? — уже басом, — какое у тебя красивое имя, Григорий…
— Ильич, — добавляет Гриша для солидности.
— Ильич, — пищит клоун, — Григорий Ильич, дети, аплодисменты, к нам пожаловал Григорий Ильич!
Дети весело хлопают в ладоши.
— Сестра Анна Или… Илин… — Гриша не может выговорить отчество сестры, — пап, как?
— Анна Ильинична, — приходит на выручку отец.
Грише облегчение.
— Дети, аплодисменты! Сестре Гриши хлопаем, хлопаем, ладошек не жалеем.
Хлопают. Дашино напряжение нарастает. Она чувствует, Илья тоже напряжён.
— А теперь, — клоун поправил нос, споткнулся, подтянул полосатые шаровары, — теперь у нас игра. Я буду называть предмет, а вы, если он летает, поднимайте кверху руки и кричите, что есть силы «полетели»! Понятно? Начали!
— Кастрюля!
Пара рук взлетела вверх, но тут же испуганно опустилась.
Смеху!
— Пирожное!
Внимательные, не проведёшь.
— Воробей!
Лес рук.
— Полетели! — кричат, вразнобой конечно.
— Лопата!
Замерли.
— Шарик зелёный!
— Полетели!
— Шарик красный!
— Полетели!
— Собака Шарик!
Смеются, спутались.
— Одуванчики!
Замерли.
Гриша поднял вверх обе руки и закричал, что было силы.
— Полетели!
— Григорий Ильич, — запищал клоун, — хорошо подумайте…
— Полетели! — упрямо орал Гриша.
Дети засмеялись.
— Гриша, цветы не летают, — шепнул Илья.
— Летают! — бросилась на защиту брата Анечка, — мама говорила, что летают. Куда хочешь полетят. Они и до твоей работы летают.
— Как это до моей работы?
— Ты всё время на работе, — объяснил Гриша, — а мама сказала, что они до твоей работы запросто долетят…
— Дети, — забасил клоун, — а давайте спросим у Гришиного папы, летают одуванчики или нет.
— Получается, летают, — грустно улыбнулся Илья.
— А теперь спросим у Гришиной мамы…
Даша залилась густой краской. Но тут Гриша мигом вскочил с жёлтого пластмассового стульчика и в два прыжка оказался возле клоуна. Он стоял перед ним со сжатыми кулачками, в голубом нарядном костюмчике, красная кепка съехала набок.
— Она нам не мама! Чужая! Маму Вика зовут, Виктория правильно. А это тётя, просто тётя какая-то…
— Ну хорошо, хорошо, успокойся, — клоун не пищал, не басил, он сказал своё «успокойся» тихо и очень грустно.
Но Гриша успокаиваться не собирался. Он смотрел на клоуна снизу вверх, наскакивал как маленький петушок на большого могучего коршуна.
— Не мама! — кричал он, — просто тётя, понял? Мама дома, она нас с папой отпустила погулять, он в командировках всё время, а эта тётя пришла зачем-то, пусть уходит.
Илья широким шагом выскочил на середину маленькой арены, к клоуну и Грише. Сильно сжал Гришину потную ладошку. Гриша ойкнул. Следом выскочила Анечка. Подлетела к Илье, уткнулась в его колени и заплакала.
— Папа, — всхлипывала она, — не уезжай больше в командировку, пусть одуванчики не летят к тебе на работу, пусть они совсем не летают…
Илья крепко взял детей за руки и повёл по дорожке, над которой плавал сладковатый жасминовый дух. Даша смотрела им вслед и понимала: она прощается с Ильёй навсегда. И заказанный ресторан, купленное свадебное платье, машина, торт, разные другие обязательные свадебные прибамбасы не стоят ровным счётом ничего в сравнении с гневными кулачками мальчика, обречённого жить без отца, с горючими слезами девочки, готовой ради папы отказаться от летающих одуванчиков. Детская жестокая беда. Этой бедой стала для детей она, Даша Малинина, чужая тётя, оказавшаяся зачем-то рядом с их отцом.
…Дашу кто-то легонько тронул за рукав:
— Зову-зову, а ты вся в мечтах… Понимаю. Свадьба…
Секретарша Полинька. Кудрявая белокурая хохотушка, на которую нельзя обижаться даже за самый непростительный прокол. Весёлый нрав покрывает всё.
— Даш, я к тебе с поручением от коллектива… Хотим подарить вам с Ильёй поездку в Грецию, отель, самолёт, всё включено. Круто? Шеф распорядился, я сама не поверила.
— Свадьбы не будет.
— Ой, без свадьбы решили? Дороговато, конечно, но ведь один раз живём. Я, когда замуж выходить буду, такое народное гулянье устрою, держите меня вчетвером! Не лишайте себя удовольствия, деньги мусор…
— Не будет свадьбы. Совсем. Илья возвращается в прежнюю семью.
— Вот сволочь! Поматросил да и бросил.
— Полинька, прошу тебя, ничего плохого не говори про Илью, я тебе запрещаю.
Уже к обеду все в офисе шушукались, переглядывались, старались быть с Дашей особенно предупредительными. А она всё смотрела и смотрела в монитор, а день всё тянулся и тянулся.
…Тогда, в Сокольниках, после ухода Ильи, она в изнеможении села на скамейку рядом с летней площадкой. Теперь запах жасмина казался ей приторносладким, фальшивым, как искусственный ароматизатор в дешёвых карамельках. Попрошу отца вырубить на даче жасмин, я задохнусь от него, у меня начнётся аллергия.
Пожилой человек. Личико мелкое, в разбегающихся морщинках. С большой спортивной сумкой. Сутулый. Он совсем было прошёл мимо одиноко сидящей Даши, но остановился нерешительно, вернулся.
— Простите, простите меня… Не моё дело, конечно, но как дети страдают. Этот Григорий Ильич, беда…
Даша удивлённо смотрела на человека, как на пришельца из космоса.
— Вы меня не узнали… Я — клоун. Вот, заработал свои копейки, домой несу. У меня у самого такой же, как Григорий Ильич, с характером, постарше, намного постарше. Я ведь к молодой ушёл, а с сыном не сложилось, не может мне простить. Кроме как «придурок» ничего от него не слышу. А я и есть «придурок», клоун, — кивнул на сумку, — ношу свои носы и шаровары по паркам, всё копейка…
Даша заплакала, то ли от жалости к детям, то ли к себе, то ли к этому несчастному пожилому человеку.
— У нас свадьба скоро! Получается, я своё счастье на несчастье детей строю. Они без папы страдают… А я чужая тётя, — всхлипнула.
Клоун гладил её руку своей сухонькой колючей ладошкой.
— Не плачь, девочка, успокойся. Здесь слезами не поможешь. Здесь надо…
— Что надо? — с готовностью спросила Даша.
— Надо… Решать. Честно. Я насчёт счастья…
— Если честно, меня давно по душе царапало, но думала, обойдётся, люди живут, а я почему не могу? Да, видно, не могу… — она грустно посмотрела в близорукие клоунские глаза. — Дедушка, дорогой, получается, свадьбы не будет?
— Решай, дочка. Вот сиди и не вставай со скамейки, пока не решишь. А я пошёл.
На прощанье клоун прижал Дашину голову к себе. От него пахло одеколоном. А ещё — колбасой. Наверное, проголодался и перекусил после представления.

Да нет же, она шутит. Неудачно, жестоко, но шутит. Что значит не будет свадьбы, когда она уже при дверях? Что вообще всё это значит? Илью не узнать. Даже Петрович, невозмутимый Петрович, поглядывал на него с опаской. Илья не сообщал ему свою сногсшибательную новость, но не тот Петрович человек, чтобы провести его на мякине.
— Илюш, командировочка у тебя намечается…
Уже почти сорвалось с языка: «Ты что, у меня же свадьба!», но вместо этого вздох, глубокий, горький, почти стон.
— Куда, Петрович?
— Край дальний, но мне послать больше некого.
— Не томи…
— Греция, гора Афон, слыхал?
Илья слыхал и очень удивился. Обычно такие командировки нарасхват, а тут послать ему некого.
— Мудришь, Петрович.
— Мудрю. А с тобой как прикажешь? Штаны-то ещё верёвочкой не подвязываешь? Совсем занемог от своей дури.
— Не начинай, прошу, и так тошно…
— А уж как мне тошно на тебя смотреть. К главному пошёл, упал в ноги, — отправь Коробейникова на Афон, видеть его кислую рожу не могу, отправь в счёт моего отпуска, он уедет, я отдохну.
Илья знал главного. Знал, что к нему ни на какой козе не подъедешь ни с чем личным. «Всё личное оставляйте за порогом своей квартиры», — его любимая присказка. Интересно, какой ценой выторговал Петрович Афон для Ильи? Сейчас, в разгар сезона, когда все в отпусках. У Ильи глаза защипало от благодарности шефу.
— Петрович, а у меня свадьбы не будет. Даша требует, чтобы я вернулся домой.
Петрович аж подпрыгнул от возмущения.
— Тьфу ты! Я ему про командировку, он мне про свадьбу. Не будет и не будет, была уже одна, распробовал. Хватит ныть! Бери себя в руки, замотал ты меня…
Илья встал. Подошёл к небольшому зеркалу, расчесал бороду, поправил воротник рубашки. Достал блокнот, ручку. Сел напротив Петровича.
— Диктуй.
— Что диктовать?
— Задание. Что делать надо на этом твоём Афоне?
— Ничего не надо делать. Поживи там недельку, походи по монастырям, погуляй. Сердце приведи в порядок, сердце… Ну если что особое увидишь, щёлкни, лишним не будет.
Петрович засмущался. Илья заметил. Умный мужик Петрович, редкий человек, разговоры разводить сам не любит и других слушать не станет, а ведь переживает за Илью. Самое лучшее придумал: Илье надо уехать, это всегда хорошо, Илья знал, но забыл всё начисто в своих сердечных передрягах. Он уедет ради Петровича. Хотя с трудом представляет, как оторвётся от Москвы, в которой Даша. Ради Петровича… А на Афоне он будет вести дневник, нет, он станет писать Даше письма, в которых всё ей растолкует, объяснит, разложит по полочкам. Он убедит её, найдёт самые верные слова, против которых не возразишь. Дети… Ради детей он должен вернуться. Но ради детей жить с нелюбимой женщиной? Это безнравственно, это, Даша, аморально. И я не сдамся. Ну и не будет свадьбы, тоже мне, потеря. Пошлые воздушные шары, выкуп, «горько» при всём честном народе. Без свадьбы обойдёмся. Потихоньку. Очень даже правильно — потихоньку, зачем нам с Дашей барабанный бой?
Илье полегчало от этих дум. Надежда опять расправила опущенные в отчаянье плечи. Ему захотелось обнять Петровича, да поостерегись, брат, пошлёт, как нечего делать. Поговорить бы с ним по душам. Да не любит он разговоров, отбреет, мало не покажется. Чай, что ли, ему заварить, или кофе…
— Петрович, кофе будешь?
— Работать буду, на пару с тобой.
Значит, без кофе.
— А скажи, Петрович, всего один вопрос и работать, работать. Почему ты именно на Афон решил меня командировать? Честно скажи.
— Честно и скажу. Там, Илюш, вот уже тысячу лет ни одной бабы не было, там такая экология, брат ты мой…
Заграничный паспорт оказался на старой квартире. Илье, хочешь не хочешь, надо встречаться с Викой. Детей тоже надо навестить, после той незадавшейся прогулки в Сокольниках он их ещё не видел.
Вика встретила спокойно. Предложила пообедать, Илья не отказался. Она нарезала хлеб, поставила перед ним тарелку с грибным супом, салат и ушла в детскую. Оттуда слёзы, крик — хотим к папе.
— Папа обедает. Потерпите.
Интересно, рассказали дети Вике про Дашу, про чужую тётю Дашу? Наверное, рассказали, у детей ведь без хитрости. Он ел суп и думал о том, как теперь выкручиваться. Гостей назвали много, Дашина мама пригласила даже свою двоюродную сестру из Запорожья. Ресторанчик подобрали славный, уютненький, всё в дереве, столы дубовые, официантки в расписных сарафанах. Да, Даша, устроила ты мне весёлую жизнь. Но я не собираюсь сдаваться. Ты ещё не знаешь об этом, но моя любовь ничего не стоит, если я вот так — лапки кверху. Хорошо придумал Петрович — уехать. Скоплю сил и в бой, покой нам только снится.
Славный супец. Мастерица Вика готовить. Сколько она раньше всего придумывала, например, чернослив, фаршированный грецким орехом. Это каждую черносливенку взять, в каждую орешек засунуть, да ещё сверху сметаной или сливками полить. Замучаешься. Как у неё терпения хватает?
— Вика, спасибо, суп классный.
— Грибы свежие, с детьми на Лосином острове собирали.
— Ранние, что ли?
— Ранние, Илья, ранние.
Потом он играл с детьми в войну, и из диванных подушек они строили землянку. Гриша — разведчик, Анечка — санитарка. Перевязывает почти «бездыханного, истекающего кровью» Илью.
— Потерпи, соколик…
— Ань, где ты слышала про соколика?
— По телеку. Там тётя тащила на себе солдатика, он стонал, а она: «Потерпи, соколик».
Как они выросли. Гриша в Илью, упрямый, настырный, Анечка, та в Вику — сердобольная, видишь как, соколик… Поймал себя на мысли — не хочется уходить. Но на часы поглядывает. Как давно он не видел спящих детей, раньше, как бы не уставал, всегда заходил перед сном в детскую, любовался: посапывают сладко, а ему, отцу, отрада сердечная. Его дети, его капитал, его будущее. А теперь — на часы смотрит.
— Пап, ты уходишь, у тебя командировка? — привычно спросил Гриша.
— Да, сынок.
— Я, когда вырасту, не буду в командировки ездить. Там плохо, там устают.
Помахал им с улицы. Прилипли к окну, смотрят вслед.
Его дети? Его капитал? Его будущее?
…А солнце! А жара! А синева не наша, российская, а понастырнее, пожирнее, что ли. Здесь всё — другое. Нет нашей деликатности и сдержанности, всё буйствует, всё заявляет о себе без ложной скромности, всё торжествует и славит жизнь в полный голос. Из самолёта вышел человек в светлом костюме, стройный, лёгкая походка, окладистая борода. Через плечо спортивная сумка, ручная кладь, багажа ждать не надо, а надо торопиться на такси, потому что до места хотелось бы добраться засветло. Человек ничем не выделяется из толпы пассажиров, обычный среднестатистический москвич. И зовут его обычно — Илья Андреевич Коробейников. И никто не знает, никто не догадывается, что этот человек не просто идёт-пружинит, он мысленно пишет письмо: «Здесь такая синева, Даша, я окунулся в неё, как в море, мы обязательно полетим с тобой в Салоники, когда всё переживём и будем, наконец, вместе».
— Мне в Уранополис, — Илья чётко выговаривает каждую букву, греческого он не знает, но таксист понял сразу, радостно закивал. Волосы-смоль, глаза-жуки, улыбка-рафинад.
— Сколько? — Илья помахал бумажником.
Таксист написал в блокнотике сумму и одарил сверкающей улыбкой.
— Брат, это же грабёж средь бела дня, — пробурчал Илья.
Таксист улыбается.
Вдруг над самым ухом завис вопрос:
— Вы случайно не в Уранополис?
Священник. Чёрный подрясник, скуфья, борода погуще, посолиднее будет, чем у Ильи, роста могучего, крепко сбитый. Рядом с ним простенькая толстушка в гипюровом белом шарфике. Мальчик-подросток.
— В Уранополис, но цена…
— Мы с вами. И нам хорошо, и вам дешевле.
Уселись. Поехали. Илье, конечно, лучше одному.
Сиди себе, в окно поглядывай. Теперь придётся поддерживать беседу. Ему никогда не приходилось разговаривать с батюшками, и он стеснялся. Зато батюшка, ну душа-человек. Ещё из Салоник не выехали, а уже свой.
— Как имя твоё святое?
— Илья.
— Пророк Илия, второго августа именины. Ты на Афон? Славненько. Оставим женскую половину в Уранополисе и вперёд, мужики.
Женская половина на заднем сиденье захихикала.
— Ты, отец Пётр, только обратно возвращайся, а то бывает — остаются. Присмотри, Санька, за отцом, он заводной, забудет, что у него дома ещё пятеро.
— Пятеро? — удивился Илья.
— Девчонки. Отправили к деду с бабкой в деревню, а сами… Давно мечтали. Да всё по деньгам не выходило, а тут Господь благодетеля послал, ладно, мне, так ещё и матушке с Санькой перепало. Мать, ты как, веришь хоть, что по Греции едешь?
— Да я, отец, и домой вернусь, не поверю, вроде как сон, красота…
— Не спишь, мать. Молись за раба Божия Николая, если бы не он…
Матушка мелко закрестилась.
— А ты, мил человек, первый раз на Афон?
— Первый. В командировку.
— Вот уж милость Божия. На Афон и в командировку. Это тебе, значит, всё оплатили?
Илья улыбнулся.
— А у меня тоже благодетель есть…
— Имя?
— Петрович, Степан Петрович.
— Мать, молись. И ты, Санька. Видишь, какого человека Илье Бог послал.
Славно ехали.
— Женат? Детей сколько? Маловато, двое… Семеро по лавкам — это по-нашему, по-русски. Да, мать? Как жены святое имя?
Сам для себя неожиданно Илья произнёс:
— Жену мою Дарья зовут.
— Ой, а у нас младшенькая Дарьюшка, на Благовещенье родилась, — вставила словечко матушка.
Батюшке жарко в подряснике. Он то и дело достаёт из кармана большой носовой платок в крупную клетку, вытирает пот. Матушка машет на него сзади свернутой газетой, так прохладней. Санька сидит тихонечко, в разговор не встревает.
Илье хорошо с этими людьми, просто. Стыдно, правда, что обманул. Даша ведь не жена ему. Ещё. Зачем он так сказал? Но ведь и Вика не жена. Уже… Поди разберись, какое имя называть. А сказать «не женат» — тоже вроде обмана. Двое детей и — не женат.
Приехали всё-таки затемно. Последний катер на Афон уже ушёл. Теперь до завтра.
— Ну и ладненько, выспимся. А то на Афоне спать жалко… — отец Пётр одарил Илью широкой улыбкой. — Божие тебе благословение.
Отель маленький. Уютный. На крошечный балкончик таращится луна, тоже какая-то не наша. Волна бьётся о берег совсем рядом, шуршит приятно, убаюкивает. Запах экзотических цветов хмелит голову как дорогое вино. Илья слушал море, вдыхал пьянящие ароматы. Вспоминал дорогу, отца Петра. Радуется жизни, благодарит, никакого тебе интеллигентского самоедства, всё просто, всё естественно, за всё — слава Богу. Расскажи ему Илья о своих приключениях, не поймёт, пожалуй. Скажет, намудрил ты, раб Божий Илья. Кого-то он Илье напоминает, такое до боли знакомое. Да Петрович же! Петрович. К жизни относится так же просто, без выкрутасов, родился — и живи, служи, где поставлен. Достаётся ему от Петровича, а ведь прав он, его неулыбчивый шеф. Жить просто — это совсем не значит примитивно, но почему же мы так боимся простоты, стыдимся её, скрываем её под философскими рюшками, пёстрыми оборками, под этим, блестящим таким… вспомнил, люрексом.
Отец Пётр едет на Афон, радуется, благодетеля благодарит, матушку взял с собой, значит — любит. Дома дети, сколько Бог дал, налаженная, бесхитростная жизнь. Однообразная? А какой ей ещё быть, однообразие заложено в ней изначально — день, ночь, лето, зима, молодость, старость. Однообразие это и есть философия, но не наша, нам её не менять, а принимать надо.
Хорошо думается Илье под шелест морской волны. Тоже ведь — однообразие. Шумит, шелестит днями, месяцами, годами. Она, волна, тоже делает своё дело, раз на это дело поставлена. Не станет же она для разнообразия в небо брызгать или дождиком прикидываться и огороды поливать. Нет, она накатывает и накатывает на берег, сколько дней, сколько лет, сколько веков. Так надо. Потому что она всего лишь волна морская.
Заснул Илья. Крепко спал. Без сновидений.

Если бы Вике сказали, что президентом России избран чукотский оленевод, она бы так не удивилась, но «свадьбы не будет…» Эта новость её потрясла. Она ходила по квартире, перекладывала вещи с одного места на другое, не могла успокоиться. На какое-то время она забыла, что новость напрямую касается её. Вспомнила Дашу, дрожащий голосок, бледное при свете свечи личико. Илья вернётся? Она к этому не готова! Ведь придётся налаживать абсолютно разлаженную жизнь, в которой всё перепутано, всё с ног на голову, всё не по-людски. Где взять силы для нелёгкого созидания? Тревога, растерянность, смущение, а над всем этим — радость. К детям вернётся отец, Гриша и Анечка обретут потерянного папу. Вика сама у себя вышла из-под контроля. За время разлуки с Ильёй она приучила себя контролировать эмоции. Не могла себе позволить ныть, жаловаться, прислушиваться к осторожной поступи подступающей депрессии. У неё дети, они чувствуют всё. А ещё у неё работа, завтрашний день, в котором ей никто не обещал помощи. У неё обязанности перед Гришей и Анечкой, у неё долг перед ними. У Вики получилось — гасить ещё не успевшее разгореться пламя. Не сразу получилось. С каким омерзением вспоминала она первое время разрыва. Клокотала в ней животная ненависть к Илье, к её разлучнице-артистке. Но как отвратительно было потом, когда поганые слова уже сказаны, и нет той клетки, в которую можно вернуть вылетевшего воробья. Хоть волком вой, ничего не изменишь. Вика запретила себе даже мысленную брань. А тут ещё и батюшка вовремя с рецептом: «Стой как скала, не пускай ропот в сердце, он уже у горла, а ты тверди — Илья хороший…» Теперь и убеждать себя не надо, Илья хороший. Разве можно роптать на него, если он встретил большую единственную любовь. А была ли любовь у них? Всё начиналось классически, как у всех. Голова кругом у Вики от любви к Илье не шла, она вообще человек земной, пришло время — пора замуж. А тут и человека Бог послал. Внимательный, непьющий, намерения серьёзные, хочет детей. Двоих родила. Они и о третьем поговаривали, да не сложилось.
Взошло на небосклоне мужа солнышко по имени Даша. Вот кого она совсем не винит, так эту девочку-гимназистку, полюбившую её мужа пылко и трепетно. Она что, не заслужила счастья? Как любая нормальная девушка, стремилась к нему, ждала его. Дождалась.
А то, что Илья всё не решался сказать ей правду, её ли вина? Она собиралась замуж за свободного мужчину, а не за мужа Вики и отца её детей. Представить страшно, какой для Даши удар. Накануне свадьбы…
Вика задумалась. Как бы она это перенесла? Надо поддержать Дашу, какая она, Вика, православная христианка, если оставит человека в беде. Позвоню.
Даша звонку обрадовалась. Голосок у неё слабый, измученный, так говорят после долгих горьких слёз.
— Приходи, Даша. Вот просто так, возьми и приди. Не будем рассуждать, прилично, неприлично.
— Вика, я не против встретиться. Но только не у вас, мне тяжело. И дети… Я не смогу смотреть им в глаза.
— Хорошо, давай в кафе.
— Мне сейчас не хочется на люди, я и на работу хожу, как солдат по собственному приказу.
Вика растерялась. А Даша:
— Давайте вы к нам. Только не говорите маме, кто вы. Она слегла после всего, криз, вчера «скорую» вызывали.
— Хорошо, я приду. Маме что-нибудь нужно? Лекарства?
— У нас всё есть. Отец на посту, не беспокойтесь.
Вика взяла такси. Ей казалось, надо быстрее.
Даша изменилась. Возле губ глубокие складки, волосы зачёсаны кое-как, под глазами мешки.
— Простите меня за мой вид.
— Вид как вид. Вполне приличный, — почему-то Вика решила, что следует говорить с Дашей бодрым, энергичным голосом. Так говорят с теми, у кого неутешительный диагноз. Хорошая мина при плохой игре.
— Дашенька, кто там? — слабенький голосок из спальни.
— Мама, это ко мне, по работе.
Заглянул на кухню отец. Кивнул Вике, накапал в чашку лекарство, вышел.
— Пойдёмте в мою комнату.
Уютно, просто, чистенько. Здесь живёт Даша, девочка, которую любит её муж. Вот она, стоит перед ней, в цветастом махровом халатике, совсем не красавица, измученная горем, почти дурнушка. Личико с кулачок, шейка тоненькая, глазки-щёлочки, припухшие веки. Стоит и смотрит на Вику. Так смотрят собаки, которых надо приласкать. И, повинуясь какому-то особому чувству, Вика бросилась к ней, крепко прижала к себе исхудавшее тельце девочки. Та заплакала. Сразу. Будто только и ждала Викиных протянутых навстречу рук. Заплакала и Вика, уткнувшись в острое Дашино плечико. Плакала и не могла остановиться. Вот чего ей, оказывается, давно хотелось. Поплакать в удовольствие, ослабить узду, державшую сердце, сладкими слезами омыть горькую беду.
Плакали, обнявшись, две женщины. Одна, вкусившая всех положенных женских утех, влюблённости, любви, замужества, родов, первых слов детей, первых шагов, первых шалостей и первой веры в родительскую непогрешимость. Вторая — всего этого страстно желавшая, упорно шедшая к этому, хранив себя для единственной, большой любви. Кто из них приобрёл? Кто потерял? Они сами ничего ещё не знали, они только плакали, как две сестры и общей была соль их желанной влаги.
А потом как-то и успокоились. И вытерли глаза одним платком, Викиным. Она достала его из сумочки, протянула Даше. Та дисциплинированно промокнула глаза, взглянула в зеркало.
— Ужас, — сказала и вышла. Наверное, умыться.
Вика присела в кресло. Ей заметно полегчало. Не зря Господь придумал и попустил нам слёзы. Они не просто текут, они вершат работу, особым образом расчищают в душе завалы, освобождая проход к реальному осмыслению происходящего. «Хорошо поплакали», — подумала Вика. А тут и Даша, с подносом: чашки, заварной чайничек, сыр, колбаса, конфеты.
— Давайте чаю попьём.
— Давай, — обрадовалась Вика, — а то воем как две белуги. Повыли, можно и перекусить.
Засмеялись.
— А что если нам… — Даша засмущалась, вопросительно глянула на Вику, — а что, если нам коньячку по чуть-чуть…
Вика кивнула.
Маленькие изящные рюмочки. Синий хрусталь.
— Отец маме на юбилей подарил. Ну что, за знакомство?
И опять засмеялись.
Коньяк быстро сделал своё дело. Погнал, погнал по жилам горячую кровь, прогревая самые отдалённые уголки застоявшегося в холоде естества. Они говорили, говорили, уже не подбирая слов, не осторожничая, а как есть, по-сестрински.
— Знаешь, я ведь думала, что ты артистка, противная кривляка, увела мужа себе на потребу.
— Плохая я артистка, — вздохнула Даша, — мама только взглянет, а у меня всё на лице написано. Вика, а дети рассказывали вам про Сокольники?
— Нет, а что там случилось?
— Там я решила — свадьбы не будет. Увидела, как страдают дети. Гриша у вас — боец. «Мою маму, — кричит, — Вика зовут, а это чужая тётя!»
— Странно, промолчали.
— Они всё поняли, Вика. А промолчали, чтобы вам не делать больно.
— Растут. Не успеешь оглянуться…
Даша вздохнула.
— Гриша на Илью очень похож. А мне, Вика, тяжёлые дни предстоят. Гостям объявлять, что свадьбы не будет. Некоторые у виска крутят: у Дашки, мол, крыша поехала. А мои на работе нам подарили поездку в Грецию, свадебное путешествие. Им-то каково? Паспорта, документы, визы. С шефом ещё предстоит объясняться.
Помолчали.
— Даш, скажи, а если Илья не захочет возвращаться в семью? Ты его от себя прогонишь, и к детям он не вернётся, будет мотаться по жизни как неприкаянный.
— Вернётся. Он любит детей, ему только помочь надо.
— А ты? Вижу, как тебе несладко.
— Это, Вика, пройдёт. Мне бы на первых порах продержаться. Помогите мне, — Дашин голос опять задрожал.
А Вика руками всплеснула.
— Знаю как! Тебе надо к батюшке, отцу Леониду! Он у нас… сама увидишь, какой. Расскажи ему всё. Соглашайся, не отказывайся.
— Я не отказываюсь.
…Быстро в сад, забрала детей, домой. Позвонил Илья.
— Мне надо зайти. Можно?
Вика, что ты изменилась в лице? Да, идёт Илья. Значит, впереди серьёзный разговор. О вас. О вашей семье, о детях. Прими Илью спокойно и доброжелательно. Ему тоже тяжело. Для такого разговора нужны силы. Скорее, скорее что-нибудь приготовить. Придёт голодный. Грибы, есть грибы, сварю суп. Я соглашусь. Пусть возвращается. Сколько можно блудному сыну (мужу!) скитаться по съёмным квартирам. Представляю, как обрадуются дети. Папа дома, в командировку он больше не уедет надолго.
— Дети, сейчас придёт папа. Прошу вас, дайте нам поговорить, посидите в своей комнате.
Звонок, Илья. Господи, дай мне силы! Вика специально ушла с кухни, чтобы не смущать Илью. Пусть ест спокойно. Сам позовёт — надо будет. Не позвал. Поел, похвалил суп. Отправился к детям. Вика мыла посуду и каждой клеточкой спины ждала Илью. Сейчас… Сядет, наверное, чаю попросит. С чаем легче. Скажет: «Нам надо поговорить. Я решил…» Не заходит. Не выдержала, сама пошла в детскую. А там шурум-бурум. Всё вверх дном, Гриша раскраснелся, Анечка серьёзная, даже не заметила маму.
Илья поглядывает на часы. Значит, уйдёт. Не решается. Почему ты такой нерешительный, Илья, сделай детям подарок — скажи, что раз и навсегда возвращаешься домой после долгой командировки. Тебя здесь ждут, тебя здесь любят.
— Ну я пошёл…
— Илья, ты зачем приходил?
— За паспортом. Уезжаю в Грецию.
Дети машут ему из окошка.
Какая Греция? Даша сказала, что свадебного путешествия не будет. Только сегодня сказала. А что если после ухода Вики он вымолил у Даши прощение, и она — дрогнула. Нет, Даша не тот человек. Откуда тебе, Вика, знать, какой Даша человек, первое впечатление обманчиво. Вдруг она совсем не та, за кого себя выдаёт. Поиграла в благородство, дело сделано, теперь можно широким шагом идти к намеченной цели. Вика, не впускай в сердце чёрные мысли, заслонись от них, не впускай.
Уже впустила. Они едут в Грецию. Сразу после свадьбы. Паспорт нужен заранее, для визы. Значит, свадьба состоится. А как же встреча с отцом Леонидом? Пусть она тоже состоится. Вика ничего не скажет Даше. Если захочет, Даша сообщит ей всё сама.

Глава десятая
Встречи

— Слушаю, раба Божия Дарья, слушаю.
— Я никогда не беседовала со священником, не знаю, с чего начать, отец Леонид.
— Начни с ответа, ты любишь Илью?
— Люблю.
— Ты хочешь ему счастья?
— Хочу.
— Значит, ты любишь его и хочешь ему счастья, но от свадьбы отказалась. Почему?
— Потому что, если он женится на мне, его дети станут несчастными.
— Значит, ты не хочешь строить своё счастье на несчастье детей?
— Не хочу, отец Леонид.
— А если для Ильи счастье не его дети, а жизнь с тобой, если ты, сделав счастливыми детей, Илью сделаешь несчастным?
— Нет, батюшка, нет! Илья любит детей, страдает без них, он думает, что возможно любить их на расстоянии, приходить к ним по выходным.
— Нам ли знать, что думают другие. Ты думаешь иначе?
— Иначе. Я считаю, что нельзя соединить меня и детей. Надо сделать выбор. Я его сделала.
— Но его не сделал Илья.
— Если я сделала выбор, Илье ничего другого не останется.
— А вдруг ты больше не выйдешь замуж, вдруг Илья твоя последняя встреча в жизни?
— И первая. Я никогда никого не любила, у меня даже парня не было, со мной никто знакомиться не хотел. Я переживала…
— Ты самолюбивая?
— Наверное. Мне хотелось замуж, очень хотелось. Чтобы всё как у всех. Муж, дети, семейные радости…
— И всё это пришло к тебе.
— Отец Леонид, вы только не смейтесь, я никому… Это наша тайна с Ильёй. Между нами ничего не было, ну, вы понимаете… Мне хотелось сберечь себя — к свадьбе. Думала, Илья не примет меня, такую, странную. А он слово дал. И — сдержал.
— Теперь ты жалеешь об этом?
— Я жалею, что всё так получилось. Вместо счастья — слёзы.
— Это легко исправить, скажи Илье «да» и вы снова вместе.
— Теперь уже я никогда этого не скажу.
— Тогда почему слёзы? Почему ты выбрала слёзы?
— Я их не выбирала! Я выбрала счастье детей и самого Ильи. Я люблю его, для меня его счастье — единственное, чего бы я хотела.
— Дарья, разберись. Ты выбрала то, что хотела, счастье Ильи, значит, и ты счастлива. Но у тебя глаза не просыхают. Почему?
— Не знаю, наверное, мне жалко…
— Себя?
— Да, отец Леонид, да! Мне жаль себя, жаль моих несбывшихся надежд, жаль маму.
— А тебе было жаль Вику?
— Было. Она славная. Илье очень повезло с женой.
— А теперь ты за неё рада? Рада, что они снова будут вместе?
— Рада. Хотя опять — слёзы…
— Разбирайся, Даша, разбирайся.
— Не могу, батюшка, помогите.
— Вот что я тебе скажу, девочка. Ты решилась на очень отчаянный поступок. Такие поступки — мера сильных людей. Но решиться — это ещё не все. Надо решиться и — выстоять. Ох, как крутить будет! Враг рода человеческого чистоты не любит, он не оставит тебя в покое, изведёт непотребными ночными мыслями, станет наскакивать со всех сторон, предлагать блестящие фантики, в которых сожаление о себе всех калибров. Поддашься, превратишься в самое несчастное существо на свете, в брюзжащую, подозрительную, желчную тётку, которой всё не так, перед которой виноват весь мир. А выстоишь — обретёшь истинную радость. Перед ней померкнет даже желанная радость, к которой ты шла всю жизнь. Слёзы… Это уже опасно, это начало борьбы. Тебе жаль себя, вот где слабое место, вот от этой печки и станет плясать враг. Он доведёт твою жалость к себе до самого последнего предела. Он будет дрессировать тебя, как пуделя в цирке. Берегись, девочка. Ещё раз хорошо подумай.
— Я, отец Леонид, ничего другого уже не надумаю. Всё, мосты сожжены. Вот только как мне одолеть жалость к себе?
— Радостью. Враг, как чистоту, так и радость не любит. Для него радость в глазах человека хуже рвотного. А твоё лицо пока его устраивает. Каждый твой мокрый от слёз платок — для него орден Ленина за выдающиеся заслуги.
— Я не пойму… Вот взять и просто начать радоваться… Ни с того, ни с сего, как в психбольнице.
— В истинной радости всегда есть причина. И у тебя она есть. Только вдумайся, девочка, ты, такая худенькая, такая, прости, неказистая, плечики узкие, запястья — тростиночки, а помогла сохранить семью! Сколько женщин разрушают семьи. В миражах придуманной, культовой любви, которой всё позволительно, эти женщины переступают через святое, оправдывая себя тем, что у них любовь. Лукавы сии жёны, девочка. Они любят только себя и свои утехи. Они никогда по собственной воле от них не откажутся. Истинная любовь — жертвенная. Это когда человек готов ради другого пожертвовать здоровьем, славой, благополучием, личным счастьем, которого ждал всю жизнь. Только такая любовь угодна Богу и Им благословлена. А всё другое — фантики…
— Значит, я люблю Илью.
— Любишь. И радость твоя поэтому безмерна. Ты помогла ему сохранить семью. От такой радости самый злобный враг ослепнет, а с поводырём это уже не враг, это уже инвалид первой группы.
— Я буду помнить ваши слова об истинной радости. У Гриши и Анечки есть отец, у Вики — муж. Семья сохранилась. Я буду радоваться…
Конечно, это не была исповедь. Просто беседа двух людей, которые очень доверяют друг другу. И узнали мы о сей беседе только потому, что исповедью она не была.

— Отец Пётр! — Илья бросился навстречу.
— Опять вместе и опять в Уранополис!
Батюшка сгрёб Илью в охапку. Ручищи могучие, ладони широкие, как лопухи. Прыгнул в катер, как в облако с парашюта. Катер сильно качнуло, отец Пётр довольно крякнул. Сел. Рядом уселся Санька.
— Рассказывай, командировочный.
— Не расскажешь всего.
— Оно и верно, про Афон рассказывать, Пушкиным надо быть. А ты кто?
— Коробейников.
— Не потянешь. Вот и я сейчас думаю: ведь матушка пристанет, попросит рассказать. А что я расскажу? После Афона молчать хорошо.
Катер фыркнул и помчался, подпрыгивая на упругой волне. Илья подставлял лицо солёным брызгам, ловил их языком, слизывал с обветренных губ. Он жалел, что закончилось удивительное путешествие, из которого он возвращается, как из другого мира в мир прежний.
Илья загорел. Неделя — это целая жизнь, ему казалось, что он не был в Москве полгода, такой далёкой виделась она ему с маленького катера, рассекающего Эгейское море. Он ощущал себя сильным, подвиги, которые ему предстояли, не страшили его. Одолеет. Мужик он или так себе, недоразумение с бородой. Старец сказал, как в воду глядел:
— Ты, Илья, жизнь свою в запутанный клубок превратил, теперь морока распутывать. Но ты по ниточке, не рви только, с терпением, ниточка за ниточкой.
А ещё старец сказал, что Господь послал ему Дашу для спасения души, и ради самой Даши Илье надо её оставить в покое. Илья сначала почти рассвирепел, ну почему кто-то знает лучше, чем он? А заглянул ли старец в его душу, а увидел ли там настоящее, редкое чувство — большую любовь? Она, что, не угодна Богу?
Старец глаза поднял, бороду седую пригладил да и сказал Илье:
— Богу каждый из нас угоден. Иначе бы землю своими наглыми пятками не топтали. Ему и Даша угодна, и Вика, и детки твои несчастные. Так что, подвинься, всю скамейку под Божиим небом не занимай, пусть на неё и другие усядутся.
Илья сначала не понял — про скамейку. Старец вообще говорит непонятно, а потом как обожгло, дошло до дурака. Дошло! Илья наглый, ему плевать на других, лишь бы самому хорошо было. Носится как с писаной торбой со своими страданиями, в которых никто кроме него не виноват. Утешения ищет, а не находит, звереет: как посмели, как не разглядели рядом несчастного, жестокие люди?! Впервые за последнее время Илья так остро почувствовал вину перед ближними, что у него сердце захолонуло. И стал он себе омерзителен. Во всей полноте этого испепеляющего позором чувства.
Старец гладил бороду и смотрел в сторону моря.
— Ты когда обратно? — спросил.
— Завтра.
— Я не о том. Ты когда обратно, в семью?
И сказал Илья слова серьёзные, не пустые.
— Приеду, сразу же…
Старец перекрестился.
Хоть и есть разные там методики, современные средства, одно другого прекраснее, а против близорукости самое милое дело — очки. Ходишь, натыкаешься на прохожих, не здороваешься со знакомыми, щуришься — вроде так и надо. А надел очки, ахнул. Всё как на ладони. Не размыто, а конкретно, не какая-то там романтичная акварель, а чёткая недвусмысленная графика. И обзовёшь методики и иже с ними поганым словом, нацепишь на нос очки и вперёд поступью ровной, шагом уверенным.
Что-то похожее произошло с Ильёй. Он увидел свою жизнь не близоруким оком, а через диоптрии, от чёткости которых пришёл в ужас. Как терпит его Бог? Любит детей, а бежит от них, любит Дашу и заставляет мучиться. А Вика? Как может он швыряться, походя, словами о нелюбви к матери своих детей? Как смеет? Значит, жил, жрал её борщи, сырники, фаршированный орехами чернослив, менял рубашки, которые рядком в шкафу, на любой вкус и случай, а тут, видите ли, разлюбил?! Видите ли, опостылела. Прав Петрович, гадом обозвал, по морде хотел заехать. За дело. Приеду, в ноги брошусь: «Съезди мне, шеф, по физиономии, лучше поздно, чем никогда».
Илья впервые, в полноте накрывшего его, как сошедшая лавина, покаяния, взмолился Богу. И возблагодарил Его. За встречу со старцем.

Старец несколько раз приезжал на Афон из одного российского монастыря. Его всегда ждали с нетерпением. Илья понял это по волнению братии.
— Ждём…
— Обещал…
— Как Бог управит…
Переговаривались тихонечко. Илья зашёл в обитель сделать снимок. Уж очень красивый вид открывался с колокольни на главный хребет Халкиндонского полуострова — Афон. А тут шепчутся. Спросил конопатого маленького послушника, пробегавшего с корзиной ароматных булок.
— Кого ждут-то?
— Да старец Михаил едет, не знаешь его, что ли?
— Не знаю.
— Надо знать. Стыдно, брат, — конопатый погрозил Илье пальцем.
— Ладно, разберёмся… — конопатый Илье не указ.
Встал у ворот. Справа, поближе к дороге. Чтобы сразу, как увидит старца, сфотографировать. Подъехала машина, широкобокая, чёрная, важная. Из задних дверей вышли три весёлых молодца, одинаковых с лица. Открыли переднюю. На землю чёрной птичкой выпорхнул худенький человечек, расправил затёкшие в дороге плечи и пошёл, заметая пыль подолом подрясника, к воротам. Илья наставил камеру.
— Кто благословил?
Илья выбирает нужный ракурс.
— Кто благословил, спрашиваю?
Схватили за руку. Оказывается, это ему.
— Что? — не понял Илья.
Молодец, совершенно лысый, с лютым выражением лица, стал вырывать у Ильи камеру.
— Попробуй, тронь…
Молодец, на то он и молодец, хлеб зря есть не привык, ловким захватом зафиксировал нарушителя порядка. Илья от боли чуть не выронил камеру. Громко выругался. Молодец тоже ответил не комплиментом. Старец услышал. Оглянулся. Подошёл совсем близко к «очагу возгорания». Поинтересовался доброжелательно:
— На недостатки друг другу указываете?
— Отец Михаил, нарушает…
— Лишь бы заповеди не нарушал. А порядки люди придумывают.
Молодец густо покраснел. Сначала налилась маковым цветом лысина, потом лоб, потом по шее краснота сползла ниже. Илья стоял взъерошенный и молчал.
— Из России? — спросил старец.
— Москвич.
— Сюда зачем?
— В командировку.
— Ну-ну, а сердце почему не на месте?
Илья вытаращил на старца глаза.
— Запутался, — выдохнул.
— Приходи, сынок, потолкуем.
Старец проворненько так, как грач по меже, поскакал дальше.
Очередь к старцу выстроилась мгновенно. Первым сидел конопатый. Как в захваченном окопе, намертво. Илья пристроился в хвосте, смущённый, насупленный. Как старец догадался, что сердце не на месте? Илья слышал, что есть прозорливые старцы, которым Бог за их праведную жизнь многое открывает. Похоже, этот как раз такой. Вон сколько шумихи своим приездом наделал. Сказали бы, не поверил, что он станет сидеть в очереди к старцу. Узнала бы Вика, праздничный стол бы накрыла.
Идёт. Прошелестел мимо пыльным подрясником. Илья заметил под ним широкий нос тяжёлого сапога. В такую жарищу сапоги… Взглянул на свои новые итальянские кроссовки — в них нога как барыня… Бедный старец…
— Ну, заходите по одному.
Конопатый вскочил. Зачем-то откашлялся.
Старец оглядел очередь, встретился взглядом с Ильёй и поманил его пальчиком. Конопатый сел. Отвернулся.
…А катер уже сбавлял ход. На пирсе стояла матушка отца Петра, махала рукой и вытирала платочком слёзки.
— Ну, Пенелопа, дождалась! Санька тебе подарков припас, дома, дома… А ты, командировочный, везёшь подарки своей Богом данной жене Дарье?
Илья опустил глаза. Промолчать нельзя.
— Везу. От старца Михаила. Мою жену зовут Виктория.
Отец Пётр то ли не расслышал про Викторию, то ли сделал вид.
— Отец Михаил на Афон приезжал? — ахнул он, — вот тебе раз, не сподобился, по грехам. Любит тебя, Бог, Илья, раз такую встречу послал.
А матушка, та навострила ушки.
— Илья, а жену вашу вроде как Дарья звали. Я ещё говорю, а у нас младшенькая…
— Мать, — резко перебил её отец Пётр, — молись. С отцом Михаилом по святой афонской земле вместе ходили. Такой старец…
Всё он расслышал.
Матушка перекрестилась.

Вика испекла торт. Она любит радовать детей. Торт удался на славу, коржи пропеклись, начинка не растеклась. Оставшимся кремом Вика нарисовала на торте весёлую рожицу и назвала торт «Чебурашка». Дети то и дело заглядывали на кухню, принюхивались.
— Имейте терпение, уже скоро.
В тот самый момент, когда торт занял законное место в центре стола, когда Гриша протёр чашки и не одной не разбил, когда Анечка аккуратно разложила возле каждого блюдечка по салфетке, и они прочитали перед едой «Отче наш», в дверь позвонили.
Вика слегка испугалась. Дети притихли. Кто это? Илью никто не ждал, дело шло к вечеру, а он к вечеру обычно уходил. Но это был Илья. Загорелый, подтянутый, как с курорта. С дорожной сумкой.
— Вика, это я, здравствуй…
Вика смотрела на мужа, какой-то он другой. Обычно спрашивал о детях и проходил в детскую. Сейчас задержался в прихожей, стоял, не решаясь пройти дальше. Вика всё гадала, что изменилось в Илье, а Илья всё стоял в прихожей. Спохватилась:
— Проходи, у нас торт сегодня.
— «Чебурашка»! — закричали дети, — мама его варёной сгущёнкой намазала, и рожица, мама кремом…
Налила Илье чай. У неё дрожали руки. Когда чего-то ждёшь, это всегда случается внезапно. Парадокс. Она ждала мужа, ждала, и ждать устала. А он взял и пришёл. Если бы не дети, Вика бы слова не проронила, так растерялась, но дети галдели наперебой. Ссорились и мирились, делили торт и рассказывали новости. Но вот их сморило. Вика посмотрела на часы, ахнула. Так долго Илья не задерживался никогда. Голова у неё шла кругом, мысли путались.
Пошла укладывать детей. Илья остался на кухне. А когда дети заснули и, хочешь не хочешь, надо выходить из укрытия, она вскинула глаза к иконе в изголовье детей. С единственной мольбой — дать ей силы. Илья сидел прямо, к чаю не притронулся.
— Ну вот, угомонились, наконец, — Вика не знала, что сказать, нервничала.
— Выросли… — Илья тоже смущён, — у Гриши какой сейчас размер ноги?
«Какая разница, Илья, ты ему, что ли, ботинки, покупаешь», — подумала. Как тошнота подступало к сердцу раздражение, пока только обозначилось, а может, и вообще показалось. Не ответила, Илья не переспросил.
— Налей чаю, остыл, — попросил он жену и тихо, виновато добавил, — я мириться пришёл.
Из каких таких стылых погребов выскочила так долго хоронившаяся Викина обида? Почувствовала — есть чем поживиться. И, нос по ветру, в Викино сердце. Фраза была уже давно заготовлена. Ночью разбуди — скажет: «Нечего нам с тобой делить, у нас дети. Возвращайся домой, Илья…»
Вот и пришел её час. Самое время.
— Илья…
И произносит Вика (или не Вика?), а из глаз искры, если бы не сощурилась, прямо в Илью колючими, обжигающими иголочками:
— Нагулялся? Решил размером Гришиной ноги поинтересоваться? А как я тут одна колготилась, поинтересоваться не хочешь?
Что ты несёшь, Вика? Остановись. Не стыдись быть слабой, именно сейчас ты нужна Илье слабая, чтобы он мог стать рядом с тобой сильным. Но между языком и сердцем сомнительная дружба. Сердце серьёзно, язык подловат, и пока серьёзное сердце осмыслит, подловатый язык ляпнет и не поморщится.
— Детей бросил! Приходящий папа! Играешь с ними, а сам на часы смотришь, как бы не переиграть, лимит, уходить пора. В окошко им машешь, до новой встречи!
Схватила чашку, в которую налила Илье чай, сделала большой, жадный глоток. Кипяток! Закашлялась.
Илья встал. Бледный. Вика, у тебя ещё есть минута. Одна минута. Время пошло.
— Мама, пить! — донеслось из детской.
Вика рванулась на зов. С пустыми руками. Вернулась, налила чай, положила лимончик, кусочек сахара. Попробовала. В самый раз.
— Отнеси Анечке, — попросила Илью.
Илья ушёл, а она схватила бутылку со святой водой, плеснула в ладонь, умылась. Илья вернулся.
— Прости, — сделала решительный шаг навстречу, — прости. Я приготовила тебе другие слова, а эти — сами… Не углядела. Прости.
— Какие слова ты приготовила?
— Нечего нам с тобой делить, у нас дети, возвращайся домой, Илья.
Илья протянул к Вике руку. Хотел обнять. Но — не обнял. Вика поняла — между ними стоит Даша. И ещё долго будет стоять. Но терпи, Виктория, терпи. Она наберётся терпения. Она ведь сильная, это сегодня — понесло… Главное произошло — Илья вернулся. Но сколько всего предстоит ещё пережить. Впереди самое трудное. Жить — как продвигаться по минному полю, глушить обиды, не замечать проколы Ильи, помочь ему почувствовать себя настоящим главой семьи, в которой его понимают и берегут. Она всё одолеет. С Божией помощью. А ещё у неё есть отец Леонид. А ещё есть Даша, которая верила, что Илья вернётся. «Ему только надо помочь…» Вика запомнила эти слова.
Говорили до утра. Сколько всего рассказали друг другу. Илья — об Афоне. Вика ахала, крестилась, лила благодатные слёзы.
— Ты знаешь такого старца, отца Михаила?
— Кто же его не знает? Его вся православная Россия знает.
— Я встретился с ним на Афоне. Мы долго говорили.
— Илья, ты что-то путаешь. Старец Михаил! Да к нему не попасть…
— А я по знакомству. Он меня без очереди, бороду пригладил, пальчиком поманил: «Иди, Илья, иди, сейчас ты у меня за всё получишь…»
Вика смотрит с недоверием.
— А ещё подарочек для тебя передал. Но это потом…
Чудны дела Твои, Господи. Афон, отец Михаил.
Подарочек. От отца Михаила?!
Рассвет на Москву спустился без опоздания. Рассветы и закаты вообще никогда не опаздывают. Божие устроение не терпит никакого сбоя.
Вика постелила Илье в детской. Он благодарно посмотрел на жену. Да, Илья, да, я всё понимаю. Между нами Даша. Я потерплю. Всё-таки, что это за девочка такая? Стоит между мной и мужем, и мне же ещё помогает вернуть его детям. Завтра надо ей позвонить. Сказать, что Илья дома.


Глава одиннадцатая
И снова любовь

Илья вернулся. Звонила Вика. Илья вернулся… Вот и есть у тебя повод для истиной радости, странная девочка Даша, гимназистка и воин, кремень и ромашка, победитель и поверженный солдат. Радуйся. Радость единственное лекарство, способное исцелить твой недуг. Вот и радуйся. За радостью в аптеку ходить не надо, её надо только покликать, и она отзовётся. Не сразу. А ты кличь и кличь. Стучащему отворяют, просящему подают. Радость звякнувшей монеткой под ногой удивительна. Не ждал её, не рассчитывал на неё. А радость вымоленная… Зависть старателю, который моет и моет песок в ожидании сверкнувшей золотой искорки. Твоя радость вымоленная, Даша. И есть ли достойная цена твоему золоту?
Вот и сейчас. Илья вернулся к детям. Жалость к себе уже не та, она как росток, высаженный в скудную почву, хилая, бледная, никакая. Но тянется, настырная, а вдруг зацеплюсь, вдруг опора подвернётся, а по опоре — только задай направление. А опоры и нет. Да, Илья вернулся, семья сохранилась, дети при папе, Гриша, наверное, петушком прыгает, папа дома, папа его, а не какой-то чужой тёти Даши. Анечка липнет к нему с одной стороны, Гриша с другой, хорошо, что две руки, каждому — без обиды. Радость, истинная радость. Ни с какой другой несравнимая. Правда, удержать её в себе непросто, но ведь нам никто этого не обещал. Непросто всё, что значимо. Трудно всё, что хочет быть настоящим.
Ещё один рассвет — с радостью. Это значит — успеть открыть глаза и сказать:
— Я радуюсь, семья сохранилась.
Илье она запретила о себе напоминать и этим перекрыла последнюю лазейку вражьему жулью.
— Можно хоть иногда звонить, голос твой услышать?
— А тебе зачем мой голос? Слушай голоса детей и жены.
Это она с расчётом. Пусть Илья лучше обидится, чем станет цепляться за соломинку. Она любит его. Это её право, истреблять из сердца любовь — это уже садистские методики. Она не станет этого делать. Она сохранит эту любовь, но не позволит ей диктовать Даше свои условия. Условия любви безрассудны, от них голова кругом идёт, а Даша не имеет права принимать безрассудные условия. Горький опыт за плечами. Когда уговорили, и приняла, когда царапало, но думала, притерпится. Опыт и даётся затем, чтобы делать выводы.
Даша вышла из храма и зажмурилась от яркого солнца. Входило в пору долгожданное лето. Птицы наперебой пели над ухом, на большой круглой клумбе алели маки. Ветер медленно их качал, и казалось, горит посреди церковного двора костёр. Как маков цвет, вспомнила Даша. Так говорят о чём-то красивом. Вот уж действительно, глаз не оторвать. А сбоку, на небольшой горке, перед крестильней, притулилось несколько случайных одуванчиков. Их головки уже успели распушиться и приготовились сорваться и понестись туда, не знаю куда. Даша вспомнила, как отчаянно кричал Гриша: «Полетели!», как убеждал всех, что одуванчики летают.
Даша сорвала одуванчик и дунула на него, что было силы.
— Полетели!
Рядом, на скамейке, сидел полненький, в круглых очках, мальчик. Таких зовут «ботаниками».
— Смотри, одуванчики полетели!
— Ну и что, — буркнул «ботаник».
— А то, что они летают! Тебя, случайно, не Гриша зовут?
— Эдик. А что?
— А то, что одуванчики летают!

Илья, тебе трудно? Ты возвратился туда, откуда ушёл побеждать, но возвратился, не одержав ни одной победы. Ты встретил большую любовь, но она, не успев набрать силу, стала твоим грехом и бедой ближним. Ты не смог осчастливить самую прекрасную женщину на свете, потому что она оказалась сильнее тебя.
Нет, всё не так. Всё намного хуже. Ты узурпировал счастье. Ты решил, что тебе даны особые права на него, а у Вики, у детей, у Даши их попросту нет. Ты возомнил себя центром Вселенной, что мучительнее и глубже твоих страданий нет ни у кого, запутался, и понятия правды и лжи в твоей голове сместились. А ещё ты не верил в промыслительную Божию любовь. Оказывается, самая большая беда — это не когда тебя оставляет любимая женщина, а когда тебя оставляет Бог. Этого, к счастью, не случилось. Тебе был дарован Афон, афонские встречи, старец Михаил. Ты смеялся над «надуманной прозорливостью старцев» и был устыжен. Стыд — это хоть и больно, но полезно. Ты вкусил полезности стыда с избытком. Сегодня нет в тебе ни одной свободной от него клеточки. Виноват перед всеми. Перед Богом. Сколько крутило тебя волчком по земным тупиковым тропам. А Он терпел. Он вразумлял тебя: «Опомнись!» А ты вопил: «Моя любовь! Мои страдания! Моя Даша!»
Петрович, Петрович, никакой он не шеф, он посланный Богом ангел. Как он тебя вразумлял, жёстко, по-мужски, потому что, если ангел хочет дать тебе по морде — ангельское терпение лопнуло. А ты в бутылку полез, тебя, такого исключительного, такого страдающего, не поняли. Охо-хо-хо… Да, Даша сокровище. Никогда тебе её не забыть, хотя она рвёт все нити. Права, права Даша. Так и надо, сразу наотмашь.
Не косметическими ножничками, топором. Но ведь и Вика — личность. Никогда бы не узнать тебе этого, если бы не встреча с Дашей. Значит, встреча с Дашей промыслительна? Конечно. Всё дело в том, что Господь, открывая тебе глаза, тебя проверял. Экзамен ты, Илья, не сдал. С первого раза. Но экзамены пересдают. Тебе помогли пересдать его те, кто умнее, добрее, благороднее.
Вчера Вика сказала:
— Оставь Дашу в покое. Ей так легче. Ты за неё лучше молись.
Вот где спасение. Молитва за Дашу. Молитва грехом не бывает, а через молитву Даша всегда будет рядом. Илья знает, уверен, и Вика молится за Дашу. Вот тебе и любовный треугольник. Все друг за друга молятся.
И Петрович, небось, тоже молится. Хотя, убей, не признается.
— Петрович, ты в Бога веришь?
— Главное, чтобы Он в меня верил, в то, что я не совсем конченый дурак.
Вот и пойми его.
Дети зовут на какую-то поляну, там одуванчики летают, что ли… Гриша особенно приставучий, ещё условия ставит, поедем на поляну, буду кашу есть.
— Вика, что за одуванчики?
— Обыкновенные.
— Надо ехать.
— Надо, раз обещали.
В выходной. Сделаю детям подарок.
— Петрович, а одуванчики летают?
Молчит. Не идёт на контакт. А на рожон лезть опасно.

Вика думала о Даше постоянно. Как она? Несладко ей сейчас. Что бы такое придумать…
— Даша, у меня предложение. Давай встретимся, сходим в кафе, посидим. Нам нельзя теряться, раз Господь свёл.
— Вика, не надо…
— Илья только рад будет, если мы подружимся.
— Вот поэтому и не надо.
— Дашенька, девочка, наверное, не только поэтому…
— Не только поэтому.
— Прости меня, я думала, так тебе будет легче.
— Мне будет легче, Вика, если мы вообще никогда не встретимся. Ваша семья, все вы мне очень дороги, но встречаться нам не надо. Давай договоримся — никогда…
— А в храме?
— Я в другой храм теперь хожу.
— Даша, как я без тебя…
— У нас есть возможность быть всегда рядом. Вы знаете, о чём я?
Вика знает, о чём она. В который раз Дашина зрелость, самодостаточность её удивила. Стойкий оловянный солдатик с наивными глазами Мальвины.
Конечно, им не надо встречаться. Их семья и Дашина жизнь отныне две параллельные прямые, которые никогда не пересекутся.
Вечер. Илья в душе. Гриша стоит у двери ванной с халатом, Аня с тапочками. Вика готовит ужин и слушает «Радонеж».
Вышел. Борода пушистая, в халате похож на доброго деда Мороза. Её красивый, её бородатый муж. Тёплое чувство волной окатило Вику. Она смутилась. Илья долго и нежно смотрит на неё.
— Сегодня буду вручать тебе подарок.
Смутилась совсем.
— Подарок?
— Забыла? Я привёз тебе подарок от отца Михаила. Вот уложим детей, тогда…
Как всегда, дети заснули быстро.
Илья ушёл в комнату. Его не было долго. Вышел в костюме, свежей рубашке, галстуке.
— Ты куда? На ночь глядя…
— Подарок такой, вручать его в халате — преступление.
Вика притихла, особая торжественность момента передалась и ей.
— Ой, я тоже по-домашнему!
Скорей, скорей, там, на плечиках в самом углу шкафа, её вечернее платье. Она надевала его всего один раз, ещё до всего, они ходили с Ильей в Большой театр, слушали «Риголетто». Да, ещё бусы, белый жемчуг. Белое на тёмно-синем.
Вышла. Илья ахнул.
— Вика, да ты у меня красавица…
Илья встал перед Викой почти навытяжку.
— Сегодня особый день. Сегодня я понял, что наша семья… Что нам нужен ребёнок. Да, да, третий, мы раньше говорили с тобой об этом. Но много всего случилось. Отец Михаил передал мне для тебя… передал… — муж протянул Вике крошечный пакетик.
— Что это? — шёпотом спросила Вика.
— Поясок, приложенный к поясу Пресвятой Богородицы. Из монастыря Ватопед, на Афоне. Я не был там, а старец был, и вот… просил передать тебе. Его надо носить и просить…
— Я знаю…
— И просить милостей у Матери Божией. Надень его, давай будем просить…
— Мальчика…
— И назовём его Михаилом.
Красивая, потрясённая стояла Вика перед мужем, бережно держала на ладони святыню. Непостижимым, чудесным образом она вернулась к ней. Та, другая, у Даши. Маленькая тайна двух женщин, которые никогда больше не встретятся. И которую никогда никому не узнать. Её знает только Господь. А раз так, Он, и только Он распорядится ей и наполнит неповторимым светом и их жизнь, и жизнь удивительной девочки Даши, познавшей прекрасную тайну жертвенной любви.
Илья отвернулся к окну, Вика подошла, встала рядом. Она чувствовала плечо мужа, и ей было спокойно. В руке у неё маленький поясок, который наконец-то соединит их жизнь в одну.
— Отец Михаил сказал, что пояс Богородицы привезут в Россию. Но когда ещё это будет…
Под окном резко скрипнули тормоза. Подъехала машина. Громкий говор, женский смех. И стихло всё. До утра.

Летят, летят над землей одуванчики, шлейфом стелятся над российскими просторами. Празднуют час долгожданной вольницы. Их не соберёшь по команде, не заставишь лететь только направо или только налево, или только вперёд. Куда хотят, куда заблагорассудится…
Весело летят. Гриша и Анечка смотрят на их веселье и тоже радуются. Наконец-то они выбрались на заветную поляну, и, оказалось, в самый раз. Тут такое! Кутерьма, сплошная кутерьма. Одуванчики как снежинки, только не тают, и языком их не слижешь, неприятно. А ещё снежинки летят вниз, на землю, а эти стараются сигануть вверх. Уже совсем низко, вот-вот зацепятся сейчас за сухую ветку, да и повиснут до попутного ветерка, а в последний момент исхитрятся и — вверх, и — к небу, вроде как обманули ожидание.
— Куда летят они, папа?
— Кто куда, как Бог на душу положит.
Илья знает, а дети ещё нет, что Бог положит на душу именно туда, куда Ему угодно. Но одуванчики об этом не догадываются, кружат, кружат — неразбериха над поляной. Весело и озорно им в неразберихе. Но установлен на земле вечный Божий порядок, и каждое семечко упадет туда, куда ему уготовано.
А пока пусть кружат, пусть радуют детей. И пусть пока уверены дети в том, что полёт одуванчиков длится вечно.
Наталия Евгеньевна Сухинина — известная журналист и писатель. Родилась 2 апреля 1948 года. После окончания факультета журналистики МГУ работала в различных периодических изданиях. Среди них — журнал «Работница», еженедельник «Семья» и др. В последние годы творчество Н. Е. Сухининой сосредоточено на незыблемых христианских ценностях, без которых жизнь наша становится пустой и бессмысленной.



На страницу "Электронные книги" сайта
В начало книги